                               Александр Блок
              Книга третья (1907-1916). Стихотворения и поэмы

   Сверка произведена по "Александр Блок. Собрание сочинений в 8 томах",
Государственное издательство  художественной  литературы,  т.3,  Москва,
1960-1963 г.


                          КНИГА ТРЕТЬЯ (1907-1916)

                           СТИХОТВОРЕНИЯ И ПОЭМЫ

          СТРАШНЫЙ МИР (1909-1916)

               К Музе
               "Под шум и звон однообразный..."
               "В эти желтые дни меж домами..."
               "Из хрустального тумана..."
               Двойник
               Песнь ада
               "Поздней осенью из гавани..."
               На островах
               "С мирным счастьем покончены счеты..."
               "Седые сумерки легли..."
               "Дух пряный марта был в лунном круге..."
               В ресторане
               Демон ("Прижмись ко мне крепче и ближе...")
               "Как тяжело ходить среди людей..."
               "Я коротаю жизнь мою..."
               "Идут часы, и дни, и годы..."
               Унижение
               Авиатор
               "Повеселясь на буйном пире..."
               Пляски смерти (5 стихотворений)
               "Миры летят. Года летят. Пустая..."
               "Осенний вечер был. Под звук дождя стеклянный..."
               "Есть игра: осторожно войти..."
               "Как растет тревога к ночи!..."
               "Ну, что же? Устало заломлены слабые руки..."
               Жизнь моего приятеля (8 стихотворений)
               Черная кровь (9 стихотворений)
               Демон ("Иди, иди за мной - покорной...")
               Голос из хора

          ВОЗМЕЗДИЕ (1908-1913)

               "О доблестях, о подвигах, о славе..."
               Забывшие тебя
               "Она, как прежде, захотела..."
               "Ночь - как ночь, и улица пустынна..."
               "Я сегодня не помню, что было вчера..."
               На смерть младенца
               "Когда я прозревал впервые..."
               "Дохнула жизнь в лицо могилой..."
               "Когда, вступая в мир огромный..."
               "Весенний день прошел без дела..."
               "Какая дивная картина..."
               "Ты в комнате один сидишь..."
               "Кольцо существованья тесно..."
               "Чем больше хочешь отдохнуть..."
               Шаги командора
               "Мой бедный, мой далекий друг!..."
               "Как свершилось, как случилось?..."

          ЯМБЫ (1907-1914)

               "О, я хочу безумно жить..."
               "Я ухо приложил к земле..."
               "Тропами тайными, ночными..."
               "В голодной и больной неволе..."
               "Не спят, не помнят, не торгуют..."
               "О, как смеялись вы над нами..."
               "Я - Га'млет. Холодеет кровь..."
               "Так. Буря этих лет прошла..."
               "Да. Так диктует вдохновенье..."
               "Когда мы встретились с тобой..."
               "Земное сердце стынет вновь..."
               "В огне и холоде тревог..."

          ИТАЛЬЯНСКИЕ СТИХИ (1909)

               Равенна
               "Почиет в мире Теодорих..."
               Девушка из Spoleto
               Венеция (3 стихотворения)
               Перуджия
               Флоренция (7 стихотворений)
               "Вот девушка, едва развившись..."
               Madonna da Settignano
               Фьезоле
               Сиена
               Сиенский собор
               "Искусство - ноша на плечах..."
               "Глаза, опущенные скромно..."
               Благовещение
               Успение
               Эпитафия Фра Филиппо Липпи

          РАЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ (1908-1916)

               За гробом
               Друзьям
               Поэты
               "Когда замрут отчаянье и злоба..."
               "Ты так светла, как снег невинный..."
               "Вс° это было, было, было..."
               Сусальный ангел
               Сон
               Комета
               "Ты помнишь? В нашей бухте сонной..."
               "Благословляю вс°, что было..."
               Послания
                   Юрию Верховскому
                   Валерию Брюсову
                   Владимиру Бестужеву
                   Анне Ахматовой
               "И вновь - порывы юных лет..."
               Художник
               "О, нет! не расколдуешь сердца ты..."
               Женщина
               Перед судом
               Антверпен
               "Похоронят, зароют глубоко..."
               "На улице - дождик и слякоть..."
               "Ты твердишь, что я холоден, замкнут и сух..."

          АРФЫ И СКРИПКИ (1908-1916)

               "Свирель запела на мосту..."
               "Душа! Когда устанешь верить?..."
               "И я любил. И я изведал..."
               "Май жестокий с белыми ночами!..."
               Три послания
               Встречной
               Мэри
               "Усните блаженно, заморские гости, усните..."
               "Я пригвожден к трактирной стойке..."
               "Не затем величал я себя паладином,"
               "Часовая стрелка близится к полно'чи..."
               "Старинные розы..."
               "Уже над морем вечереет..."
               "Вс° б тебе желать веселья..."
               "Я не звал тебя - сама ты..."
               "Грустя и плача и смеясь..."
               "Опустись, занавеска линялая..."
               "Мой милый, будь смелым..."
               "Не венчал мою голову траурный лавр..."
               "Покойник спать ложится..."
               "Уж вечер светлой полосою..."
               "Здесь в сумерки в конце зимы..."
               Через двенадцать лет
               Утро в Москве
               "Как прощались, страстно кля'лись..."
               "Вс° на земле умрет - и мать, и младость..."
               На смерть Коммиссаржевской
               Голоса скрипок
               На Пасхе
               "Когда-то гордый и надменный..."
               "Где отдается в длинных залах..."
               "Сегодня ты на тройке звонкой..."
               "В неуверенном, зыбком полете..."
               "Без слова мысль, волненье без названья..."
               "Ветр налетит, завоет снег..."
               "Шар раскаленный, золотой..."
               "Сквозь серый дым от краю и до краю..."
               "Есть минуты, когда не тревожит..."
               "Болотистым пустынным лугом..."
               Испанке
               "В небе - день, всех ночей суеверней..."
               "В сыром ночном тумане..."
               Седое утро
               "Есть времена, есть дни, когда..."
               "Я вижу блеск, забытый мной..."
               "Ты говоришь, что я дремлю..."
               "Ваш взгляд - его мне подстеречь..."
               "Натянулись гитарные струны,"
               "Ты - буйный зов рогов призывных..."
               "Как день, светла, но непонятна..."
               "Петербургские сумерки снежные..."
               "Смычок запел. И облак душный..."
               "Ты жил один! Друзей ты не искал..."
               "Превратила вс° в шутку сначала..."
               "Та жизнь прошла..."
               "Была ты всех ярче, верней и прелестней..."
               "Разлетясь по всему небосклону..."
               "Он занесен - сей жезл железный..."
               "Пусть я и жил, не любя..."
               "Протекли за годами года..."
               "За горами, за лесами..."

          КАРМЕН (1914)

               "Как океан меняет цвет..."
               "На небе - празелень, и месяца осколок..."
               "Есть демон утра. Дымно-светел он..."
               "Бушует снежная весна..."
               "Среди поклонников Кармен..."
               "Сердитый взор бесцветных глаз..."
               "Вербы - это весенняя таль..."
               "Ты - как отзвук забытого гимна..."
               "О да, любовь вольна, как птица..."
               "Нет, никогда моей, и ты ничьей не будешь..."

          СОЛОВЬИНЫЙ САД(1915)

          РОДИНА (1907-1916)

               "Ты отошла, и я в пустыне..."
               "В густой траве пропадешь с головой...."
               "Задебренные лесом кручи:..."
               На поле Куликовом
                  1. "Река раскинулась. Течет, грустит лениво..."
                  2. "Мы, сам-друг, над степью в полночь
               стали..."
                  3. "В ночь, когда Мамай залег с ордою..."
                  4. "Опять с вековою тоскою..."
                  5. "Опять над полем Куликовым..."
               Россия
               "Вот он, ветер..."
               "Осенний день"
               "Дым от костра струею сизой..."
               "Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться?..."
               На железной дороге
               Посещение
               "Там неба осветленный край..."
               "Приближается звук. И, покорна щемящему звуку..."
               Сны
               Новая Америка
               "Ветер стих, и слава заревая..."
               Последнее напутствие
               "Грешить бесстыдно, непробудно..."
               "Петроградское небо мутилось дождем..."
               "Я не предал белое знамя..."
               "Рожденные в года глухие..."
               "Дикий ветер..."
               Коршун

          О ЧЕМ ПОЕТ ВЕТЕР (1913)

               "Мы забыты, одни на земле..."
               "Поет, поет... Поет и ходит возле дома..."
               "Милый друг, и в этом тихом доме..."
               "Из ничего - фонтаном синим..."
               "Вспомнил я старую сказку..."
               "Было то в темных Карпатах..."


   	Возмездие (поэма)
        Двенадцать
        Пушкинскому Дому


                                СТРАШНЫЙ МИР

                               (1909 - 1916)

             К МУЗЕ

          Есть в напевах твоих сокровенных
          Роковая о гибели весть.
          Есть проклятье заветов священных,
          Поругание счастия есть.

          И такая влекущая сила,
          Что готов я твердить за молвой,
          Будто ангелов ты низводила,
          Соблазняя своей красотой...

          И когда ты смеешься над верой,
          Над тобой загорается вдруг
          Тот неяркий, пурпурово-серый
          И когда-то мной виденный круг.

          Зла, добра ли? - Ты вся - не отсюда.
          Мудрено про тебя говорят:
          Для иных ты - и Муза, и чудо.
          Для меня ты - мученье и ад.

          Я не знаю, зачем на рассвете,
          В час, когда уже не было сил,
          Не погиб я, но лик твой заметил
          И твоих утешений просил?
          Я хотел, чтоб мы были врагами,
          Так за что ж подарила мне ты
          Луг с цветами и твердь со звездами -
          Вс° проклятье своей красоты?

          И коварнее северной ночи,
          И хмельней золотого аи,
          И любови цыганской короче
          Были страшные ласки твои...

          И была роковая отрада
          В попираньи заветных святынь,
          И безумная сердцу услада -
          Эта горькая страсть, как полынь!

           29 декабря 1912

             * * *

          Под шум и звон однообразный,
          Под городскую суету
          Я ухожу, душою праздный,
          В метель, во мрак и в пустоту.

          Я обрываю нить сознанья
          И забываю, что' и как...
          Кругом - снега, трамваи, зданья,
          А впереди - огни и мрак.

          Что', если я, завороженный,
          Сознанья оборвавший нить,
          Вернусь домой уничиженный, -
          Ты можешь ли меня простить?

          Ты, знающая дальней цели
          Путеводительный маяк,
          Простишь ли мне мои метели,
          Мой бред, поэзию и мрак?

          Иль можешь лучше: не прощая,
          Будить мои колокола,
          Чтобы распутица ночная
          От родины не увела?

           2 февраля 1909

             * * *

          В эти желтые дни меж домами
          Мы встречаемся только на миг.
          Ты меня обжигаешь глазами
          И скрываешься в темный тупик...

          Но очей молчаливым пожаром
          Ты недаром меня обдаешь,
          И склоняюсь я тайно недаром
          Пред тобой, молчаливая ложь!

          Ночи зимние бросят, быть может,
          Нас в безумный и дьявольский бал,
          И меня, наконец, уничтожит
          Твой разящий, твой взор, твой кинжал!

           6 октября 1909

             * * *

          Из хрустального тумана,
          Из невиданного сна
          Чей-то образ, чей-то странный...
          (В кабинете ресторана
          За бутылкою вина).

          Визг цыганского напева
          Налетел из дальних зал,
          Дальних скрипок вопль туманный...
          Входит ветер, входит дева
          В глубь исчерченных зеркал.

          Взор во взор - и жгуче-синий
          Обозначился простор.
          Магдалина! Магдалина!
          Веет ветер из пустыни,
          Раздувающий костер.

          Узкий твой бокал и вьюга
          За глухим стеклом окна -
          Жизни только половина!
          Но за вьюгой - солнцем юга
          Опаленная страна!

          Разрешенье всех мучений,
          Всех хулений и похвал,
          Всех змеящихся улыбок,
          Всех просительных движений, -
          Жизнь разбей, как мой бокал!
          Чтоб на ложе долгой ночи
          Не хватило страстных сил!
          Чтоб в пустынном вопле скрипок
          Перепуганные очи
          Смертный сумрак погасил.

           6 октября 1909

             ДВОЙНИК

          Однажды в октябрьском тумане
          Я брел, вспоминая напев.
          (О, миг непродажных лобзаний!
          О, ласки некупленных дев!)
          И вот - в непроглядном тумане
          Возник позабытый напев.

          И стала мне молодость сниться,
          И ты, как живая, и ты...
          И стал я мечтой уноситься
          От ветра, дождя, темноты...
          (Так ранняя молодость снится.
          А ты-то, вернешься ли ты?)

          Вдруг вижу - из ночи туманной,
          Шатаясь, подходит ко мне
          Стареющий юноша (странно,
          Не снился ли мне он во сне?),
          Выходит из ночи туманной
          И прямо подходит ко мне.

          И шепчет: "Устал я шататься,
          Промозглым туманом дышать,
          В чужих зеркалах отражаться
          И женщин чужих целовать..."
          И стало мне странным казаться,
          Что я его встречу опять...
          Вдруг - от улыбнулся нахально,
          И нет близ меня никого...
          Знаком этот образ печальный,
          И где-то я видел его...
          Быть может, себя самого
          Я встретил на глади зеркальной?

           Октябрь 1909

             ПЕСНЬ АДА

          День догорел на сфере той земли,
          Где я искал путей и дней короче.
          Там сумерки лиловые легли.

          Меня там нет. Тропой подземной ночи
          Схожу, скользя, уступом скользких скал.
          Знакомый Ад глядит в пустые очи.

          Я на земле был брошен в яркий бал,
          И в диком танце масок и обличий
          Забыл любовь и дружбу потерял.

          Где спутник мой? - О, где ты, Беатриче? -
          Иду один, утратив правый путь,
          В кругах подземных, как велит обычай,

          Средь ужасов и мраков потонуть.
          Поток несет друзей и женщин трупы,
          Кой-где мелькнет молящий взор, иль грудь;

          Пощады вопль, иль возглас нежный - скупо
          Сорвется с уст; здесь умерли слова;
          Здесь стянута бессмысленно и тупо

          Кольцом железной боли голова;
          И я, который пел когда-то нежно, -
          Отверженец, утративший права!
          Все к пропасти стремятся безнадежной,
          И я вослед. Но вот, в прорыве скал,
          Над пеною потока белоснежной,

          Передо мною бесконечный зал.
          Сеть кактусов и роз благоуханье,
          Обрывки мрака в глубине зеркал;

          Далеких утр неясное мерцанье
          Чуть золотит поверженный кумир;
          И душное спирается дыханье.

          Мне этот зал напомнил страшный мир,
          Где я бродил слепой, как в дикой сказке,
          И где застиг меня последний пир.

          Там - брошены зияющие маски;
          Там - старцем соблазненная жена,
          И наглый свет застал их в мерзкой ласке...

          Но заалелся переплет окна
          Под утренним холодным поцелуем,
          И странно розовеет тишина.

          В сей час в стране блаженной мы ночуем,
          Лишь здесь бессилен наш земной обман,
          И я смотрю, предчувствием волнуем,

          В глубь зеркала сквозь утренний туман.
          Навстречу мне, из паутины мрака,
          Выходит юноша. Затянут стан;

          Увядшей розы цвет в петлице фрака
          Бледнее уст на лике мертвеца;
          На пальце - знак таинственного брака -

          Сияет острый аметист кольца;
          И я смотрю с волненьем непонятным
          В черты его отцветшего лица
          И вопрошаю голосом чуть внятным:
          "Скажи, за что томиться должен ты
          И по кругам скитаться невозвратным?"

          Пришли в смятенье тонкие черты,
          Сожженный рот глотает воздух жадно,
          И голос говорит из пустоты:

          "Узнай: я предан муке беспощадной
          За то, что был на горестной земле
          Под тяжким игом страсти безотрадной.

          Едва наш город скроется во мгле, -
          Томим волной безумного напева,
          С печатью преступленья на челе,

          Как падшая униженная дева,
          Ищу забвенья в радостях вина...
          И пробил час карающего гнева:

          Из глубины невиданного сна
          Всплеснулась, ослепила, засияла
          Передо мной - чудесная жена!

          В вечернем звоне хрупкого бокала,
          В тумане хме'льном встретившись на миг
          С единственной, кто ласки презирала,

          Я ликованье первое постиг!
          Я утопил в ее зеницах взоры!
          Я испустил впервые страстный крик!

          Так этот миг настал, нежданно скорый.
          И мрак был глух. И долгий вечер мглист.
          И странно встали в небе метеоры.

          И был в крови вот этот аметист.
          И пил я кровь из плеч благоуханных,
          И был напиток душен и смолист...

          Но не кляни повествований странных
          О том, как длился непонятный сон...
          Из бездн ночных и пропастей туманных

          К нам доносился погребальный звон;
          Язык огня взлетел, свистя, над нами,
          Чтоб сжечь ненужность прерванных времен!

          И - сомкнутых безмерными цепями -
          Нас некий вихрь увлек в подземный мир!
          Окованный навек глухими снами,

          Дано ей чуять боль и помнить пир,
          Когда, что ночь, к плечам ее атласным
          Тоскующий склоняется вампир!

          Но мой удел - могу ль не звать ужасным?
          Едва холодный и больной рассвет
          Исполнит Ад сияньем безучастным,

          Из зала в зал иду свершать завет,
          Гоним тоскою страсти безначальной, -
          Так сострадай и помни, мой поэт:

          Я обречен в далеком мраке спальной,
          Где спит она и дышит горячо,
          Склонясь над ней влюбленно и печально,

          Вонзить свой перстень в белое плечо!"

           31 октября 1909

             * * *

          Поздней осенью из гавани
          От заметенной снегом земли
          В предназначенное плаванье
          Идут тяжелые корабли.

          В черном небе означается
          Над водой подъемный кран,
          И один фонарь качается
          На оснеженном берегу.

          И матрос, на борт не принятый,
          Идет, шатаясь, сквозь буран.
          Вс° потеряно, вс° выпито!
          Довольно - больше не могу...

          А берег опустелой гавани
          Уж первый легкий снег занес...
          В самом чистом, в самом нежном саване
          Сладко ли спать тебе, матрос?

           14 ноября 1909

             НА ОСТРОВАХ

          Вновь оснеж°нные колонны,
          Елагин мост и два огня.
          И голос женщины влюбленный.
          И хруст песка и храп коня.

          Две тени, слитых в поцелуе,
          Летят у полости саней.
          Но не таясь и не ревнуя,
          Я с этой новой - с пленной - с ней.

          Да, есть печальная услада
          В том, что любовь пройдет, как снег.
          О, разве, разве клясться надо
          В старинной верности навек?

          Нет, я не первую ласкаю
          И в строгой четкости моей
          Уже в покорность не играю
          И царств не требую у ней.

          Нет, с постоянством геометра
          Я числю каждый раз без слов
          Мосты, часовню, резкость ветра,
          Безлюдность низких островов.

          Я чту обряд: легко заправить
          Медвежью полость на лету,
          И, тонкий стан обняв, лукавить,
          И мчаться в снег и темноту,

          И помнить узкие ботинки,
          Влюбляясь в хладные меха...
          Ведь грудь моя на поединке
          Не встретит шпаги жениха...

          Ведь со свечой в тревоге давней
          Ее не ждет у двери мать...
          Ведь бедный муж за плотной ставней
          Ее не станет ревновать...

          Чем ночь прошедшая сияла,
          Чем настоящая зовет,
          Вс° только - продолженье бала,
          Из света в сумрак переход...

           22 ноября 1909

             * * *

          С мирным счастьем покончены счеты,
          Не дразни, запоздалый уют.
          Всюду эти щемящие ноты
          Стерегут и в пустыню зовут.

          Жизнь пустынна, бездомна, бездонна,
          Да, я в это поверил с тех пор,
          Как пропел мне сиреной влюбленной
          Тот, сквозь ночь пролетевший, мотор.

           11 февраля 1910

             * * *

          Седые сумерки легли
          Весной на город бледный.
          Автомобиль пропел вдали
          В рожок победный.

          Глядись сквозь бледное окно,
          К стеклу прижавшись плотно...
          Глядись. Ты изменил давно,
              Бесповоротно.

           11 февраля 1910

             * * *

          Дух пряный марта был в лунном круге,
          Под талым снегом хрустел песок.
          Мой город истаял в мокрой вьюге,
          Рыдал, влюбленный, у чьих-то ног.

          Ты прижималась вс° суеверней,
          И мне казалось - сквозь храп коня -
          Венгерский танец в небесной черни
          Звенит и плачет, дразня меня.

          А шалый ветер, носясь над далью, -
          Хотел он выжечь душу мне,
          В лицо швыряя твоей вуалью
          И запевая о старине...

          И вдруг - ты, дальняя, чужая,
          Сказала с молнией в глазах:
          То душа, на последний путь вступая,
          Безумно плачет о прошлых снах.

           6 марта 1910.
          Часовня на Крестовском острове

             В РЕСТОРАНЕ

          Никогда не забуду (он был, или не был,
          Этот вечер): пожаром зари
          Сожжено и раздвинуто бледное небо,
          И на желтой заре - фонари.

          Я сидел у окна в переполненном зале.
          Где-то пели смычки о любви.
          Я послал тебе черную розу в бокале
          Золотого, как небо, аи.

          Ты взглянула. Я встретил смущенно и дерзко
          Взор надменный и отдал поклон.
          Обратясь к кавалеру, намеренно резко
          Ты сказала: "И этот влюблен".

          И сейчас же в ответ что-то грянули струны,
          Исступленно запели смычки...
          Но была ты со мной всем презрением юным,
          Чуть заметным дрожаньем руки...

          Ты рванулась движеньем испуганной птицы,
          Ты прошла, словно сон мой легка...
          И вздохнули духи, задремали ресницы,
          Зашептались тревожно шелка.

          Но из глуби зеркал ты мне взоры бросала
          И, бросая, кричала: "Лови!.."
          А монисто бренчало, цыганка плясала
          И визжала заре о любви.

           19 апреля 1910

             ДЕМОН

          Прижмись ко мне крепче и ближе,
          Не жил я - блуждал средь чужих...
          О, сон мой! Я новое вижу
          В бреду поцелуев твоих!

          В томленьи твоем исступленном
          Тоска небывалой весны
          Горит мне лучом отдаленным
          И тянется песней зурны.

          На дымно-лиловые горы
          Принес я на луч и на звук
          Усталые губы и взоры
          И плети изломанных рук.

          И в горном закатном пожаре,
          В разливах синеющих крыл,
          С тобою, с мечтой о Тамаре,
          Я, горний, навеки без сил...

          И снится - в далеком ауле,
          У склона бессмертной горы,
          Тоскливо к нам в небо плеснули
          Ненужные складки чадры...

          Там стелется в пляске и плачет,
          Пыль вьется и стонет зурна...
          Пусть скачет жених - не доскачет!
          Чеченская пуля верна.

           19 апреля 1910

             * * *
                                Там человек сгорел.
                                              Фет

          Как тяжело ходить среди людей
          И притворяться непогибшим,
          И об игре трагической страстей
          Повествовать еще не жившим.

          И, вглядываясь в свой ночной кошмар,
          Строй находить в нестройном вихре чувства,
          Чтобы по бледным заревам искусства
          Узнали жизни гибельный пожар!

           10 мая 1910

             * * *

          Я коротаю жизнь мою.
          Мою безумную, глухую:
          Сегодня - трезво торжествую,
          А завтра - плачу и пою.

          Но если гибель предстоит?
          Но если за моей спиною
          Тот - необъятною рукою
          Покрывший зеркало - стоит?..

          Блеснет в глаза зеркальный свет,
          И в ужасе, зажмуря очи,
          Я отступлю в ту область ночи,
          Откуда возвращенья нет...

           17 сентября 1910

             * * *

          Идут часы, и дни, и годы.
          Хочу стряхнуть какой-то сон,
          Взглянуть в лицо людей, природы,
          Рассеять сумерки времен...

          Там кто-то машет, дразнит светом
          (Так зимней ночью, на крыльцо
          Тень чья-то глянет силуэтом,
          И быстро спрячется лицо).

          Вот меч. Он - был. Но он - не нужен.
          Кто обессилил руку мне? -
          Я помню: мелкий ряд жемчужин
          Однажды ночью, при луне,

          Больная, жалобная стужа,
          И моря снеговая гладь...
          Из-под ресниц сверкнувший ужас -
          Старинный ужас (дай понять)...

          Слова? - Их не было. - Что ж было? -
          Ни сон, ни явь. Вдали, вдали
          Звенело, гасло, уходило
          И отделялось от земли...

          И умерло. А губы пели.
          Прошли часы, или года...
          (Лишь телеграфные звенели
          На черном небе провода...)
          И вдруг (как памятно, знакомо!)
          Отчетливо, издалека
          Раздался голос: Ecce homo!
          Меч выпал. Дрогнула рука...

          И перевязан шелком душным
          (Чтоб кровь не шла из черных жил),
          Я был веселым и послушным,
          Обезоруженный - служил.

          Но час настал. Припоминая,
          Я вспомнил: Нет, я не слуга.
          Так падай, перевязь цветная!
          Хлынь, кровь, и обагри снега!

           4 октября 1910

             УНИЖЕНИЕ

          В черных сучьях дерев обнаженных
          Желтый зимний закат за окном.
          (К эшафоту на казнь осужденных
          Поведут на закате таком).

          Красный штоф полинялых диванов,
          Пропыленные кисти портьер...
          В этой комнате, в звоне стаканов,
          Купчик, шулер, студент, офицер...

          Этих голых рисунков журнала
          Не людская касалась рука...
          И рука подлеца нажимала
          Эту грязную кнопку звонка...

          Чу! По мягким коврам прозвенели
          Шпоры, смех, заглушенный дверьми...
          Разве дом этот - дом в самом деле?
          Разве так суждено меж людьми?

          Разве рад я сегодняшней встрече?
          Что ты ликом бела, словно плат?
          Что в твои обнаженные плечи
          Бьет огромный холодный закат?

          Только губы с запекшейся кровью
          На иконе твоей золотой
          (Разве это мы звали любовью?)
          Преломились безумной чертой...

          В желтом, зимнем, огромном закате
          Утонула (так пышно!) кровать...
          Еще тесно дышать от объятий,
          Но ты свищешь опять и опять...

          Он не весел - твой свист замогильный...
          Чу! опять - бормотание шпор...
          Словно змей, тяжкий, сытый и пыльный,
          Шлейф твой с кресел ползет на ковер...

          Ты смела! Так еще будь бесстрашней!
          Я - не муж, не жених твой, не друг!
          Так вонзай же, мой ангел вчерашний,
          В сердце - острый французский каблук!

           6 декабря 1911

             АВИАТОР

          Летун отпущен на свободу.
          Качнув две лопасти свои,
          Как чудище морское в воду,
          Скользнул в воздушные струи.

          Его винты поют, как струны...
          Смотри: недрогнувший пилот
          К слепому солнцу над трибуной
          Стремит свой винтовой полет...

          Уж в вышине недостижимой
          Сияет двигателя медь...
          Там, еле слышный и незримый,
          Пропеллер продолжает петь...

          Потом - напрасно ищет око:
          На небе не найдешь следа:
          В бинокле, вскинутом высоко,
          Лишь воздух - ясный, как вода...

          А здесь, в колеблющемся зное,
          В курящейся над лугом мгле,
          Ангары, люди, вс° земное -
          Как бы придавлено к земле...

          Но снова в золотом тумане
          Как будто - неземной аккорд...
          Он близок, миг рукоплесканий
          И жалкий мировой рекорд!

          Вс° ниже спуск винтообразный,
          Вс° круче лопастей извив,
          И вдруг... нелепый, безобразный
          В однообразьи перерыв...

          И зверь с умолкшими винтами
          Повис пугающим углом...
          Ищи отцветшими глазами
          Опоры в воздухе... пустом!

          Уж поздно: на траве равнины
          Крыла измятая дуга...
          В сплетеньи проволок машины
          Рука - мертвее рычага...

          Зачем ты в небе был, отважный,
          В свой первый и последний раз?
          Чтоб львице светской и продажной
          Поднять к тебе фиалки глаз?

          Или восторг самозабвенья
          Губительный изведал ты,
          Безумно возалкал паденья
          И сам остановил винты?

          Иль отравил твой мозг несчастный
          Грядущих войн ужасный вид:
          Ночной летун, во мгле ненастной
          Земле несущий динамит?

           1910 - январь 1912

             * * *
                                   Моей матери

          Повеселясь на буйном пире,
          Вернулся поздно я домой;
          Ночь тихо бродит по квартире,
          Храня уютный угол мой.

          Слились все лица, все обиды
          В одно лицо, в одно пятно;
          И ветр ночной поет в окно
          Напевы сонной панихиды...

          Лишь соблазнитель мой не спит;
          Он льстиво шепчет: "Вот твой скит.
          Забудь о временном, о пошлом
          И в песнях свято лги о прошлом".

           6 января 1912

             ПЛЯСКИ СМЕРТИ

                  1

          Как тяжко мертвецу среди людей
          Живым и страстным притворяться!
          Но надо, надо в общество втираться,
          Скрывая для карьеры лязг костей...

          Живые спят. Мертвец встает из гроба,
          И в банк идет, и в суд идет, в сенат...
          Чем ночь белее, тем чернее злоба,
          И перья торжествующе скрипят.

          Мертвец весь день труди'тся над докладом.
          Присутствие кончается. И вот -
          Нашептывает он, виляя задом,
          Сенатору скабрезный анекдот...

          Уж вечер. Мелкий дождь зашлепал грязью
          Прохожих, и дома, и прочий вздор...
          А мертвеца - к другому безобразью
          Скрежещущий несет таксомотор.

          В зал многолюдный и многоколонный
          Спешит мертвец. На нем - изящный фрак.
          Его дарят улыбкой благосклонной
          Хозяйка - дура и супруг - дурак.

          Он изнемог от дня чиновной скуки,
          Но лязг костей музы'кой заглушон...
          Он крепко жмет приятельские руки -
          Живым, живым казаться должен он!

          Лишь у колонны встретится очами
          С подругою - она, как он, мертва.
          За их условно-светскими речами
          Ты слышишь настоящие слова:

          "Усталый друг, мне странно в этом зале". -
          "Усталый друг, могила холодна". -
          "Уж полночь". - "Да, но вы не приглашали
          На вальс NN. Она в вас влюблена..."

          А там - NN уж ищет взором страстным
          Его, его - с волнением в крови...
          В ее лице, девически прекрасном,
          Бессмысленный восторг живой любви...

          Он шепчет ей незначащие речи,
          Пленительные для живых слова,
          И смотрит он, как розовеют плечи,
          Как на плечо склонилась голова...

          И острый яд привычно-светской злости
          С нездешней злостью расточает он...
          "Как он умен! Как он в меня влюблен!"

          В ее ушах - нездешний, странный звон:
              То кости лязгают о кости.

           19 февраля 1912

                     2

          Ночь, улица, фонарь, аптека,
          Бессмысленный и тусклый свет.
          Живи еще хоть четверть века -
          Вс° будет так. Исхода нет.

          Умрешь - начнешь опять сначала
          И повторится вс°, как встарь:
          Ночь, ледяная рябь канала,
          Аптека, улица, фонарь.

           10 октября 1912

                  3

          Пустая улица. Один огонь в окне.
          Еврей-аптекарь охает во сне.

          А перед шкапом с надписью Venena,
          Хозяйственно согнув скрипучие колена,

          Скелет, до глаз закутанный плащом,
          Чего-то ищет, скалясь черным ртом...

          Нашел... Но ненароком чем-то звякнул,
          И череп повернул... Аптекарь крякнул,

          Привстал - и на другой свалился бок...
          А гость меж тем - заветный пузырек

          Сует из-под плаща двум женщинам безносым
          На улице, под фонарем бел°сым.

           Октябрь 1912

                  4

          Старый, старый сон. Из мрака
               Фонари бегут - куда?
               Там - лишь черная вода,
               Там - забвенье навсегда.

               Тень скользит из-за угла,
               К ней другая подползла.
               Плащ распахнут, грудь бела,
          Алый цвет в петлице фрака.

          Тень вторая - стройный латник,
               Иль невеста от венца?
               Шлем и перья. Нет лица.
               Неподвижность мертвеца.

               В ворота'х гремит звонок,
               Глухо щелкает замок.
               Переходят за порог
          Проститутка и развратник...

          Воет ветер леденящий,
               Пусто, тихо и темно.
               Наверху горит окно.
                  Вс° равно.

               Как свинец, черна вода.
               В ней забвенье навсегда.
               Третий призрак. Ты куда,
          Ты, из тени в тень скользящий?

           7 февраля 1914

             5

          Вновь богатый зол и рад,
          Вновь унижен бедный.
          С кровель каменных громад
          Смотрит месяц бледный,

          Насылает тишину,
          Оттеняет крутизну
          Каменных отвесов,
          Черноту навесов...

          Вс° бы это было зря,
          Если б не было царя,
              Чтоб блюсти законы.

          Только не ищи дворца,
          Добродушного лица,
              Золотой короны.

          Он - с далеких пустырей
          В свете редких фонарей
              Появляется.

          Шея скручена платком,
          Под дырявым козырьком
              Улыбается.

           7 февраля 1914

             * * *

          Миры летят. Года летят. Пустая
          Вселенная глядит в нас мраком глаз.
          А ты, душа, усталая, глухая,
          О счастии твердишь, - который раз?

          Что' счастие? Вечерние прохлады
          В темнеющем саду, в лесной глуши?
          Иль мрачные, порочные услады
          Вина, страстей, погибели души?

          Что' счастие? Короткий миг и тесный,
          Забвенье, сон и отдых от забот...
          Очнешься - вновь безумный, неизвестный
          И за' сердце хватающий полет...

          Вздохнул, глядишь - опасность миновала...
          Но в этот самый миг - опять толчок!
          Запущенный куда-то, как попало,
          Летит, жужжит, торопится волчок!

          И, уцепясь за край скользящий, острый,
          И слушая всегда жужжащий звон, -
          Не сходим ли с ума мы в смене пестрой
          Придуманных причин, пространств, времен...

          Когда ж конец? Назойливому звуку
          Не станет сил без отдыха внимать...
          Как страшно вс°! Как дико! - Дай мне руку,
          Товарищ, друг! Забудемся опять.

           2 июля 1912

             * * *
                                     Ночь без той, зовут кого
                                     Светлым именем: Ленора.
                                                   Эдгар По

          Осенний вечер был. Под звук дождя стеклянный
          Решал вс° тот же я - мучительный вопрос,
          Когда в мой кабинет, огромный и туманный,
          Вошел тот джентльмен. За ним - лохматый пес.

          На кресло у огня уселся гость устало,
          И пес у ног его разлегся на ковер.
          Гость вежливо сказал: "Ужель еще вам мало?
          Пред Гением Судьбы пора смириться, со:р".

          "Но в старости - возврат и юности, и жара..." -
          Так начал я... но он настойчиво прервал:
          "Она - вс° та ж: Линор безумного Эдгара.
          Возврата нет. - Еще? Теперь я вс° сказал".

          И странно: жизнь была - восторгом, бурей, адом,
          А здесь - в вечерний час - с чужим наедине -
          Под этим деловым, давно спокойным взглядом,
          Представилась она гораздо проще мне...

