Василий Шукшин.

До третьих петухов
Сказка

     Как-то в одной библиотеке, вечером, часов  этак  в  шесть,
заспорили  персонажи русской классической литературы. Еще когда
библиотекарша была на месте, они с  интересом  посматривали  на
нее со своих полок - ждали. Библиотекарша напоследок поговорила
с кем-то по телефону... Говорила она странно, персонажи слушали
и не понимали. Удивлялись.
     Да нет, - говорила библиотекарша, - я думаю, это пшено. Он
же козел... Пойдем лучше потопчемся. А? Нет, ну он же козел. Мы
потопчемся,  так?  Потом  пойдем  к  Владику...  Я знаю, что он
баран, но у него "Грюндик" -  посидим...  Тюлень  тоже  придет,
потом  этот  будет... филин-то... Да я знаю, что они все козлы,
но надо же как-то расстрелять время! Ну, ну... слушаю...
     Ничего не понимаю, - тихо сказал некто в цилиндре - не  то
Онегин,  не  то  Чацкий  -  своему  соседу,  тяжелому помещику,
похоже, Обломову.
     Обломов улыбнулся:
     - В зоопарк собираются.
     - Почему все козлы-то?
     - Ну... видно, ирония. Хорошенькая. А?
     Господин в цилиндре поморщился:
     - Вульгаритэ.
     - Вам все француженок подавай,  -  с  неодобрением  сказал
Обломов. - А мне глянется.
     С ножками - это они неплохо придумали. А?
     Очень   уж...   того...   -  встрял  в  разговор  господин
пришибленного  вида,  явно  чеховский  персонаж.  -  Очень   уж
коротко. Зачем так?
     Обломов тихо засмеялся:
     - А чего ты смотришь туда? Ты возьми да не смотри.
     - Да мне что, в сущности? - смутился чеховский персонаж. -
Пожалуйста. Почему только с ног начали?
     - Что? - не понял Обломов.
     - Возрождаться-то.
     - А откуда же возрождаются? - спросил довольный Обломов. -
С ног, братец, и начинают.
     - Вы   не  меняетесь,  -  со  скрытым  презрением  заметил
Пришибленный.
     Обломов опять тихо засмеялся.
     - Том! Том! Слушай сюда! - кричала в трубку библиотекарша.
 - Слушай сюда! Он же козел!
     У кого машина? У  него?  Нет,  серьезно?  -  Библиотекарша
надолго умолкла - слушала.
     - А  каких наук? - спросила - она тихо. - Да? Тогда я сама
козел...
     Библиотекарша  очень  расстроилась...   Положила   трубку,
посидела  просто так, потом встала и ушла. И закрыла библиотеку
на замок.
     Тут  персонажи  соскочили  со   своих   полок,   задвигали
стульями...  В темпе, в темпе! - покрикивал некто канцелярского
облика,  лысый.  -  Продолжим.  Кто  еще   хочет   сказать   об
Иване-дураке?  Просьба:  не повторяться. И - короче. Сегодня мы
должны принять решение. Кто?
     - Позвольте? - это спрашивала Бедная Лиза.
     - Давай, Лиза, - сказал Лысый.
     - Я сама тоже из крестьян, - начала Бедная Лиза, - вы  все
знаете, какая я бедная...
     - Знаем, знаем! - зашумели все. - Давай короче!
     - Мне  стыдно,  -  горячо  продолжала  Бедная  Лиза, - что
Иван-дурак находится вместе с нами.
     Сколько можно?! До каких пор он будет позорить наши ряды?
     - Выгнать! - крикнули с места.
     - Тихо!  -  строго  сказал  Лысый  конторский,  -  Что  ты
предлагаешь, Лиза?
     - Пускай достанет справку, что он умный, - сказала Лиза.
     Тут все одобрительно зашумели.
     - Правильно!
     - Пускай достанет! Или пускай убирается!...