          Тот джентльмен ушел. Но пес со мной бессменно.
          В час горький на меня уставит добрый взор,
          И лапу жесткую положит на колено,
          Как будто говорит: Пора смириться, со:р.

           2 ноября 1912

             * * *

          Есть игра: осторожно войти,
          Чтоб вниманье людей усыпить;
          И глазами добычу найти;
          И за ней незаметно следить.

          Как бы ни был нечуток и груб
          Человек, за которым следят, -
          Он почувствует пристальный взгляд
          Хоть в углах еле дрогнувших губ.

          А другой - точно сразу поймет:
          Вздрогнут плечи, рука у него;
          Обернется - и нет ничего;
          Между тем - беспокойство растет.

          Тем и страшен невидимый взгляд,
          Что его невозможно поймать;
          Чуешь ты, но не можешь понять,
          Чьи глаза за тобою следят.

          Не корысть, не влюбленность, не месть;
          Так - игра, как игра у детей:
          И в собрании каждом людей
          Эти тайные сыщики есть.

          Ты и сам иногда не поймешь,
          Отчего так бывает порой,
          Что собою ты к людям придешь,
          А уйдешь от людей - не собой.

          Есть дурной и хороший есть глаз,
          Только лучше б ничей не следил:
          Слишком много есть в каждом из нас
          Неизвестных, играющих сил...

          О, тоска! Через тысячу лет
          Мы не сможем измерить души:
          Мы услышим полет всех планет,
          Громовые раскаты в тиши...

          А пока - в неизвестном живем
          И не ведаем сил мы своих,
          И, как дети, играя с огнем,
          Обжигаем себя и других...

           18 декабря 1913

             * * *

          Как растет тревога к ночи!
          Тихо, холодно, темно.
          Совесть мучит, жизнь хлопочет.
          На луну взглянуть нет мочи
          Сквозь морозное окно.

          Что-то в мире происходит.
          Утром страшно мне раскрыть
          Лист газетный. Кто-то хочет
          Появиться, кто-то бродит.
          Иль - раздумал, может быть?

          Гость бессонный, пол скрипучий?
          Ах, не вс° ли мне равно!
          Вновь сдружусь с кабацкой скрипкой,
          Монотонной и певучей!
          Вновь я буду пить вино!

          Вс° равно не хватит силы
          Дотащиться до конца
          С трезвой, лживою улыбкой,
          За которой - страх могилы,
          Беспокойство мертвеца.

           30 декабря 1913

             * * *

          Ну, что же? Устало заломлены слабые руки,
          И вечность сама загляделась в погасшие очи,
          И муки утихли. А если б и были высокие муки, -
          Что ну'жды? - Я вижу печальное шествие ночи.

          Ведь солнце, положенный круг обойдя, закатилось.
          Открой мои книги: там сказано вс°, что свершится.
          Да, был я пророком, пока это сердце молилось, -
          Молилось и пело тебя, но ведь ты - не царица.

          Царем я не буду: ты власти мечты не делила.
          Рабом я не стану: ты власти земли не хотела.
          Вот новая ноша: пока не откроет могила
          Сырые объятья, - тащиться без важного дела...

          Но я - человек. И, паденье свое признавая,
          Тревогу свою не смирю я: она вс° сильнее.
          То ревность по дому, тревогою сердце снедая,
          Твердит неотступно: Что делаешь, делай скорее.

           21 февраля 1914

             ЖИЗНЬ МОЕГО ПРИЯТЕЛЯ

                          1

          Весь день - как день: трудов исполнен малых
                      И мелочных забот.
          Их вереница мимо глаз усталых
                      Ненужно проплывет.

          Волнуешься, - а в глубине покорный:
                      Не выгорит - и пусть.
          На дне твоей души, безрадостной и черной,
                      Безверие и грусть.

          И к вечеру отхлынет вереница
                      Твоих дневных забот.
          Когда ж морозный мрак засмотрится столица
                      И полночь пропоет, -

          И рад бы ты уснуть, но - страшная минута!
                      Средь всяких прочих дум -
          Бессмысленность всех дел, безрадостность уюта
                      Придут тебе на ум.

          И тихая тоска сожмет так нежно горло:
                      Ни охнуть, ни вздохнуть,
          Как будто ночь на вс° проклятие простерла,
                      Сам дьявол сел на грудь!

          Ты вскочишь и бежишь на улицы глухие,
                      Но некому помочь:
          Куда ни повернись - глядит в глаза пустые
                      И провожает - ночь.
          Там ветер над тобой на сквозняках простонет
                      До бледного утра;
          Городовой, чтоб не заснуть, отгонит
                      Бродягу от костра...

          И, наконец, придет желанная усталость,
                      И станет вс° равно...
          Что'? Совесть? Правда? Жизнь? Какая это малость!
                      Ну, разве не смешно?

           11 февраля 1914

                          2

          Поглядите, вот бессильный,
          Не умевший жизнь спасти,
          И она, как дух могильный,
          Тяжко дремлет взаперти.

          В голубом морозном своде
          Так приплюснут диск больной,
          Заплевавший вс° в природе
          Нестерпимой желтизной.

          Уходи и ты. Довольно
          Ты терпел, несчастный друг,
          От его тоски невольной,
          От его невольных мук.

          То, что было, миновалось,
          Ваш удел на все похож:
          Сердце к правде порывалось,
          Но его сломила ложь.

           30 декабря 1913

                          3

          Вс° свершилось по писаньям:
          Остудился юный пыл,
          И конец очарованьям
          Постепенно наступил.
          Был в чаду, не чуя чада,
          Утешался мукой ада,
          Перечислил все слова,
          Но - болела голова...

          Долго, жалобно болела,
          Тело тихо холодело,
          Пробудился: тридцать лет.
          Хвать-похвать, - а сердца нет.

          Сердце - крашеный мертвец.
          И, когда настал конец,
          Он нашел весьма банальной
          Смерть души своей печальной.

           30 декабря 1913

                          4

          Когда невзначай в воскресенье
          Он душу свою потерял,
          В сыскное не шел отделенье,
          Свидетелей он не искал.

          А было их, впрочем, не мало:
          Дворовый щенок голосил,
          В воротах старуха стояла,
          И дворник на чай попросил.

          Когда же он медленно вышел,
          Подняв воротник, из ворот,
          Таращил сочувственно с крыши
          Глазищи обмызганный кот.

          Ты думаешь, тоже свидетель?
          Так он и ответит тебе!
              В такой же гульбе
                  Его добродетель!

           30 декабря 1912

                          5

          Пристал ко мне нищий дурак,
          Идет по пятам, как знакомый.
          "Где деньги твои?" - "Снес в кабак". -
          "Где сердце?" - "Закинуто в омут".

          "Чего ж тебе надо?" - "Того,
          Чтоб стал ты, как я, откровенен,
          Как я, в униженьи, смиренен,
          А больше, мой друг, ничего".

          "Что лезешь ты в сердце чужое?
          Ступай, проходи, сторонись!" -
          "Ты думаешь, милый, нас двое?
          Напрасно: смотри, оглянись..."

          И правда (ну, задал задачу!)
          Гляжу - близь меня никого...
          В карман посмотрел - ничего...
          Взглянул в свое сердце... и пла'чу.

           30 декабря 1913

                          6

          День проходил, как всегда:
          В сумасшествии тихом.
          Все говорили кругом
          О болезнях, врачах и лекарствах.
          О службе рассказывал друг,
          Другой - о Христе,
          О газете - четвертый.
          Два стихотворца (поклонники Пушкина)
          Книжки прислали
          С множеством рифм и размеров.
          Курсистка прислала
          Рукопись с тучей эпи'графов
          (Из Надсона и символистов).
          После - под звон телефона -
          Посыльный конверт подавал,
          Надуш°нный чужими духами.
          Розы поставьте на стол -
          Написано было в записке,
          И приходилось их ставить на стол...
          После - собрат по перу,
          До глаз в бороде утонувший,
          О причитаньях у южных хорватов
          Рассказывал долго.
          Критик, громя футуризм,
          Символизмом шпынял,
          Заключив реализмом.
          В кинематографе вечером
          Знатный барон целовался под пальмой
          С барышней низкого званья,
          Ее до себя возвышая...
          Вс° было в отменном порядке.

          Он с вечера крепко уснул
          И проснулся в другой стране.
          Ни холод утра,
          Ни слово друга,
          Ни дамские розы,
          Ни манифест футуриста,
          Ни стихи пушкиньянца,
          Ни лай собачий,
          Ни грохот тележный -
          Ничто, ничто
          В мир возвратить не могло...

          И что поделаешь, право,
          Если отменный порядок
          Милого дольнего мира
          В сны иногда погрузит,
          И в снах этих многое снится...
          И не всегда в них такой,
          Как в мире, отменный порядок...

          Нет, очнешься порой,
          Взволнован, встревожен
          Воспоминанием смутным,
          Предчувствием тайным...
          Буйно забьются в мозгу
          Слишком светлые мысли...
          И, укрощая их буйство,
          Словно пугаясь чего-то, - не лучше ль,
          Думаешь ты, чтоб и новый
          День проходил, как всегда:
          В сумасшествии тихом?

           24 мая 1914

                          7

                  ГОВОРЯТ ЧЕРТИ:

          Греши, пока тебя волнуют
          Твои невинные грехи,
          Пока красавицы колдуют
          Твои греховные стихи.

          На утешенье, на забаву
          Пей искрометное вино,
          Пока вино тебе по нраву,
          Пока не тягостно оно.

          Сверкнут ли дерзостные очи -
          Ты их сверканий не отринь,
          Грехам, вину и страстной ночи
          Шепча заветное "аминь".

          Ведь вс° равно - очарованье
          Пройдет, и в сумасшедший час
          Ты, в исступленном покаяньи,
          Проклясть замыслишь бедных, нас.

          И станешь падать - но толпою
          Мы все, как ангелы, чисты,
          Тебя подхватим, чтоб пятою
          О камень не преткнулся ты...

           10 декабря 1915

                          8

                  ГОВОРИТ СМЕРТЬ:

          Когда осилила тревога,
          И он в тоске обезуме'л,
          Он разучился славить бога
          И песни грешные запел.

          Но, оторопью обуянный,
          Он прозревал, и смутный рой
          Былых видений, образ странный
          Его преследовал порой.

          Но он измучился - и ранний
          Жар юности простыл - и вот
          Тщета святых воспоминаний
          Пред ним медлительно встает.

          Он больше ни во что не верит,
          Себя лишь хочет обмануть,
          А сам - к моей блаженной двери
          Отыскивает вяло путь.

          С него довольно славить бога -
          Уж он - не голос, только - стон.
          Я отворю. Пускай немного
          Еще помучается он.

           10 декабря 1915

             ЧЕРНАЯ КРОВЬ

                  1

          В пол-оборота ты встала ко мне,
          Грудь и рука твоя видится мне.

          Мать запрещает тебе подходить,
          Мне - искушенье тебя оскорбить!

          Нет, опустил я напрасно глаза,
          Дышит, преследует, близко - гроза...

          Взор мой горит у тебя на щеке,
          Трепет бежит по дрожащей руке...

          Ширится круг твоего мне огня,
          Ты, и не глядя, глядишь на мня!

          Пеплом подернутый бурный костер -
          Твой не глядящий, скользящий твой взор!

          Нет! Не смирит эту черную кровь
          Даже - свидание, даже - любовь!

           2 января 1914

                  2

          Я гляжу на тебя. Каждый демон во мне
               Притаился, глядит.
          Каждый демон в тебе сторожит,
          Притаясь в грозовой тишине...
          И вздымается жадная грудь...
          Этих демонов страшных вспугнуть?
          Нет! Глаза отвратить, и не сметь, и не сметь
          В эту страшную пропасть глядеть!

           22 марта 1914

                  3

          Даже имя твое мне презренно,
          Но, когда ты сощуришь глаза,
          Слышу, воет поток многопенный,
          Из пустыни подходит гроза.

          Глаз молчит, золотистый и карий,
          Горла тонкие ищут персты...
          Подойди. Подползи. Я ударю -
          И, как кошка, ощеришься ты...

           30 января 1914

                  4

          О, нет! Я не хочу, чтоб пали мы с тобой
          В объятья страшные. Чтоб долго длились муки,
          Когда - ни расплести сцепившиеся руки,
          Ни разомкнуть уста - нельзя во тьме ночной!

          Я слепнуть не хочу от молньи грозовой,
          Ни слушать скрипок вой (неистовые звуки!),
          Ни испытать прибой неизреченной скуки,
          Зарывшись в пепел твой горящей головой!

          Как первый человек, божественным сгорая,
          Хочу вернуть навек на синий берег рая
          Тебя, убив всю ложь и уничтожив яд...

          Но ты меня зовешь! Твой ядовитый взгляд
          Иной пророчит рай! - Я уступаю, зная,
          Что твой змеиный рай - бездонной скуки ад.

           Февраль 1912

                  5

          Вновь у себя... Унижен, зол и рад.
              Ночь, день ли там, в окне?
          Вон месяц, как паяц, над кровлями громад
              Гримасу корчит мне...

          Дневное солнце - прочь, раскаяние - прочь!
              Кто смеет мне помочь?
          В опустошенный мозг ворвется только ночь,
              Ворвется только ночь!

          В пустую грудь один, один проникнет взгляд,
              Вопьется жадный взгляд...
          Вс° отойдет навек, настанет никогда,
              Когда ты крикнешь: Да!

           29 января 1914

                  6

          Испугом схвачена, влекома
              В водоворот...
          Как эта комната знакома!
              И вс° навек пройдет?

          И, в ужасе, несвязно шепчет...
              И, скрыв лицо,
          Пугливых рук свивает крепче
              Певучее кольцо...

          ...И утра первый луч звенящий
              Сквозь желтых штор...
          И чертит бог на теле спящей
              Свой световой узор.

           2 января 1914

                  7

          Ночь - как века, и томный трепет,
              И страстный бред,
          Уст о блаженно-странном лепет,
          В окне - старинный, слабый свет.

          Несбыточные уверенья,
              Нет, не слова -
          То, что теряет вс° значенье,
          Забрежжит бледный день едва...

          Тогда - во взгляде глаз усталом -
              Твоя в нем ложь!
          Тогда мой рот извивом алым
          На твой таинственно похож!

           27 декабря 1913

                  8

          Я ее победил, наконец!
          Я завлек ее в мой дворец!

          Три свечи в бесконечной дали.
          Мы в тяжелых коврах, в пыли.

          И под смуглым огнем трех свеч
          Смуглый бархат открытых плеч,

          Буря спутанных кос, тусклый глаз,
          На кольце - померкший алмаз,

          И обугленный рот в крови
          Еще просит пыток любви...

          А в провале глухих око'н
          Смутный шелест многих знамен,

          Звон, и трубы, и конский топ,
          И качается тяжкий гроб.
          - О, любимый, мы не одни!
          О, несчастный, гаси огни!..

          - Отгони непонятный страх -
          Это кровь прошумела в ушах.

          Близок вой похоронных труб,
          Смутен вздох охладевших губ:

          - Мой красавец, позор мой, бич...
          Ночь бросает свой мглистый клич,

          Гаснут свечи, глаза, слова...
          - Ты мертва, наконец, мертва!

          Знаю, выпил я кровь твою...
          Я кладу тебя в гроб и пою, -

          Мглистой ночью о нежной весне
          Будет петь твоя кровь во мне!

           Октябрь 1909

                  9

          Над лучшим созданием божьим
          Изведал я силу презренья.
          Я палкой ударил ее.

          Поспешно оделась. Уходит.
          Ушла. Оглянулась пугливо
          На сизые окна мои.

          И нет ее. В сизые окна
          Вливается вечер ненастный,
          А дальше, за мраком ненастья,
          Горит заревая кайма.

          Далекие, влажные долы
          И близкое, бурное счастье!
          Один я стою и внимаю
          Тому, что мне скрипки поют.

          Поют они дикие песни
          О том, что свободным я стал!
          О том, что на лучшую долю
          Я низкую страсть променял!

           13 марта 1910

             ДЕМОН

          Иди, иди за мной - покорной
          И верною моей рабой.
          Я на сверкнувший гребень горный
          Взлечу уверенно с тобой.

          Я пронесу тебя над бездной,
          Ее бездонностью дразня.
          Твой будет ужас бесполезный -
          Лишь вдохновеньем для меня.

          Я от дождя эфирной пыли
          И от круженья охраню
          Всей силой мышц и сенью крылий
          И, вознося, не уроню.

          И на горах, в сверканьи белом,
          На незапятнанном лугу,
          Божественно-прекрасным телом
          Тебя я странно обожгу.

          Ты знаешь ли, какая малость
          Та человеческая ложь,
          Та грустная земная жалость,
          Что дикой страстью ты зовешь?

          Когда же вечер станет тише,
          И, околдованная мной,
          Ты полететь захочешь выше
          Пустыней неба огневой, -
          Да, я возьму тебя с собою
          И вознесу тебя туда,
          Где кажется земля звездою,
          Землею кажется звезда.

          И, онемев от удивленья,
          Ты у'зришь новые миры -
          Невероятные виденья,
          Создания моей игры...

          Дрожа от страха и бессилья,
          Тогда шепнешь ты: отпусти...
          И, распустив тихонько крылья,
          Я улыбнусь тебе: лети.

          И под божественной улыбкой,
          Уничтожаясь на лету,
          Ты полетишь, как камень зыбкий,
          В сияющую пустоту...

           9 июня 1910

             ГОЛОС ИЗ ХОРА

          Как часто плачем - вы и я -
          Над жалкой жизнию своей!
          О, если б знали вы, друзья,
          Холод и мрак грядущих дней!

          Теперь ты милой руку жмешь,
          Играешь с нею, шутя,
          И плачешь ты, заметив ложь,
          Или в руке любимой нож,
              Дитя, дитя!

          Лжи и коварству меры нет,
          А смерть - далека.
          Вс° будет чернее страшный свет,
          И вс° безумней вихрь планет
              Еще века, века!

          И век последний, ужасней всех,
              Увидим и вы и я.
          Вс° небо скроет гнусный грех,
          На всех устах застынет смех,
              Тоска небытия...

          Весны, дитя, ты будешь ждать -
              Весна обманет.
          Ты будешь солнце на небо звать -
              Солнце не встанет.
          И крик, когда ты начнешь кричать,
              Как камень, канет...
          Будьте ж довольны жизнью своей,
              Тише воды, ниже травы!
          О, если б знали, дети, вы,
              Холод и мрак грядущих дней!

           6 июня 1910 - 27 февраля 1914

          --------

          Ecce homo! - Се - человек! (лат.).
          Venena - Яд (лат.).


                                 ВОЗМЕЗДИЕ

                               (1908 - 1913)

             * * *

          О доблестях, о подвигах, о славе
          Я забывал на горестной земле,
          Когда твое лицо в простой оправе
          Передо мной сияло на столе.

          Но час настал, и ты ушла из дому.
          Я бросил в ночь заветное кольцо.
          Ты отдала свою судьбу другому,
          И я забыл прекрасное лицо.

          Летели дни, крутясь проклятым роем...
          Вино и страсть терзали жизнь мою...
          И вспомнил я тебя пред аналоем,
          И звал тебя, как молодость свою...

          Я звал тебя, но ты не оглянулась,
          Я слезы лил, но ты не снизошла.
          Ты в синий плащ печально завернулась,
          В сырую ночь ты из дому ушла.

          Не знаю, где приют своей гордыне
          Ты, милая, ты, нежная, нашла...
          Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий,
          В котором ты в сырую ночь ушла...

          Уж не мечтать о нежности, о славе,
          Вс° миновалось, молодость прошла!
          Твое лицо в его простой оправе
          Своей рукой убрал я со стола.

           30 декабря 1908

             ЗАБЫВШИЕ ТЕБЯ

          И час настал. Свой плащ скрутило время,
          И меч блеснул, и стены разошлись.
          И я пошел с толпой - туда, за всеми,
                В туманную и злую высь.

          За кручами опять открылись кручи,
          Народ роптал, вожди лишились сил.
          Навстречу нам шли грозовые тучи,
                Их молний сноп дробил.

          И руки повисали, словно плети,
          Когда вокруг сжимались кулаки,
          Грозящие громам, рыдали дети,
                И жены кутались в платки.

          И я, без сил, отстал, ушел из строя,
          За мной - толпа сопутников моих,
          Нам не сияло небо голубое,

          Скитались мы, беспомощно роптали,
          И прежних хижин не могли найти,
          И, у ночных костров сходясь, дрожали,
                Надеясь отыскать пути...

          Напрасный жар! Напрасные скитанья!
          Мечтали мы, мечтанья разлюбя.
          Так - суждена безрадостность мечтанья
                Забывшему Тебя.

           1 августа 1908

             * * *

          Она, как прежде, захотела
          Вдохнуть дыхание свое
          В мое измученное тело,
          В мое холодное жилье.

          Как небо, встала надо мною,
          А я не мог навстречу ей
          Пошевелить больной рукою,
          Сказать, что тосковал о ней...

          Смотрел я тусклыми глазами,
          Как надо мной она грустит,
          И больше не было меж нами
          Ни слов, ни счастья, ни обид...

          Земное сердце уставало
          Так много лет, так много дней...
          Земное счастье запоздало
          На тройке бешеной своей!

          Я, наконец, смертельно болен,
          Дышу иным, иным томлюсь,
          Закатом солнечным доволен
          И вечной ночи не боюсь...

          Мне вечность заглянула в очи,
          Покой на сердце низвела,
          Прохладной влагой синей ночи
          Костер волненья залила...

           30 июля 1908

             * * *

          Ночь - как ночь, и улица пустынна.
                Так всегда!
          Для кого же ты была невинна
                И горда?

          Лишь сырая каплет мгла с карнизов.
                Я и сам
          Собираюсь бросить злобный вызов
                Небесам.

          Все на свете, все на свете знают:
                Счастья нет.
          И который раз в руках сжимают
                Пистолет!

          И который раз, смеясь и плача,
                Вновь живут!
          День - как день; ведь решена задача:
                Все умрут.

           4 ноября 1908

             * * *

          Я сегодня не помню, что было вчера,
          По утрам забываю свои вечера,
          В белый день забываю огни,
          По ночам забываю дни.

          Но все ночи и дни наплывают на нас
          Перед смертью, в торжественный час.
          И тогда - в духоте, в тесноте
              Слишком больно мечтать
                  О былой красоте
                      И не мочь:
                  Хочешь встать -
                      И ночь.

           3 февраля 1909

             НА СМЕРТЬ МЛАДЕНЦА

          Когда под заступом холодным
          Скрипел песок и яркий снег,
          Во мне, печальном и свободном,
          Еще смирялся человек.

          Пусть эта смерть была понятна -
          В душе, под песни панихид,
          Уж проступали злые пятна
          Незабываемых обид.

          Уже с угрозою сжималась
          Доселе добрая рука.
          Уж подымалась и металась
          В душе отравленной тоска...

          Я подавлю глухую злобу,
          Тоску забвению предам.
          Святому маленькому гробу
          Молиться буду по ночам.

          Но - быть коленопреклоненным,
          Тебя благодарить, скорбя? -
          Нет. Над младенцем, над блаженным,
          Скорбеть я буду без Тебя.

           Февраль 1909

             * * *

          Когда я прозревал впервые,
          Навстречу жаждущей мечте
          Лучи метнулись заревые
          И трубный ангел в высоте.

          Но торжества не выносила
          Пустынной жизни суета,
          Беззубым смехом исказила
          Вс°, чем жива была мечта.

          Замолкли ангельские трубы,
          Немотствует дневная ночь.
          Верни мне, жизнь, хоть смех беззубый,
          Чтоб в тишине не изнемочь!

           Март 1909

             * * *

          Дохнула жизнь в лицо могилой -
          Мне страстной бурей не вздохнуть.
          Одна мечта с упрямой силой
          Последний открывает путь:

          Пои, пои свои творенья
          Незримым ядом мертвеца,
          Чтоб гневной зрелостью презренья
          Людские отравлять сердца.

           Март 1909

             * * *
                                  Евг. Иванову

          Когда, вступая в мир огромный,
          Единства тщетно ищешь ты;
          Когда ты смотришь в угол темный
          И смерти ждешь из темноты;

          Когда ты злобен, или болен,
          Тоской иль страстию палим,
          Поверь: тогда еще ты волен
          Гордиться счастием своим!

          Когда ж ни скукой, ни любовью,
          Ни страхом уж не дышишь ты,
          Когда запятнаны мечты
          Не юной и не быстрой кровью, -

          Тогда - ограблен ты и наг:
          Смерть не возможна без томленья,
          А жизнь, не зная истребленья,
          Так - только замедляет шаг.

           Март 1909

             * * *

          Весенний день прошел без дела
          У неумытого окна;
          Скучала за стеной и пела,
          Как птица пленная, жена.

          Я, не спеша, собрал бесстрастно
          Воспоминанья и дела;
          И стало беспощадно ясно:
          Жизнь прошумела и ушла.

          Еще вернутся мысли, споры,
          Но будет скучно и темно;
          К чему спускать на окнах шторы?
          День догорел в душе давно.

           Март 1909

             * * *

          Какая дивная картина
          Твоя, о, север мой, твоя!
          Всегда бесплодная равнина,
          Пустая, как мечта моя!

          Здесь дух мой, злобный и упорный,
          Тревожит смехом тишину;
          И, откликаясь, ворон черный
          Качает мертвую сосну;

          Внизу клокочут водопады,
          Точа гранит и корни древ;
          И на камнях поют наяды
          Бесполый гимн безмужних дев;

          И в этом гуле вод холодных,
          В постылом крике воронья,
          Под рыбьим взором дев бесплодных
          Тихонько тлеет жизнь моя!

           Март 1909

             * * *

          Ты в комнате один сидишь.
              Ты слышишь?
          Я знаю: ты теперь не спишь...
              Ты дышишь и не дышишь.

          Зачем за дверью свет погас?
              Не бойся!
          Я твой давно забытый час,
              Стучусь - откройся.

          Я знаю, ты теперь в бреду,
              Мятежный!
          Я вс° равно к тебе войду,
              Старинный друг и нежный...

          Не бойся вспоминать меня:
              Ты был так молод...
          Ты сел на белого коня,
              И щеки жег осенний холод!

          Ты полетел туда, туда -
              В янтарь закатный!
          Немудрый, знал ли ты тогда
              Свой нищий путь возвратный?

          Теперь ты мудр: не прекословь -
              Что толку в споре?
          Ты помнишь первую любовь
              И зори, зори, зори?

          Зачем склонился ты лицом
              Так низко?
          Утешься: ветер за окном -
              То трубы смерти близкой!

          Открой, ответь на мой вопрос:
              Твой день был ярок?
          Я саван царственный принес
              Тебе в подарок!
           Март 1909

             * * *

          Кольцо существованья тесно:
          Как все пути приводят в Рим,
          Так нам заранее известно,
          Что вс° мы рабски повторим.

          И мне, как всем, вс° тот же жребий
          Мерещится в грядущей мгле:
          Опять - любить Ее на небе
          И изменить ей на земле.

           Июнь 1909

             * * *

          Чем больше хочешь отдохнуть,
          Тем жизнь страшней, тем жизнь
                                страшней,
          Сырой туман ползет с полей,
          Сырой туман вползает в грудь
          По бархату ночей...

          Забудь о том, что жизнь была,
          О том, что будет жизнь, забудь...
          С полей ползет ночная мгла...
              Одно, одно -
              Уснуть, уснуть...
              Но вс° равно -
              Разбудит кто-нибудь.

           27 августа 1909

             ШАГИ КОМАНДОРА
                                    В. А. Зоргенфрею

          Тяжкий, плотный занавес у входа,
              За ночным окном - туман.
          Что' теперь твоя постылая свобода,
              Страх познавший Дон-Жуан?

          Холодно и пусто в пышной спальне,
              Слуги спят, и ночь глуха.
          Из страны блаженной, незнакомой, дальней
              Слышно пенье петуха.

          Что' изменнику блаженства звуки?
              Миги жизни сочтены.
          Донна Анна спит, скрестив на сердце руки,
              Донна Анна видит сны...

          Чьи черты жестокие застыли,
              В зеркалах отражены?
          Анна, Анна, сладко ль спать в могиле?
              Сладко ль видеть неземные сны?

          Жизнь пуста, безумна и бездонна!
              Выходи на битву, старый рок!
          И в ответ - победно и влюбленно -
              В снежной мгле поет рожок...

          Пролетает, брызнув в ночь огнями,
              Черный, тихий, как сова, мотор,
          Тихими, тяжелыми шагами
              В дом вступает Командор...

          Настежь дверь. Из непомерной стужи,
              Словно хриплый бой ночных часов -
          Бой часов: "Ты звал меня на ужин.
              Я пришел. А ты готов?.."

          На вопрос жестокий нет ответа,
              Нет ответа - тишина.
          В пышной спальне страшно в час рассвета,
              Слуги спят, и ночь бледна.

          В час рассвета холодно и странно,
              В час рассвета - ночь мутна.
          Дева Света! Где ты, донна Анна?
              Анна! Анна! - Тишина.

          Только в грозном утреннем тумане
              Бьют часы в последний раз:
          Донна Анна в смертный час твой встанет.
              Анна встанет в смертный час.

           Сентябрь 1910 - 16 февраля 1912

             * * *

          Мой бедный, мой далекий друг!
          Пойми, хоть в час тоски бессонной,
          Таинственно и неуклонно
          Снедающий меня недуг...
          Зачем в моей стесненной гру'ди
          Так много боли и тоски?
          И так ненужны маяки,
          И так давно постыли люди,
          Уныло ждущие Христа...
          Лишь дьявола они находят...
          Их лишь к отчаянью приводят
          Извечно лгущие уста...
          Все, кто намеренно щадит,
          Кто без желанья ранит больно...
          Иль - порываний нам довольно,
          И лишь недуг - надежный щит?

           29 декабря 1912

             * * *

          Как свершилось, как случилось?
          Был я беден, слаб и мал.
          Но Величий неких тайна
          Мне до времени открылась,
          Я Высокое познал.

          Недостойный раб, сокровищ
          Мне врученных не храня,
          Был я царь и страж случайный.
          Сонмы лютые чудовищ
          Налетели на меня.

          Приручил я чарой лестью
          Тех, кто первые пришли.
          Но не счесть нам вражьей силы!
          Ощетинившейся местью
          Остальные поползли.

          И, покинув стражу, к ночи
          Я пошел во вражий стан.
          Ночь курилась, как кадило.
          Ослепительные очи
          Повлекли меня в туман.

          Падший ангел, был я встречен
          В стане их, как юный бог.
          Как прекрасный небожитель,
          Я царицей был замечен,
          Я входил в ее чертог,
          В тот чертог, который в пепел
          Обратится на земле.
          Но не спал мой грозный Мститель:
          Лик Его был гневно-светел
          В эти ночи на скале.

          И рассвет мне в очи глянул,
          Наступил мой скудный день.
          Только крыл раздался трепет,
          Кто-то мимо в небо канул,
          Как разгневанная тень.

          Было долгое томленье.
          Думал я: не будет дня.
          Бред безумный, страстный лепет,
          Клятвы, пени, уверенья
          Доносились до меня.

          Но, тоской моей гонима,
          Не'жить сгинула, - и вдруг
          День жестокий, день железный
          Вкруг меня неумолимо
          Очертил замкну'тый круг.

          Нет конца и нет начала,
          Нет исхода - сталь и сталь.
          И пустыней бесполезной
          Душу бедную обстала
          Прежде милая мне даль.

          Не таюсь я перед вами,
          Посмотрите на меня:
          Я стою среди пожарищ,
          Обожженный языками
          Преисподнего огня.

          Где же ты? не медли боле.
          Ты, как я, не ждешь звезды.
          Приходи ко мне, товарищ,
          Разделить земной юдоли
          Невеселые труды.

           19 декабря 1912


                                    ЯМБЫ

                               (1907 - 1914)


                                                  Fecit indignacio versum.
                                                  Juven. Sat. I, 79

               Посвящается
                    памяти
              моей покойной сестры
           Ангелины Александровны Блок

             * * *

          О, я хочу безумно жить:
          Вс° сущее - увековечить,
          Безличное - вочеловечить,
          Несбывшееся - воплотить!

          Пусть душит жизни сон тяжелый,
          Пусть задыхаюсь в этом сне, -
          Быть может, юноша веселый
          В грядущем скажет обо мне:

          Простим угрюмство - разве это
          Сокрытый двигатель его?
          Он весь - дитя добра и света,
          Он весь - свободы торжество!

           5 февраля 1914

             * * *

          Я ухо приложил к земле.
          Я муки криком не нарушу.
          Ты слишком хриплым стоном душу
          Бессмертную томишь во мгле!
          Эй, встань и загорись и жги!
          Эй, подними свой верный молот,
          Чтоб молнией живой расколот
          Был мрак, где не видать ни зги!
          Ты роешься, подземный крот!
          Я слышу трудный, хриплый голос...
          Не медли. Помни: слабый колос
          Под их секирой упадет...
          Как зерна, злую землю рой
          И выходи на свет. И ведай:
          За их случайною победой
          Роится сумрак гробовой.
          Лелей, пои, таи ту новь,
          Пройдет весна - над этой новью,
          Вспоенная твоею кровью,
          Созреет новая любовь.

           3 июня 1907

             * * *

          Тропами тайными, ночными,
          При свете траурной зари,
          Придут замученные ими,
          Над ними встанут упыри.
          Овеют призраки ночные
          Их помышленья и дела,
          И загниют еще живые
          Их слишком сытые тела.
          Их корабли в пучине водной
          Не сыщут ржавых якорей,
          И не успеть дочесть отходной
          Тебе, пузатый иерей!
          Довольных сытое обличье,
          Сокройся в темные гроба!
          Так нам велит времен величье
          И розоперстая судьба!
          Гроба, наполненные гнилью,
          Свободный, сбрось с могучих плеч!
          Вс°, вс° - да станет легкой пылью
          Под солнцем, не уставшим жечь!

           3 июня 1907

             * * *

          В голодной и больной неволе
          И день не в день, и год не в год.
          Когда же всколосится поле,
          Вздохнет униженный народ?

          Что лето, шелестят во мраке,
          То выпрямляясь, то клонясь
          Всю ночь под тайным ветром, злаки:
          Пора цветенья началась.

          Народ - венец земного цвета,
          Краса и радость всем цветам:
          Не миновать господня лета
          Благоприятного - и нам.

           15 февраля 1909

             * * *

          Не спят, не помнят, не торгуют.
          Над черным городом, как стон,
          Стоит, терзая ночь глухую,
          Торжественный пасхальный звон.

          Над человеческим созданьем,
          Которое он в землю вбил,
          Над смрадом, смертью и страданьем
          Трезвонят до потери сил...

          Над мировою чепухою;
          Над всем, чему нельзя помочь;
          Звонят над шубкой меховою,
          В которой ты была в ту ночь.

           30 марта 1909
            Ревель

             * * *

          О, как смеялись вы над нами,
          Как ненавидели вы нас
          За то, что тихими стихами
          Мы громко обличили вас!
          Но мы - вс° те же. Мы, поэты,
          За вас, о вас тоскуем вновь,
          Храня священную любовь,
          Твердя старинные обеты...
          И так же прост наш тихий храм,
          Мы на стенах читаем сроки...
          Так смейтесь, и не верьте нам,
          И не читайте наши строки
          О том, что под землей струи
          Поют, о том, что бродят светы...