     - Какие  вы,  однако,  прыткие,  -  сказал  огромный  Илья
Муромец. Он сидел на своей полке - не мог встать. - Разорались.
Где он ее достанет? Легко сказать...
     - У  Мудреца.  -  Лысый,  который  вел  собрание,  сердито
стукнул ладонью по столу. - Илья, я тебе слова не давал!
     - А я тебя не спрашивал. И спрашивать не собираюсь. Закрой
хлебало,  а  то  враз  заставлю  чернила  пить.  И  промокашкой
закусывать. Крыса конторская.
     - Ну, начинается!.. - недовольно сказал Обломов.  -  Илья,
тебе  бы  только  лаяться.  А  чем  плохое  предложение: пускай
достанет справку. Мне тоже неловко рядом с дураком  сидеть.  От
него портянками пахнет... Да и никому, я думаю, не...
     - Цыть!  -  громыхнул  Илья.  -  Неловко ему. А палицей по
башке хошь? Достану!
     Тут какой-то, явно лишний, заметил: - Междоусобица.
     - А? - не понял Конторский.
     - Междоусобица, - сказал Лишний. - Пропадем.
     - Кто пропадет? - Илья тоже не видел  опасности,  о  какой
говорил  Лишний.  -  Сиди  тут,  гусарчик!  А  то  достану тоже
разок...
     - Требую удовлетворения! - вскочил Лишний.
     - Да сядь! - сказал Конторский. - Какое удовлетворение?
     - Требую удовлетворения: этот  сидень  карачаровский  меня
оскорбил.
     - Сядь, - сказал и Обломов. - Чего с Иваном-то делать?
     Все задумались.
     Иван-дурак сидел в углу, делал что-то такое из полы своего
армяка, вроде ухо.
     - Думайте,  думайте,  -  сказал  он.  -  Умники нашлись...
Доктора.
     - Не груби, Иван, - сказал Конторский. - О нем же  думают,
понимаешь,  и  он  же  еще сидит грубит. Как ты насчет справки?
Может, сходишь возьмешь?
     - Где?
     - У Мудреца... Надо же что-то делать. Я тоже склоняюсь...
     - А я не склоняюсь! - бухнул опять Илья. - Склоняется  он.
Ну и склоняйся сколько влезет.
     Не  ходи,  Ванька. Чушь какую-то выдумали - справку... Кто
это со справкой выскочил?
     Лизка? Ты чего, девка?!
     - А ничего - воскликнула Бедная Лиза. - Если ты сидишь, то
и все должны сидеть? Не пройдет у вас, дядя Илья,  эта  сидячая
агитация!  Я  присоединяюсь  к требованию ведущего: надо что-то
делать. - И она еще раз сказала звонко и  убедительно:  -  Надо
что-то делать!
     Все задумались. А Илья нахмурился.
     - Какая-то   "сидячая   агитация",   -   проворчал  он.  -
Выдумывает чего ни попадя. Какая агитация?
     - Да такая самая! - вскинулся на него Обломов. -  Сидячая,
тебе  сказали.  "Ка-ка-ая". Помолчи, пожалуйста. Надо, конечно,
что-то делать, друзья. Надо только понять: что делать-то?
     - И все же я требую удовлетворения! - вспомнил свою  обиду
Лишний. - Я вызываю этого горлопана (к Илье) на дуэль.
     - Сядь! - крикнул Конторский на Лишнего. - Дело делать или
дуэлями  заниматься?  Хватит  дурака  валять. И так уж ухлопали
сколько...  Дело  надо  делать,  а  не  бегать   по   лесам   с
пистолетами. Тут все взволновались, зашумели одобрительно.
     - Я  бы  вообще  запретил  эти  дуэли!  -  крикнул бледный
Ленский.
     - Трус, - сказал ему Онегин.
     - Кто трус?
     - Ты трус.
     - А ты - лодырь. Шулер. Развратник. Циник.