          Но помни Тютчева заветы:
          Молчи, скрывайся и таи
          И чувства и мечты свои...

           Январь 1911

             * * *

          Я - Га'млет. Холодеет кровь,
          Когда плетет коварство сети,
          И в сердце - первая любовь
          Жива - к единственной на свете.

          Тебя, Офелию мою,
          Увел дал°ко жизни холод,
          И гибну, принц, в родном краю,
          Клинком отравленным заколот.

           6 февраля 1914

             * * *

          Так. Буря этих лет прошла.
          Мужик поплелся бороздою
          Сырой и черной. Надо мною
          Опять звенят весны крыла...

          И страшно, и легко, и больно;
          Опять весна мне шепчет: встань...
          И я целую богомольно
          Ее невидимую ткань...

          И сердце бьется слишком скоро,
          И слишком молодеет кровь,
          Когда за тучкой легкоперой
          Сквозит мне первая любовь...

          Забудь, забудь о страшном мире,
          Взмахни крылом, лети туда...
          Нет, не один я был на пире!
          Нет, не забуду никогда!

           14 февраля 1909

             * * *

          Да. Так диктует вдохновенье:
          Моя свободная мечта
          Вс° льнет туда, где униженье,
          Где грязь, и мрак, и нищета.
          Туда, туда, смиренней, ниже, -
          Оттуда зримей мир иной...
          Ты видел ли детей в Париже,
          Иль нищих на мосту зимой?
          На непроглядный ужас жизни
          Открой скорей, открой глаза,
          Пока великая гроза
          Вс° не смела в твоей отчизне, -
          Дай гневу правому созреть,
          Приготовляй к работе руки...
          Не можешь - дай тоске и скуке
          В тебе копиться и гореть...
          Но только - лживой жизни этой
          Румяна жирные сотри,
          Как боязливый крот, от света
          Заройся в землю - там замри,
          Всю жизнь жестоко ненавидя
          И презирая этот свет,
          Пускай грядущего не видя, -
          Дням настоящим молвив: Нет!

           Сентябрь 1911 - 7 февраля 1914

             * * *

          Когда мы встретились с тобой,
          Я был больной, с душою ржавой.
          Сестра, сужденная судьбой,
          Весь мир казался мне Варшавой!
          Я помню: днем я был "поэт",
          А ночью (призрак жизни вольной!) -
          Над черной Вислой - черный бред...
          Как скучно, холодно и больно!
          Когда б из памяти моей
          Я вычеркнуть имел бы право
          Сырой притон тоски твоей
          И скуки, мрачная Варшава!
          Лишь ты, сестра, твердила мне
          Своей волнующей тревогой
          О том, что мир - жилище бога,
          О холоде и об огне.

           1910 - 6 февраля 1914

             * * *

          Земное сердце стынет вновь,
          Но стужу я встречаю грудью.
          Храню я к людям на безлюдьи
          Неразделенную любовь.

          Но за любовью - зреет гнев,
          Растет презренье и желанье
          Читать в глазах мужей и дев
          Печать забвенья, иль избранья.

          Пускай зовут: Забудь, поэт!
          Вернись в красивые уюты!
          Нет! Лучше сгинуть в стуже лютой!
          Уюта - нет. Покоя - нет.

           1911 - 6 февраля 1814

             * * *

          В огне и холоде тревог -
          Так жизнь пройдет. Запомним оба,
          Что встретиться судил нам бог
          В час искупительный - у гроба.

          Я верю: новый век взойдет
          Средь всех несчастных поколений.
          Недаром славит каждый род
          Смертельно оскорбленный гений.

          И все, как он, оскорблены
          В своих сердцах, в своих певучих.
          И всем - священный меч войны
          Сверкает в неизбежных тучах.

          Пусть день далек - у нас вс° те ж
          Заветы юношам и девам:
          Презренье созревает гневом,
          А зрелость гнева - есть мятеж.

          Разыгрывайте жизнь, как фант.
          Сердца поэтов чутко внемлют,
          В их беспокойстве - воли дремлют;
          Так точно - черный бриллиант

          Спит сном неведомым и странным,
          В очарованьи бездыханном,
          Среди глубоких недр, - пока
          В горах не запоет кирка.

           1910 - 6 февраля 1914

          --------

               Fecit.. - Негодование рождает стих. Ювенал. Сатиры, I, 79 (лат.).


                             ИТАЛЬЯНСКИЕ СТИХИ

                                   (1909)


                      Sic finit occulte sic multos decipit aetas
                      Sic venit ad finem quidquid in orbe manet
                      Heu heu praeteritum non est revocabile tempus
                      Heu propius tacito mors venit ipsa pede.
               Надпись под часами в церкви Santa Maria Novella
                  (Флоренция)

             РАВЕННА

          Вс°, что минутно, вс°, что бренно,
          Похоронила ты в веках.
          Ты, как младенец, спишь, Равенна,
          У сонной вечности в руках.

          Рабы сквозь римские ворота
          Уже не ввозят мозаи'к.
          И догорает позолота
          В стенах прохладных базилик.

          От медленных лобзаний влаги
          Нежнее грубый свод гробниц,
          Где зеленеют саркофаги
          Святых монахов и цариц.

          Безмолвны гробовые залы,
          Тенист и хладен их порог,
          Чтоб черный взор блаженной Галлы,
          Проснувшись, камня не прожег.

          Военной брани и обиды
          Забыт и стерт кровавый след,
          Чтобы воскресший глас Плакиды
          Не пел страстей протекших лет.

          Дал°ко отступило море,
          И розы оцепили вал,
          Чтоб спящий в гробе Теодорих
          О буре жизни не мечтал.

          А виноградные пустыни,
          Дома и люди - вс° гроба.
          Лишь медь торжественной латыни
          Поет на плитах, как труба.

          Лишь в пристальном и тихом взоре
          Равеннских девушек, порой,
          Печаль о невозвратном море
          Проходит робкой чередой.

          Лишь по ночам, склонясь к долинам,
          Ведя векам грядущим счет,
          Тень Данта с профилем орлиным
          О Новой Жизни мне поет.

           Май - июнь 1909

             * * *

          Почиет в мире Теодорих,
          И Дант не встанет с ложа сна.
          Где прежде бушевало море,
          Там - виноград и тишина.
          В ласкающем и тихом взоре
          Равеннских девушек - весна.

          Здесь голос страсти невозможен,
          Ответа нет моей мольбе!
          О, как я пред тобой ничтожен!
          Завидую твоей судьбе,
          О, Галла! - страстию к тебе
          Всегда взволнован и встревожен!

           Июнь 1909

             ДЕВУШКА ИЗ SPOLETO

          Строен твой стан, как церковные свечи.
          Взор твой - мечами пронзающий взор.
          Дева, не жду ослепительной встречи -
          Дай, как монаху, взойти на костер!

          Счастья не требую. Ласки не надо.
          Лаской ли грубой тебя оскорблю?
          Лишь, как художник, смотрю за ограду,
          Где ты срываешь цветы, - и люблю!

          Мимо, вс° мимо - ты ветром гонима -
          Солнцем палима - Мария! Позволь
          Взору - прозреть над тобой херувима,
          Сердцу - изведать сладчайшую боль!

          Тихо я в темные кудри вплетаю
          Тайных стихов драгоценный алмаз.
          Жадно влюбленное сердце бросаю
          В темный источник сияющих глаз.

           3 июня 1909

             ВЕНЕЦИЯ

             1

          С ней уходил я в море,
          С ней покидал я берег,
          С нею я был дал°ко,
          С нею забыл я близких...

              О, красный парус
              В зеленой да'ли!
              Черный стеклярус
              На темной шали!

          Идет от сумрачной обедни,
          Нет в сердце крови...
          Христос, уставший крест нести...

              Адриатической любови -
              Моей последней -
              Прости, прости!

           9 мая 1909

             2
                              Евг. Иванову

          Холодный ветер от лагуны.
          Гондол безмолвные гроба.
          Я в эту ночь - больной и юный -
          Простерт у львиного столба.
          На башне, с песнию чугунной,
          Гиганты бьют полночный час.
          Марк утопил в лагуне лунной
          Узорный свой иконостас.

          В тени дворцовой галлереи,
          Чуть озаренная луной,
          Таясь, проходит Саломея
          С моей кровавой головой.

          Вс° спит - дворцы, каналы, люди,
          Лишь призрака скользящий шаг,
          Лишь голова на черном блюде
          Глядит с тоской в окрестный мрак.

           Август 1909

             3

          Слабеет жизни гул упорный.
          Уходит вспять прилив забот.
          И некий ветр сквозь бархат черный
          О жизни будущей поет.

          Очнусь ли я в другой отчизне,
          Не в этой сумрачной стране?
          И памятью об этой жизни
          Вздохну ль когда-нибудь во сне?

          Кто даст мне жизнь? Потомок дожа,
          Купец, рыбак, иль иерей
          В грядущем мраке делит ложе
          С грядущей матерью моей?

          Быть может, венецейской девы
          Канцоной нежной слух пленя,
          Отец грядущий сквозь напевы
          Уже предчувствует меня?

          И неужель в грядущем веке
          Младенцу мне - велит судьба
          Впервые дрогнувшие веки
          Открыть у львиного столба?

          Мать, что' поют глухие струны?
          Уж ты мечтаешь, может быть,
          Меня от ветра, от лагуны
          Священной шалью оградить?

          Нет! Вс°, что есть, что было, - живо!
          Мечты, виденья, думы - прочь!
          Волна возвратного прилива
          Бросает в бархатную ночь!

           26 августа 1909

             ПЕРУДЖИЯ

          День полувеселый, полустрадный,
          Голубая даль от Умбрских гор.
          Вдруг - минутный ливень, ветр прохладный,
          За окном открытым - громкий хор.

          Там - в окне, под фреской Перуджино,
          Черный глаз смеется, дышит грудь:
          Кто-то смуглою рукой корзину
          Хочет и не смеет дотянуть...

          На корзине - белая записка:
            "Questa sera...  монастырь Франциска..."

           Июнь 1909

             ФЛОРЕНЦИЯ

             1

          Умри, Флоренция, Иуда,
          Исчезни в сумрак вековой!
          Я в час любви тебя забуду,
          В час смерти буду не с тобой!

          О, Bella, смейся над собою,
          Уж не прекрасна больше ты!
          Гнилой морщиной гробовою
          Искажены твои черты!

          Хрипят твои автомобили,
          Твои уродливы дома,
          Всеевропейской желтой пыли
          Ты предала себя сама!

          Звенят в пыли велосипеды
          Там, где святой монах сожжен,
          Где Леонардо сумрак ведал,
          Беато снился синий сон!

          Ты пышных Ме'дичей тревожишь,
          Ты топчешь лилии свои,
          Но воскресить себя не можешь
          В пыли торговой толчеи!
          Гнусавой мессы стон протяжный
          И трупный запах роз в церквах -
          Весь груз тоски многоэтажный -
          Сгинь в очистительных веках!

           Май - июнь 1909

             2

          Флоренция, ты ирис нежный;
          По ком томился я один
          Любовью длинной, безнадежной,
          Весь день в пыли твоих Кашин?

          О, сладко вспомнить безнадежность:
          Мечтать и жить в твоей глуши;
          Уйти в твой древний зной и в нежность
          Своей стареющей души...

          Но суждено нам разлучиться,
          И через дальние края
          Твой дымный ирис будет сниться,
          Как юность ранняя моя.

           Июнь 1909

             3

          Страстью длинной, безмятежной
          Занялась душа моя,
          Ирис дымный, ирис нежный,
          Благовония струя,
          Переплыть велит все реки
          На воздушных парусах,
          Утонуть велит навеки
          В тех вечерних небесах,
          И когда предамся зною,
          Голубой вечерний зной
          В голубое голубою
          Унесет меня волной...

           Июнь 1909

             4

          Жгут раскаленные камни
          Мой лихорадочный взгляд.
          Дымные ирисы в пламени,
          Словно сейчас улетят.
          О, безысходность печали,
          Знаю тебя наизусть!
          В черное небо Италии
          Черной душою гляжусь.

           Июнь 1909

             5

          Окна ложные на' небе черном,
          И прожектор на древнем дворце.
          Вот проходит она - вся в узорном
          И с улыбкой на смуглом лице.

          А вино уж мутит мои взоры
          И по жилам огнем разлилось...
          Что мне спеть в этот вечер, синьора?
          Что мне спеть, чтоб вам сладко спалось?

           Июнь 1909

             6

          Под зноем флорентийской лени
          Еще беднее чувством ты:
          Молчат церковные ступени,
          Цветут нерадостно цветы.

          Так береги остаток чувства,
          Храни хоть творческую ложь:
          Лишь в легком челноке искусства
          От скуки мира уплывешь.

           17 мая 1909

             7

          Голубоватым дымом
          Вечерний зной возносится,
          Долин тосканских царь...

          Он мимо, мимо, мимо
          Летучей мышью бросится
          Под уличный фонарь...

          И вот уже в долинах
          Несметный сонм огней,
          И вот уже в витринах
          Ответный блеск камней,
          И город скрыли горы
          В свой сумрак голубой,
          И тешатся синьоры
          Канцоной площадной.

          Дымится пыльный ирис,
          И легкой пеной пенится
          Бокал Христовых Слез...

          Пляши и пой на пире,
          Флоренция, изменница,
          В венке спаленных роз!..

          Сведи с ума канцоной
          О преданной любви,
          И сделай ночь бессонной,
          И струны оборви,
          И бей в свой бубен гулкий,
          Рыдания тая!
          В пустынном переулке
          Скорбит душа твоя...

           Август 1909

             * * *

          Вот девушка, едва развившись,
          Еще не потупляясь, не краснея,
          Непостижимо черным взглядом
          Смотрит мне навстречу.
          Была бы на то моя воля,
          Просидел бы я всю жизнь в Сеттиньяно,
          У выветрившегося камня Септимия Севе'ра.
          Смотрел бы я на камни, залитые солнцем,
          На красивую загорелую шею и спину
          Некрасивой женщины под дрожащими тополями.

           15 мая 1909
            Settignano

             MADONNA DA SETTIGNANO

          Встретив на горном тебя перевале,
              Мой прояснившийся взор
          Понял тосканские пыльные дали
              И очертания гор.

          Желтый платок твой разубран цветами -
              Сонный то маковый цвет.
          Смотришь большими, как небо, глазами
              Бедному страннику вслед.

          Дашь ли запреты забыть вековые
              Вечному путнику - мне?
          Страстно твердить твое имя, Мария,
              Здесь, на чужой стороне?

           3 июня 1909

             ФЬЕЗОЛЕ

          Стучит топор, и с кампанил
          К нам флорентийский звон долинный
          Плывет, доплыл и разбудил
          Сон золотистый и старинный...

          Не так же ли стучал топор
          В нагорном Фье'золе когда-то,
          Когда впервые взор Беато
          Флоренцию приметил с гор?

           Июнь 1909

             СИЕНА

          В лоне площади пологой
          Пробивается трава.
          Месяц острый, круторогий,
          Башни - свечи божества.

          О, лукавая Сиена,
          Вся - колчан упругих стрел!
          Вероломство и измена -
          Твой таинственный удел!

          От соседних лоз и пашен
          Оградясь со всех сторон,
          Острия церквей и башен
          Ты вонзила в небосклон!

          И томленьем дух влюбленный
          Исполняют образа,
          Где коварные мадонны
          Щурят длинные глаза:

          Пусть грозит младенцу буря,
          Пусть грозит младенцу враг,
          Мать глядится в мутный мрак,
          Очи влажные сощуря!..

           7 июня 1909

             СИЕНСКИЙ СОБОР

          Когда страшишься смерти скорой,
          Когда твои неярки дни, -
          К плитам Сиенского собора
          Свой натруженный взор склони.

          Скажи, где место вечной ночи?
          Вот здесь - Сивиллины уста
          В безумном трепете пророчат
          О воскресении Христа.

          Свершай свое земное дело,
          Довольный возрастом своим.
          Здесь под резцом оцепенело
          Вс° то, над чем мы ворожим.

          Вот - мальчик над цветком и с птицей,
          Вот - муж с пергаментом в руках,
          Вот - дряхлый старец над гробницей
          Склоняется на двух клюках.

          Молчи, душа. Не мучь, не трогай,
          Не понуждай и не зови:
          Когда-нибудь придет он, строгий,
          Кристально-ясный час любви.

           Июнь 1909

             * * *

          Искусство - ноша на плечах,
          Зато как мы, поэты, ценим
          Жизнь в мимолетных мелочах!
          Как сладостно предаться лени,
          Почувствовать, как в жилах кровь
          Переливается певуче,
          Бросающую в жар любовь
          Поймать за тучкою летучей,
          И грезить, будто жизнь сама
          Встает во всем шампанском блеске
          В мурлыкающем нежно треске
          Мигающего cine'ma!
          А через год - в чужой стране:
          Усталость, город неизвестный,
          Толпа, - и вновь на полотне
          Черты француженки прелестной!..

           Июнь 1909
          Foligno

             * * *

          Глаза, опущенные скромно,
          Плечо, закрытое фатой...
          Ты многим кажешься святой,
          Но ты, Мария, вероломна...

          Быть с девой - быть во власти ночи,
          Качаться на морских волнах...
          И не напрасно эти очи
          К мирянам ревновал монах:

          Он в нише сумрачной церковной
          Поставил с братией ее -
          Подальше от мечты греховной,
          В молитвенное забытье...

          Однако, братьям надоело
          . . . . . . . . . . . .
          . . . . . . . . . . . .
          . . . . . . . . . . . .

          Конец преданьям и туманам!
          Теперь - во всех церквах она
          Равно - монахам и мирянам
          На поруганье предана...

          Но есть один вздыхатель тайный
          Красы божественной - поэт...
          Он видит твой необычайный,
          Немеркнущий, Мария, свет!
          Он на коленях в нише темной
          Замолит страстные грехи,
          Замолит свой восторг нескромный,
          Свои греховные стихи!

          И ты, чье сердце благосклонно,
          Не гневайся и не дивись,
          Что взглянет он порой влюбленно
          В твою ласкающую высь!

           12 июня 1909

             БЛАГОВЕЩЕНИЕ

          С детских лет - видения и грезы,
          Умбрии ласкающая мгла.
          На оградах вспыхивают розы,
          Тонкие поют колокола.

          Слишком резвы милые подруги,
          Слишком дерзок их открытый взор.
          Лишь она одна в предвечном круге
          Ткет и ткет свой шелковый узор.

          Робкие томят ее надежды,
          Грезятся несбыточные сны.
          И внезапно - красные одежды
          Дрогнули на золоте стены.

          Всем лицом склонилась над шелками,
          Но везде - сквозь золото ресниц -
          Вихрь ли с многоцветными крылами,
          Или ангел, распростертый ниц...

          Темноликий ангел с дерзкой ветвью
          Молвит: "Здравствуй! Ты полна красы!"
          И она дрожит пред страстной вестью,
          С плеч упали тяжких две косы...

          Он поет и шепчет - ближе, ближе,
          Уж над ней - шумящих крыл шатер...
          И она без сил склоняет ниже
          Потемневший, помутневший взор...
          Трепеща, не верит: "Я ли, я ли?"
          И рукою закрывает грудь...
          Но чернеют пламенные дали -
          Не уйти, не встать и не вздохнуть...

          И тогда - незнаемою болью
          Озарился светлый круг лица...
          А над ними - символ своеволья -
          Перуджийский гриф когтит тельца.

          Лишь художник, занавесью скрытый, -
          Он провидит страстной муки крест
          И твердит: "Profani, procul ite,
          Hic amoris locus sacer est".

           Май - июнь 1909
            Perudgia - Spoleto

             УСПЕНИЕ

          Ее спеленутое тело
          Сложили в молодом лесу.
          Оно от мук помолодело,
          Вернув бывалую красу.

          Уже не шумный и не ярый,
          С волненьем, в сжатые персты
          В последний раз архангел старый
          Влагает белые цветы.

          Златит далекие вершины
          Прощальным отблеском заря,
          И над туманами долины
          Встают усопших три царя.

          Их привела, как в дни былые,
          Другая, поздняя звезда.
          И пастухи, уже седые,
          Как встарь, сгоняют с гор стада.

          И стражей вечному покою
          Долины заступила мгла.
          Лишь меж звездою и зарею
          Златятся нимбы без числа.

          А выше, по крутым оврагам
          Поет ручей, цветет миндаль,
          И над открытым саркофагом
          Могильный ангел смотрит в даль.

           4 июня 1909
           Spoleto

             ЭПИТАФИЯ ФРА ФИЛИППО ЛИППИ

            Эпитафия сочинена Полицианом и вырезана на могильной
            плите художника в Сполетском соборе по повелению
            Лаврентия Великолепного.

          Здесь я покоюсь, Филипп, живописец навеки бессмертный,
          Дивная прелесть моей кисти - у всех на устах.
          Душу умел я вдохнуть искусными пальцами в краски,
          Набожных души умел - голосом бога смутить.
          Даже природа сама, на мои заглядевшись созданья,
          Принуждена меня звать мастером равным себе.

          В мраморном этом гробу меня упокоил Лаврентий
          Ме'дичи, прежде чем я в низменный прах обращусь.

           17 марта 1914

          --------

          Sic... - Так незаметно многих уничтожают годы,//
          Так приходит к концу вс° сущее в мире;//
          Увы, увы, невозвратимо минувшее время,//
          Увы, торопится смерть неслышным шагом. (лат.).

          Questa sera - Сегодня вечером (итал.).

          Bella - Прекрасная (итал.) - распространенное в Италии название Флоренции.

          Profani... - Идите прочь, непосвященные: здесь свято место любви (лат.).

                            РАЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

                               (1908 - 1916)

                     ЗА ГРОБОМ

          Божья матерь Утоли моя печали
          Перед гробом шла, светла, тиха.
          А за гробом - в траурной вуали
          Шла невеста, провожая жениха...

          Был он только литератор модный,
          Только слов кощунственных творец...
          Но мертвец - родной душе народной:
          Всякий свято чтит она конец.

          И навстречу кланялись, крестили
          Многодумный, многотрудный лоб.
          А друзья и близкие пылили
          На икону, на нее, на гроб...

          И с какою бесконечной грустью
          (Не о нем - бог весть о ком?)
          Приняла она слова сочувствий
          И венок случайный за венком...

          Этих фраз избитых повторенья,
          Никому не нужные слова -
          Возвела она в венец творенья,
          В тайную улыбку божества...

          Словно здесь, где пели и кадили,
          Где и грусть не может быть тиха,
          Убралась она фатой от пыли
          И ждала Иного Жениха...

           6 июля 1908

                  ДРУЗЬЯМ

                          Молчите, проклятые струны!
                                          А. Майков

          Друг другу мы тайно враждебны,
          Завистливы, глухи, чужды,
          А как бы и жить и работать,
          Не зная извечной вражды!

          Что' делать! Ведь каждый старался
          Свой собственный дом отравить,
          Все стены пропитаны ядом,
          И негде главы приклонить!

          Что' делать! Изверившись в счастье,
          От смеху мы сходим с ума
          И, пьяные, с улицы смотрим,
          Как рушатся наши дома!

          Предатели в жизни и дружбе,
          Пустых расточители слов,
          Что' делать! Мы путь расчищаем
          Для наших далеких сынов!

          Когда под забором в крапиве
          Несчастные кости сгниют,
          Какой-нибудь поздний историк
          Напишет внушительный труд...

          Вот только замучит, проклятый,
          Ни в чем не повинных ребят
          Годами рожденья и смерти
          И ворохом скверных цитат...

          Печальная доля - так сложно,
          Так трудно и празднично жить,
          И стать достояньем доцента,
          И критиков новых плодить...

          Зарыться бы в свежем бурьяне,
          Забыться бы сном навсегда!
          Молчите, проклятые книги!
          Я вас не писал никогда!

           24 июля 1908

                  ПОЭТЫ

          За городом вырос пустынный квартал
          На почве болотной и зыбкой.
          Там жили поэты, - и каждый встречал
          Другого надменной улыбкой.

          Напрасно и день светозарный вставал
          Над этим печальным болотом:
          Его обитатель свой день посвящал
          Вину и усердным работам.

          Когда напивались, то в дружбе клялись,
          Болтали цинично и пряно.
          Под утро их рвало. Потом, запершись,
          Работали тупо и рьяно.

          Потом вылезали из будок, как псы,
          Смотрели, как море горело.
          И золотом каждой прохожей косы
          Пленялись со знанием дела.

          Разнежась, мечтали о веке златом,
          Ругали издателей дружно.
          И плакали горько над малым цветком,
          Над маленькой тучкой жемчужной...

          Так жили поэты. Читатель и друг!
          Ты думаешь, может быть, - хуже
          Твоих ежедневных бессильных потуг,
          Твоей обывательской лужи?
          Нет, милый читатель, мой критик слепой!
          По крайности, есть у поэта
          И косы, и тучки, и век золотой,
          Тебе ж недоступно вс° это!..

          Ты будешь доволен собой и женой,
          Своей конституцией куцой,
          А вот у поэта - всемирный запой,
          И мало ему конституций!

          Пускай я умру под забором, как пес,
          Пусть жизнь меня в землю втоптала, -
          Я верю: то бог меня снегом занес,
          То вьюга меня целовала!

           24 июля 1908

                  * * *

          Когда замрут отчаянье и злоба,
          Нисходит сон. И крепко спим мы оба
              На разных полюсах земли.

          Ты обо мне, быть может, грезишь в эти
          Часы. Идут часы походкою столетий,
              И сны встают в земной дали.

          И вижу в снах твой образ, твой прекрасный,
          Каким он был до ночи злой и страстной,
              Каким являлся мне. Смотри:

          Вс° та же ты, какой цвела когда-то,
          Там, над горой туманной и зубчатой,
              В лучах немеркнущей зари.

           1 августа 1908

                  * * *

          Ты так светла, как снег невинный.
          Ты так бела, как дальний храм.
          Не верю этой ночи длинной
          И безысходным вечерам.

          Своей душе, давно усталой,
          Я тоже верить не хочу.
          Быть может, путник запоздалый,
          В твой тихий терем постучу.

          За те погибельные муки
          Неверного сама простишь,
          Изменнику протянешь руки,
          Весной далекой наградишь.

           8 ноября 1908

                  * * *

          Вс° это было, было, было,
          Свершился дней круговорот.
          Какая ложь, какая сила
          Тебя, прошедшее, вернет?

          В час утра, чистый и хрустальный,
          У стен Московского Кремля,
          Восторг души первоначальный
          Вернет ли мне моя земля?

          Иль в ночь на Пасху, над Невою,
          Под ветром, в стужу, в ледоход -
          Старуха нищая клюкою
          Мой труп спокойный шевельнет?

          Иль на возлюбленной поляне
          Под шелест осени седой
          Мне тело в дождевом тумане
          Расклю'ет коршун молодой?

          Иль просто в час тоски беззвездной,
          В каких-то четырех стенах,
          С необходимостью железной
          Усну на белых простынях?

          И в новой жизни, непохожей,
          Забуду прежнюю мечту,
          И буду так же помнить дожей,
          Как нынче помню Калиту?
          Но верю - не пройдет бесследно
          Вс°, что так страстно я любил,
          Весь трепет этой жизни бедной,
          Весь этот непонятный пыл!

           Август 1909

             СУСАЛЬНЫЙ АНГЕЛ

          На разукрашенную елку
          И на играющих детей
          Сусальный ангел смотрит в щелку
          Закрытых наглухо дверей.

          А няня топит печку в детской,
          Огонь трещит, горит светло...
          Но ангел тает. Он - немецкий.
          Ему не больно и тепло.

          Сначала тают крылья крошки,
          Головка падает назад,
          Сломались сахарные ножки
          И в сладкой лужице лежат...

          Потом и лужица засохла.
          Хозяйка ищет - нет его...
          А няня старая оглохла,
          Ворчит, не помнит ничего...

          Ломайтесь, тайте и умрите,
          Созданья хрупкие мечты,
          Под ярким пламенем событий,
          Под гул житейской суеты!

          Так! Погибайте! Что' в вас толку?
          Пускай лишь раз, былым дыша,
          О вас поплачет втихомолку
          Шалунья девочка - душа...

           25 ноября 1909

                  СОН
                                  Моей матери

          Я видел сон: мы в древнем склепе
          Схоронены; а жизнь идет
          Вверху - вс° громче, вс° нелепей;
          И день последний настает.

          Чуть брежжит утро Воскресенья.
          Труба далекая слышна.
          Над нами - красные каменья
          И мавзолей из чугуна.

          И он идет из дымной дали;
          И ангелы с мечами - с ним;
          Такой, как в книгах мы читали,
          Скучая и не веря им.

          Под аркою того же свода
          Лежит спокойная жена;
          Но ей не дорога свобода:
          Не хочет воскресать она...

          И слышу, мать мне рядом шепчет:
          "Мой сын, ты в жизни был силен:
          Нажми рукою свод покрепче,
          И камень будет отвален". -

          "Нет, мать. Я задохнулся в гробе,
          И больше нет бывалых сил.
          Молитесь и просите обе,
          Чтоб ангел камень отвалил".

           20 июня 1910

             КОМЕТА

          Ты нам грозишь последним часом,
          Из синей вечности звезда!
          Но наши девы - по атласам
          Выводят шелком миру: да!
          Но будят ночь вс° тем же гласом -
          Стальным и ровным - поезда!

          Всю ночь льют свет в твои селенья
          Берлин, и Лондон, и Париж,
          И мы не знаем удивленья,
          Следя твой путь сквозь стекла крыш,
          Бензол приносит исцеленья,
          До звезд разносится матчиш!

          Наш мир, раскинув хвост павлиний,
          Как ты, исполнен буйством грез:
          Через Симплон, моря, пустыни,
          Сквозь алый вихрь небесных роз,
          Сквозь ночь, сквозь мглу - стремят отныне
          Полет - стада стальных стрекоз!

          Грозись, грозись над головою,
          Звезды ужасной красота!
          Смолкай сердито за спиною,
          Однообразный треск винта!
          Но гибель не страшна герою,
          Пока безумствует мечта!

           Сентябрь 1910

                  * * *

          Ты помнишь? В нашей бухте сонной
          Спала' зеленая вода,
          Когда кильватерной колонной
          Вошли военные суда.

          Четыре - серых. И вопросы
          Нас волновали битый час,
          И загорелые матросы
          Ходили важно мимо нас.

          Мир стал заманчивей и шире,
          И вдруг - суда уплыли прочь.
          Нам было видно: все четыре
          Зарылись в океан и в ночь.

          И вновь обычным стало море,
          Маяк уныло замигал,
          Когда на низком семафоре
          Последний отдали сигнал...

          Как мало в этой жизни надо
          Нам, детям, - и тебе и мне.
          Ведь сердце радоваться радо
          И самой малой новизне.

          Случайно на ноже карманном
          Найди пылинку дальних стран -
          И мир опять предстанет странным,
          Закутанным в цветной туман!

           1911 - 6 февраля 1914

          Aber'Wrach, Finistere

                  * * *

          Благословляю вс°, что было,
          Я лучшей доли не искал.
          О, сердце, сколько ты любило!
          О, разум, сколько ты пылал!

          Пускай и счастие и муки
          Свой горький положили след,
          Но в страстной буре, в долгой скуке -
          Я не утратил прежний свет.

          И ты, кого терзал я новым,
          Прости меня. Нам быть - вдвоем.
          Вс° то, чего не скажешь словом,
          Узнал я в облике твоем.

          Глядят внимательные очи,
          И сердце бьет, волнуясь, в грудь,
          В холодном мраке снежной ночи
          Свой верный продолжая путь.

           15 января 1912

                  ПОСЛАНИЯ

             ЮРИЮ ВЕРХОВСКОМУ
          (При получении "Идиллий и элегий")

          Дождь мелкий, разговор неспешный,
          Из-под цилиндра прядь волос,
          Смех легкий и немножко грешный -
          Ведь так при встречах повелось?

          Но вот - какой-то светлый гений
          С туманным факелом в руке
          Занес ваш дар в мой дом осенний,
          Где я - в тревоге и в тоске.

          И в шуме осени суровом
          Я вспомнил вас, люблю уже
          За каждый ваш намек о новом
          В старинном, грустном чертеже.

          Мы посмеялись, пошутили,
          И всем придется, может быть,
          Сквозь резвость томную идиллий
          В ночь скорбную элегий плыть.

           Сентябрь 1910

             ВАЛЕРИЮ БРЮСОВУ
          (При получении "Зеркала теней")

          И вновь, и вновь твой дух таинственный
          В глухой ночи', в ночи' пустой
          Велит к твоей мечте единственной
          Прильнуть и пить напиток твой.

          Вновь причастись души неистовой,
          И яд, и боль, и сладость пей,
          И тихо книгу перелистывай,
          Впиваясь в зеркало теней...

          Пусть, несказа'нной мукой мучая,
          Здесь бьется страсть, змеится грусть,
          Восторженная буря случая
          Сулит конец, убийство - пусть!

          Что жизнь пытала, жгла, коверкала,
          Здесь стало легкою мечтой,
          И поле траурного зеркала
          Прозрачной стынет красотой...

          А красотой без слов повелено:
          "Гори, гори. Живи, живи.
          Пускай крыло души прострелено -
          Кровь обагрит алтарь любви".

           20 марта 1912

             ВЛАДИМИРУ БЕСТУЖЕВУ
                 (Ответ)

          Да, знаю я: пронзили ночь отвека
              Незримые лучи.
          Но меры нет страданью человека,
              Ослепшего в ночи!

          Да, знаю я, что в тайне - мир прекрасен
              (Я знал Тебя, Любовь!),
          Но этот шар над льдом жесток и красен,
              Как гнев, как месть, как кровь!

          Ты ведаешь, что некий свет струится,
              Объемля вс° до дна,
          Что ищет нас, что в свисте ветра длится
              Иная тишина...

          Но страннику, кто снежной ночью полон,
              Кто загляделся в тьму,
          Приснится, что не в вечный свет вошел он,
              А луч сошел к нему.

           23 марта 1912

             ВЯЧЕСЛАВУ ИВАНОВУ

          Был скрипок вой в разгаре бала.
          Вином и кровию дыша,
          В ту ночь нам судьбы диктовала
          Восстанья страшная душа.

          Из стран чужих, из стран далеких
          В наш огнь вступивши снеговой,
          В кругу безумных, томнооких
          Ты золотою встал главой.

          Слегка согбен, не стар, не молод,
          Весь - излученье тайных сил,
          О, скольких душ пустынный холод
          Своим ты холодом пронзил!

          Был миг - неведомая сила,
          Восторгом разрывая грудь,
          Сребристым звоном оглушила,
          Секучим снегом ослепила,
          Блаженством исказила путь!

          И в этот миг, в слепящей вьюге,
          Не ведаю, в какой стране,
          Не ведаю, в котором круге,
          Твой странный лик явился мне...

          И я, дичившийся доселе
          Очей пронзительных твоих,
          Взглянул... И наши души спели
          В те дни один и тот же стих.
          Но миновалась ныне вьюга.
          И горькой складкой те года
          Легли на сердце мне. И друга
          В тебе не вижу, как тогда.

          Как в годы юности, не знаю
          Бездонных чар твоей души...
          Порой, как прежде, различаю
          Песнь соловья в твоей глуши...

          И много чар, и много песен,
          И древних ликов красоты...
          Твой мир, поистине, чудесен!
          Да, царь самодержавный - ты.

          А я, печальный, нищий, жесткий,
          В час утра встретивший зарю,
          Теперь на пыльном перекрестке
          На царский поезд твой смотрю.

           18 апреля 1912

             АННЕ АХМАТОВОЙ

          "Красота страшна" - Вам скажут, -
          Вы накинете лениво
          Шаль испанскую на плечи,
          Красный розан - в волосах.

          "Красота проста" - Вам скажут, -
          Пестрой шалью неумело
          Вы укроете ребенка,
          Красный розан - на полу.

          Но, рассеянно внимая
          Всем словам, кругом звучащим,
          Вы задумаетесь грустно
          И твердите про себя:

          "Не страшна и не проста я;
          Я не так страшна, чтоб просто
          Убивать; не так проста я,
          Чтоб не знать, как жизнь страшна".

           16 декабря 1913

                  * * *

          И вновь - порывы юных лет,
          И взрывы сил, и крайность мнений...
          Но счастья не было - и нет.
          Хоть в этом больше нет сомнений!

          Пройди опасные года.
          Тебя подстерегают всюду.
          Но если выйдешь цел - тогда
          Ты, наконец, поверишь чуду,

          И, наконец, увидишь ты,
          Что счастья и не надо было,
          Что сей несбыточной мечты
          И на пол-жизни не хватило,

          Что через край перелилась
          Восторга творческого чаша,
          И вс° уж не мое, а наше,
          И с миром утвердилась связь, -

          И только с нежною улыбкой
          Порою будешь вспоминать
          О детской той мечте, о зыбкой,
          Что счастием привыкли звать!

           19 июня 1912

             ХУДОЖНИК

          В жаркое лето и в зиму метельную,
          В дни ваших свадеб, торжеств, похорон,
          Жду, чтоб спугнул мою скуку смертельную
          Легкий, доселе не слышанный звон.

          Вот он - возник. И с холодным вниманием
          Жду, чтоб понять, закрепить и убить.
          И перед зорким моим ожиданием
          Тянет он еле приметную нить.

          С моря ли вихрь? Или сирины райские
          В листьях поют? Или время стоит?
          Или осыпали яблони майские
          Снежный свой цвет? Или ангел летит?

          Длятся часы, мировое несущие.
          Ширятся звуки, движенье и свет.
          Прошлое страстно глядится в грядущее.
          Нет настоящего. Жалкого - нет.

          И, наконец, у предела зачатия
          Новой души, неизведанных сил, -
          Душу сражает, как громом, проклятие:
          Творческий разум осилил - убил.

          И замыкаю я в клетку холодную
          Легкую, добрую птицу свободную,
          Птицу, хотевшую смерть унести,
          Птицу, летевшую душу спасти.

          Вот моя клетка - стальная, тяжелая,
          Как золотая, в вечернем огне.
          Вот моя птица, когда-то веселая,
          Обруч качает, поет на окне.

          Крылья подрезаны, песни заучены.
          Любите вы под окном постоять?
          Песни вам нравятся. Я же, измученный,
          Нового жду - и скучаю опять.

           12 декабря 1913

                     * * *

          О, нет! не расколдуешь сердца ты
          Ни лестию, ни красотой, ни словом.
          Я буду для тебя чужим и новым,
          Вс° призрак, вс° мертвец, в лучах мечты.

          И ты уйдешь. И некий саван белый
          Прижмешь к губам ты, пребывая в снах.
          Вс° будет сном: что ты хоронишь тело,
          Что ты стоишь три ночи в головах.

          Упоена красивыми мечтами,
          Ты укоризны будешь слать судьбе.
          Украсишь ты нежнейшими цветами
          Могильный холм, приснившийся тебе.

          И тень моя пройдет перед тобою
          В девятый день, и в день сороковой -
          Неузнанной, красивой, неживою.
          Такой ведь ты искала? - Да, такой.

          Когда же грусть твою погасит время,
          Захочешь жить, сначала робко, ты
          Другими снами, сказками не теми...
          И ты простой возжаждешь красоты.

          И он придет, знакомый, долгожданный,
          Тебя будить от неземного сна.
          И в мир другой, на миг благоуханный,
          Тебя умчит последняя весна.

          А я умру, забытый и ненужный,
          В тот день, когда придет твой новый друг,
          В тот самый миг, когда твой смех жемчужный
          Ему расскажет, что прошел недуг.

          Забудешь ты мою могилу, имя...
          И вдруг - очнешься: пусто; нет огня;
          И в этот час, под ласками чужими,
          Припомнишь ты и призовешь - меня!

          Как исступленно ты протянешь руки
          В глухую ночь, о, бедная моя!
          Увы! Не долетают жизни звуки
          К утешенным весной небытия.

          Ты проклянешь, в мученьях невозможных,
          Всю жизнь за то, что некого любить!
          Но есть ответ в моих стихах тревожных:
          Их тайный жар тебе поможет жить.

           15 декабря 1913

             ЖЕНЩИНА
                          Памяти Августа Стриндберга

          Да, я изведала все муки,
          Мечтала жадно о конце...
          Но нет! Остановились руки,
          Живу - с печалью на лице...

          Весной по кладбищу бродила
          И холмик маленький нашла.
          Пусть неизвестная могила
          Узнает вс°, чем я жила!

          Я принесла цветов любимых
          К могиле на закате дня...
          Но кто-то ходит, ходит мимо
          И взглядывает на меня.

          И этот взгляд случайно встретя,
          Я в нем внимание прочла...
          Нет, я одна на целом свете!..
          Я отвернулась и прошла.

          Или мой вид внушает жалость?
          Или понравилась ему
          Лица печального усталость?
          Иль просто - скучно одному?..

          Нет, лучше я глаза закрою:
          Он строен, он печален; пусть
          Не ляжет между ним и мною
          Соединяющая грусть...

          Но чувствую: он за плечами
          Стоит, он подошел в упор...
          Ему я гневными речами
          Уже готовлюсь дать отпор, -

          И вдруг, с мучительным усильем,
          Чуть слышно произносит он:
          "О, не пугайтесь. Здесь в могиле
          Ребенок мой похоронен".

          Я извинилась, выражая
          Печаль наклоном головы;
          А он, цветы передавая,
          Сказал: "Букет забыли вы". -

          "Цветы я в память встречи с вами
          Ребенку вашему отдам..."
          Он, холодно пожав плечами,
          Сказал: "Они нужнее вам".

          Да, я винюсь в своей ошибке,
          Но... не прощу до смерти (нет!)
          Той снисходительной улыбки,
          С которой он смотрел мне вслед!

           Август 1914

             ПЕРЕД СУДОМ

          Что' же ты потупилась в смущеньи?
          Погляди, как прежде, на меня.
          Вот какой ты стала - в униженьи,
          В резком, неподкупном свете дня!

          Я и сам ведь не такой - не прежний,
          Недоступный, гордый, чистый, злой.
          Я смотрю добрей и безнадежней
          На простой и скучный путь земной.

          Я не только не имею права,
          Я тебя не в силах упрекнуть
          За мучительный твой, за лукавый,
          Многим женщинам сужденный путь...

          Но ведь я немного по-другому,
          Чем иные, знаю жизнь твою,
          Более, чем судьям, мне знакомо,
          Как ты очутилась на краю.

          Вместе ведь по краю, было время,
          Нас водила пагубная страсть,
          Мы хотели вместе сбросить бремя
          И лететь, чтобы потом упасть.

          Ты всегда мечтала, что, сгорая,
          Догорим мы вместе - ты и я,
          Что дано, в объятьях умирая,
          Увидать блаженные края...

          Что же делать, если обманула
          Та мечта, как всякая мечта,
          И что жизнь безжалостно стегнула
          Грубою веревкою кнута?

          Не до нас ей, жизни торопливой,
          И мечта права, что нам лгала. -
          Вс°-таки, когда-нибудь счастливой
          Разве ты со мною не была?

          Эта прядь - такая золотая
          Разве не от старого огня? -
          Страстная, безбожная, пустая,
          Незабвенная, прости меня!

           11 октября 1915

             АНТВЕРПЕН

          Пусть это время далеко',
          Антверпен! - И за морем крови
          Ты памятен мне глубоко...
          Речной туман ползет с верховий
          Широкой, как Нева, Эско.

          И над спокойною рекой
          В тумане теплом и глубоком,
          Как взор фламандки молодой,
          Нет счета мачтам, верфям, докам,
          И пахнет снастью и смолой.

          Тревожа водяную гладь,
          В широко стелющемся дыме
          Уж якоря готов отдать
          Тяжелый двухмачтовый стимер:
          Ему на Конго курс держать...

          А ты - во мглу веков глядись
          В спокойном городском музее:
          Там царствует Квентин Массис;
          Там в складки платья Саломеи
          Цветы из золота вплелись...

          Но вс° - притворство, вс° - обман:
          Взгляни наверх... В клочке лазури,
          Мелькающем через туман,
          Увидишь ты предвестье бури -
          Кружащийся аэроплан.

           5 октября 1914

                  * * *

          Похоронят, зароют глубоко,
          Бедный холмик травой порастет,
          И услышим: дал°ко, высоко
          На земле где-то дождик идет.

          Ни о чем уж мы больше не спросим,
          Пробудясь от ленивого сна.
          Знаем: если не громко - там осень,
          Если бурно - там, значит, весна.

          Хорошо, что в дремотные звуки
          Не вступают восторг и тоска,
          Что от муки любви и разлуки
          Упасла гробовая доска.

          Торопиться не надо, уютно;
          Здесь, пожалуй, надумаем мы,
          Что' под жизнью беспутной и путной
          Разумели людские умы.

           18 октября 1915

                  * * *

          На улице - дождик и слякоть,
          Не знаешь, о чем горевать.
          И скучно, и хочется плакать,
          И некуда силы девать.

          Глухая тоска без причины
          И дум неотвязный угар.
          Давай-ка наколем лучины,
          Раздуем себе самовар!

          Авось, хоть за чайным похмельем
          Ворчливые речи мои
          Затеплят случайным весельем
          Сонливые очи твои.

          За верность старинному чину!
          За то, чтобы жить не спеша!
          Авось, и распарит кручину
          Хлебнувшая чаю душа!

           10 декабря 1915

                  * * *

          Ты твердишь, что я холоден, замкнут и сух,
          Да, таким я и буду с тобой:
          Не для ласковых слов я выковывал дух,
          Не для дружб я боролся с судьбой.

          Ты и сам был когда-то мрачней и смелей,
          По звезда'м прочитать ты умел,
          Что грядущие ночи - темней и темней,
          Что ночам неизвестен предел.

          Вот - свершилось. Весь мир одичал, и окрест
          Ни один не мерцает маяк.
          И тому, кто не понял вещания звезд, -
          Нестерпим окружающий мрак.

          И у тех, кто не знал, что прошедшее есть,
          Что грядущего ночь не пуста, -
          Затуманила сердце усталость и месть,
          Отвращенье скривило уста...

          Было время надежды и веры большой -
          Был я прост и доверчив, как ты.
          Шел я к людям с открытой и детской душой,
          Не пугаясь людской клеветы...

          А теперь - тех надежд не отыщешь следа,
          Вс° к далеким звездам унеслось.
          И к кому шел с открытой душою тогда,
          От того отвернуться пришлось.

          И сама та душа, что, пылая, ждала,
          Треволненьям отдаться спеша, -
          И враждой, и любовью она изошла,
          И сгорела она, та душа.

          И остались - улыбкой сведенная бровь,
          Сжатый рот и печальная власть
          Бунтовать ненасытную женскую кровь,
          Зажигая звериную страсть...

          Не стучись же напрасно у плотных дверей,
          Тщетным стоном себя не томи:
          Ты не встретишь участья у бедных зверей,
          Называвшихся прежде людьми.

          Ты - железною маской лицо закрывай,
          Поклоняясь священным гробам,
          Охраняя железом до времени рай,
          Недоступный безумным рабам.

           9 июня 1916


                               АРФЫ И СКРИПКИ

                               (1908 - 1916)

                  * * *

          Свирель запела на мосту,
              И яблони в цвету.
          И ангел поднял в высоту
              Звезду зеленую одну,
          И стало дивно на мосту
          Смотреть в такую глубину,
              В такую высоту.

          Свирель поет: взошла звезда,
              Пастух, гони стада...
          И под мостом поет вода:
              Смотри, какие быстрины',
          Оставь заботы навсегда,
          Такой прозрачной глубины
              Не видел никогда...
          Такой глубокой тишины
              Не слышал никогда...

          Смотри, какие быстрины,
          Когда ты видел эти сны?..

           22 мая 1908

                  * * *

          Душа! Когда устанешь верить?
          Весна, весна! Она томна,
          Как тайна приоткрытой двери
          В кумирню золотого сна...

          Едва, подругу покидая,
          Ушел я в тишину и тень,
          И вот опять - зовет другая,
          Другая вызывает день...

          Но мглой весеннею повито
          Вс°, что кипело здесь в груди...
          Не пой, не требуй, Маргарита,
          В мое ты сердце не гляди...

           26 марта 1908

                  * * *

          И я любил. И я изведал
          Безумный хмель любовных мук,
          И пораженья, и победы,
          И имя: враг; и слово: друг.

          Их было много... Что' я знаю?
          Воспоминанья, тени сна...
          Я только странно повторяю
          Их золотые имена.

          Их было много. Но одною
          Чертой соединил их я,
          Одной безумной красотою,
          Чье имя: страсть и жизнь моя.

          И страсти таинство свершая,
          И поднимаясь над землей,
          Я видел, как идет другая
          На ложе страсти роковой...

          И те же ласки, те же речи,
          Постылый трепет жадных уст,
          И примелькавшиеся плечи...
          Нет! Мир бесстрастен, чист и пуст!

          И, наполняя грудь весельем,
          С вершины самых снежных скал
          Я шлю лавину тем ущельям,
          Где я любил и целовал!

           30 марта 1908

                  * * *
                                  Вл. Пясту

          Май жестокий с белыми ночами!
          Вечный стук в ворота: выходи!
          Голубая дымка за плечами,
          Неизвестность, гибель впереди!
          Женщины с безумными очами,
          С вечно смятой розой на груди! -
          Пробудись! Пронзи меня мечами,
          От страстей моих освободи!

          Хорошо в лугу широком кру'гом
          В хороводе пламенном пройти,
          Пить вино, смеяться с милым другом
          И венки узорные плести,
          Раздарить цветы чужим подругам,
          Страстью, грустью, счастьем изойти, -
          Но достойней за тяжелым плугом
          В свежих росах по'утру идти!

           28 мая 1908

             ТРИ ПОСЛАНИЯ
                                  В.

             1

          Вс° помнит о весле вздыхающем
          Мое блаженное плечо...
          Под этим взором убегающим
          Не мог я вспомнить ни о чем...

          Твои движения несмелые,
          Неверный поворот руля...
          И уходящий в ночи белые
          Неверный призрак корабля...

          И в ясном море утопающий
          Печальный стан рыбачьих шхун...
          И в золоте восходном тающий
          Бесцельный путь, бесцельный вьюн...

           28 мая 1908

             2

          Черный ворон в сумраке снежном,
          Черный бархат на смуглых плечах.
          Томный голос пением нежным
          Мне поет о южных ночах.

          В легком сердце - страсть и беспечность,
          Словно с моря мне подан знак.
          Над бездонным провалом в вечность,
          Задыхаясь, летит рысак.

          Снежный ветер, твое дыханье,
          Опьяненные губы мои...
          Валентина, звезда, мечтанье!
          Как поют твои соловьи...

          Страшный мир! Он для сердца тесен!
          В нем - твоих поцелуев бред,
          Темный мо'рок цыганских песен,
          Торопливый полет комет!

           Февраль 1910

             3

          Знаю я твое льстивое имя,
          Черный бархат и губы в огне,
          Но стоит за плечами твоими
          Иногда неизвестное мне.

          И ложится упорная гневность
          У меня меж бровей на челе:
          Она жжет меня, черная ревность
          По твоей незнакомой земле.

          И, готовый на новые муки,
          Вспоминаю те вьюги, снега,
          Твои дикие слабые руки,
          Бормотаний твоих жемчуга.

           18 ноября 1910

             ВСТРЕЧНОЙ

          Я только рыцарь и поэт,
          Потомок северного скальда.
          А муж твой носит томик Уайльда,
          Шотландский плэд, цветной жилет...
          Твой муж - презрительный эстет.

          Не потому ль насмешлив он,
          Что подозрителен без меры?
          Следит, кому отдашь поклон...
          А я... что' мне его химеры!
          Сегодня я в тебя влюблен!

          Ты вероломством, лестью, ложью,
          Как ризами, облечена...
          Скажи мне, верная жена,
          Дрожала ль ты заветной дрожью,
          Была ли тайно влюблена?

          И неужели этот сонный,
          Ревнивый и смешной супруг
          Шептал тебе: "Поедем, друг...",
          Тебя закутав в плэд зеленый
          От зимних петербургских вьюг?

          И неужели после бала
          Твой не лукавил томный взгляд,
          Когда воздушный свой наряд
          Ты с плеч покатых опускала,
          Изведав танца легкий яд?

           2 июня 1908

                  МЭРИ

                  1

          Опять у этой двери
          Оставила коня
          И пухом светлых прерий
          Овеяла меня,
          И профиль прежней Мэри
          Горит на склоне дня.

          Опять затепли свечи,
          Укрась мое жилье,
          Пусть будут те же речи
          Про вольное житье,
          Твои высокие плечи,
          Безумие мое!

          Последней страсти ярость,
          В тебе величье есть:
          Стучащаяся старость
          И близкой смерти весть...
          О, зрелой страсти ярость,
          Тебя не перенесть!

                  2

          Жениха к последней двери
                Проводив,
          О негаданной потере
                Погрустив,
          Встала Мэри у порога,
          Грустно смотрит на дорогу,
          Звезды ранние зажглись,
          Мэри смотрит ввысь.

          Вон о той звезде далекой,
                Мэри, спой.
          Спой о жизни одиноко
                Прожитой...
          Спой о том, что' не свершил он,
          Для чего от нас спешил он
          В незнакомый, тихий край,
          В песнях, Мэри, вспоминай...

          Тихо пой у старой двери,
          Нежной песне мы поверим,
          Погрустим с тобою, Мэри.

                  3

          Косы Мэри распущены,
          Руки опущены,
          Слезы уронены,
          Мечты похоронены.

          И рассыпалась грусть
                Жемчугами...
          Мы о Мэри твердим наизусть
                Золотыми стихами...

          Мы о Мэри грустим и поем,
          А вверху, в водоеме твоем,
                Тихий господи,
          И не счесть светлых рос,
          Не заплесть желтых кос
                Тучки утренней.

           17 июля 1908

                  * * *

          Усните блаженно, заморские гости, усните,
          Забудьте, что в клетке, где бьемся, темней и темнее...
          Что падают звезды, чертя серебристые нити,
          Что пляшут в стакане вина золотистые змеи...

          Когда эти нити соткутся в блестящую сетку,
          И винные змеи сплетутся в одну бесконечность,
          Поднимут, закрутят и бросят ненужную клетку
          В бездонную пропасть, в какую-то синюю вечность.

           30 июля 1908

                  * * *

          Я пригвожден к трактирной стойке.
          Я пьян давно. Мне вс° - равно.
          Вон счастие мое - на тройке
          В сребристый дым унесено...

          Летит на тройке, потонуло
          В снегу времен, в дали веков...
          И только душу захлестнуло
          Сребристой мглой из-под подков...

          В глухую темень искры мечет,
          От искр всю ночь, всю ночь светло...
          Бубенчик под дугой лепечет
          О том, что счастие прошло...

          И только сбруя золотая
          Всю ночь видна... Всю ночь слышна...
          А ты, душа... душа глухая...
          Пьяным пьяна... пьяным пьяна...

           26 октября 1908

                  * * *

          Не затем величал я себя паладином,
          Не затем ведь и ты приходила ко мне,
          Чтобы только рыдать над потухшим камином,
          Чтобы только плясать при умершем огне!

          Или счастие вправду неверно и быстро?
          Или вправду я слаб уже, болен и стар?
          Нет! В золе еще бродят последние искры,
          Есть огонь, чтобы вспыхнул пожар!

           30 декабря 1908

                  * * *

          Часовая стрелка близится к полно'чи.
          Светлою волною всколыхнулись свечи.
          Темною волною всколыхнулись думы.
          С Новым годом, сердце! Я люблю вас тайно,
          Вечера глухие, улицы немые.
          Я люблю вас тайно, темная подруга
          Юности порочной, жизни догоревшей.

           4 ноября 1908

             * * *

          Старинные розы
          Несу, одинок,
          В снега и в морозы,
          И путь мой далек.
          И той же тропою,
          С мечом на плече,
          Идет он за мною
          В туманном плаще.
          Идет он и знает,
          Что снег уже смят,
          Что там догорает
          Последний закат,
          Что нет мне исхода
          Всю ночь напролет,
          Что больше свобода
          За мной не пойдет.
          И где, запоздалый,
          Сыщу я ночлег?
          Лишь розы на талый
          Падают снег.
          Лишь слезы на алый
          Падают снег.
          Тоскуя смертельно,
          Помочь не могу.
          Он розы бесцельно
          Затопчет в снегу.

           4 ноября 1908

                  * * *

          Уже над морем вечереет,
          Уж ты мечтой меня томишь,
          И с полуночи ветер веет
          Через неласковый камыш.

          Огни на мачтах зажигая,
          Уходят в море корабли,
          А ты, ночная, ты, земная,
          Опять уносишь от земли.

          Ты вся пленительна и лжива,
          Вся - в отступающих огнях,
          Во мгле вечернего залива,
          В легко-туманных пеленах.

          Позволь и мне огонь прибрежный
          Тебе навстречу развести,
          В венок страстно'й и неизбежный -
          Цветок влюбленности вплести...

          Обетование неложно:
          Передо мною - ты опять.
          Душе влюбленной невозможно
          О сладкой смерти не мечтать.

           24 ноября 1908

                  * * *

          Вс° б тебе желать веселья,
          Сердце, золото мое!
          От похмелья до похмелья,
          От приволья вновь к приволью -
          Беспечальное житье!

          Но низка земная келья,
          Бледно золото твое!
          В час разгульного веселья
          Вдруг намашет страстной болью,
          Черным крыльем воронье!

          Вс° размучен я тобою,
          Подколодная змея!
          Синечерною косою
          Мила друга оплетая,
          Ты моя и не моя!

          Ты со мной и не со мною -
          Рвешься в дальние края!
          Оплетешь меня косою
          И услышишь, замирая,
          Мертвый окрик воронья!

           7 декабря 1908

                  * * *

          Я не звал тебя - сама ты
              Подошла.
          Каждый вечер - запах мяты,
          Месяц узкий и щербатый,
              Тишь и мгла.

          Словно месяц встал из далей,
              Ты пришла
          В ткани легкой, без сандалий,
          За плечами трепетали
              Два крыла.

          На траве, едва примятой,
              Легкий след.
          Свежий запах дикой мяты,
          Неживой, голубоватый
              Ночи свет.

          И живу с тобою рядом,
              Как во сне.
          И живу под бледным взглядом
              Долгой ночи,
          Словно месяц там, над садом,
              Смотрит в очи
              Тишине.

           7 декабря 1908

                  * * *

          Грустя и плача и смеясь,
          Звенят ручьи моих стихов
              У ног твоих,
              И каждый стих
          Бежит, плетет живую вязь,
          Своих не зная берегов.

          Но сквозь хрустальные струи
          Ты далека мне, как была...
          Поют и плачут хрустали...
          Как мне создать черты твои,
          Чтоб ты прийти ко мне могла
              Из очарованной дали'?

           8 декабря 1908

                  * * *

          Опустись, занавеска линялая,
          На больные герани мои.
          Сгинь, цыганская жизнь небывалая,
          Погаси, сомкни очи твои!

          Ты ли, жизнь, мою горницу скудную
          Убирала степным ковылем!
          Ты ли, жизнь, мою сонь непробудную
          Зелены'м отравляла вином!

          Как цыганка, платками узорными
          Расстилалася ты предо мной,
          Ой ли косами и'ссиня-черными,
          Ой ли бурей страстей огневой!

          Что рыдалось мне в шопоте, в за'бытьи,
          Неземные ль какие слова?
          Сам не свой только был я, без памяти,
          И ходила кругом голова...

          Спалена' моя степь, трава сва'лена,
          Ни огня, ни звезды, ни пути...
          И кого целовал - не моя вина,
          Ты, кому обещался, - прости...

           30 декабря 1908

                  * * *

          Мой милый, будь смелым
              И будешь со мной.

          Я вишеньем белым
              Качнусь над тобой.

          Зеленой звездою
              С востока блесну,

          Студеной волною
              На панцырь плесну,

          Русалкою вольной
              Явлюсь над ручьем,

          Нам вольно, нам больно,
              Нам сладко вдвоем.

          Нам в темные ночи
              Легко умереть

          И в мертвые очи
              Друг другу глядеть.

           1 января 1909

                  * * *

          Не венчал мою голову траурный лавр
          В эти годы пиров и скорбей.
          Праздный слух был исполнен громами литавр,
          Сердце - музыкой буйных страстей.

          Светлой ангельской лжи не знавал я отрав,
          Не бродил средь божественных чащ.
          Сон мой длился века, все виденья собрав
          В свой широкий, полунощный плащ.

          И когда вам мерцает обманчивый свет,
          Знайте - вновь он совьется во тьму.
          Беззакатного дня, легковерные, нет.
          Я ночного плаща не сниму.

           19 января 1909

                  * * *

          Покойник спать ложится
              На белую постель.
          В окне легко кружится
              Спокойная метель.
          Пуховым ветром мчится
              На снежную постель.

          Снежинок легкий пух
              Куда летит, куда?
          Прошли, прошли года,
              Прости, бессмертный дух,
          Мятежный взор и слух!
              Настало никогда.

          И отдых, милый отдых
              Легко прильнул ко мне.
          И воздух, вольный воздух
              Вздохнул на простыне.
          Прости, крылатый дух!
              Лети, бессмертный пух!

           3 февраля 1909

                  * * *

          Уж вечер светлой полосою
          На хладных рельсах догорал.
          Ты, стройная, с тугой косою
          Прошла по черным пятнам шпал.
          Твой быстрый взор огнем докучным
          Меня обжог и ослепил.
          Мгновенье... громом однозвучным
          Нас черный поезд разделил...
          Когда же чуть дрожащим звоном
          Пропели рельсы: не забудь,
          И семафор огнем зеленым
          Мне указал свободный путь, -
          Уж ты дал°ко уходила,
          Уже теряла цвет трава...
          Там пыль взвилась, там ночь вступила
          В свои туманные права...
          Тревожный свист и клубы дыма
          За поворотом на горе...
          Напрасный миг, проплывший мимо...
          Огонь зеленый на заре.

           1 марта 1909

                  * * *

          Здесь в сумерки в конце зимы
          Она да я - лишь две души.
          "Останься, дай посмотрим мы,
          Как месяц канет в камыши".
          Но в легком свисте камыша,
          Под налетевшим ветерком,
          Прозрачным синеньким ледком
          Подернулась ее душа...
          Ушла - и нет другой души,
          Иду, мурлычу: тра-ля-ля...
          Остались: месяц, камыши,
          Да горький запах миндаля.

           27 марта 1909

              ЧЕРЕЗ ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ
                                    К. М. С.

                  1

          Вс° та же озерна'я гладь,
          Вс° так же каплет соль с градирен.
          Теперь, когда ты стар и мирен,
          О чем волнуешься опять?

          Иль первой страсти юный гений
          Еще с душой не разлучен,
          И ты навеки обручен
          Той давней, незабвенной тени?

          Ты позови - она придет:
          Мелькнет, как прежде, профиль важный,
          И голос, вкрадчиво-протяжный,
          Слова бывалые шепнет.

           Июнь 1909

                  2

          В темном парке под ольхой
          В час полуночи глухой

          Белый лебедь от весла
          Спрятал голову в крыла.

          Весь я - память, весь я - слух,
          Ты со мной, печальный дух,

          Знаю, вижу - вот твой след,
          Смытый бурей стольких лет.
          В те'нях траурной ольхи
          Сладко дышат мне духи,

          В листьях матовых шурша,
          Шелестит еще душа,

          Но за бурей страстных лет
          Вс° - как призрак, вс° - как бред,

          Вс°, что было, вс° прошло,
          В прудовой туман ушло.

           Июнь 1909

                  3

          Когда мучительно восстали
          Передо мной дела и дни,
          И сном глубоким от печали
          Забылся я в лесной тени, -

          Не знал я, что в лесу девичьем
          Проходит память прежних дней,
          И, пробудясь в игре теней,
          Услышал ясно в пеньи птичьем:

          "Внимай страстям, и верь, и верь,
          Зови их всеми голосами,
          Стучись полночными часами
          В блаженства замкнутую дверь!"

           Июнь 1909

                      4

          Синеокая, бог тебя создал такой.
          Гений первой любви надо мной,

          Встал он тихий, дождями омытый,
          Запевает осой ядовитой,
          Разметает он прошлого след,
          Ему легкого имени нет,

          Вижу снова я тонкие руки,
          Снова слышу гортанные звуки,

          И в глубокую глаз синеву
          Погружаюсь опять наяву.

           1897 - 1909
          Bad Nauheim

                  5

          Бывают тихие минуты:
          Узор морозный на стекле;
          Мечта невольно льнет к чему-то,
          Скучая в комнатном тепле...

          И вдруг - туман сырого сада,
          Железный мост через ручей,
          Вся в розах серая ограда,
          И синий, синий плен очей...

          О чем-то шепчущие струи,
          Кружащаяся голова...
          Твои, хохлушка, поцелуи,
          Твои гортанные слова...

           Июнь 1909

                  6

          В тихий вечер мы встречались
          (Сердце помнит эти сны).
          Дерева едва венчались
          Первой зеленью весны.

          Ясным заревом алея,
          Уводила вдоль пруда
          Эта узкая аллея
          В сны и тени навсегда.
          Эта юность, эта нежность -
          Что' для нас она была?
          Всех стихов моих мятежность
          Не она ли создала?

          Сердце занято мечтами,
          Сердце помнит долгий срок,
          Поздний вечер над прудами,
          Раздушенный ваш платок.

           23 марта 1910
          Елагин остров

                  7

          Уже померкла ясность взора,
          И скрипка под смычок легла,
          И злая воля дирижера
          По арфам ветер пронесла...

          Твой очерк страстный, очерк дымный
          Сквозь сумрак ложи плыл ко мне.
          И тенор пел на сцене гимны
          Безумным скрипкам и весне...

          Когда внезапно вздох недальный,
          Домчавшись, кровь оледенил,
          И кто-то бедный и печальный
          Мне к сердцу руку прислонил...

          Когда в гаданьи, еле зримый,
          Встал предо мной, как редкий дым,
          Тот призрак, тот непобедимый...
          И арфы спели: улетим.

           Март 1910

                  8

          Вс°, что память сберечь мне старается,
          Пропадает в безумных годах,
          Но горящим зигзагом взвивается
          Эта повесть в ночных небесах.
          Жизнь давно сожжена и рассказана,
          Только первая снится любовь,
          Как бесценный ларец перевязана
          Накрест лентою алой, как кровь.

          И когда в тишине моей горницы
          Под лампадой томлюсь от обид,
          Синий призрак умершей любовницы
          Над кадилом мечтаний сквозит.

           23 марта 1910

             УТРО В МОСКВЕ

          Упоительно встать в ранний час,
          Легкий след на песке увидать.
          Упоительно вспомнить тебя,
          Что со мною ты, прелесть моя.

          Я люблю тебя, панна моя,
          Беззаботная юность моя,
          И прозрачная нежность Кремля
          В это утро - как прелесть твоя.

           Июль 1909

                  * * *

          Как прощались, страстно кля'лись
          В верности любви...
          Вместе таин приобщались,
          Пели соловьи...

          Взял гитару на прощанье
          И у струн исторг
          Все признанья, обещанья,
          Всей души восторг...

          Да тоска заполонила,
          Порвала'сь струна...
          Не звала б да не манила
          Дальня сторона!

          Вспоминай же, ради бога,
          Вспоминай меня,
          Как седой туман из лога
          Встанет до плетня...

           5 сентября 1909

                  * * *

          Вс° на земле умрет - и мать, и младость,
          Жена изменит, и покинет друг.
          Но ты учись вкушать иную сладость,
          Глядясь в холодный и полярный круг.

          Бери свой челн, плыви на дальний полюс
          В стенах из льда - и тихо забывай,
          Как там любили, гибли и боролись...
          И забывай страстей бывалый край.

          И к вздрагиваньям медленного хлада
          Усталую ты душу приучи,
          Чтоб было здесь ей ничего не надо,
          Когда оттуда ринутся лучи.

           7 сентября 1909

             НА СМЕРТЬ КОММИССАРЖЕВСКОЙ

          Пришла порою полуночной
          На крайний полюс, в мертвый край.
          Не верили. Не ждали. Точно
          Не таял снег, не веял май.

          Не верили. А голос юный
          Нам пел и плакал о весне,
          Как будто ветер тронул струны
          Там, в незнакомой вышине,

          Как будто отступили зимы,
          И буря твердь разорвала,
          И струнно плачут серафимы,
          Над миром расплескав крыла...

          Но было тихо в нашем склепе,
          И полюс - в хладном серебре.
          Ушла. От всех великолепий -
          Вот только: крылья на заре.

          Что' в ней рыдало? Что' боролось?
          Чего она ждала от нас?
          Не знаем. Умер вешний голос,
          Погасли звезды синих глаз.

          Да, слепы люди, низки тучи...
          И где нам ведать торжества?
          Залег здесь камень бел-горючий,
          Растет у ног плакун-трава...
          Так спи, измученная славой,
          Любовью, жизнью, клеветой...
          Теперь ты с нею - c величавой,
          С несбыточной твоей мечтой.

          А мы - что' мы на этой тризне?
          Что' можем знать, чему помочь?
          Пускай хоть смерть понятней жизни,
          Хоть погребальный факел - в ночь...

          Пускай хоть в небе - Вера с нами
          Смотри сквозь тучи: там она -
          Развернутое ветром знамя,
          Обетова'нная весна.

           Февраль 1910

             ГОЛОСА СКРИПОК
                                  Евг. Иванову

          Из длинных трав встает луна
          Щитом краснеющим героя,
          И буйной музыки волна
          Плеснула в море заревое.

          Зачем же в ясный час торжеств
          Ты злишься, мой смычок визгливый,
          Врываясь в мировой оркестр
          Отдельной песней торопливой?

          Учись вниманью длинных трав,
          Разлейся в море зорь бесцельных,
          Протяжный голос свой послав
          В отчизну скрипок запредельных.

           Февраль 1910

             НА ПАСХЕ

          В сапогах бутылками,
          Квасом припомажен,
          С новою гармоникой
          Стоит под крыльцом.

          На крыльце вертлявая,
          Фартучек с кружевцом,
          Каблучки постукивают,
          Румяная лицом.

          Ангел мой, барышня,
          Что же ты смеешься,
          Ангел мой, барышня,
          Дай поцеловать!

          Вот еще, стану я,
          Мужик неумытый,
          Стану я, беленькая,
          Тебя целовать!