     - А пошли на  Волгу!  -  крикнул  вдруг  какой-то  гулевой
атаман. - Сарынь на кичку!
     - Сядь!  -  обозлился  Конторский.  -  А  то  я  те покажу
"сарынь". Задвину за шкаф вон - поор°шь там.
     Еще раз спрашиваю: что будем делать?
     - Иди ко мне. Атаман, -  позвал  Илья  казака.  -  Чего-то
скажу.
     - Предупреждаю,   -  сказал  Конторский,  -  если  затеете
какую-нибудь  свару...  вам  головы  не  сносить.   Тоже   мне,
понимаешь, самородки.
     - Сказать  ничего нельзя! - горько возмутился Илья. - Чего
вы?! Собаки какие-то, истинный бог: как ни  скажешь  -  все  не
так.
     - Только  не  делайте,  пожалуйста,  вид,  -  с презрением
молвил Онегин, обращаясь к Илье и к казаку,  -  что  только  вы
одни из народа. Мы тоже - народ.
     - Счас  они  будут  рубахи  на груди рвать, - молвил некий
мелкий персонаж вроде гоголевского Акакия Акакиевича. -  Рукава
будут жевать...
     - Да  зачем  же  мне  рукава  жевать?  -  искренне спросил
казачий атаман. - Я тебя  на  одну  ладошку  посажу,  а  другой
прихлопну.
     - Все  -  междоусобица,  - грустно сказал Лишний. - Ничего
теперь вообще не сделаем. Вдобавок еще и пропадем.
     - Айда на Волгу! - кликнул опять Атаман. - Хоть погуляем.
     - Сиди, - сердито  сказал  Обломов.  -  Гуляка...  Все  бы
гулять, все бы им гулять! Дело надо делать, а не гулять.
     - А-а-а,  - вдруг зловеще тихо протянул Атаман, - вот кохо
я искал-то всю жизню Вот кохо мне надоть-то... - И  потащил  из
ножен  саблю. - Вот кому я счас кровя-то пущу... Все повскакали
с мест...
     Акакий Акакиевич птицей взлетел па свою полку, Бедная Лиза
присела в  ужасе  и  закрылась  сарафаном...  Онегин  судорожно
заряжал  со  ствола дуэльный пистолет, а Илья Муромец смеялся и
говорил:
     - О-о, забегали?! Забегали, черти драповые?! Забегали!
     Обломов  загородился  от  казака  стулом  и  кричал   ему,
надрываясь:
     - Да  ты  спроси  историков  литературы! Ты спроси!.. Я же
хороший  был!  Я  только  лодырь  беспросветный...  Но   я   же
безвредный!
     - А  вот похлядим, - говорил Казак, - похляди-им, какой ты
хороший: хороших моя сабля не сек°ть.
     Конторский сунулся было к Казаку, тот замахнулся на  него,
и Конторский отскочил.
     - Бей, казаче! - гаркнул Илья. - Цеди кровь поганую!
     И бог знает, что тут было бы, если бы не Акакий Акакиевич.
Посреди всеобщей сумятицы он вдруг вскочил и крикнул:
     - Закрыто на учет!
     И  все замерли... Опомнились. Казак спрятал саблю. Обломов
вытер лицо платком, Лиза встала и стыдливо оправила сарафан.
     - Азия, - тихо и горько сказал Конторский. -  Разве  можно
тут что-нибудь сделать!
     Спасибо,  Акакий.  Мне как-то в голову не пришло - закрыть
на учет.
     - Илья, у тя вина нету? - спросил Казак Муромца.
     - Откуда? - откликнулся тот. - Я же не пью.
     - Тяжко на душе, - молвил Казак. - Маяться буду...
     - А  нечего  тут...  размахался,   понимаешь,   -   сказал
Конторский. - Продолжим. Лиза, ты чего-то хотела сказать...
     - Я   предлагаю   отправить   Ивана-дурака  к  Мудрецу  за
справкой, - сказала Лиза звонко и убежденно.
     - Если он к третьим петухам не принесет справку, пускай...
я не знаю... пускай убирается от нас.
     - Куда же ему? - спросил Илья грустно.
     - Пускай идет в букинистический! - жестко отрезала Лиза.
     - О-о, не крутенько ли? - усомнился кто-то.
     - Не  крутенько,  -  тоже  жестко  сказал  Конторский.   -
Нисколько. Только так. Иван...
     - Аиньки! - откликнулся Иван. И встал.
     - Иди.
     Иван посмотрел на Илью.
     Илья  нагнул  голову  и промолчал. И Казак тоже промолчал,
только мучительно сморщился и поискал глазами на  полках  и  на
столе, - все, видно, искал вино.
     - Иди,  Ванька,  - тихо сказал Илья. - Ничего не сделаешь.
Надо идти. Вишь, какие они все... ученые. Иди и помни:  в  огне
тебе не гореть, в воде не тонуть... За остальное не ручаюсь.
     - Хошь мою саблю? - предложил Казак Ивану.
     - Зачем она мне? - откликнулся тот.
     - Иван,  -  заговорил  Илья, - иди смело - я буду про тебя
думать. Где тебя пристигнет беда... Где тебя задумают погубить,
я крикну: "Ванька, смотри! "
     - Как ты узнаешь, шо ехо пристихла беда? - спросил Казак.
     - Я узнаю. Сердцем учую. А ты  мой  голос  услышишь.  Иван
вышел   на   середину   библиотеки,   поклонился  всем  поясным
поклоном... Подтянул потуже армячишко и пошел к двери.
     - Не поминайте лихом, если где пропаду, - сказал с порога.
     - Господь  с  тобой,  -  молвил  Обломов.  -   Может,   не
пропадешь.
     - Придешь  со справкой, Иван, - взволнованно сказала Лиза,
-я за тебя замуж выйду.
     - На кой ты мне черт нужна, - грубо сказал Иван. - Я лучше
царевну какую-нибудь стрену...
     - Не надо, Иван, - махнул рукой Илья, - не связывайся. Все
они... не лучше этой вот.
     - Показал на Лизу. - На кой ляд тебе эта справка?! Чего ты
заегозила-то? Куда вот парню... на ночь глядя! А и даст  ли  он
ее справку-то, ваш Мудрец? Тоже небось сидит там...
     - Без  справки  нельзя,  дядя  Илья,  - решительно сказала
Лиза. - А тебе, Иван, я припомню, что отказался от меня. Ох,  я
те припомню!
     - Иди,  иди,  Иван, - сказал Конторский. - Время позднее -
тебе успеть надо.
     - Прощайте, - сказал Иван. И вышел.

     x x x

     И пошел он куда глаза глядят.
     Темно было... Шел он, шел - пришел к лесу. А  куда  дальше
идти, вовсе не знает. Сел на пенек, закручинился.
     - Бедная моя головушка, - сказал, - пропадешь ты. Где этот
Мудрец? Хоть бы помог кто. Но никто ему не помог.
     Посидел-посидел Иван, пошел дальше.
     Шел,  шел, видит - огонек светится. Подходит ближе - стоит
избушка на курьих  ножках,  а  вокруг  кирпич  навален,  шифер,
пиломатериалы всякие.
     - Есть тут кто-нибудь? - крикнул Иван.
     Вышла   на   крыльцо   Баба-Яга...   Посмотрела  на  Ивана
спрашивает:
     - Кто ты такой? И куда идешь?
     - Иван-дурак, иду к Мудрецу за справкой, - ответил Иван. -
А где его найти, не знаю.
     - Зачем тебе справка-то? - Тоже не знаю... Послали.
     - A-a...  -  молвила  Баба-Яга.  -  Ну  заходи,  заходи...
Отдохни с дороги Есть небось хочешь?
     - Да не отказался бы...
     - Заходи.