           18 апреля 1910 - май 1914

                  * * *

          Когда-то гордый и надменный,
          Теперь с цыганкой я в раю,
          И вот - прошу ее смиренно:
          "Спляши, цыганка, жизнь мою".

          И долго длится пляс ужасный,
          И жизнь проходит предо мной
          Безумной, сонной и прекрасной
          И отвратительной мечтой...

          То кружится, закинув руки,
          То поползет змеей, - и вдруг
          Вся замерла в истоме скуки,
          И бубен падает из рук...

          О, как я был богат когда-то,
          Да вс° - не стоит пятака:
          Вражда, любовь, молва и злато,
          А пуще - смертная тоска.

           11 июля 1910

                  * * *

          Где отдается в длинных залах
          Безумных троек тихий л°т,
          Где вина теплятся в бокалах, -
          Там возникает хоровод.

          Шурша, звеня, виясь, белея,
          Идут по медленным кругам;
          И скрипки, тая и слабея,
          Сдаются бешеным смычкам.

          Одна выходит прочь из круга,
          Простерши руку в полумглу;
          Избрав назначенного друга,
          Цветок роняет на полу.

          Не поднимай цветка: в нем сладость
          Забвенья всех прошедших дней,
          И вся неистовая радость
          Грядущей гибели твоей!..

          Там вс° - игра огня и рока,
          И только в горький час обид
          Из невозвратного дал°ка
          Печальный ангел просквозит...

           19 июля 1910

                  * * *

          Сегодня ты на тройке звонкой
          Летишь, богач, гусар, поэт,
          И каждый, проходя сторонкой,
          Завистливо посмотрит вслед...

          Но жизнь - проезжая дорога,
          Неладно, жутко на душе:
          Здесь всякой праздной голи много
          Остаться хочет в барыше...

          Ямщик - будь он в поддевке темной
          С пером павлиньим напоказ,
          Будь он мечтой поэта скромной, -
          Не упускай его из глаз...

          Задремлешь - и тебя в дремоте
          Он острым полоснет клинком,
          Иль на безлюдном повороте
          К версте прикрутит кушаком,

          И в час, когда изменит воля,
          Тебе мигнет издалека
          В кусте темнеющего поля
          Лишь бедный светик светляка...

           6 августа 1910

                  * * *

          В неуверенном, зыбком полете
          Ты над бездной взвился и повис.
          Что-то древнее есть в повороте
          Мертвых крыльев, подогнутых вниз.

          Как ты можешь летать и кружиться
          Без любви, без души, без лица?
          О, стальная, бесстрастная птица,
          Чем ты можешь прославить творца?

          В серых сферах летай и скитайся,
          Пусть оркестр на трибуне гремит,
          Но под легкую музыку вальса
          Остановится сердце - и винт.

           Ноябрь 1910

                  * * *

          Без слова мысль, волненье без названья,
                Какой ты шлешь мне знак,
          Вдруг взбороздив мгновенной молньей знанья
                Глухой декабрьский мрак?

          Вс° призрак здесь - и праздность, и забота,
                И горькие года...
          Что б ни было, - ты помни, вспомни что-то,
                Душа... (когда? когда?)

          Что б ни было, всю ложь, всю мудрость века,
                Душа, забудь, оставь...
          Снам бытия ты предпочла отвека
                Несбыточную явь...

          Чтобы сквозь сны бытийственных метаний,
                Сбивающих с пути,
          Со знаньем несказа'нных очертаний,
                Как с факелом, пройти.

           Декабрь 1911

                  * * *

          Ветр налетит, завоет снег,
          И в памяти на миг возникнет
          Тот край, тот отдаленный брег...
          Но цвет увял, под снегом никнет...

          И шелестят травой сухой
          Мои старинные болезни...
          И ночь. И в ночь - тропой глухой
          Иду к прикрытой снегом бездне...

          Ночь, лес и снег. И я несу
          Постылый груз воспоминаний...
          Вдруг - малый домик на поляне,
          И девочка поет в лесу.

           6 января 1912

                  * * *
                                  Борису Садовскому

          Шар раскаленный, золотой
          Пошлет в пространство луч огромный,
          И длинный конус тени темной
          В пространство бросит шар другой.

          Таков наш безначальный мир.
          Сей конус - наша ночь земная.
          За ней - опять, опять эфир
          Планета плавит золотая...

          И мне страшны, любовь моя,
          Твои сияющие очи:
          Ужасней дня, страшнее ночи
          Сияние небытия.

           6 января 1912

                  * * *

          Сквозь серый дым от краю и до краю
                 Багряный свет
          Зовет, зовет к неслыханному раю,
                 Но рая - нет.

          О чем в сей мгле безумной, красно-серой,
                 Колокола -
          О чем гласят с несбыточною верой?
                 Ведь мгла - вс° мгла.

          И чем он громче спорит с мглою будней,
                 Сей праздный звон,
          Тем кажется железней, непробудней
                 Мой мертвый сон.

           30 апреля 1912

                  * * *

          Есть минуты, когда не тревожит
          Роковая нас жизни гроза.
          Кто-то на' плечи руки положит,
          Кто-то ясно заглянет в глаза...

          И мгновенно житейское канет,
          Словно в темную пропасть без дна...
          И над пропастью медленно встанет
          Семицветной дугой тишина...

          И напев заглушенный и юный
          В затаенной затронет тиши
          Усыпленные жизнию струны
          Напряженной, как арфа, души.

           Июль 1912

                  * * *

          Болотистым пустынным лугом
                Летим. Одни.
          Вон, точно карты, полукругом
                Расходятся огни.

          Гадай, дитя, по картам ночи,
                Где твой маяк...
          Еще смелей нам хлынет в очи
                Неотвратимый мрак.

          Он морем ночи замкнут - дальный
                Простор лугов!
          И запах горький и печальный
                Туманов и духов,

          И кольца сквозь перчатки тонкой,
                И строгий вид,
          И эхо над пустыней звонкой
                От цоканья копыт -

          Вс° говорит о беспредельном,
                Вс° хочет нам помочь,
          Как этот мир, лететь бесцельно
                В сияющую ночь!

           Октябрь 1912

             ИСПАНКЕ

          Не лукавь же, себе признаваясь,
          Что на миг ты был полон одной,
          Той, что встала тогда, задыхаясь,
          Перед редкой и сытой толпой...

          Что была, как печаль, величава
          И безумна, как только печаль...
          Заревая господняя слава
          Исполняла священную шаль...

          И в бедро уперлася рукою,
          И каблук застучал по мосткам,
          Разноцветные ленты рекою
          Буйно хлынули к белым чулкам...

          Но, средь танца волшебств и наитий,
          Высоко занесенной рукой
          Разрывала незримые нити
          Между редкой толпой и собой,

          Чтоб неведомый северу танец,
          Крик Hand`a и язык кастаньет
          Понял только влюбленный испанец
          Или видевший бога поэт.

           Октябрь 1912

                  * * *

          В небе - день, всех ночей суеверней,
          Сам не знает, он - ночь или день.
          На лице у подруги вечерней
          Золотится неясная тень.

          Но рыбак эти сонные струи
          Не будил еще взмахом весла...
          Огневые ее поцелуи
          Говорят мне, что ночь - не прошла...

          Легкий ветер повеял нам в очи...
          Если можешь, костер потуши!
          Потуши в сумасшедшие ночи
          Распылавшийся уголь души!

           Октябрь 1912

                  * * *

          В сыром ночном тумане
          Вс° лес, да лес, да лес...
          В глухом сыром бурьяне
          Огонь блеснул - исчез...

          Опять блеснул в тумане,
          И показалось мне:
          Изба, окно, герани
          Алеют на окне...

          В сыром ночном тумане
          На красный блеск огня,
          На алые герани
          Направил я коня...

          И вижу: в свете красном
          Изба в бурьян вросла,
          Неведомо несчастным
          Быль°м поросла...

          И сладко в очи глянул
          Неведомый огонь,
          И над бурьяном прянул
          Испуганный мой конь...

          "О, друг, здесь цел не будешь,
          Скорей отсюда прочь!
          Доедешь - вс° забудешь,
          Забудешь - канешь в ночь!

          В тумане да в бурьяне,
          Гляди, - продашь Христа
          За жадные герани,
          За алые уста!"

           Декабрь 1912

             СЕДОЕ УТРО

                                  Утро туманное, утро седое...
                                                  Тургенев

          Утреет. С богом! По домам!
          Позвякивают колокольцы.
          Ты хладно жмешь к моим губам
          Свои серебряные кольцы,
          И я - который раз подряд -
          Целую кольцы, а не руки...
          В плече, откинутом назад, -
          Задор свободы и разлуки,
          Но еле видная за мглой,
          За дождевою, за докучной...
          И взгляд - как уголь под золой,
          И голос утренний и скучный...
          Нет, жизнь и счастье до утра
          Я находил не в этом взгляде!
          Не этот голос пел вчера
          С гитарой вместе на эстраде!..
          Как мальчик, шаркнула; поклон
          Отвешивает... "До свиданья..."
          И звякнул о браслет жетон
          (Какое-то воспоминанье)...
          Я молча на нее гляжу,
          Сжимаю пальцы ей до боли...
          Ведь нам уж не встречаться боле...
          Что ж на прощанье ей скажу?..
          "Прощай, возьми еще колечко.
          Оденешь рученьку свою
          И смуглое свое сердечко
          В серебряную чешую...
          Лети, как пролетала, тая,
          Ночь огневая, ночь былая...
          Ты, время, память притуши,
          А путь снежком запороши".

           29 ноября 1913

                  * * *

          Есть времена, есть дни, когда
          Ворвется в сердце ветер снежный,
          И не спасет ни голос нежный,
          Ни безмятежный час труда...

          Испуганной и дикой птицей
          Летишь ты, но заря - в крови...
          Тоскою, страстью, огневицей
          Идет безумие любви...

          Пол-сердца - туча грозовая,
          Под ней - вс° глушь, вс° немота,
          И эта - прежняя, простая -
          Уже другая, уж не та...

          Темно, и весело, и душно,
          И, задыхаясь, не дыша,
          Уже во всем другой послушна
          Доселе гордая душа!

           22 ноября 1913

                  * * *

          Я вижу блеск, забытый мной,
          Я различаю на мгновенье
          За скрипками - иное пенье,
          Тот голос низкий и грудной,

          Каким ответила подруга
          На первую любовь мою.
          Его доныне узнаю
          В те дни, когда бушует вьюга,

          Когда былое без следа
          Прошло, и лишь чужие страсти
          Напоминают иногда,
          Напоминают мне - о счастьи.

           12 декабря 1913

                  * * *

          Ты говоришь, что я дремлю,
          Ты унизительно хохочешь.
          И ты меня заставить хочешь
          Сто раз произнести: люблю.

          Твой южный голос томен. Стан
          Напоминает стан газели,
          А я пришел к тебе из стран,
          Где вечный снег и вой метели.

          Мне странен вальса легкий звон
          И душный облак над тобою.
          Ты для меня - прекрасный сон,
          Сквозящий пылью снеговою...

          И я боюсь тебя назвать
          По имени. Зачем мне имя?
          Дай мне тревожно созерцать
          Очами жадными моими

          Твой южный блеск, забытый мной,
          Напоминающий напрасно
          День улетевший, день прекрасный,
          Убитый ночью снеговой.

           12 декабря 1913

                  * * *

          Ваш взгляд - его мне подстеречь...
          Но уклоняете вы взгляды...
          Да! Взглядом - вы боитесь сжечь
          Меж нами вставшие преграды!

          Когда же отойду под сень
          Колонны мраморной угрюмо
          И пожирающая дума
          Мне на лицо нагонит тень,

          Тогда - угрюмому скитальцу
          Вослед скользнет ваш беглый взгляд,
          Тревожно шелк зашевелят
          Трепещущие ваши пальцы,

          К ланитам хлынувшую кровь
          Не скроет море кружев душных,
          И я прочту в очах послушных
          Уже ненужную любовь.

           12 декабря 1913

                  * * *

          Натянулись гитарные струны,
                Сердце ждет.
          Только тронь его голосом юным -
                Запоет!

          И старик перед хором
                Уже топнул ногой.
          Обожги меня голосом, взором,
                Ксюша, пой!

          И гортанные звуки
                Понеслись,
          Словно в се'ребре смуглые руки
                Обвились...

          Бред безумья и страсти,
                Бред любви...
          Невозможное счастье!
                На! Лови!

           19 декабря 1913

                  * * *

          Ты - буйный зов рогов призывных,
          Влекущий на неверный след,
          Ты - серый ветер рек разливных,
          Обманчивый болотный свет.

          Люблю тебя, как посох - странник,
          Как воин - милую в бою,
          Тебя провижу, как изгнанник
          Провидит родину свою.

          Но лик твой мне незрим, неведом,
          Твоя непостижима власть:
          Ведя меня, как вождь, к победам,
          Испепеляешь ты, как страсть.

           Декабрь 1913

                  * * *

          Как день, светла, но непонятна,
          Вся - явь, но - как обрывок сна,
          Она приходит с речью внятной,
          И вслед за ней - всегда весна.

          Вот здесь садится и болтает.
          Ей нравится дразнить меня
          И намекать, что всякий знает
          Про тайный вихрь ее огня.

          Но я, не вслушиваясь строго
          В ее порывистую речь,
          Слежу, как ширится тревога
          В сияньи глаз и в дрожи плеч.

          Когда ж дойдут до сердца речи,
          И опьянят ее духи,
          И я влюблюсь в глаза и в плечи,
          Как в вешний ветер, как в стихи, -

          Сверкнет холодное запястье,
          И, речь прервав, она сама
          Уже твердит, что сила страсти -
          Ничто пред холодом ума!..

           20 февраля 1914

                  * * *

          Петербургские сумерки снежные.
          Взгляд на улице, розы в дому...
          Мысли - точно у девушки нежные,
          А о чем - и сама не пойму.

          Вс° гляжусь в мое зеркало сонное...
          (Он, должно быть, глядится в окно...)
          Вон лицо мое - злое, влюбленное!
          Ах, как мне надоело оно!

          Запевания низкого голоса,
          Снежно-белые руки мои,
          Мои тонкие рыжие волосы, -
          Как давно они стали ничьи!

          Муж ушел. Свет такой безобразный...
          Вс° же кровь розовеет... на свет...
          Посмотрю-ка, он там или нет?
          Так и есть... ах, какой неотвязный!

           15 марта 1914

                  * * *

          Смычок запел. И облак душный
          Над нами встал. И соловьи
          Приснились нам. И стан послушный
          Скользнул в объятия мои...
          Не соловей - то скрипка пела,
          Когда ж оборвалась струна,
          Кругом рыдала и звенела,
          Как в вешней роще, тишина...
          Как там, в рыдающие звуки
          Вступала майская гроза...
          Пугливые сближались руки,
          И жгли смеженные глаза...

           14 мая 1914

                  * * *

          Ты жил один! Друзей ты не искал
              И не искал единоверцев.
          Ты острый нож безжалостно вонзал
              В открытое для счастья сердце.

          "Безумный друг! Ты мог бы счастлив быть!.." -
                И солнце - в тучах грозовых.
          Мы, вс° равно, не можем сохранить
              Неумирающего счастья!"

           26 августа 1914

                  * * *

          Превратила вс° в шутку сначала,
          Поняла - принялась укорять,
          Головою красивой качала,
          Стала слезы платком вытирать.

          И, зубами дразня, хохотала,
          Неожиданно вс° позабыв.
          Вдруг припомнила вс° - зарыдала,
          Десять шпилек на стол уронив.

          Подурнела, пошла, обернулась,
          Воротилась, чего-то ждала,
          Проклинала, спиной повернулась
          И, должно быть, навеки ушла...

          Что ж, пора приниматься за дело,
          За старинное дело свое. -
          Неужели и жизнь отшумела,
          Отшумела, как платье твое?

           29 февраля 1916

                  * * *

          Та жизнь прошла,
          И сердце спит,
          Утомлено.
          И ночь опять пришла,
          Бесстрашная - глядит
          В мое окно.

          И выпал снег,
          И не прогнать
          Мне зимних чар...
          И не вернуть тех нег,
          И странно вспоминать,
          Что был пожар.

           31 августа 1914

                  * * *

          Была ты всех ярче, верней и прелестней,
              Не кляни же меня, не кляни!
          Мой поезд летит, как цыганская песня,
              Как те невозвратные дни...

          Что было любимо - вс° мимо, мимо,
              Впереди - неизвестность пути...
          Благословенно, неизгладимо,
              Невозвратимо... прости!

           31 августа 1914

                  * * *

          Разлетясь по всему небосклону,
          Огнекрасная туча идет.
          Я пишу в моей келье мадонну,
          Я пишу - моя дума растет.

          Вот я вычертил лик ее нежный,
          Вот под кистью рука расцвела,
          Вот сияют красой белоснежной
          Два небесных, два легких крыла...

          Огнекрасные отсветы ярче
          На суровом моем полотне...
          Неотступная дума вс° жарче
          Обнимает, прильнула ко мне...

           31 августа 1914

                  * * *

          Он занесен - сей жезл железный -
          Над нашей головой. И мы
          Летим, летим над грозной бездной
          Среди сгущающейся тьмы.

          Но чем полет неукротимей,
          Чем ближе веянье конца,
          Тем лучезарнее, тем зримей
          Сияние Ее лица.

          И сквозь круженье вихревое,
          Сынам отчаянья сквозя,
          Ведет, уводит в голубое
          Едва приметная стезя.

           3 декабря 1914

                  * * *

          Пусть я и жил, не любя,
          Пусть я и клятвы нарушу, -
          Вс° ты волнуешь мне душу,
          Где бы ни встретил тебя!

          О, эти дальние руки!
          В тусклое это житье
          Очарованье свое
          Вносишь ты, даже в разлуке!

          И в одиноком моем
          Доме, пустом и холодном,
          В сне, никогда не свободном,
          Снится мне брошенный дом.

          Старые снятся минуты,
          Старые снятся года...
          Видно, уж так навсегда
          Думы тобою замкну'ты!

          Кто бы ни звал - не хочу
          На суетливую нежность
          Я променять безнадежность -
          И, замыкаясь, молчу.

           8 октября 1915

                  * * *

          Протекли за годами года,
          И слепому и глупому мне
          Лишь сегодня приснилось во сне,
          Что она не любила меня никогда...

          Только встречным случайным я был,
          Только встречным я был на пути,
          Но остыл тот младенческий пыл,
          И она мне сказала: прости.

          А душа моя - той же любовью полна,
          И минуты с другими отравлены мне,
          Та же дума - и песня одна
          Мне звучала сегодня во сне...

           30 сентября 1915

                  * * *

          За горами, за лесами,
          За дорогами пыльными,
          За холмами могильными -
          Под другими цветешь небесами...

          И когда забелеет гора,
          Дол оденется зеленью вешнею,
          Вспоминаю с печалью нездешнею
          Вс° былое мое, как вчера...

          В снах печальных тебя узнаю
          И сжимаю руками моими
          Чародейную руку твою,
          Повторяя далекое имя.

           30 сентября 1915


                                   КАРМЕН

                                   (1914)

                                          Л. А. Д.

                  * * *

          Как океан меняет цвет,
          Когда в нагроможденной туче
          Вдруг полыхнет мигнувший свет, -
          Так сердце под грозой певучей
          Меняет строй, боясь вздохнуть,
          И кровь бросается в ланиты,
          И слезы счастья душат грудь
          Перед явленьем Карменситы.

           4 марта 1914

                  * * *

          На небе - празелень, и месяца осколок
          Омыт, в лазури спит, и ветер, чуть дыша,
          Проходит, и весна, и лед последний колок,
          И в сонный входит вихрь смятенная душа...

          Что' месяца нежней, что' зорь закатных выше?
          Знай про себя, молчи, друзьям не говори:
          В последнем этаже, там, под высокой крышей,
          Окно, горящее не от одной зари...

           24 марта 1914

                  * * *

          Есть демон утра. Дымно-светел он,
          Золотокудрый и счастливый.
          Как небо, синь струящийся хитон,
          Весь - перламутра переливы.

          Но как ночною тьмой сквозит лазурь,
          Так этот лик сквозит порой ужасным,
          И золото кудрей - червонно-красным,
          И голос - рокотом забытых бурь.

           24 марта 1914

                  * * *

          Бушует снежная весна.
          Я отвожу глаза от книги...
          О, страшный час, когда она,
          Читая по руке Цуниги,
          В глаза Хозе метнула взгляд!
          Насмешкой засветились очи,
          Блеснул зубов жемчужный ряд,
          И я забыл все дни, все ночи,
          И сердце захлестнула кровь,
          Смывая память об отчизне...
          А голос пел: Ценою жизни
          Ты мне заплатишь за любовь!

           18 марта 1914

                  * * *

          Среди поклонников Кармен,
          Спешащих пестрою толпою,
          Ее зовущих за собою,
          Один, как тень у серых стен
          Ночной таверны Лиллас-Пастья,
          Молчит и сумрачно глядит,
          Не ждет, не требует участья,
          Когда же бубен зазвучит
          И глухо зазвенят запястья, -
          Он вспоминает дни весны,
          Он средь бушующих созвучий
          Глядит на стан ее певучий
          И видит творческие сны.

           26 марта 1914

                  * * *

          Сердитый взор бесцветных глаз.
          Их гордый вызов, их презренье.
          Всех линий - таянье и пенье.
          Так я Вас встретил в первый раз.
          В партере - ночь. Нельзя дышать.
          Нагрудник черный близко, близко...
          И бледное лицо... и прядь
          Волос, спадающая низко...
          О, не впервые странных встреч
          Я испытал немую жуткость!
          Но этих нервных рук и плеч
          Почти пугающая чуткость...
          В движеньях гордой головы
          Прямые признаки досады...
          (Так на людей из-за ограды
          Угрюмо взглядывают львы).
          А там, под круглой лампой, там
          Уже замолкла сегидилья,
          И злость, и ревность, что не к Вам
          Идет влюбленный Эскамильо,
          Не Вы возьметесь за тесьму,
          Чтобы убавить свет ненужный,
          И не блеснет уж ряд жемчужный
          Зубов - несчастному тому...
          О, не глядеть, молчать - нет мочи,
          Сказать - не надо и нельзя...
          И вы уже (звездой средь ночи),
          Скользящей поступью скользя,
          Идете - в поступи истома,
          И песня Ваших нежных плеч
          Уже до ужаса знакома,
          И сердцу суждено беречь,
          Как память об иной отчизне, -
          Ваш образ, дорогой навек...

          А там: Уйдем, уйдем от жизни,
          Уйдем от этой грустной жизни!
          Кричит погибший человек...

          И март наносит мокрый снег.

           25 марта 1914

                  * * *

          Вербы - это весенняя таль,
          И чего-то нам светлого жаль,
          Значит - теплится где-то свеча,
          И молитва моя горяча,
          И целую тебя я в плеча.

          Этот колос ячменный - поля,
          И заливистый крик журавля,
          Это значит - мне ждать у плетня
          До заката горячего дня.
          Значит - ты вспоминаешь меня.

          Розы - страшен мне цвет этих роз,
          Это - рыжая ночь твоих кос?
          Это - музыка тайных измен?
          Это - сердце в плену у Кармен?

           30 марта 1914

                  * * *

          Ты - как отзвук забытого гимна
          В моей черной и дикой судьбе.
          О, Кармен, мне печально и дивно,
          Что приснился мне сон о тебе.

          Вешний трепет, и лепет, и шелест,
          Непробудные, дикие сны,
          И твоя одичалая прелесть -
          Как гитара, как бубен весны!

          И проходишь ты в думах и грезах,
          Как царица блаженных времен,
          С головой, утопающей в розах,
          Погруженная в сказочный сон.

          Спишь, змеею склубясь прихотливой,
          Спишь в дурмане и видишь во сне
          Даль морскую и берег счастливый,
          И мечту, недоступную мне.

          Видишь день беззакатный и жгучий
          И любимый, родимый свой край,
          Синий, синий, певучий, певучий,
          Неподвижно-блаженный, как рай.

          В том раю тишина бездыханна,
          Только в куще сплетенных ветвей
          Дивный голос твой, низкий и странный,
          Славит бурю цыганских страстей.

           28 марта 1914

                  * * *

          О да, любовь вольна, как птица,
              Да, вс° равно - я твой!
          Да, вс° равно мне будет сниться
              Твой стан, твой огневой!

          Да, в хищной силе рук прекрасных,
              В очах, где грусть измен,
          Весь бред моих страстей напрасных,
              Моих ночей, Кармен!

          Я буду петь тебя, я небу
              Твой голос передам!
          Как иерей свершу я требу
              За твой огонь - звездам!

          Ты встанешь бурною волною
              В реке моих стихов,
          И я с руки моей не смою,
              Кармен, твоих духов...

          И в тихий час ночной, как пламя,
              Сверкнувшее на миг,
          Блеснет мне белыми зубами
              Твой неотступный лик.

          Да, я томлюсь надеждой сладкой,
              Что ты, в чужой стране,
          Что ты, когда-нибудь, украдкой
              Помыслишь обо мне...
          За бурей жизни, за тревогой,
              За грустью всех измен, -
          Пусть эта мысль предстанет строгой,
              Простой и белой, как дорога,
              Как дальний путь, Кармен!

           28 марта 1914

                  * * *

          Нет, никогда моей, и ты ничьей не будешь.
          Так вот что так влекло сквозь бездну грустных лет,
          Сквозь бездну дней пустых, чье бремя не избудешь.
          Вот почему я - твой поклонник и поэт!

          Здесь - страшная печать отверженности женской
          За прелесть дивную - постичь ее нет сил.
          Там - дикий сплав миров, где часть души вселенской
          Рыдает, исходя гармонией светил.

          Вот - мой восторг, мой страх в тот вечер в темном зале!
          Вот, бедная, зачем тревожусь за тебя!
          Вот чьи глаза меня так странно провожали,
          Еще не угадав, не зная... не любя!

          Сама себе закон - летишь, летишь ты мимо,
          К созвездиям иным, не ведая орбит,
          И этот мир тебе - лишь красный облак дыма,
          Где что-то жжет, поет, тревожит и горит!

          И в зареве его - твоя безумна младость...
          Вс° - музыка и свет: нет счастья, нет измен...
          Мелодией одной звучат печаль и радость...
          Но я люблю тебя: я сам такой, Кармен.

           31 марта 1914


                               СОЛОВЬИНЫЙ САД

                     1

          Я ломаю слоистые скалы
          В час отлива на илистом дне,
          И таскает осел мой усталый
          Их куски на мохнатой спине.

          Донесем до железной дороги,
          Сложим в кучу, - и к морю опять
          Нас ведут волосатые ноги,
          И осел начинает кричать.

          И кричит, и трубит он, - отрадно,
          Что идет налегке хоть назад.
          А у самой дороги - прохладный
          И тенистый раскинулся сад.

          По ограде высокой и длинной
          Лишних роз к нам свисают цветы.
          Не смолкает напев соловьиный,
          Что-то шепчут ручьи и листы.

          Крик осла моего раздается
          Каждый раз у садовых ворот,
          А в саду кто-то тихо смеется,
          И потом - отойдет и поет.

          И, вникая в напев беспокойный,
          Я гляжу, понукая осла,
          Как на берег скалистый и знойный
          Опускается синяя мгла.

                        2

          Знойный день догорает бесследно,
          Сумрак ночи ползет сквозь кусты;
          И осел удивляется, бедный:
          "Что, хозяин, раздумался ты?"

          Или разум от зноя мутится,
          Замечтался ли в сумраке я?
          Только вс° неотступнее снится
          Жизнь другая - моя, не моя...

          И чего в этой хижине тесной
          Я, бедняк обездоленный, жду,
          Повторяя напев неизвестный,
          В соловьином звенящий саду?

          Не доносятся жизни проклятья
          В этот сад, обнесенный стеной,
          В синем сумраке белое платье
          За решоткой мелькает резной.

          Каждый вечер в закатном тумане
          Прохожу мимо этих ворот,
          И она меня, легкая, манит
          И круженьем, и пеньем зовет.

          И в призывном круженье и пенье
          Я забытое что-то ловлю,
          И любить начинаю томленье,
          Недоступность ограды люблю.

                     3

          Отдыхает осел утомленный,
          Брошен лом на песке под скалой,
          А хозяин блуждает влюбленный
          За ночною, за знойною мглой.

          И знакомый, пустой, каменистый,
          Но сегодня - таинственный путь
          Вновь приводит к ограде тенистой,
          Убегающей в синюю муть.

          И томление вс° безысходней,
          И идут за часами часы,
          И колючие розы сегодня
          Опустились под тягой росы.

          Наказанье ли ждет, иль награда,
          Если я уклонюсь от пути?
          Как бы в дверь соловьиного сада
          Постучаться, и можно ль войти?

          А уж прошлое кажется странным,
          И руке не вернуться к труду:
          Сердце знает, что гостем желанным
          Буду я в соловьином саду...

                      4

          Правду сердце мое говорило,
          И ограда была не страшна.
          Не стучал я - сама отворила
          Неприступные двери она.

          Вдоль прохладной дороги, меж лилий,
          Однозвучно запели ручьи,
          Сладкой песнью меня оглушили,
          Взяли душу мою соловьи.

          Чуждый край незнакомого счастья
          Мне открыли объятия те,
          И звенели, спадая, запястья
          Громче, чем в моей нищей мечте.

          Опьяненный вином золотистым,
          Золотым опаленный огнем,
          Я забыл о пути каменистом,
          О товарище бедном моем.

                       5

          Пусть укрыла от дольнего горя
          Утонувшая в розах стена, -
          Заглушить рокотание моря
          Соловьиная песнь не вольна!

          И вступившая в пенье тревога
          Рокот волн до меня донесла...
          Вдруг - виденье: большая дорога
          И усталая поступь осла...

          И во мгле благовонной и знойной
          Обвиваясь горячей рукой,
          Повторяет она беспокойно:
          "Что с тобою, возлюбленный мой?"

          Но, вперяясь во мглу сиротливо,
          Надышаться блаженством спеша,
          Отдаленного шума прилива
          Уж не может не слышать душа.

                       6

          Я проснулся на мглистом рассвете
          Неизвестно которого дня.
          Спит она, улыбаясь, как дети, -
          Ей пригрезился сон про меня.

          К`ак под утренним сумраком чарым
          Лик, прозрачный от страсти, красив!...
          По далеким и мерным ударам
          Я узнал, что подходит прилив.

          Я окно распахнул голубое,
          И почудилось, будто возник
          За далеким рычаньем прибоя
          Призывающий жалобный крик.

          Крик осла был протяжен и долог,
          Проникал в мою душу, как стон,
          И тихонько задернул я полог,
          Чтоб продлить очарованный сон.

          И, спускаясь по к`амням ограды,
          Я нарушил цветов забытье.
          Их шипы, точно руки из сада,
          Уцепились за платье мое.

                     7

          Путь знакомый и прежде недлинный
          В это утро кремнист и тяжел.
          Я вступаю на берег пустынный,
          Где остался мой дом и осел.

          Или я заблудился в тумане?
          Или кто-нибудь шутит со мной?
          Нет, я помню камней очертанье,
          Тощий куст и скалу над водой...

          Где же дом? - И скользящей ногою
          Споткаюсь о брошенный лом,
          Тяжкий, ржавый, под черной скалою
          Затянувшийся мокрым песком...

          Размахнувшись движеньем знакомым
          (Или вс° еще это во сне?),
          Я ударил заржавленным ломом
          По слоистому камню на дне...

          И оттуда, где серые спруты
          Покачнулись в лазурной щели,
          Закарабкался краб всполохнутый
          И присел на песчаной мели.

          Я подвинулся, - он приподнялся,
          Широко разевая клешни,
          Но сейчас же с другим повстречался,
          Подрались и пропали они...

          А с тропинки, протоптанной мною,
          Там, где хижина прежде была,
          Стал спускаться рабочий с киркою,
          Погоняя чужого осла.

          6 января 1914 - 14 октября 1915


                                   РОДИНА

                                (1907-1916)

                  * * *

          Ты отошла, и я в пустыне
          К песку горячему приник.
          Но слова гордого отныне
          Не может вымолвить язык.

          О том, что было, не жалея,
          Твою я понял высоту:
          Да. Ты - родная Галилея
          Мне - невоскресшему Христу.

          И пусть другой тебя ласкает,
          Пусть множит дикую молву:
          Сын Человеческий не знает,
          Где приклонить ему главу.

           30 мая 1907

                  * * *

          В густой траве пропадешь с головой.
          В тихий дом войдешь, не стучась...
          Обнимет рукой, оплетет косой
          И, статная, скажет: "Здравствуй, князь.

          Вот здесь у меня - куст белых роз.
          Вот здесь вчера - повилика вилась.
          Где был, пропадал? что за весть принес?
          Кто любит, не любит, кто гонит нас?"

          Как бывало, забудешь, что дни идут,
          Как бывало, простишь, кто горд и зол.
          И смотришь - тучи вдали встают,
          И слушаешь песни далеких сел...

          Заплачет сердце по чужой стороне,
          Запросится в бой - зовет и мани'т...
          Только скажет: "Прощай. Вернись ко мне" -
          И опять за травой колокольчик звенит...

           12 июля 1907

                  * * *

          Задебренные лесом кручи:
          Когда-то там, на высоте,
          Рубили деды сруб горючий
          И пели о своем Христе.

          Теперь пастуший кнут не свистнет,
          И песни не споет свирель.
          Лишь мох сырой с обрыва виснет,
          Как ведьмы сбитая кудель.

          Навеки непробудной тенью
          Ресницы мхов опушены,
          Спят, убаюканные ленью
          Людской врагини - тишины.

          И человек печальной цапли
          С болотной кочки не спугнет,
          Но в каждой тихой, ржавой капле -
          Зачало рек, озер, болот.

          И капли ржавые, лесные,
          Родясь в глуши и темноте,
          Несут испуганной России
          Весть о сжигающем Христе.

           Октябрь 1907 - 29 августа 1914

                  НА ПОЛЕ КУЛИКОВОМ

                  1

          Река раскинулась. Течет, грустит лениво
              И моет берега.
          Над скудной глиной желтого обрыва
              В степи грустят стога.

          О, Русь моя! Жена моя! До боли
              Нам ясен долгий путь!
          Наш путь - стрелой татарской древней воли
              Пронзил нам грудь.

          Наш путь - степной, наш путь - в тоске безбрежной -
              В твоей тоске, о, Русь!
          И даже мглы - ночной и зарубежной -
              Я не боюсь.

          Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами
              Степную даль.
          В степном дыму блеснет святое знамя
              И ханской сабли сталь...

          И вечный бой! Покой нам только снится
              Сквозь кровь и пыль...
          Летит, летит степная кобылица
              И мнет ковыль...

          И нет конца! Мелькают версты, кручи...
              Останови!
          Идут, идут испуганные тучи,
              Закат в крови!

          Закат в крови! Из сердца кровь струится!
              Плачь, сердце, плачь...
          Покоя нет! Степная кобылица
              Несется вскачь!

           7 июня 1908

                  2

          Мы, сам-друг, над степью в полночь стали:
          Не вернуться, не взглянуть назад.
          За Непрядвой лебеди кричали,
          И опять, опять они кричат...

          На пути - горючий белый камень.
          За рекой - поганая орда.
          Светлый стяг над нашими полками
          Не взыграет больше никогда.

          И, к земле склонившись головою,
          Говорит мне друг: "Остри свой меч,
          Чтоб недаром биться с татарвою,
          За святое дело мертвым лечь!"