     Зашел Иван в избушку.
     Избушка  как  избушка, ничего такого. Большая печка, стол,
две кровати...
     - Кто с тобой еще живет? - спросил Иван.
     - Дочь. Иван, - заговорила Яга, -  а  ты  как  дурак-то  -
совсем, что ли, дурак?
     - Как это? - не понял Иван.
     - Ну,  полный  дурак  или  это тебя сгоряча так окрестили?
Бывает, досада возьмет - крикнешь: у, дурак! Я вон на дочь иной
раз как заору: у, дура та'кая1 А какая же она дура? Она у  меня
вон какая умная. Может, и с тобой такая история; привыкли люди;
дурак  и дурак, а ты вовсе не дурак, а только... бесхитростный.
А?
     - Не пойму, ты куда клонишь-то?
     - Да я же по глазам вижу: никакой ты не дурак,  ты  просто
бесхитростный.  Я как только тебя увидала, сразу подумала: "Ох,
и талантливый парень! " У тебя же на лбу написано: "талант". Ты
хоть сам-то догадываешься про свои таланты?  Или  ты  полностью
поверил, что ты - дурак?
     - Ничего  я не поверил! - сердито сказал Иван. - Как это я
про себя поверю, что я - дурак?
     - А я тебе чего говорю? Вот люди, а!..  Ты  строительством
когда-нибудь занимался?
     - Ну,  как?.. С отцом, с братьями теремки рубили... А тебе
зачем?
     - Понимаешь, хочу коттеджик  себе  построить...  Материалы
завезли, а строить некому. Не возьмешься?
     - Мне же справку надо добывать...
     - Да  зачем  она тебе? - воскликнула Баба-Яга. - Построишь
коттеджик... его увидют -  ко  мне  гости  всякие  приезжают  -
увидют
 - сразу:  кто  делал?  Кто  делал -  Иван  делал... Чуешь? Слава
пойдет по всему лесу.
     - А  как же справка? - опять спросил Иван. - Меня же назад
без справки-то не пустют.
     - Ну и что? - Как же? Куда же я?
     - Истопником  будешь  при   коттеджике...   Когда   будешь
строить,  запланируй  себе  комнатку  в подвале... Тепло, тихо,
никакой заботушки. Гости наверху заскучали - куда?  -  пошли  к
Ивану:  истории  разные слушать. А ты им ври побольше... Разные
случаи рассказывай. Я об тебе  заботиться  буду.  Я  буду  тебя
звать - Иванушка...
     - Карга  старая,  -  сказал  Иван.  -  Ишь ты, какой невод
завела! Иванушкой она звать будет. А я на тебя буду горб гнуть?
А ху-ху не хо-хо, бабуленька?
     - А-а, - зловеще протянула Баба-Яга, - теперь я поняла,  с
кем  имею дело; симулянт, проходимец... тип. Мы таких - знаешь,
что делаем? - зажариваем. Ну-ка,  кто  там?!  -  И  Яга  трижды
хлопнула  в  ладоши. - Стража! Взять этого дурака, связать - мы
его будем немножко  жарить.  Стражники,  четыре  здоровых  лба,
схватили Ивана, связали и положили на лавку.
     - Последний  раз  спрашиваю,  - еще попыталась Баба-Яга, -
будешь коттеджик строить?
     - Будь ты проклята!  -  сказал  гордо  связанный  Иван.  -
Чучело огородное... У тебя в носу волосы растут.
     - В  печь  его!  -  заорала  Яга.  И  затопала  ногами.  -
Мерзавец! Хам!
     - От хамки слышу! - тоже заорал Иван. - Ехидна! У тебя  не
только в носу, у тебя на языке шерсть растет!.. Дармоедка!
     - В  огонь!  -  вовсе  зашлась  Яга.  - В ого-онь!.. Ивана
сгребли и стали толкать в печь, в огонь.