          Я - не первый воин, не последний,
          Долго будет родина больна.
          Помяни ж за раннею обедней
          Мила друга, светлая жена!

           8 июня 1908

                  3

          В ночь, когда Мамай залег с ордою
              Степи и мосты,
          В темном поле были мы с Тобою, -
              Разве знала Ты?

          Перед Доном темным и зловещим,
              Средь ночных полей,
          Слышал я Твой голос сердцем вещим
              В криках лебедей.

          С полуно'чи тучей возносилась
              Княжеская рать,
          И вдали, вдали о стремя билась,
              Голосила мать.

          И, чертя круги, ночные птицы
              Реяли вдали.
          А над Русью тихие зарницы
              Князя стерегли.

          Орлий кл°кот над татарским станом
              Угрожал бедой,
          А Непрядва убралась туманом,
              Что княжна фатой.

          И с туманом над Непрядвой спящей,
              Прямо на меня
          Ты сошла, в одежде свет струящей,
              Не спугнув коня.

          Серебром волны блеснула другу
              На стальном мече,
          Освежила пыльную кольчугу
              На моем плече.

          И когда, наутро, тучей черной
              Двинулась орда,
          Был в щите Твой лик нерукотворный
              Светел навсегда.

           14 июня 1908

                  4

          Опять с вековою тоскою
          Пригнулись к земле ковыли.
          Опять за туманной рекою
          Ты кличешь меня издали'...

          Умчались, пропали без вести
          Степных кобылиц табуны,
          Развязаны дикие страсти
          Под игом ущербной луны.

          И я с вековою тоскою,
          Как волк под ущербной луной,
          Не знаю, что делать с собою,
          Куда мне лететь за тобой!

          Я слушаю рокоты сечи
          И трубные крики татар,
          Я вижу над Русью далече
          Широкий и тихий пожар.

          Объятый тоскою могучей,
          Я рыщу на белом коне...
          Встречаются вольные тучи
          Во мглистой ночной вышине.

          Вздымаются светлые мысли
          В растерзанном сердце моем,
          И падают светлые мысли,
          Сожженные темным огнем...

          "Явись, мое дивное диво!
          Быть светлым меня научи!"
          Вздымается конская грива...
          За ветром взывают мечи...

           31 июля 1908

                    5

                                  И мглою бед неотразимых
                                  Грядущий день заволокло.
                                              Вл. Соловьев

          Опять над полем Куликовым
          Взошла и расточилась мгла,
          И, словно облаком суровым,
          Грядущий день заволокла.

          За тишиною непробудной,
          За разливающейся мглой
          Не слышно грома битвы чудной,
          Не видно молньи боевой.

          Но узнаю тебя, начало
          Высоких и мятежных дней!
          Над вражьим станом, как бывало,
          И плеск и трубы лебедей.

          Не может сердце жить покоем,
          Недаром тучи собрались.
          Доспех тяжел, как перед боем.
          Теперь твой час настал. - Молись!

            23 декабря 1908

             РОССИЯ

          Опять, как в годы золотые,
          Три стертых треплются шлеи,
          И вязнут спицы росписные
          В расхлябанные колеи...

          Россия, нищая Россия,
          Мне избы серые твои,
          Твои мне песни ветровые -
          Как слезы первые любви!

          Тебя жалеть я не умею
          И крест свой бережно несу...
          Какому хочешь чародею
          Отдай разбойную красу!

          Пускай заманит и обманет, -
          Не пропадешь, не сгинешь ты,
          И лишь забота затуманит
          Твои прекрасные черты...

          Ну что ж? Одной заботой боле -
          Одной слезой река шумней,
          А ты вс° та же - лес, да поле,
          Да плат узорный до бровей...

          И невозможное возможно,
          Дорога долгая легка,
          Когда блеснет в дали дорожной
          Мгновенный взор из-под платка,
          Когда звенит тоской острожной
          Глухая песня ямщика!..

           18 октября 1908

                  * * *

          Вот он - ветер,
          Звенящий тоскою острожной,
          Над бескрайною топью
          Огонь невозможный,
          Распростершийся призрак
          Ветлы придорожной...

          Вот - что ты мне сулила:
                Могила.

           4 ноября 1908

             ОСЕННИЙ ДЕНЬ

          Идем по жнивью, не спеша,
          С тобою, друг мой скромный,
          И изливается душа,
          Как в сельской церкви темной.

          Осенний день высок и тих,
          Лишь слышно - ворон глухо
          Зовет товарищей своих,
          Да кашляет старуха.

          Овин расстелет низкий дым,
          И долго под овином
          Мы взором пристальным следим
          За л°том журавлиным...

          Летят, летят косым углом,
          Вожак звенит и плачет...
          О чем звенит, о чем, о чем?
          Что' плач осенний значит?

          И низких нищих деревень
          Не счесть, не смерить оком,
          И светит в потемневший день
          Костер в лугу далеком...

          О, нищая моя страна,
          Что' ты для сердца значишь?
          О, бедная моя жена,
          О чем ты горько плачешь?

           1 января 1909

                  * * *

                              Не уходи. Побудь со мною,
                              Я так давно тебя люблю.

          Дым от костра струею сизой
          Струится в сумрак, в сумрак дня.
          Лишь бархат алый алой ризой,
          Лишь свет зари - покрыл меня.

          Вс°, вс° обман, седым туманом
          Ползет печаль угрюмых мест.
          И ель крестом, крестом багряным
          Кладет на даль воздушный крест...

          Подруга, на вечернем пире,
          Помедли здесь, побудь со мной.
          Забудь, забудь о страшном мире,
          Вздохни небесной глубиной.

          Смотри с печальною усладой,
          Как в свет зари вползает дым.
          Я огражу тебя оградой -
          Кольцом из рук, кольцом стальным.

          Я огражу тебя оградой -
          Кольцом живым, кольцом из рук.
          И нам, как дым, струиться надо
          Седым туманом - в алый круг.

           Август 1909

                  * * *

          Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться?
          Царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма!
          Эх, не пора ль разлучиться, раскаяться...
          Вольному сердцу на что твоя тьма?

          Знала ли что? Или в бога ты верила?
          Что' там услышишь из песен твоих?
          Чудь начудила, да Меря намерила
          Гатей, дорог да столбов верстовых...

          Лодки да грады по рекам рубила ты,
          Но до Царьградских святынь не дошла...
          Соколов, лебедей в степь распустила ты -
          Кинулась и'з степи черная мгла...

          За' море Черное, за' море Белое
          В черные ночи и в белые дни
          Дико глядится лицо онемелое,
          Очи татарские мечут огни...

          Тихое, долгое, красное зарево
          Каждую ночь над становьем твоим...
          Что' же маячишь ты, сонное марево?
          Вольным играешься духом моим?

           28 февраля 1910

             НА ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ

                                  Марии Павловне Ивановой

          Под насыпью, во рву некошенном,
          Лежит и смотрит, как живая,
          В цветном платке, на косы брошенном,
          Красивая и молодая.

          Бывало, шла походкой чинною
          На шум и свист за ближним лесом.
          Всю обойдя платформу длинную,
          Ждала, волнуясь, под навесом.

          Три ярких глаза набегающих -
          Нежней румянец, круче локон:
          Быть может, кто из проезжающих
          Посмотрит пристальней из окон...

          Вагоны шли привычной линией,
          Подрагивали и скрипели;
          Молчали желтые и синие;
          В зеленых плакали и пели.

          Вставали сонные за стеклами
          И обводили ровным взглядом
          Платформу, сад с кустами бл°клыми,
          Ее, жандарма с нею рядом...

          Лишь раз гусар, рукой небрежною
          Облокотясь на бархат алый,
          Скользнул по ней улыбкой нежною...
          Скользнул - и поезд в даль умчало.

          Так мчалась юность бесполезная,
          В пустых мечтах изнемогая...
          Тоска дорожная, железная
          Свистела, сердце разрывая...

          Да что' - давно уж сердце вынуто!
          Так много отдано поклонов,
          Так много жадных взоров кинуто
          В пустынные глаза вагонов...

          Не подходите к ней с вопросами,
          Вам вс° равно, а ей - довольно:
          Любовью, грязью иль колесами
          Она раздавлена - вс° больно.

           14 июня 1910

                  ПОСЕЩЕНИЕ

           Г о л о с

          То не ели, не тонкие ели
          На закате подъемлют кресты,
          То в дали снеговой заалели
          Мои нежные, милый, персты.
          Унесенная белой метелью
          В глубину, в бездыханность мою, -
          Вот я вновь над твоею постелью
          Наклонилась, дышу, узнаю...
          Я сквозь ночи, сквозь долгие ночи,
          Я сквозь темные ночи - в венце.
          Вот они - еще синие очи
          На моем постаревшем лице!
          В твоем голосе - возгласы моря,
          На лице твоем - жала огня,
          Но читаю в испуганном взоре,
          Что ты помнишь и любишь меня.

           В т о р о й   г о л о с

          Старый дом мой пронизан метелью,
          И остыл одинокий очаг.
          Я привык, чтоб над этой постелью
          Наклонялся лишь пристальный враг.
          И душа для видений ослепла,
          Если вспомню, - лишь ветр налетит,
          Лишь рубин раскаленный из пепла
          Мой обугленный лик опалит!
          Я не смею взглянуть в твои очи,
          Вс°, что было, - дал°ко оно.
          Долгих лет нескончаемой ночи
          Страшной памятью сердце полно.

           Сентябрь 1910
           С. Шахматово

                  * * *

          Там неба осветленный край
              Средь дымных пятен.
          Там разговор гусиных стай
              Так внятен.

          Свободен, весел и сил°н,
              В дали любимой
          Я слышу непомерный звон
              Неуследимый.

          Там осень сумрачным пером
              Широко реет,
          Там старый лес под топором
              Редеет.

           Сентябрь 1910

                  * * *

          Приближается звук. И, покорна щемящему звуку,
                 Молодеет душа.
          И во сне прижимаю к губам твою прежнюю руку,
                 Не дыша.

          Снится - снова я мальчик, и снова любовник,
                 И овраг, и бурьян,
          И в бурьяне - колючий шиповник,
                 И вечерний туман.

          Сквозь цветы, и листы, и колючие ветки, я знаю,
                 Старый дом глянет в сердце мое,
          Глянет небо опять, розовея от краю до краю,
                 И окошко твое.

          Этот голос - он твой, и его непонятному звуку
                 Жизнь и горе отдам,
          Хоть во сне твою прежнюю милую руку
                 Прижимая к губам.

           2 мая 1912

             СНЫ

          И пора уснуть, да жалко,
          Не хочу уснуть!
          Конь качается качалка,
          На коня б скакнуть!

          Луч лампадки, как в тумане,
          Раз-два, раз-два, раз!..
          Идет конница... а няня
          Тянет свой рассказ...

          Внемлю сказке древней, древней
          О богатырях,
          О заморской, о царевне,
          О царевне... ах...

          Раз-два, раз-два! Конник в латах
          Трогает коня
          И мани'т и мчит куда-то
          За собой меня...

          За моря, за океаны
          Он мани'т и мчит,
          В дымно-синие туманы,
          Где царевна спит...

          Спит в хрустальной, спит в кроватке
          Долгих сто ночей,
          И зеленый свет лампадки
          Светит в очи ей...

          Под парчами, под лучами
          Слышно ей сквозь сны,
          Как звенят и бьют мечами
          О хрусталь стены...

          С кем там бьется конник гневный,
          Бьется семь ночей?
          На седьмую - над царевной
          Светлый круг лучей...

          И сквозь дремные покровы
          Стелятся лучи,
          О тюремные засовы
          Звякают ключи...

          Сладко дремлется в кроватке.
          Дремлешь? - Внемлю... сплю.
          Луч зеленый, луч лампадки,
          Я тебя люблю!

           Октябрь 1912

                  НОВАЯ АМЕРИКА

          Праздник радостный, праздник великий,
          Да звезда из-за туч не видена...
          Ты стоишь под метелицей дикой,
          Роковая, родная страна.

          За снегами, лесами, степями
          Твоего мне не видно лица.
          Только ль страшный простор пред очами,
          Непонятная ширь без конца?

          Утопая в глубоком сугробе,
          Я на утлые санки сажусь.
          Не в богатом покоишься гробе
          Ты, убогая финская Русь!

          Там прикинешься ты богомольной,
          Там старушкой прикинешься ты,
          Глас молитвенный, звон колокольный,
          За крестами - кресты, да кресты...

          Только ладан твой синий и росный
          Просквозит мне порою иным...
          Нет, не старческий лик и не постный
          Под московским платочком цветным!

          Сквозь земные поклоны, да свечи,
          Ектеньи, ектеньи, ектеньи -
          Шепотливые, тихие речи,
          Запылавшие щеки твои...

          Дальше, дальше... И ветер рванулся,
          Черноземным летя пустырем...
          Куст дорожный по ветру метнулся,
          Словно дьякон взмахнул орарем...

          А уж там, за рекой полноводной,
          Где пригнулись к земле ковыли,
          Тянет гарью горючей, свободной,
          Слышны гуды в далекой дали...

          Иль опять это - стан половецкий
          И татарская буйная крепь?
          Не пожаром ли фески турецкой
          Забуянила дикая степь?

          Нет, не видно там княжьего стяга,
          Не шеломами черпают Дон,
          И прекрасная внучка варяга
          Не клянет половецкий полон...

          Нет, не вьются там по' ветру чубы,
          Не пестреют в степях бунчуки...
          Там чернеют фабричные трубы,
          Там заводские стонут гудки.

          Путь степной - без конца, без исхода,
          Степь, да ветер, да ветер, - и вдруг
          Многоярусный корпус завода,
          Города из рабочих лачуг...

          На пустынном просторе, на диком
          Ты вс° та, что была, и не та,
          Новым ты обернулась мне ликом,
          И другая волнует мечта...

          Черный уголь - подземный мессия,
          Черный уголь - здесь царь и жених,
          Но не страшен, невеста, Россия,
          Голос каменных песен твоих!

          Уголь стонет, и соль забелелась,
          И железная воет руда...
          То над степью пустой загорелась
          Мне Америки новой звезда!

           12 декабря 1913

                  * * *
                                  Моей матери

          Ветер стих, и слава заревая
              Облекла вон те пруды.
          Вон и схимник. Книгу закрывая,
              Он смиренно ждет звезды.

          Но бежит шоссейная дорога,
              Убегает вбок...
          Дай вздохнуть, помедли, ради бога,
              Не хрусти, песок!

          Славой золотеет заревою
              Монастырский крест издалека.
          Не свернуть ли к вечному покою?
              Да и что за жизнь без клобука?..

          И опять влечет неудержимо
              Вдаль из тихих мест
          Путь шоссейный, пробегая мимо,
              Мимо инока, прудов и звезд...

           Август 1914

             ПОСЛЕДНЕЕ НАПУТСТВИЕ

          Боль проходит понемногу,
          Не навек она дана.
          Есть конец мятежным стонам.
          Злую муку и тревогу
          Побеждает тишина.

          Ты смежил больные вежды,
          Ты не ждешь - она вошла.
          Вот она - с хрустальным звоном
          Преисполнила надежды,
          Светлым кругом обвела.

          Слышишь ты сквозь боль мучений,
          Точно друг твой, старый друг,
          Тронул сердце нежной скрипкой?
          Точно легких сновидений
          Быстрый рой домчался вдруг?

          Это - легкий образ рая,
          Это - милая твоя.
          Ляг на смертный одр с улыбкой,
          Тихо грезить, замыкая
          Круг постылый бытия.

          Протянуться без желаний,
          Улыбнуться навсегда,
          Чтоб в последний раз проплыли
          Мимо, сонно, как в тумане,
          Люди, зданья, города...

          Чтобы звуки, чуть тревожа
          Легкой музыкой земли,
          Прозвучали, потомили
          Над последним миром ложа
          И в иное увлекли...

          Лесть, коварство, слава, злато -
          Мимо, мимо, навсегда...
          Человеческая тупость -
          Вс°, что мучило когда-то,
          Забавляло иногда...

          И опять - коварство, слава,
          Злато, лесть, всему венец -
          Человеческая глупость,
          Безысходна, величава,
          Бесконечна... Что ж, конец?

          Нет... еще леса, поляны,
          И проселки, и шоссе,
          Наша русская дорога,
          Наши русские туманы,
          Наши шелесты в овсе...

          А когда пройдет вс° мимо,
          Чем тревожила земля,
          Та, кого любил ты много,
          Поведет рукой любимой
          В Елисейские поля.

           14 мая 1914

                  * * *

          Грешить бесстыдно, непробудно,
          Счет потерять ночам и дням,
          И, с головой от хмеля трудной,
          Пройти сторонкой в божий храм.

          Три раза преклониться долу,
          Семь - осенить себя крестом,
          Тайком к заплеванному полу
          Горячим прикоснуться лбом.

          Кладя в тарелку грошик медный,
          Три, да еще семь раз подряд
          Поцеловать столетний, бедный
          И зацелованный оклад.

          А воротясь домой, обмерить
          На тот же грош кого-нибудь,
          И пса голодного от двери,
          Икнув, ногою отпихнуть.

          И под лампадой у иконы
          Пить чай, отщелкивая счет,
          Потом переслюнить купоны,
          Пузатый отворив комод,

          И на перины пуховые
          В тяжелом завалиться сне...
          Да, и такой, моя Россия,
          Ты всех краев дороже мне.

           26 августа 1914

                  * * *

          Петроградское небо мутилось дождем,
              На войну уходил эшелон.
          Без конца - взвод за взводом и штык за штыком
              Наполнял за вагоном вагон.

          В этом поезде тысячью жизней цвели
              Боль разлуки, тревоги любви,
          Сила, юность, надежда... В закатной дали
              Были дымные тучи в крови.

          И, садясь, запевали Варяга одни,
              А другие - не в лад - Ермака,
          И кричали ура, и шутили они,
              И тихонько крестилась рука.

          Вдруг под ветром взлетел опадающий лист,
              Раскачнувшись, фонарь замигал,
          И под черною тучей веселый горнист
              Заиграл к отправленью сигнал.

          И военною славой заплакал рожок,
              Наполняя тревогой сердца.
          Громыханье колес и охрипший свисток
              Заглушило ура без конца.

          Уж последние скрылись во мгле буфера,
              И сошла тишина до утра,
          А с дождливых полей вс° неслось к нам ура,
              В грозном клике звучало: пора!

          Нет, нам не было грустно, нам не было жаль,
              Несмотря на дождливую даль.
          Это - ясная, твердая, верная сталь,
              И нужна ли ей наша печаль?

          Эта жалость - ее заглушает пожар,
              Гром орудий и топот коней.
          Грусть - ее застилает отравленный пар
              С галицийских кровавых полей...

           1 сентября 1914

                  * * *

          Я не предал белое знамя,
          Оглушенный криком врагов,
          Ты прошла ночными путями,
          Мы с тобой - одни у валов.

          Да, ночные пути, роковые,
          Развели нас и вновь свели,
          И опять мы к тебе, Россия,
          Добрели из чужой земли.

          Крест и насыпь могилы братской,
          Вот где ты теперь, тишина!
          Лишь щемящей песни солдатской
          Издали' несется волна.

          А вблизи - вс° пусто и немо,
          В смертном сне - враги и друзья.
          И горит звезда Вифлеема
          Так светло, как любовь моя.

           3 декабря 1914

                  * * *
                                  З.Н.Гиппиус

          Рожденные в года глухие
          Пути не помнят своего.
          Мы - дети страшных лет России -
          Забыть не в силах ничего.

          Испепеляющие годы!
          Безумья ль в вас, надежды ль весть?
          От дней войны, от дней свободы -
          Кровавый отсвет в лицах есть.

          Есть немота - то гул набата
          Заставил заградить уста.
          В сердцах, восторженных когда-то,
          Есть роковая пустота.

          И пусть над нашим смертным ложем
          Взовьется с криком воронье, -
          Те, кто достойней, боже, боже,
          Да узрят царствие твое!

           8 сентября 1914

                  * * *

              Дикий ветер
              Стекла гнет,
              Ставни с петель
              Буйно рвет.

          Час заутрени пасхальной,
          Звон далекий, звон печальный,
          Глухота и чернота.
          Только ветер, гость нахальный,
          Потрясает ворота.

          За окном черно и пусто,
          Ночь полна шагов и хруста,
          Там река ломает лед,
          Там меня невеста ждет...

          Как мне скинуть злую др°му,
          Как мне гостя отогнать?
          Как мне милую - чужому,
          Проклято'му не отдать?

          Как не бросить вс° на свете,
          Не отчаяться во всем,
          Если в гости ходит ветер,
          Только дикий черный ветер,
          Сотрясающий мой дом?

              Что ж ты, ветер,
              Стекла гнешь?
              Ставни с петель
              Дико рвешь?

           22 марта 1916

             КОРШУН

          Чертя за кругом плавный круг,
          Над сонным лугом коршун кружит
          И смотрит на пустынный луг. -
          В избушке мать над сыном тужит:
          "На' хлеба, на', на' грудь, соси,
          Расти, покорствуй, крест неси".

          Идут века, шумит война,
          Встает мятеж, горят деревни,
          А ты вс° та ж, моя страна,
          В красе заплаканной и древней. -
          Доколе матери тужить?
          Доколе коршуну кружить?

           22 марта 1916

                              О ЧЕМ ПОЕТ ВЕТЕР

                                   (1913)

                  * * *

          Мы забыты, одни на земле.
          Посидим же тихонько в тепле.

          В этом комнатном, теплом углу
          Поглядим на октябрьскую мглу.

          За окном, как тогда, огоньки.
          Милый друг, мы с тобой старики.

          Вс°, что было и бурь и невзгод,
          Позади. Что ж ты смотришь вперед?

          Смотришь, точно ты хочешь прочесть
          Там какую-то новую весть?

          Точно ангела бурного ждешь?
          Вс° прошло. Ничего не вернешь.

          Только стены, да книги, да дни.
          Милый друг мой, привычны они.

          Ничего я не жду, не ропщу,
          Ни о чем, что прошло, не грущу.
          Только, вот, принялась ты опять
          Светлый бисер на нитки низать,

          Как когда-то, ты помнишь тогда...
          О, какие то были года!

          Но, когда ты моложе была,
          И шелка ты поярче брала,

          И ходила рука побыстрей...
          Так возьми ж и теперь попестрей,

          Чтобы шелк, что вдеваешь в иглу,
          Побеждал пестротой эту мглу.

           19 октября 1913

                  * * *

              Поет, поет...
          Поет и ходит возле дома...
          И грусть, и нежность, и истома,
          Как прежде, за' сердце берет...

              Нетяжко бремя,
          Всей жизни бремя прожитой,
          И песнью длинной и простой
          Баюкает и нежит время...

              Так древни мы,
              Так древен мира
                  Бег,
                  И лира
              Поет нам снег
                  Седой зимы,
          Поет нам снег седой зимы...

                  Туда, туда,
              На снеговую грудь
              Последней ночи...
              Вздохнуть - и очи
                  Навсегда
                  Сомкнуть,
          Сомкнуть в объятьях ночи...

              Возврата нет
              Страстям и думам...
              Смотри, смотри:
              С полночным шумом
          Идет к нам ветер от зари...
              Последний свет
              Померк. Умри.
          Померк последний свет зари.

           19 октября 1913

                  * * *

          Милый друг, и в этом тихом доме
              Лихорадка бьет меня.
          Не найти мне места в тихом доме
              Возле мирного огня!

          Голоса поют, взывает вьюга,
              Страшен мне уют...
          Даже за плечом твоим, подруга,
              Чьи-то очи стерегут!

          За твоими тихими плечами
              Слышу трепет крыл...
          Бьет в меня светящими очами
              Ангел бури - Азраил!

           Октябрь 1913

                  * * *

          Из ничего - фонтаном синим
              Вдруг брызнул свет.
          Мы головы наверх закинем -
              Его уж нет,
          Рассыпался над черной далью
              Златым пучком,
          А здесь - опять, - дугой, спиралью,
              Шаро'м, волчком,
          Зеленый, желтый, синий, красный -
              Вся ночь в лучах...
          И, всполошив ее напрасно,
              Зачах.

           Октябрь 1913

                  * * *

          Вспомнил я старую сказку,
          Слушай, подруга, меня.
          Сказочник добрый и старый
          Тихо сидел у огня.

          Дождик стучался в окошко,
          Ветер в трубе завывал.
          "Плохо теперь бесприютным!" -
          Сказочник добрый сказал.

          В дверь постучались легонько,
          Сказочник дверь отворил,
          Ветер ворвался холодный,
          Дождик порог окатил...

          Мальчик стоит на пороге
          Жалкий, озябший, нагой,
          Мокрый колчан за плечами,
          Лук с тетивою тугой.

          И, усадив на колени,
          Греет бедняжку старик.
          Тихо доверчивый мальчик
          К старому сердцу приник.

          "Что у тебя за игрушки?" -
          "Их подарила мне мать". -
          "Верно, ты стрелы из лука
          Славно умеешь пускать?"
          Звонко в ответ засмеялся
          Мальчик и на' пол спрыгну'л.
          "Вот как умею!" - сказал он
          И тетиву натянул...

          В самое сердце попал он,
          Старое сердце в крови...
          Как неожиданно ранят
          Острые стрелы любви!

              Старик, терпи
              Тяжкий недуг,
              И ты, мой друг,
              Терпи и спи,
                  Спи, спи,
          Не забудешь никогда
                  Старика,
          Провспоминаешь ты года,
          Провспоминаешь ты века,
          И средь растущей темноты
              Припомнишь ты
                  И то и се,
              Вс°, что было,
              Что манило,
              Что цвело,
              Что прошло, -
                  Вс°, вс°.

           Октябрь 1913

                  * * *

          Было то в темных Карпатах,
          Было в Богемии дальней...

          Впрочем, прости... мне немного
          Жутко и холодно стало;
          Это - я помню неясно,
          Это - отрывок случайный,
          Это - из жизни другой мне
          Жалобный ветер напел...

          Верь, друг мой, сказкам: я привык
                  Вникать
              В чудесный их язык
                  И постигать
              В обрывках слов
                  Туманный ход
                  Иных миров,
          И темный времени полет
                  Следить,
          И вместе с ветром петь;
              Так легче жить,
          Так легче жизнь терпеть
                  И уповать,
              Что темной думы рост
          Нам в вечность перекинет мост,
              Надеяться и ждать...

          Жди, старый друг, терпи, терпи,
          Терпеть недолго, крепче спи,
              Вс° равно вс° пройдет,
          Вс° равно ведь никто не поймет,
          Ни тебя не поймет, ни меня,
              Ни что ветер поет
                  Нам, звеня...

           Октябрь 1913


                               Александр Блок
                                 Возмездие

   Сверка произведена по "Александр Блок. Собрание сочинений в 8 томах",
Государственное издательство  художественной  литературы,  т.3,  Москва,
1960-1963 г.


                                 ВОЗМЕЗДИЕ

                                                    Юность - это возмездие.
                                                                      Ибсен

ПРЕДИСЛОВИЕ

     Не чувствуя ни нужды, ни охоты заканчивать поэму, полную революционных
предчувствий, в года, когда революция уже произошла, я хочу предпослать
наброску последней главы рассказ о том, как поэма родилась, каковы были
причины ее возникновения, откуда произошли ее ритмы.

     Интересно и небесполезно и для себя, и для других припомнить историю
собственного произведения. К тому же нам, счастливейшим или несчастливейшим
детям своего века, приходится помнить всю свою жизнь; все годы наши резко
окрашены для нас, и - увы! - забыть их нельзя, - они окрашены слишком
неизгладимо, так что каждая цирфа кажется написанной кровью; мы и не можем
забыть этих цифр; они написаны на наших собственных лицах.

     Поэма "Возмездие" была задумана в 1910 году и в главных чертах была
набросана в 1911 году. Что это были за годы?

     1910 год - это смерть Коммиссаржевской, смерть Врубеля и смерть
Толстого. С Коммиссаржевской умерла лирическая нота на сцене; с Врубелем -
громадный личный мир художника, безумное упорство, ненасытность исканий -
вплоть до помешательства. С Толстым умерла человеческая нежность - мудрая
человечность.

     Далее, 1910 год - это кризис символизма, о котором тогда очень много
писали и говорили, как в лагере символистов, так и в противоположном. В
этом году явственно дали о себе знать направления, которые встали во
враждебную позицию и к символизму, и друг к другу: акмеизм, эгофутуризм и
первые начатки футуризма. Лозунгом первого из этих направлений был человек
- но какой-то уже другой человек, вовсе без человечности, какой-то
"первозданный" Адам.

     Зима 1911 года была исполнена глубокого внутреннего мужественного
напряжения и трепета. Я помню ночные разговоры, из которых впервые
вырастало сознание нераздельности и неслиянности искусства, жизни и
политики. Мысль, которую, по-видимому, будили сильные толчки извне,
одновременно стучалась во все эти двери, не удовлетворяясь более слиянием
всего воедино, что было легко и возможно в истинном мистическом сумраке
годов, предшествовавших первой революции, а также - в неистинном
мистическом похмелье, которое наступило вслед за нею.

     Именно мужественное веянье преобладало: трагическое сознание
неслиянности и нераздельности всего - противоречий непримиримых и
требовавших примирения. Ясно стал слышен северный жесткий голос
Стриндберга, которому остался всего год жизни. Уже был ощутим запах гари,
железа и крови. Всеной 1911 года П.Н.Милюков прочел интереснейшую лекцию
под заглавием "Вооруженный мир и сокращение вооружений". В одной из
московских газет появилась пророческая статья: "Близость большой войны". В
Киеве произошло убийство Андрея Ющинского, и возник вопрос об употреблении
евреями христианской крови. Летом этого года, исключительно жарким, так что
трава горела на корню, в Лондоне происходили грандиозные забастовки
железнодорожных рабочих, в Средиземном море - разыгрался знаменательный
эпизод "Пантера-Агадир".

     Неразрывно со всем этим для меня связан расцвет французской борьбы в
петербургских цирках; тысячная толпа проявляла исключительный интерес к
ней; среди борцов были истинные художники; я никогда не забуду борьбы
безобразного русского тяжеловеса с голландцем, мускульная система которого
представляла из себя совершеннейший музыкальный инструмент редкой красоты.

     В этом именно году, наконец, была в особенной моде у нас авиация; все
мы помним ряд красивых воздушных петель, полетов вниз головой, - падений и
смертей талантливых и бездарных авиаторов.

     Наконец, осенью в Киеве был убит Столыпин, что знаменовало
окончательный переход управления страной из рук полудворянских,
получиновничьих в руки департамента полиции.

     Все эти факты, казалось бы столь различные, для меня имею один
музыкальный смысл. Я привык сопоставлять факты из всех областей жизни,
доступных моему зрению в данное время, и уверен, что все они вместе всегда
создают единый музыкальный напор.

     Я думаю, что простейшим выражением ритма того времени, когда мир,
готовившийся к неслыханным событиям, так усиленно и планомерно развивал
свои физические, политически и военные мускулы, был ямб. Вероятно, поэтому
повлекло и меня, издавна гонимого по миру бичами этого ямба, отдаться его
упругой воле на более продолжительное время.

     Тогда мне пришлось начать постройку большой поэмы под названием
"Возмездие". Ее план представлялся мне в виде концентрических кругов,
которые становились вс° у'же и у'же, и самый маленький круг, съежившись до
предела, начинал опять жить своею самостоятельной жизнью, распирать и
раздвигать окружающую среду и, в свою очередь, действовать на периферию.
Такова была жизнь чертежа, который мне рисовался, - в сознание и на слова я
это стараюсь перевести лишь сейчас; тогда это присутствовало
преимущественно в понятии музыкальном и мускульном; о мускульном сознании я
говорю недаром, потому что в то время вс° движение и развитие поэмы для
меня тесно соединилось с развитием мускульной системы. При систематическом
ручном труде развиваются сначала мускулы на руках, так называемые -
бицепсы, а потом уже - постепенно - более тонкая, более изысканная и более
редкая сеть мускулов на груди и на спине под лопатками. Вот такое
ритмическое и постепенное нарастание мускулов должно было составлять ритм
всей поэмы. С этим связана и ее основная идея, и тема.

     Тема заключается в том, как развиваются звенья единой цепи рода.
Отдельные отпрыски всякого рода развиваются до положенного им предела и
затем вновь поглощаются окружающей мировой средой; но в каждом отпрыске
зреет и отлагается нечто новое и нечто более острое, ценою бесконечных
потерь, личных трагедий, жизненных неудач, падений и т.д.; ценою, наконец,
потери тех бесконечно высоких свойств, которые в свое время сияли, как
лучшие алмазы в человеческой короне (как, например, свойства гуманные,
добродетели, безупречная честность, высокая нравственность и проч.)

     Словом, мировой водоворот засасывает в свою воронку почти всего
человека; от личности почти вовсе не остается следа, сама она, если
остается еще существовать, становится неузнаваемой, обезображенной,
искалеченной. Был человек - и не стало человека, осталась дрянная вялая
плоть и тлеющая душонка. Но семя брошено, и в следующем первенце растет
новое, более упорное; и в последнем первенце это новое и упорное начинает,
наконец, ощутительно действовать на окружающую среду; таким образом, род,
испытавший на себе возмездие истории, начинает, в свою очередь, творить
возмездие; последний первенец уже способен огрызаться и издавать львиное
рычание; он готов ухватиться своей человеческой ручонкой за колесо, которым
движется история человечества. И, может быть, ухватится-таки за него...

     Что же дальше? Не знаю, и никогда не знал; могу сказать только, что
вся эта концепция возникла под давлением вс° растущей во мне ненависти к
различным теориям прогресса.

     Такую идею я хотел воплотить в моих "Rougon-Macquar'ах" в малом
масштабе, в коротком обрывке рода русского, живущего в условиях русской
жизни: "Два-три звена, и уже видны заветы темной старины"... Путем
катастроф и падений мои "Rougon-Macquar'ы" постепенно освобождаются от
русско-дворянского education sentimentale, "уголь превращается в алмаз",
Россия - в новую Америку; в новую, а не в старую Америку.

     Поэма должна была состоять из пролога, трех больших глав и эпилога.
Каждая глава обрамлена описанием событий мирового значения; они составляют
ее фон.

     Первая глава развивается в 70-х годах прошлого века, на фоне
русско-турецкой войны и народовольческого движения, в просвещенной
либеральной семье; в эту семью является некий "демон", первая ласточка
"индивидуализма", человек, похожий на Байрона, с какими-то нездешними
порываниями и стремлениями, притупленными, однако, болезнью века,
начинающимся fin de siecle.

     Вторая глава, действие которой развивается в конце XIX века и начале
XX века, так и не написанная, за исключением вступления, должна была быть
посвящена сыну этого "демона", наследнику его мятежных порывов и
болезненных падений, - бесчувственному сыну нашего века. Это - тоже лишь
одно из звеньев длинного рода; от него тоже не останется, по-видимому,
ничего, кроме искры огня, заброшенной в мир, кроме семени, кинутого им в
страстную и грешную ночь в лоно какой-то тихой и женственной дочери чужого
народа.

     В третьей главе описано, как кончил жизнь отец, что сталось с бывшим
блестящим "демоном", в какую бездну упал этот яркий когда-то человек.
Действие поэмы переносится из русской столицы, где оно до сих пор
развивалось, в Варшаву - кажущуюся сначала "задворками России", а потом
призванную, по-видимому, играть некую мессианическую роль, связанную с
судьбами забытой богом и истерзанной Польши. Тут, над свежей могилой отца,
заканчивается развитие и жизненный путь сына, который уступает место
собственному отпрыску, третьему звену вс° того же высоко взлетающего и
низко падающего рода.

     В эпилоге должен быть изображен младенец, которого держит и баюкает на
коленях простая мать, затерянная где-то в широких польских клеверных полях.
Но она баюкает и кормит грудью сына, и сын растет; он начинает уже играть,
он повторяет по складам вслед за матерью: "И я пойду навстречу солдатам...
И я брошусь на их штыки... И за тебя, моя свобода, взойду на черный
эшафот".

     Вот, по-видимому, круг человеческой жизни, съежившийся до предела,
последнее звено длинной цепи; тот круг, который сам, наконец, начинает
топорщиться, давить на окружающую среду, на периферию; вот отпрыск рода,
который, может быть, наконец, ухватится ручонкой за колесо, движущее
человеческую историю. Вся поэма должна сопровождаться опредленным
лейтмотивом "возмездия"; этот лейтмотив есть "мазурка", танец, который
носил на своих крыльях Марину, мечтавшую о русском престоле, и Костюшку с
протянутой к небесам десницей, и Мицкевича на русских и парижских балах. В
первой главе этот танец легко доносится из окна какой-то петербургской
квартиры - глухие 70-е годы; во второй главе танец гремит на балу,
смешиваясь со звоном офицерских шпор, подобный пене шампанского fin de
siecle, знаменитой veuve Cliquot; еще более глухие - цыганские, апухтинские
годы; наконец, в третьей главе мазурка разгулялась: она звенит в снежной
вьюге, проносящейся над ночной Варшавой, над занесенными снегом польскими
клеверными полями. В ней явственно слышится уже голос Возмездия.

12 июля 1919

          Пролог

          Жизнь - без начала и конца.
          Нас всех подстерегает случай.
          Над нами - сумрак неминучий,
          Иль ясность божьего лица.
          Но ты, художник, твердо веруй
          В начала и концы. Ты знай,
          Где стерегут нас ад и рай.
          Тебе дано бесстрастной мерой
          Измерить вс°, что видишь ты.
          Твой взгляд - да будет тверд и ясен.
          Сотри случайные черты -
          И ты увидишь: мир прекрасен.
          Познай, где свет, - поймешь, где тьма.
          Пускай же вс° пройдет неспешно,
          Что в мире свято, что в нем грешно,
          Сквозь жар души, сквозь хлад ума.
          Так Зигфрид правит меч над горном:
          То в красный уголь обратит,
          То быстро в воду погрузит -
          И зашипит, и станет черным
          Любимцу вверенный клинок...
          Удар - он блещет, Нотунг верный,
          И Миме, карлик лицемерный,
          В смятеньи падает у ног!

          Кто меч скует? - Не знавший страха.
          А я беспомощен и слаб,
          Как все, как вы, - лишь умный раб,
          Из глины созданный и праха, -
          И мир - он страшен для меня.
          Герой уж не разит свободно, -
          Его рука - в руке народной,
          Стоит над миром столб огня,
          И в каждом сердце, в мысли каждой -
          Свой произвол и свой закон...
          Над всей Европою дракон,
          Разинув пасть, томится жаждой...
          Кто нанесет ему удар?..
          Не ведаем: над нашим станом,
          Как встарь, повита даль туманом,
          И пахнет гарью. Там - пожар.

          Но песня - песнью вс° пребудет,
          В толпе вс° кто-нибудь поет.
          Вот - голову его на блюде
          Царю плясунья подает;
          Там - он на эшафоте черном
          Слагает голову свою;
          Здесь - именем клеймят позорным
          Его стихи... И я пою, -
          Но не за вами суд последний,
          Не вам замкнуть мои уста!..
          Пусть церковь темная пуста,
          Пусть пастырь спит; я до обедни
          Пройду росистую межу,
          Ключ ржавый поверну в затворе
          И в алом от зари притворе
          Свою обедню отслужу.

          Ты, поразившая Денницу,
          Благослови на здешний путь!
          Позволь хоть малую страницу
          Из книги жизни повернуть.
          Дай мне неспешно и нелживо
          Поведать пред Лицом Твоим
          О том, что мы в себе таим,
          О том, что в здешнем мире живо,
          О том, как зреет гнев в сердцах,
          И с гневом - юность и свобода,
          Как в каждом дышит дух народа.
          Сыны отражены в отцах:
          Коротенький обрывок рода -
          Два-три звена, - и уж ясны
          Заветы темной старины:
          Созрела новая порода, -
          Угль превращается в алмаз.
          Он, под киркой трудолюбивой,
          Восстав из недр неторопливо,
          Предстанет - миру напоказ!
          Так бей, не знай отдохновенья,
          Пусть жила жизни глубока:
          Алмаз горит издалека -
          Дроби, мой гневный ямб, каменья!

          Первая глава

          Век девятнадцатый, железный,
          Воистину жестокий век!
          Тобою в мрак ночной, беззвездный
          Беспечный брошен человек!
          В ночь умозрительных понятий,
          Матерьялистских малых дел,
          Бессильных жалоб и проклятий
          Бескровных душ и слабых тел!
          С тобой пришли чуме на смену
          Нейрастения, скука, сплин,
          Век расшибанья лбов о стену
          Экономических доктрин,
          Конгрессов, банков, федераций,
          Застольных спичей, красных слов,
          Век акций, рент и облигаций,
          И малодейственных умов,
          И дарований половинных
          (Так справедливей - пополам!),
          Век не салонов, а гостиных,
          Не Рекамье, - а просто дам...
          Век буржуазного богатства
          (Растущего незримо зла!).
          Под знаком равенства и братства
          Здесь зрели темные дела...
          А человек? - Он жил безвольно:
          Не он - машины, города,
          "Жизнь" так бескровно и безбольно
          Пытала дух, как никогда...
          Но тот, кто двигал, управляя
          Марионетками всех стран, -
          Тот знал, что делал, насылая
          Гуманистический туман:
          Там, в сером и гнилом тумане,
          Увяла плоть, и дух погас,
          И ангел сам священной брани,
          Казалось, отлетел от нас:
          Там - распри кровные решают
          Дипломатическим умом,
          Там - пушки новые мешают
          Сойтись лицом к лицу с врагом,
          Там - вместо храбрости - нахальство,
          А вместо подвигов - "психоз",
          И вечно ссорится начальство,
          И длинный громоздко'й обоз
          Воло'чит за собой команда,
          Штаб, интендантов, грязь кляня,
          Рожком горниста - рог Роланда
          И шлем - фуражкой заменя...
          Тот век немало проклинали
          И не устанут проклинать.
          И как избыть его печали?
          Он мягко стлал - да жестко спать...

          Двадцатый век... Еще бездомней,
          Еще страшнее жизни мгла
          (Еще чернее и огромней
          Тень Люциферова крыла).
          Пожары дымные заката
          (Пророчества о нашем дне),
          Кометы грозной и хвостатой
          Ужасный призрак в вышине,
          Безжалостный конец Мессины
          (Стихийных сил не превозмочь),
          И неустанный рев машины,
          Кующей гибель день и ночь,
          Сознанье страшное обмана
          Всех прежних малых дум и вер,
          И первый взлет аэроплана
          В пустыню неизвестных сфер...
          И отвращение от жизни,
          И к ней безумная любовь,
          И страсть и ненависть к отчизне...
          И черная, земная кровь
          Сулит нам, раздувая вены,
          Все разрушая рубежи,
          Неслыханные перемены,
          Невиданные мятежи...
          Что' ж человек? - За ревом стали,
          В огне, в пороховом дыму,
          Какие огненные дали
          Открылись взору твоему?
          О чем - машин немолчный скрежет?
          Зачем - пропеллер, воя, режет
          Туман холодный - и пустой?

          Теперь - за мной, читатель мой,
          В столицу севера больную,
          На отдаленный финский брег!

          Уж осень семьдесят восьмую
          Дотягивает старый век.
          В Европе спорится работа,
          А здесь - по-прежнему в болото
          Глядит унылая заря...
          Но в половине сентября
          В тот год, смотри, как солнца много!
          Куда народ вали'т с утра?
          И до заставы всю дорогу
          Горохом сыплется ура,
          И Забалканский, и Сенная
          Кишат полицией, толпой,
          Крик, давка, ругань площадная...
          За самой городской чертой,
          Где светится золотоглавый
          Новодевичий монастырь,
          Заборы, бойни и пустырь
          Перед Московскою заставой, -
          Стена народу, тьма карет,
          Пролетки, дрожки и коляски,
          Султаны, кивера и каски,
          Царица, двор и высший свет!
          И пред растроганной царицей,
          В осенней солнечной пыли,
          Войска проходят вереницей
          От рубежей чужой земли...
          Идут, как будто бы с парада.
          Иль не оставили следа
          Недавний лагерь у Царьграда,
          Чужой язык и города?
          За ними - снежные Балканы,
          Три Плевны, Шипка и Дубняк,
          Незаживающие раны,
          И хитрый и неслабый враг...
          Вон - павловцы, вон - гренадеры
          По пыльной мостовой идут;
          Их лица строги, груди серы,
          Блестит Георгий там и тут,
          Разрежены их батальоны,
          Но уцелевшие в бою
          Теперь под рваные знамена
          Склонили голову свою...
          Конец тяжелого похода,
          Незабываемые дни!
          Пришли на родину они,
          Они - средь своего народа!
          Чем встретит их родной народ?
          Сегодня - прошлому забвенье,
          Сегодня - тяжкие виденья
          Войны - пусть ветер разнесет!
          И в час торжественный возврата
          Они забыли обо всем:
          Забыли жизнь и смерть солдата
          Под неприятельским огнем,
          Ночей, для многих - без рассвета,
          Холодную, немую твердь,
          Подстерегающую где-то -
          И настигающую смерть,
          Болезнь, усталость, боль и голод,
          Свист пуль, тоскливый вой ядра,
          Зальдевших ложементов холод,
          Негреющий огонь костра,
          И даже - бремя вечной розни
          Среди штабных и строевых,
          И (может, горше всех других)
          Забыли интендантов козни...
          Иль не забыли, может быть? -
          Их с хлебом-солью ждут подносы,
          Им речи будут говорить,
          На них - цветы и папиросы
          Летят из окон всех домов...
          Да, дело трудное их - свято!
          Смотри: у каждого солдата
          На штык надет букет цветов!
          У батальонных командиров -
          Цветы на седлах, чепраках,
          В петлицах выцветших мундиров,
          На конских челках и в руках...

          Идут, идут... Едва к закату
          Придут в казармы: кто - сменять
          На ранах корпию и вату,
          Кто - на' вечер лететь, пленять
          Красавиц, щеголять крестами,
          Слова небрежные ронять,
          Лениво шевеля усами
          Перед униженным "штрюком",
          Играя новым темляком
          На алой ленточке, - как дети...
          Иль, в самом деле, люди эти
          Так интересны и умны?
          За что они вознесены
          Так высоко, за что в них вера?

          В глазах любого офицера
          Стоят видения войны.
          На их, обычных прежде, лицах
          Горят заемные огни.
          Чужая жизнь свои страницы
          Перевернула им. Они
          Все крещены огнем и делом;
          Их речи об одном твердят:
          Как Белый Генерал на белом
          Коне, средь вражеских гранат,
          Стоял, как призрак невредимый,
          Шутя спокойно над огнем;
          Как красный столб огня и дыма
          Взвился над Горным Дубняком;
          О том, как полковое знамя
          Из рук убитый не пускал;
          Как пушку горными тропами
          Тащить полковник помогал;
          Как царский конь, храпя, запнулся
          Пред искалеченным штыком,
          Царь посмотрел и отвернулся,
          И заслонил глаза платком...
          Да, им известны боль и голод
          С простым солдатом наравне...
          Того, кто побыл на войне,
          Порой пронизывает холод -
          То роковое вс° равно,
          Которое подготовляет
          Чреду событий мировых
          Лишь тем одним, что не мешает...
          Вс° отразится на таких
          Полубезумною насмешкой...
          И власть торопится скорей
          Всех тех, кто перестал быть пешкой,
          В тур превращать, или в коней...

          А нам, читатель, не пристало
          Считать коней и тур никак,
          С тобой нас нынче затесало
          В толпу глазеющих зевак,
          Нас вовсе ликованье это
          Заставило забыть вчера...
          У нас в глазах пестрит от света,
          У нас в ушах гремит ура!
          И многие, забывшись слишком,
          Ногами штатскими пылят,
          Подобно уличным мальчишкам,
          Близ марширующих солдат,
          И этот чувств прилив мгновенный
          Здесь - в петербургском сентябре!
          Смотри: глава семьи почтенный
          Сидит верхом на фонаре!
          Его давно супруга кличет,
          Напрасной ярости полна,
          И, чтоб услышал, зонтик тычет,
          Куда не след, ему она.
          Но он и этого не чует
          И, несмотря на общий смех,
          Сидит, и в ус себе не дует,
          Каналья, видит лучше всех!..
          Прошли... В ушах лишь стонет эхо,
          А вс° - не разогнать толпу;
          Уж с бочкой водовоз проехал,
          Оставив мокрую тропу,
          И ванька, тумбу огибая,
          Напер на барыню - орет
          Уже по этому случа'ю
          Бегущий подсобить народ
          (Городовой - свистки дает)...
          Проследовали экипажи,
          В казармах сыграна заря -
          И сам отец семейства даже
          Полез послушно с фонаря,
          Но, расходясь, все ждут чего-то...
          Да, нынче, в день возврата их,
          Вся жизнь в столице, как пехота,
          Гремит по камню мостовых,
          Идет, идет - нелепым строем,
          Великолепна и шумна...

          Пройдет одно - придет другое,
          Вглядись - уже не та она,
          И той, мелькнувшей, нет возврата,
          Ты в ней - как в старой старине...

          Замедлил бледный луч заката
          В высоком, невзначай, окне.
          Ты мог бы в том окне приметить
          За рамой - бледные черты,
          Ты мог бы некий знак заметить,
          Которого не знаешь ты,
          Но ты проходишь - и не взглянешь,
          Встречаешь - и не узнаешь,
          Ты за другими в сумрак канешь,
          Ты за толпой вослед пройдешь.
          Ступай, прохожий, без вниманья,
          Свой ус лениво теребя,
          Пусть встречный человек и зданье -
          Как все другие - для тебя.
          Ты занят всякими делами,
          Тебе, конечно, невдомек,
          Что вот за этими стенами
          И твой скрываться может рок...
          (Но, если б ты умом раскинул,
          Забыв жену и самовар,
          Со страху ты бы рот разинул
          И сел бы прямо на троттуар!)

          Смеркается. Спустились шторы.
          Набита комната людьми,
          И за прикрытыми дверьми
          Идут глухие разговоры,
          И эта сдержанная речь
          Полна заботы и печали.
          Огня еще не зажигали
          И вовсе не спешат зажечь.
          В вечернем мраке тонут лица,
          Вглядись - увидишь ряд один
          Теней неясных, вереницу
          Каких-то женщин и мужчин.
          Собранье не многоречиво,
          И каждый гость, входящий в дверь,
          Упорным взглядом молчаливо
          Осматривается, как зверь.
          Вот кто-то вспыхнул папироской:
          Средь прочих - женщина сидит:
          Большой ребячий лоб не скрыт
          Простой и скромною прической,
          Широкий белый воротник
          И платье черное - вс° просто,
          Худая, маленького роста,
          Голубоокий детский лик,
          Но, как бы что найдя за далью,
          Глядит внимательно, в упор,
          И этот милый, нежный взор
          Горит отвагой и печалью...
          Кого-то ждут... Гремит звонок.
          Неспешно отворяя двери,
          Гость новый входит на порог:
          В своих движениях уверен
          И статен; мужественный вид;
          Одет совсем как иностранец,
          Изысканно; в руке блестит
          Высокого цилиндра глянец;

          Едва приметно затемнен
          Взгляд карих глаз сурово-кроткий;
          Наполеоновской бородкой
          Рот беспокойный обрамлен;
          Большеголовый, темновласый -
          Красавец вместе и урод:
          Тревожный передернут рот
          Меланхолической гримасой.

          И сонм собравшихся затих...
          Два слова, два рукопожатья -
          И гость к ребенку в черном платье
          Идет, минуя остальных...
          Он смотрит долго и любовно,
          И крепко руку жмет не раз,
          И молвит: "Поздравляю вас
          С побегом, Соня... Софья Львовна!
          Опять - на смертную борьбу!"
          И вдруг - без видимой причины -
          На этом странно-белом лбу
          Легли глубоко две морщины...

          Заря погасла. И мужчины
          Вливают в чашу ром с вином,
          И пламя синим огоньком
          Под полной чашей побежало.
          Над ней кладут крестом кинжалы.
          Вот пламя ширится - и вдруг,
          Взбежав над жженкой, задрожало
          В глазах столпившихся вокруг...
          Огонь, борясь с толпою мраков,
          Лилово-синий свет бросал,
          Старинной песни гайдамаков
          Напев согласный зазвучал,
          Как будто - свадьба, новоселье,
          Как будто - всех не ждет гроза, -
          Такое детское веселье
          Зажгло суровые глаза...

          Прошло одно - идет другое,
          Проходит пестрый ряд картин.
          Не замедляй, художник: вдвое
          Заплатишь ты за миг один
          Чувствительного промедленья,
          И, если в этот миг тебя
          Грозит покинуть вдохновенье, -
          Пеняй на самого себя!
          Тебе единым на потребу
          Да будет - пристальность твоя.

          В те дни под петербургским небом
          Живет дворянская семья.
          Дворяне - все родня друг другу,
          И приучили их века
          Глядеть в лицо другому кругу
          Всегда немного свысока.
          Но власть тихонько ускользала
          Из их изящных белых рук,
          И записались в либералы
          Честнейшие из царских слуг,
          А вс° в брезгливости природной
          Меж волей царской и народной
          Они испытывали боль
          Нередко от обеих воль.
          Вс° это может показаться
          Смешным и устарелым нам,
          Но, право, может только хам
          Над русской жизнью издеваться.
          Она всегда - меж двух огней.
          Не всякий может стать героем,
          И люди лучшие - не скроем -
          Бессильны часто перед ней,
          Так неожиданно сурова
          И вечных перемен полна;
          Как вешняя река, она
          Внезапно тронуться готова,
          На льдины льдины громоздить
          И на пути своем крушить
          Виновных, как и невиновных,
          И нечиновных, как чиновных...

          Так было и с моей семьей:
          В ней старина еще дышала
          И жить по-новому мешала,
          Вознаграждая тишиной
          И благородством запоздалым
          (Не так в нем вовсе толку мало,
          Как думать принято теперь,
          Когда в любом семействе дверь
          Открыта настежь зимней вьюге,
          И ни малейшего труда
          Не стоит изменить супруге,
          Как муж, лишившийся стыда).
          И нигилизм здесь был беззлобен,
          И дух естественных наук
          (Властей ввергающий в испуг)
          Здесь был религии подобен.
          "Семейство - вздор, семейство - блажь", -
          Любили здесь примолвить гневно,
          А в глубине души - вс° та ж
          "Княгиня Марья Алексевна"...
          Живая память старины
          Должна была дружить с неверьем -
          И были все часы полны
          Каким-то новым "двоеверьем",
          И заколдован был сей круг:
          Свои словечки и привычки,
          Над всем чужим - всегда кавычки,
          И даже иногда - испуг;
          А жизнь меж тем кругом менялась,
          И зашаталось вс° кругом,
          И ветром новое врывалось
          В гостеприимный старый дом:
          То нигилист в косоворотке
          Придет и нагло спросит водки,
          Чтоб возмутить семьи покой
          (В том видя долг гражданский свой),
          А то - и гость весьма чиновный
          Вбежит совсем не хладнокровно
          С "Народной Волею" в руках -
          Советоваться впопыхах,
          Что' неурядиц всех причиной?
          Что' предпринять пред "годовщиной"?
          Как урезонить молодежь,
          Опять поднявшую галдеж? -
          Всем ведомо, что в доме этом
          И обласкают, и поймут,
          И благородным мягким светом
          Вс° осветят и обольют...

          Жизнь старших близится к закату.
          (Что ж, как полудня ни жалей,
          Не остановишь ты с полей
          Ползущий дым голубоватый).
          Глава семьи - сороковых
          Годов соратник; он поныне,
          В числе людей передовых,
          Хранит гражданские святыни,
          Он с николаевских времен
          Стоит на страже просвещенья,
          Но в буднях нового движенья
          Немного заплутался он...
          Тургеневская безмятежность
          Ему сродни; еще вполне
          Он понимает толк в вине,
          В еде ценить умеет нежность;
          Язык французский и Париж
          Ему своих, пожалуй, ближе
          (Как всей Европе: поглядишь -
          И немец грезит о Париже),
          И - ярый западник во всем -
          В душе он - старый барин русский,
          И убеждений склад французский
          Со многим не мирится в нем;
          Он на обедах у Бореля
          Брюжжит не плоше Щедрина:
          То - недоварены форели,
          А то - уха им не жирна.
          Таков закон судьбы железной:
          Нежданный, как цветок над бездной,
          Очаг семейный и уют...

          В семье нечопорно растут
          Три дочки: старшая томится
          И над кипсэком мужа ждет,
          Второй - всегда не лень учиться,
          Меньшая - скачет и поет,
          Велит ей нрав живой и страстный
          Дразнить в гимназии подруг
          И косоплеткой ярко-красной
          Вводить начальницу в испуг...
          Вот подросли: их в гости водят,
          В карете возят их на бал;

          Уж кто-то возле окон ходит,
          Меньшой записку подослал
          Какой-то юнкер шаловливый -
          И первых слез так сладок пыл,
          А старшей - чинной и стыдливой -
          Внезапно руку предложил
          Вихрастый идеальный малый;
          Ее готовят под венец...
          "Смотри, он дочку любит мало, -
          Ворчит и хмурится отец, -
          Смотри, не нашего он круга..."
          И втайне с ним согласна мать,
          Но ревность к дочке друг от друга
          Они стараются скрывать...
          Торопит мать наряд венчальный,
          Приданое поспешно шьют,
          И на обряд (обряд печальный)
          Знакомых и родных зовут...
          Жених - противник всех обрядов
          (Когда "страдает так народ").
          Невеста - точно тех же взглядов:
          Она - с ним об руку пойдет,
          Чтоб вместе бросить луч прекрасный,
          "Луч света в царство темноты"
          (И лишь венчаться не согласна
          Без флер д'оранжа и фаты).
          Вот - с мыслью о гражданском браке,
          С челом мрачнее сентября,
          Нечесаный, в нескладном фраке
          Он предстоит у алтаря,
          Вступая в брак "принципиально", -
          Сей новоявленный жених.
          Священник старый, либеральный,
          Рукой дрожащей крестит их,
          Ему, как жениху, невнятны
          Произносимые слова,
          А у невесты - голова
          Кружи'тся; розовые пятна
          Пылают на ее щеках,
          И слезы тают на глазах...

          Пройдет неловкая минута -
          Они воротятся в семью,
          И жизнь, при помощи уюта,
          В свою вернется колею;
          Им рано в жизнь; еще не скоро
          Здоровым горбиться плечам;
          Не скоро из ребячьих споров
          С товарищами по ночам
          Он выйдет, честный, на соломе
          В мечтах почиющий жених...
          В гостеприимном добром доме
          Найдется комната для них,
          А разрушение уклада
          Ему, пожалуй, не к лицу:
          Семейство просто будет радо
          Ему, как новому жильцу,
          Вс° обойдется понемногу:
          Конечно, младшей по нутру
          Народницей и недотрогой
          Дразнить замужнюю сестру,
          Второй - краснеть и заступаться,
          Сестру резоня и уча,
          А старшей - томно забываться,
          Склонясь у мужнина плеча;
          Муж в это время спорит втуне,
          Вступая в разговор с отцом
          О соцьялизме, о коммуне,
          О том, что некто - "подлецом"
          Отныне должен называться
          За то, что совершил донос...
          И вечно будет разрешаться
          "Проклятый и больной вопрос"...

          Нет, вешний лед круша, не смоет
          Их жизни быстрая река:
          Она оставит на покое
          И юношу, и старика -
          Смотреть, как будет лед носиться,
          И как ломаться будет лед,
          И им обоим будет сниться,
          Что их "народ зовет вперед"...
          Но эти детские химеры
          Не помешают наконец
          Кой-как приобрести манеры
          (От этого не прочь отец),

          Косоворотку на манишку
          Сменить, на службу поступить,
          Произвести на свет мальчишку,
          Жену законную любить,
          И, на посту не стоя "славном",
          Прекрасно исполнять свой долг
          И быть чиновником исправным,
          Без взяток видя в службе толк...
          Да, этим в жизнь - до смерти рано;
          Они похожи на ребят:
          Пока не крикнет мать, - шалят;
          Они - "не моего романа":
          Им - вс° учиться, да болтать,
          Да услаждать себя мечтами,
          Но им навеки не понять
          Тех, с обреченными глазами:
          Другая стать, другая кровь -
          Иная (жалкая) любовь...

          Так жизнь текла в семье. Качали
          Их волны. Вешняя река
          Неслась - темна и широка,
          И льдины грозно нависали,
          И вдруг, помедлив, огибали
          Сию старинную ладью...
          Но скоро пробил час туманный -
          И в нашу дружную семью
          Явился незнакомец странный.

          Встань, выйди по'утру на луг:
          На бледном небе ястреб кружит,
          Чертя за кругом плавный круг,
          Высматривая, где похуже
          Гнездо припрятано в кустах...
          Вдруг - птичий щебет и движенье...
          Он слушает... еще мгновенье -
          Слетает на прямых крылах...
          Тревожный крик из гнезд соседних,
          Печальный писк птенцов последних,
          Пух нежный по' ветру летит -
          Он жертву бедную когтит...
          И вновь, взмахнув крылом огромным,
          Взлетел - чертить за кругом круг,
          Несытым оком и бездомным
          Осматривать пустынный луг...
          Когда ни взглянешь, - кружит, кружит...

          Россия-мать, как птица, тужит
          О детях; но - ее судьба,
          Чтоб их терзали ястреба.

          На вечерах у Анны Вревской
          Был общества отборный цвет.
          Больной и грустный Достоевский
          Ходил сюда на склоне лет
          Суровой жизни скрасить бремя,
          Набраться сведений и сил
          Для "Дневника". (Он в это время
          С Победоносцевым дружил).
          С простертой дланью вдохновенно
          Полонский здесь читал стихи.
          Какой-то экс-министр смиренно
          Здесь исповедывал грехи.
          И ректор университета
          Бывал ботаник здесь Бекетов,
          И многие профессора,
          И слуги кисти и пера,
          И также - слуги царской власти,
          И недруги ее отчасти,
          Ну, словом, можно встретить здесь
          Различных состояний смесь.
          В салоне этом без утайки,
          Под обаянием хозяйки,
          Славянофил и либерал
          Взаимно руку пожимал
          (Как, впрочем, водится издавна
          У нас, в России православной:
          Всем, слава богу, руку жмут).
          И всех - не столько разговором,
          Сколь оживленностью и взором, -
          Хозяйка в несколько минут
          К себе привлечь могла на диво.
          Она, действительно, слыла
          Обворожительно-красивой,
          И вместе - добрая была.
          Кто с Анной Павловной был связан, -
          Всяк помянет ее добром
          (Пока еще молчать обязан
          Язык писателей о том).
          Вмещал немало молодежи
          Ее общественный салон:
          Иные - в убежденьях схожи,
          Тот - попросту в нее влюблен,
          Иной - с конспиративным делом...
          И всем нужна она была,
          Все приходили к ней, - и смело
          Она участие брала
          Во всех вопросах без изъятья,
          Как и в опасных предприятьях...
          К ней также из семьи моей
          Всех трех возили дочерей.

          Средь пожилых людей и чинных,
          Среди зеленых и невинных -
          В салоне Вревской был как свой
          Один ученый молодой.
          Непринужденный гость, привычный -
          Он был со многими на "ты".
          Его отмечены черты
          Печатью не совсем обычной.
          Раз (он гостиной проходил)
          Его заметил Достоевский.
          "Кто сей красавец? - он спросил
          Негромко, наклонившись к Вревской: -
          Похож на Байрона". - Словцо
          Крылатое все подхватили,
          И все на новое лицо
          Свое вниманье обратили.
          На сей раз милостив был свет,
          Обыкновенно - столь упрямый;
          "Красив, умен" - твердили дамы,
          Мужчины морщились: "поэт"...
          Но, если морщатся мужчины,
          Должно быть, зависть их берет...
          А чувств прекрасной половины
          Никто, сам чорт, не разберет...
          И дамы были в восхищеньи:
          "Он - Байрон, значит - демон..." - Что ж?
          Он впрямь был с гордым лордом схож
          Лица надменным выраженьем
          И чем-то, что хочу назвать
          Тяжелым пламенем печали.
          (Вообще, в нем странность замечали -
          И всем хотелось замечать).
          Пожалуй, не было, к несчастью,
          В нем только воли этой... Он
          Одной какой-то тайной страстью,
          Должно быть, с лордом был сравнен:
          Потомок поздний поколений,
          В которых жил мятежный пыл
          Нечеловеческих стремлений, -
          На Байрона он походил,
          Как брат болезненный на брата
          Здорового порой похож:
          Тот самый отсвет красноватый,
          И выраженье власти то ж,
          И то же порыванье к бездне.
          Но - тайно околдован дух
          Усталым холодом болезни,
          И пламень действенный потух,
          И воли бешеной усилья
          Отягчены сознаньем.
                             Так
          Вращает хищник мутный зрак,
          Больные расправляя крылья.

          "Как интересен, как умен", -
          За общим хором повторяет
          Меньшая дочь. И уступает
          Отец. И в дом к ним приглашен
          Наш новоявленный Байро'н.
          И приглашенье принимает.

          В семействе принят, как родной,
          Красивый юноша. Вначале
          В старинном доме над Невой
          Его, как гостя, привечали,
          Но скоро стариков привлек
          Его дворянский склад старинный,
          Обычай вежливый и чинный:
          Хотя свободен и широк
          Был новый лорд в своих воззреньях,
          Но вежливость он соблюдал
          И дамам ручки целовал
          Он без малейшего презренья.
          Его блестящему уму
          Противоречия прощали,
          Противоречий этих тьму
          По доброте не замечали,
          Их затмевал таланта блеск,
          В глазах какое-то горенье...
          (Ты слышишь сбитых крыльев треск? -
          То хищник напрягает зренье...)
          С людьми его еще тогда
          Улыбка юности роднила,
          Еще в те ранние года
          Играть легко и можно было...
          Он тьмы своей не ведал сам...

          Он в доме запросто обедал
          И часто всех по вечерам
          Живой и пламенной беседой
          Пленял. (Хоть он юристом был,
          Но поэтическим примером
          Не брезговал: Констан дружил
          В нем с Пушкиным, и Штейн - с Флобером).
          Свобода, право, идеал -
          Вс° было для него не шуткой,
          Ему лишь было втайне жутко:
          Он, утверждая, отрицал
          И утверждал он, отрицая.
          (Вс° б - в крайностях бродить уму,
          А середина золотая
          Вс° не давалася ему!)
          Он ненавистное - любовью
          Искал порою окружить,
          Как будто труп хотел налить
          Живой, играющею кровью...
          "Талант" - твердили все вокруг, -
          Но, не гордясь (не уступая),
          Он странно омрачался вдруг...
          Душа больная, но младая,
          Страшась себя (она права),
          Искала утешенья: чу'жды
          Ей становились все слова...
          (О, пыль словесная! Что нужды
          В тебе? - Утешишь ты едва ль,
          Едва ли разрешишь ты муки!) -
          И на покорную рояль
          Властительно ложились руки,
          Срывая звуки, как цветы,
          Безумно, дерзостно и смело,
          Как женских тряпок лоскуты
          С готового отдаться тела...
          Прядь упадала на чело...
          Он сотрясался в тайной дрожи...
          (Вс°, вс° - как в час, когда на ложе
          Двоих желание сплело...)
          И там - за бурей музыкальной -
          Вдруг возникал (как и тогда)
          Какой-то образ - грустный, дальный,
          Непостижимый никогда...
          И крылья белые в лазури,
          И неземная тишина...
          Но эта тихая струна
          Тонула в музыкальной буре...

          Что ж стало? - Вс°, что быть должно:
          Рукопожатья, разговоры,
          Потупленные долу взоры...
          Грядущее отделено
          Едва приметною чертою
          От настоящего... Он стал
          Своим в семье. Он красотою
          Меньшую дочь очаровал.
          И царство (царством не владея)
          Он обещал ей. И ему
          Она поверила, бледнея...
          И дом ее родной в тюрьму
          Он превратил (хотя нимало
          С тюрьмой не сходствовал сей дом...).
          Но чуждо, пусто, дико стало
          Вс°, прежде милое, кругом -
          Под этим странным обаяньем
          Сулящих новое речей,
          Под этим демонским мерцаньем
          Сверлящих пламенем очей...
          Он - жизнь, он - счастье, он - стихия,
          Она нашла героя в нем, -
          И вся семья, и все родные
          Претят, мешают ей во всем,
          И вс° ее волненье множит...
          Она не ведает сама,
          Что уж кокетничать не может.
          Она - почти сошла с ума...
          А он? -
                 Он медлит; сам не знает,
          Зачем он медлит, для чего?
          И ведь нимало не прельщает
          Армейский демонизм его...
          Нет, мой герой довольно тонок
          И прозорлив, чтобы не знать,
          Как бедный мучится ребенок,
          Что счастие ребенку дать -
          Теперь - в его единой власти...
          Нет, нет... но замерли в груди
          Доселе пламенные страсти,
          И кто-то шепчет: погоди...
          То - ум холодный, ум жестокий
          Вступил в нежданные права...
          То - муку жизни одинокой
          Предугадала голова...
          "Нет, он не любит, он играет, -
          Твердит она, судьбу кляня, -
          За что терзает и пугает
          Он беззащитную, меня...
          Он объясненья не торопит,
          Как будто сам чего-то ждет..."
          (Смотри: так хищник силы копит:
          Сейчас - больным крылом взмахнет,
          На луг опустится бесшумно
          И будет пить живую кровь
          Уже от ужаса - безумной,
          Дрожащей жертвы...) - Вот - любовь
          Того вампирственного века,
          Который превратил в калек
          Достойных званья человека!

          Будь трижды проклят, жалкий век!

          Другой жених на этом месте
          Давно отряс бы прах от ног,
          Но мой герой был слишком честен
          И обмануть ее не мог:
          Он не гордился нравом странным,
          И было знать ему дано,
          Что демоном и Дон-Жуаном
          В тот век вести себя - смешно...
          Он много знал - себе на горе,
          Слывя недаром "чудаком"
          В том дружном человечьем хоре,
          Который часто мы зовем
          (Промеж себя) - бараньим стадом...
          Но - "глас народа - божий глас",
          И это чаще помнить надо,
          Хотя бы, например, сейчас:
          Когда б он был глупей немного
          (Его ль, однако, в том вина?), -
          Быть может, лучшую дорогу
          Себе избрать могла она,
          И, может быть, с такою нежной
          Дворянской девушкой связав
          Свой рок холодный и мятежный, -
          Герой мой был совсем не прав...

          Но вс° пошло неотвратимо
          Своим путем. Уж лист, шурша,
          Крутился. И неудержимо
          У дома старилась душа.
          Переговоры о Балканах
          Уж дипломаты повели,
          Войска пришли и спать легли,
          Нева закуталась в туманах,
          И штатские пошли дела,
          И штатские пошли вопросы:
          Аресты, обыски, доносы
          И покушенья - без числа...
          И книжной крысой настоящей
          Мой Байрон стал средь этой мглы;
          Он диссертацией блестящей
          Стяжал отменные хвалы
          И принял кафедру в Варшаве...
          Готовясь лекции читать,

          Запутанный в гражданском праве,
          С душой, начавшей уставать, -
          Он скромно предложил ей руку,
          Связал ее с своей судьбой
          И в даль увез ее с собой,
          Уже питая в сердце скуку, -
          Чтобы жена с ним до звезды
          Делила книжные труды...

          Прошло два года. Грянул взрыв
          С Екатеринина канала,
          Россию облаком покрыв.
          Все издал°ка предвещало,
          Что час свершится роковой,
          Что выпадет такая карта...
          И этот века час дневной -
          Последний - назван первым марта.

          В семье - печаль. Упразднена
          Как будто часть ее большая:
          Всех веселила дочь меньшая,
          Но из семьи ушла она,
          А жить - и путанно, и трудно:
          То - над Россией дым стоит...
          Отец, седея, в дым глядит...
          Тоска! От дочки вести скудны...
          Вдруг - возвращается она...
          Что' с ней? Как стан прозрачный тонок!
          Худа, измучена, бледна...
          И на руках лежит ребенок.

          Вторая глава
          <Вступление>

             I

          В те годы дальние, глухие,
          В сердцах царили сон и мгла:
          Победоносцев над Россией
          Простер совиные крыла,
          И не было ни дня, ни ночи
          А только - тень огромных крыл;
          Он дивным кругом очертил
          Россию, заглянув ей в очи
          Стеклянным взором колдуна;
          Под умный говор сказки чудной
          Уснуть красавице не трудно, -
          И затуманилась она,
          Заспав надежды, думы, страсти...
          Но и под игом темных чар
          Ланиты красил ей загар:
          И у волшебника во власти
          Она казалась полной сил,
          Которые рукой железной
          Зажаты в узел бесполезный...
          Колдун одной рукой кадил,
          И струйкой синей и кудрявой
          Курился росный ладан... Но -
          Он клал другой рукой костлявой
          Живые души под сукно.

             II

          В те незапамятные годы
          Был Петербург еще грозней,
          Хоть не тяжеле, не серей
          Под крепостью катила воды
          Необозримая Нева...
          Штык све'тил, плакали куранты,
          И те же барыни и франты
          Летели здесь на острова,
          И так же конь чуть слышным смехом
          Коню навстречу отвечал,
          И черный ус, мешаясь с мехом,
          Глаза и губы щекотал...
          Я помню, так и я, бывало,
          Летал с тобой, забыв весь свет,
          Но... право, проку в этом нет,
          Мой друг, и счастья в этом мало...

             III

          Востока страшная заря
          В те годы чуть еще алела...
          Чернь петербургская глазела
          Подобострастно на царя...
          Народ толпился в самом деле,
          В медалях кучер у дверей
          Тяжелых горячил коней,
          Городовые на панели
          Сгоняли публику... "Ура"
          Заводит кто-то голосистый,
          И царь - огромный, водянистый -
          С семейством едет со двора...
          Весна, но солнце светит глупо,
          До Пасхи - целых семь недель,
          А с крыш холодная капель
          Уже за воротник мой тупо
          Сползает, спину холодя...
          Куда ни повернись, вс° ветер...
          "Как тошно жить на белом свете" -
          Бормочешь, лужу обходя;
          Собака под ноги суется,
          Калоши сыщика блестят,
          Вонь кислая с дворов несется,
          И "князь" орет: "Халат, халат!"
          И встретившись лицом с прохожим,
          Ему бы в рожу наплевал,
          Когда б желания того же
          В его глазах не прочитал...

             IV

          Но перед майскими ночами
          Весь город погружался в сон,
          И расширялся небосклон;
          Огромный месяц за плечами
          Таинственно румянил лик
          Перед зарей необозримой...
          О, город мой неуловимый,
          Зачем над бездной ты возник?..
          Ты помнишь: выйдя ночью белой
          Туда, где в море сфинкс глядит,
          И на обтесанный гранит
          Склонясь главой отяжелелой,
          Ты слышать мог: вдали, вдали,
          Как будто с моря, звук тревожный,
          Для божьей тверди невозможный
          И необычный для земли...
          Провидел ты всю даль, как ангел
          На шпиле крепостном; и вот -
          (Сон, или явь): чудесный флот,
          Широко развернувший фланги,
          Внезапно заградил Неву...
          И Сам Державный Основатель
          Стоит на головном фрегате...
          Так снилось многим наяву...
          Какие ж сны тебе, Россия,
          Какие бури суждены?..
          Но в эти времена глухие
          Не всем, конечно, снились сны...
          Да и народу не бывало
          На площади в сей дивный миг
          (Один любовник запоздалый
          Спешил, поднявши воротник...)
          Но в алых струйках за кормами
          Уже грядущий день сиял,
          И дремлющими вымпелами
          Уж ветер утренний играл,
          Раскинулась необозримо
          Уже кровавая заря,
          Грозя Артуром и Цусимой,
          Грозя Девятым января...

          Третья глава

          Отец лежит в "Аллее роз",
          Уже с усталостью не споря,
          А сына поезд мчит в мороз
          От берегов родного моря...
          Жандармы, рельсы, фонари,
          Жаргон и пейсы вековые, -
          И вот - в лучах больной зари
          Задворки польские России...
          Здесь вс°, что было, вс°, что есть,
          Надуто мстительной химерой;
          Коперник сам лелеет месть,
          Склоняясь над пустою сферой...
          "Месть! Месть!" - в холодном чугуне
          Звенит, как эхо, над Варшавой:
          То Пан-Мороз на злом коне
          Бряцает шпорою кровавой...
          Вот оттепель: блеснет живей
          Край неба желтизной ленивой,
          И очи панн чертя'т смелей
          Свой круг ласкательный и льстивый...
          Но вс°, что в небе, на земле,
          По-прежнему полно печалью...
          Лишь рельс в Европу в мокрой мгле
          Поблескивает честной сталью.

          Вокзал заплеванный; дома,
          Коварно преданные вьюгам;
          Мост через Вислу - как тюрьма;
          Отец, сраженный злым недугом, -
          Вс° внове баловню судеб;
          Ему и в этом мире скудном
          Мечтается о чем-то чудном;
          Он хочет в камне видеть хлеб,
          Бессмертья знак - на смертном ложе,
          За тусклым светом фонаря
          Ему мерещится заря
          Твоя, забывший Польшу, боже! -
          Что' здесь он с юностью своей?
          О чем у ветра жадно просит? -
          Забытый лист осенних дней
          Да пыль сухую ветер носит!
          А ночь идет, ведя мороз,
          Усталость, сонные желанья...
          Как улиц гадостны названья!
          Вот, наконец, "Аллея Роз"!.. -
          Неповторимая минута:
          Больница в сон погружена, -
          Но в раме светлого окна
          Стоит, оборотясь к кому-то,
          Отец... и сын, едва дыша,
          Глядит, глазам не доверяя...
          Как будто в смутном сне душа
          Его застыла молодая,
          И злую мысль не отогнать:
          "Он жив еще!.. В чужой Варшаве
          С ним разговаривать о праве,
          Юристов с ним критиковать!.."
          Но вс° - одной минуты дело:
          Сын быстро ищет ворота
          (Уже больница заперта),
          Он за звонок берется смело
          И входит... Лестница скрипит...
          Усталый, грязный от дороги
          Он по ступенькам вверх бежит
          Без жалости и без тревоги...
          Свеча мелькает... Господин
          Загородил ему дорогу
          И, всматриваясь, молвит строго:
          "Вы - сын профессора?" - "Да, сын..."
          Тогда (уже с любезной миной):
          "Прошу вас. В пять он умер. Там..."

          Отец в гробу был сух и прям.
          Был нос прямой - а стал орлиный.
          Был жалок этот смятый одр,
          И в комнате, чужой и тесной,
          Мертвец, собравшийся на смотр,
          Спокойный, желтый, бессловесный...
          "Он славно отдохнет теперь" -
          Подумал сын, спокойным взглядом
          Смотря в отво'ренную дверь...
          (С ним кто-то неотлучно рядом
          Глядел туда, где пламя свеч,
          Под веяньем неосторожным
          Склоняясь, озарит тревожно
          Лик желтый, туфли, узость плеч, -
          И, выпрямляясь, слабо чертит
          Другие тени на стене...
          А ночь стоит, стоит в окне...)
          И мыслит сын: "Где ж праздник Смерти?
          Отцовский лик так странно тих...
          Где язвы дум, морщины муки,
          Страстей, отчаянья и скуки?
          Иль смерть смела бесследно их?" -
          Но все утомлены. Покойник
          Сегодня может спать один.
          Ушли родные. Только сын
          Склонен над трупом... Как разбойник,
          Он хочет осторожно снять
          Кольцо с руки оцепенелой...
          (Неопытному трудно смело
          У мертвых пальцы разгибать).
          И только преклонив колени
          Над самой грудью мертвеца,
          Увидел он, какие тени
          Легли вдоль этого лица...
          Когда же с непокорных пальцев
          Кольцо скользнуло в жесткий гроб,
          Сын окрестил отцовский лоб,
          Прочтя на нем печать скитальцев,
          Гонимых по' миру судьбой...
          Поправил руки, образ, свечи,
          Взглянул на вскинутые плечи
          И вышел, молвив: "Бог с тобой".
          Да, сын любил тогда отца
          Впервой - и, может быть, в последний,
          Сквозь скуку панихид, обедней,
          Сквозь пошлость жизни без конца...
          Отец лежал не очень строго:
          Торчал измятый клок волос;
          Вс° шире с тайною тревогой
          Вскрывался глаз, сгибался нос;
          Улыбка жалкая кривила
          Неплотно сжатые уста...
          Но разложенье - красота
          Неизъяснимо победила...
          Казалось, в этой красоте
          Забыл он долгие обиды
          И улыбался суете
          Чужой военной панихиды...
          А чернь старалась, как могла:
          Над гробом говорили речи;
          Цветками дама убрала
          Его приподнятые плечи;
          Потом на ребра гроба лег
          Свинец полоскою бесспорной
          (Чтоб он, воскреснув, встать не мог).
          Потом, с печалью непритворной,
          От паперти казенной прочь
          Тащили гроб, давя друг друга...
          Бесснежная визжала вьюга.
          Злой день сменяла злая ночь.

          По незнакомым площадям
          Из города в пустое поле
          Все шли за гробом по пятам...
          Кладби'ще называлось: "Воля".
          Да! Песнь о воле слышим мы,
          Когда могильщик бьет лопатой
          По глыбам глины желтоватой;
          Когда откроют дверь тюрьмы;
          Когда мы изменяем женам,
          А жены - нам; когда, узнав
          О поруганьи чьих-то прав,
          Грозим министрам и законам
          Из запертых на ключ квартир;
          Когда проценты с капитала
          Освободят от идеала;
          Когда... - На кладбище был мир.
          И впрямь пахнуло чем-то вольным:
          Кончалась скука похорон,
          Здесь радостный галдеж ворон
          Сливался с гулом колокольным...
          Как пусты ни были сердца,
          Все знали: эта жизнь - сгорела...
          И даже солнце поглядело
          В могилу бедную отца.

          Глядел и сын, найти пытаясь
          Хоть в желтой яме что-нибудь...
          Но вс° мелькало, расплываясь,
          Слепя глаза, стесняя грудь...
          Три дня - как три тяжелых года!
          Он чувствовал, как стынет кровь...
          Людская пошлость? Иль - погода?
          Или - сыновняя любовь? -
          Отец от первых лет сознанья
          В душе ребенка оставлял
          Тяжелые воспоминанья -
          Отца он никогда не знал.
          Они встречались лишь случайно,
          Живя в различных городах,
          Столь чуждые во всех путях
          (Быть может, кроме самых тайных).
          Отец ходил к нему, как гость,
          Согбенный, с красными кругами
          Вкруг глаз. За вялыми словами
          Нередко шевелилась злость...
          Внушал тоску и мысли злые
          Его циничный, тяжкий ум,
          Грязня туман сыновних дум.
          (А думы глупые, младые...)
          И только добрый льстивый взор,
          Бывало упадал украдкой
          На сына, странною загадкой
          Врываясь в нудный разговор...
          Сын помнит: в детской, на диване
          Сидит отец, куря и злясь;
          А он, безумно расшалясь,
          Верти'тся пред отцом в тумане...
          Вдруг (злое, глупое дитя!) -
          Как будто бес его толкает,
          И он стремглав отцу вонзает
          Булавку около локтя...
          Растерян, побледнев от боли,
          Тот дико вскрикнул...
                               Этот крик
          С внезапной яркостью возник
          Здесь, над могилою, на "Воле", -
          И сын очнулся... Вьюги свист;
          Толпа; могильщик холм ровняет;
          Шуршит и бьется бурый лист...
          И женщина навзрыд рыдает
          Неудержимо и светло...
          Никто с ней не знаком. Чело
          Покрыто траурной фатою.
          Что' там? Небесной красотою
          Оно сияет? Или - там
          Лицо старухи некрасивой,
          И слезы катятся лениво
          По провалившимся щекам?
          И не она ль тогда в больнице
          Гроб вместе с сыном стерегла?..
          Вот, не открыв лица, ушла...
          Чужой народ кругом толпится...
          И жаль отца, безмерно жаль:
          Он тоже получил от детства
          Флобера странное наследство -
          Education sentimentale.
          От панихид и от обедней
          Избавлен сын; но в отчий дом
          Идет он. Мы туда пойдем
          За ним и бросим взгляд последний
          На жизнь отца (чтобы уста
          Поэтов не хвалили мира!).
          Сын входит. Пасмурна, пуста
          Сырая, темная квартира...
          Привыкли чудаком считать
          Отца - на то имели право:
          На всем покоилась печать
          Его тоскующего нрава;
          Он был профессор и декан;
          Имел ученые заслуги;
          Ходил в дешевый ресторан
          Поесть - и не держал прислуги;
          По улице бежал бочком
          Поспешно, точно пес голодный,
          В шубенке никуда не годной
          С потрепанным воротником;
          И видели его сидевшим
          На груде почернелых шпал;
          Здесь он нередко отдыхал,
          Вперяясь взглядом опустевшим
          В прошедшее... Он "свел на нет"
          Вс°, что мы в жизни ценим строго:
          Не освежалась много лет
          Его убогая берлога;
          На мебели, на грудах книг
          Пыль стлалась серыми слоями;
          Здесь в шубе он сидеть привык
          И печку не топил годами;
          Он вс° берег и в кучу нес:
          Бумажки, лоскутки материй,
          Листочки, корки хлеба, перья,
          Коробки из-под папирос,
          Белья нестиранного груду,
          Портреты, письма дам, родных
          И даже то, о чем в своих
          Стихах рассказывать не буду...
          И наконец - убогий свет
          Варшавский падал на киоты
          И на повестки и отчеты
          "Духовно-нравственных бесед"...
          Так, с жизнью счет сводя печальный,
          Презревши молодости пыл,
          Сей Фауст, когда-то радикальный,
          "Правел", слабел... и вс° забыл;
          Ведь жизнь уже не жгла - чадила,
          И однозвучны стали в ней
          Слова: "свобода" и "еврей"...
          Лишь музыка - одна будила
          Отяжелевшую мечту:
          Брюзжащие смолкали речи;
          Хлам превращался в красоту;
          Прямились сгорбленные плечи;
          С нежданной силой пел рояль,
          Будя неслыханные звуки:
          Проклятия страстей и скуки,
          Стыд, горе, светлую печаль...
          И наконец - чахотку злую
          Своею волей нажил он,
          И слег в лечебницу плохую
          Сей современный Гарпагон...

          Так жил отец: скупцом, забытым
          Людьми, и богом, и собой,
          Иль псом бездомным и забитым
          В жестокой давке городской.
          А сам... Он знал иных мгновений
          Незабываемую власть!
          Недаром в скуку, смрад и страсть
          Его души - какой-то гений
          Печальный залетал порой;
          И Шумана будили звуки
          Его озлобленные руки,
          Он ведал холод за спиной...
          И, может быть, в преданьях темных
          Его слепой души, впотьмах -
          Хранилась память глаз огромных
          И крыл, изломанных в горах...
          В ком смутно брезжит память эта,
          Тот странен и с людьми не схож:
          Всю жизнь его - уже поэта
          Священная объемлет дрожь,
          Бывает глух, и слеп, и нем он,
          В нем почивает некий бог,
          Его опустошает Демон,
          Над коим Врубель изнемог...
          Его прозрения глубоки,
          Но их глушит ночная тьма,
          И в снах холодных и жестоких
          Он видит "Горе от ума".

          Страна - под бременем обид,
          Под игом наглого насилья -
          Как ангел, опускает крылья,
          Как женщина, теряет стыд.
          Безмолвствует народный гений,
          И голоса не подает,
          Не в силах сбросить ига лени,
          В полях затерянный народ.
          И лишь о сыне, ренегате,
          Всю ночь безумно плачет мать,
          Да шлет отец врагу проклятье
          (Ведь старым нечего терять!..).
          А сын - он изменил отчизне!
          Он жадно пьет с врагом вино,
          И ветер ломится в окно,
          Взывая к совести и к жизни...

          Не также ль и тебя, Варшава,
          Столица гордых поляко'в,
          Дремать принудила орава
          Военных русских пошляков?
          Жизнь глухо кроется в подпольи,
          Молчат магнатские дворцы...
          Лишь Пан-Мороз во все концы
          Свирепо рыщет на раздольи!
          Неистово взлетит над вами
          Его седая голова,
          Иль откидные рукава
          Взметутся бурей над домами,
          Иль конь заржет - и звоном струн
          Ответит телеграфный провод,
          Иль вздернет Пан взбеш°нный повод,
          И четко повторит чугун
          Удары мерзлого копыта
          По опустелой мостовой...
          И вновь, поникнув головой,
          Безмолвен Пан, тоской убитый...
          И, странствуя на злом коне,
          Бряцает шпорою кровавой...
          Месть! Месть! - Так эхо над Варшавой
          Звенит в холодном чугуне!

          Еще светлы кафэ и бары,
          Торгует телом "Новый свет",
          Кишат бесстыдные троттуары,
          Но в переулках - жизни нет,
          Там тьма и вьюги завыванье...
          Вот небо сжалилось - и снег
          Глушит трескучей жизни бег,
          Несет свое очарованье...
          Он вьется, стелется, шуршит,
          Он - тихий, вечный и старинный...
          Герой мой милый и невинный,
          Он и тебя запорошит,
          Пока бесцельно и тоскливо,
          Едва похоронив отца,
          Ты бродишь, бродишь без конца
          В толпе больной и похотливой...
          Уже ни чувств, ни мыслей нет,
          В пустых зеницах нет сиянья,
          Как будто сердце от скитанья
          Состарилось на десять лет...
          Вот робкий свет фонарь роняет...
          Как женщина, из-за угла
          Вот кто-то льстиво подползает...
          Вот - подольстилась, подползла,
          И сердце торопливо сжала
          Невыразимая тоска,
          Как бы тяжелая рука
          К земле пригнула и прижала...
          И он уж не один идет,
          А точно с кем-то новым вместе...
          Вот быстро по'д гору ведет
          Его "Крако'вское предместье";
          Вот Висла - снежной бури ад...
          Ища защиты за домами,
          Стуча от холода зубами,
          Он повернул опять назад...
          Опять над сферою Коперник
          Под снегом в думу погружен...
          (А рядом - друг или соперник -
          Идет тоска...) Направо он
          Поворотил - немного в гору...
          На миг скользнул ослепший взор
          По православному собору.
          (Какой-то очень важный вор,
          Его построив, не достроил...)
          Герой мой быстро шаг удвоил,
          Но скоро изнемог опять -
          Он начинал уже дрожать
          Непобедимой мелкой дрожью
          (В ней вс° мучительно сплелось:
          Тоска, усталость и мороз...)
          Уже часы по бездорожью
          По снежному скитался он
          Без сна, без отдыха, без цели...
          Стихает злобный визг метели,
          И на Варшаву сходит сон...
          Куда ж еще идти? Нет мочи
          Бродить по городу всю ночь. -
          Теперь уж некому помочь!
          Теперь он - в самом сердце ночи!
          О, черен взор твой, ночи тьма,
          И сердце каменное глухо,
          Без сожаленья и без слуха,
          Как те ослепшие дома!..
          Лишь снег порхает - вечный, белый,
          Зимой - он площадь оснежит,
          И мертвое засыплет тело,
          Весной - ручьями побежит...
          Но в мыслях моего героя
          Уже почти несвязный бред...
          Идет... (По снегу вьется след
          Один, но их, как было, двое...)
          В ушах - какой-то смутный звон...
          Вдруг - бесконечная ограда
          Саксонского, должно быть, сада...
          К ней тихо прислонился он.

          Когда ты загнан и забит
          Людьми, заботой, иль тоскою;
          Когда под гробовой доскою
          Вс°, что тебя пленяло, спит;
          Когда по городской пустыне,
          Отчаявшийся и больной,
          Ты возвращаешься домой,
          И тяжелит ресницы иней,
          Тогда - остановись на миг
          Послушать тишину ночную:
          Постигнешь слухом жизнь иную,
          Которой днем ты не постиг;
          По-новому окинешь взглядом
          Даль снежных улиц, дым костра,
          Ночь, тихо ждущую утра
          Над белым запуш°нным садом,
          И небо - книгу между книг;
          Найдешь в душе опустошенной
          Вновь образ матери склоненный,
          И в этот несравненный миг -
          Узоры на стекле фонарном,
          Мороз, оледенивший кровь,
          Твоя холодная любовь -
          Вс° вспыхнет в сердце благодарном,
          Ты вс° благословишь тогда,
          Поняв, что жизнь - безмерно боле,
          Чем quantum satis Бранда воли,
          А мир - прекрасен, как всегда.
          . . . . . . . . . . . . . . . .

               1910-1921

---------------------------------------------------------------------------
Предисловие было написано для публичного чтения третьей главы поэмы в
петроградском Доме искусств 12 июля 1919 года. Эпиграфом взяты слова
Сольнеса - героя драмы Ибсена "Строитель Сольнес ".

     fin de siecle - концом века (франц.).

     Аллея Роз - Улица в Варшаве.

     Education sentimentale - - чувствительное воспитание (франц.);
"Education sentimentale" - заглавие романа Г. Флобера.

     quantum satis - "В полную меру" (лат.) - лозунг Бранда, героя
одноименной драмы Г. Ибсена.



                                 ДВЕНАДЦАТЬ

                           1

                  Черный вечер.
                  Белый снег.
                  Ветер, ветер!
              На ногах не стоит человек.
                  Ветер, ветер
              На всем божьем свете!

                   Завивает ветер
                   Белый снежок.
               Под снежком - ледок.
                   Скользко, тяжко,
                   Всякий ходок
               Скользит - ах, бедняжка!

                   От здания к зданию
                   Протянут канат.
                   На канате - плакат:
           "Вся власть Учредительному Собранию!"
               Старушка убивается - плачет,
               Никак не поймет, что значит,
                   На что такой плакат,
                   Такой огромный лоскут?
           Сколько бы вышло портянок для ребят,
                   А всякий - раздет, разут...

               Старушка, как курица,
           Кой-как перемотнулась через сугроб.
               - Ох, Матушка-Заступница!
               - Ох, большевики загонят в гроб!

                   Ветер хлесткий!
                   Не отстает и мороз!
                   И буржуй на перекрестке
                   В воротник упрятал нос.

               А это кто? - Длинные волосы
               И говорит вполголоса:
                   - Предатели!
                   - Погибла Россия! -
               Должно быть, писатель -
                   Вития...

               А вон и долгополый -
               Сторонкой - за сугроб...
               Что' нынче невеселый,
                   Товарищ поп?

               Помнишь, как бывало
               Брюхом шел вперед,
               И крестом сияло
               Брюхо на народ?..

               Вон барыня в каракуле
               К другой подвернулась:
               - Ужь мы плакали, плакали...
                   Поскользнулась
               И - бац - растянулась!

                     Ай, ай!
                   Тяни, подымай!

                   Ветер веселый
                   И зол и рад.
                   Крутит подолы,
                   Прохожих ко'сит,
                   Рвет, мнет и носит
                   Большой плакат:
           "Вся власть Учредительному Собранию"...
                   И слова доносит:

               ...И у нас было собрание...
               ...Вот в этом здании...
                   ...Обсудили -
                   Постановили:
           На время - десять, на' ночь - двадцать пять...
               ...И меньше - ни с кого не брать...
                   ...Пойдем спать...

                   Поздний вечер.
                   Пустеет улица.
                   Один бродяга
                   Сутулится,
               Да свищет ветер...

                   Эй, бедняга!
                       Подходи -
                   Поцелуемся...

                       Хлеба!
                   Что' впереди?
                       Проходи!

               Черное, черное небо.

               Злоба, грустная злоба
                   Кипит в груди...
               Черная злоба, святая злоба...

                   Товарищ! Гляди
                       В оба!

                           2

               Гуляет ветер, порхает снег.
               Идут двенадцать человек.

               Винтовок черные ремни,
               Кругом - огни, огни, огни...

               В зубах - цыгарка, примят картуз,
               На спину б надо бубновый туз!

                       Свобода, свобода,
                   Эх, эх, без креста!

                       Тра-та-та!

               Холодно, товарищ, холодно!

               - А Ванька с Катькой - в кабаке...
               - У ей керенки есть в чулке!

               - Ванюшка сам теперь богат...
               - Был Ванька наш, а стал солдат!

               - Ну, Ванька, сукин сын, буржуй,
                       Мою, попробуй, поцелуй!

                       Свобода, свобода,
                 Эх, эх, без креста!
                 Катька с Ванькой занята -
                 Чем, чем занята?..

                       Тра-та-та!

               Кругом - огни, огни, огни...
               Оплечь - ружейные ремни...

               Революционный держите шаг!
               Неугомонный не дремлет враг!

               Товарищ, винтовку держи, не трусь!
               Пальнем-ка пулей в Святую Русь -

                       В кондову'ю,
                       В избяную,
                   В толстозадую!

                   Эх, эх, без креста!

                           3

                Как пошли наши ребята
                В красной гвардии служить -
                В красной гвардии служить -
                Буйну голову сложить!

                Эх ты, горе-горькое,
                Сладкое житье!
                Рваное пальтишко,
                Австрийское ружье!

                Мы на горе всем буржуям
                Мировой пожар раздуем,
                Мировой пожар в крови -
                    Господи, благослови!

                           4

                Снег крутит, лихач кричит,
                Ванька с Катькою летит -
                Елекстрический фонарик
                    На оглобельках...
                    Ах, ах, пади!..

                Он в шинелишке солдатской
                С физиономией дурацкой
                Крутит, крутит черный ус,
                    Да покручивает,
                    Да пошучивает...

                Вот так Ванька - он плечист!
                Вот так Ванька - он речист!
                    Катьку-дуру обнимает,
                      Заговаривает...

                Запрокинулась лицом,
                Зубки блещут жемчуго'м...
                    Ах ты, Катя, моя Катя,
                    Толстоморденькая...

                           5

                У тебя на шее, Катя,
                Шрам не зажил от ножа.
                У тебя под грудью, Катя,
                Та царапина свежа!

                    Эх, эх, попляши!
                    Больно ножки хороши!

                В кружевном белье ходила -
                Походи-ка, походи!
                С офицерами блудила -
                Поблуди-ка, поблуди!

                    Эх, эх, поблуди!
                    Сердце °кнуло в груди!

                Помнишь, Катя, офицера -
                Не ушел он от ножа...
                Аль не вспомнила, холера?
                Али память не свежа?

                    Эх, эх, освежи,
                    Спать с собою положи!

                Гетры серые носила,
                Шоколад Миньон жрала,
                С юнкерьем гулять ходила -
                С солдатьем теперь пошла?

                    Эх, эх, согреши!
                    Будет легче для души!

                           6

               ...Опять навстречу несется вскачь,
               Летит, вопит, орет лихач...

               Стой, стой! Андрюха, помогай!
               Петруха, сзаду забегай!..

               Трах-тарарах-тах-тах-тах-тах!
               Вскрутился к небу снежный прах!..

               Лихач - и с Ванькой - наутек...
               Еще разок! Взводи курок!..

               Трах-тарарах! Ты будешь знать,
               .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
               Как с девочкой чужой гулять!..

               Утек, подлец! Ужо, постой,
               Расправлюсь завтра я с тобой!

               А Катька где? - Мертва, мертва!
               Простреленная голова!

               Что', Катька, рада? - Ни гу-гу...
               Лежи ты, падаль, на снегу!..

               Революцьонный держите шаг!
               Неугомонный не дремлет враг!

                           7

                И опять идут двенадцать,
                За плечами - ружьеца.
                Лишь у бедного убийцы
                Не видать совсем лица...

                Вс° быстрее и быстрее
                Уторапливает шаг.
                Замотал платок на шее -
                Не оправиться никак...

                - Что, товарищ, ты не весел?
                - Что, дружок, оторопел?
                - Что, Петруха, нос повесил,
                Или Катьку пожалел?

                - Ох, товарищ, родные,
                Эту девку я любил...
                Ночки черные, хмельные
                С этой девкой проводил...

                - Из-за удали бедовой
                В огневых ее очах,
                Из-за родники пунцовой
                Возле правого плеча,
                Загубил я, бестолковый,
                Загубил я сгоряча... ах!

                - Ишь, стервец, завел шарманку,
                Что ты, Петька, баба, что ль?
                - Верно, душу наизнанку
                Вздумал вывернуть? Изволь!
                - Поддержи свою осанку!
                - Над собой держи контроль!

                - Не такое нынче время,
                Чтобы нянчиться с тобой!
                Потяжеле будет бремя
                Нам, товарищ дорогой!

                - И Петруха замедляет
                Торопливые шаги...

                Он головку вскидава'ет,
                Он опять повеселел...

                    Эх, эх!
                Позабавиться не грех!

                Запирайте етажи,
                Нынче будут грабежи!

                Отмыкайте погреба -
                Гуляет нынче голытьба!

                           8

                Ох ты, горе-горькое!
                  Скука скучная,
                      Смертная!

                Ужь я времячко
                Проведу, проведу...

                Ужь я темячко
                Почешу, почешу...

                Ужь я семячки
                Полущу, полущу...

                Ужь я ножичком
                Полосну, полосну!..

           Ты лети, буржуй, воробышком!
                Выпью кровушку
                За зазнобушку,
                Чернобровушку...

           Упокой, господи, душу рабы твоея...

                          Скучно!

                           9

               Не слышно шуму городского,
               Над невской башней тишина,
               И больше нет городового -
               Гуляй, ребята, без вина!

               Стоит буржуй на перекрестке
               И в воротник упрятал нос.
               А рядом жмется шерстью жесткой
               Поджавший хвост паршивый пес.

               Стоит буржуй, как пес голодный,
               Стоит безмолвный, как вопрос.
               И старый мир, как пес безродный,
               Стоит за ним, поджавши хвост.

                           10

               Разыгралась чтой-то вьюга,
                   Ой, вьюга', ой, вьюга'!
               Не видать совсем друг друга
               За четыре за шага!

               Снег воронкой завился,
               Снег столбушкой поднялся...

               - Ох, пурга какая, спасе!
               - Петька! Эй, не завирайся!
               От чего тебя упас
               Золотой иконостас?
               Бессознательный ты, право,
               Рассуди, подумай здраво -
               Али руки не в крови
               Из-за Катькиной любви?
               - Шаг держи революцьонный!
               Близок враг неугомонный!

                 Вперед, вперед, вперед,
                     Рабочий народ!

                           11

               ...И идут без имени святого
                     Все двенадцать - вдаль.
                       Ко всему готовы,
                       Ничего не жаль...

               Их винтовочки стальные
               На незримого врага...
               В переулочки глухие,
               Где одна пылит пурга...
               Да в сугробы пуховые -
               Не утянешь сапога...

                       В очи бьется
                       Красный флаг.

                       Раздается
                       Мерный шаг.

                       Вот - проснется
                       Лютый враг...

               И вьюг`а пылит им в очи
                       Дни и ночи
                       Напролет...

                   Вперед, вперед,
                   Рабочий народ!

                           12

               ...Вдаль идут державным шагом...
               - Кто еще там? Выходи!
               Это - ветер с красным флагом
               Разыгрался впереди...

               Впереди - сугроб холодный,
               - Кто в сугробе? выходи!..
               Только нищий пес голодный
               Ковыляет позади...

               - Отвяжись ты, шелудивый,
               Я штыком пощекочу!
               Старый мир, как пес паршивый,
               Провались - поколочу!

               ...Скалит зубы - волк голодный -
               Хвост поджал - не отстает -
               Пес холодный - пес безродный...
               - Эй, откликнись, кто идет?

               - Кто там машет красным флагом?
               - Приглядись-ка, эка тьма!
               - Кто там ходит беглым шагом,
               Хоронясь за все дома?

               - Все равно, тебя добуду,
               Лучше сдайся мне живьем!
               - Эй, товарищ, будет худо,
               Выходи, стрелять начнем!

               Трах-тах-тах! - И только эхо
               Откликается в домах...
               Только вьюга долгим смехом
               Заливается в снегах...

                       Трах-тах-тах!
                       Трах-тах-тах...

               ...Так идут державным шагом,
                   Позади - голодный пес,
               Впереди - с кровавым флагом,
                   И за вьюгой невидим,
                   И от пули невредим,
               Нежной поступью надвьюжной,
               Снежной россыпью жемчужной,
                   В белом венчике из роз -
                   Впереди - Исус Христос.

               Январь 1918




                              ПУШКИНСКОМУ ДОМУ

          Имя Пушкинского Дома
              В Академии Наук!
          Звук понятый и знакомый,
              Не пустой для сердца звук!

          Это - звоны ледохода
              На торжественной реке,
          Перекличка парохода
              С пароходом вдалеке.

          Это - древний Сфинкс, глядящий
              Вслед медлительной волне,
          Всадник бронзовый, летящий
              На недвижном скакуне.

          Наши страстные печали
              Над таинственной Невой,
          Как мы черный день встречали
              Белой ночью огневой.

          Что' за пламенные дали
              Открывала нам река!
          Но не эти дни мы звали,
              А грядущие века.

          Пропуская дней гнетущих
              Кратковременный обман,
          Прозревали дней грядущих
              Сине-розовый туман.

          Пушкин! Тайную свободу
              Пели мы вослед тебе!
          Дай нам руку в непогоду,
              Помоги в немой борьбе!

          Не твоих ли звуков сладость
              Вдохновляла в те года?
          Не твоя ли, Пушкин, радость
              Окрыляла нас тогда?

          Вот зачем такой знакомый
              И родной для сердца звук -
          Имя Пушкинского Дома
              В Академии Наук.

          Вот зачем, в часы заката
              Уходя в ночную тьму,
          С белой площади Сената
              Тихо кланяюсь ему.

          11 февраля 1921