     - Ох, брил я тебя на завалинке! - запел Иван.  -  Подарила
ты  мене чулки-валенки!.. Оп-тирдарпупия! Мне в огне не гореть,
карга! Так что я иду смело! Только Ивана затолкали в  печь,  на
дворе зазвенели бубенцы, заржали кони.
     - Дочка  едет! - обрадовалась Баба-Яга и выглянула в окно.
-У-у, да с женихом вместе! То-то будет им чем поужинать.
     Стражники  тоже  обрадовались,  запрыгали,   захлопали   в
ладоши.
     - Змей Горыныч едет, Змей Горыныч едет! - закричали они. -
Эх, погуляем-то!  Эх,  и  попьем  же!  Вошла  в  избушку  дочка
Бабы-Яги, тоже сильно страшная, с усами.
     - Фу-фу-фу, - сказала она. -  Русским  духом  пахнет.  Кто
тут?
     - Ужин,   -  сказала  Баба-Яга.  И  засмеялась  хрипло:  -
Ха-ха-ха!..
     - Чего ты? - рассердилась дочка.  -  Ржет,  как  эта...  Я
спрашиваю: кто тут?
     - Ивана жарим.
     - Да ну? - приятно изумилась дочка. - Ах, какой сюрприз!
     - Представляешь, не хочет, чтобы в лесу было красиво, - не
хочет строить коттеджик, паразит.
     Дочка заглянула в печку... А оттуда вдруг - не то плач, не
то хохот.
     - Ой,  не могу-у!.. - стонал Иван. - Не от огня помру - от
смеха!..
     - Чего это? - зло спросила  дочка  Бабы-Яги.  И  Яга  тоже
подошла к печке. - Чего он?
     - Хохочет?..
     - Чего ты, эй?
     - Ой, помру от смеха! - орал Иван. - Ой, не выживу я!..
     - Вот идиот-то, - сказала дочка. - Чего ты?
     - Да усы-то!.. Усы-то... Ой, господи, ну бывает же такое в
природе!  Да  как  же  ты  с мужем-то будешь спать? Ты же замуж
выходишь...
     - Как все... А чего? - не  поняла  дочка.  Не  поняла,  но
встревожилась.
     - Да усы-то!
     - Ну и что? Они мне не мешают, наоборот, я лучше чую.
     - Да  тебе-то  не  мешают...  А  мужу-то?  Когда  замуж-то
выйдешь...
     - А чего мужу? Куда ты гнешь, дурак? Чего тебе мой будущий
муж? - вовсе встревожилась дочка.
     - Да  как  же?  Он  тебя  поцелует  в  темноте-то,  а  сам
подумает:  "Черт  те  что:  солдат не солдат и баба не баба". И
разлюбит. Да нешто можно бабе с усами!  Ну,  эти  ведьмы!..  Ни
хрена  не  понимают. Ведь не будет он с тобой жить, с усатой. А
то еще возьмет да голову откусит со зла, знаю я этих Горынычей.
Баба-Яга и дочка призадумались.
     - Ну-ка, вылазь, - велела дочь.
     Иван-дурак скоро вылез, отряхнулся.
     - Хорошо погрелся...
     - А чего ты  нам  советуешь?  -  спросила  Баба-Яга.  -  С
усами-то.
     - Чего,  чего...  Свести  надо  усы,  если хочете семейную
жизнь наладить.
     - Да как свести-то, как?
     - Я скажу как, а вы меня опять в печь кинете.
     - Не кинем, Ванюшка, - заговорила ласково дочь Бабы-Яги. -
Отпустим тебя на все четыре стороны, скажи только, как от  усов
избавиться.
     Тут наш Иван пошел тянуть резину и торговаться, как делают
нынешние слесари-сантехники.
     - Это  не  просто,  -  заговорил  он,  -  это  надо состав
делать...
     - Ну и делай!
     - Делай, делай... А когда же я к Мудрецу-то попаду? Мне же
к третьим петухам надо назад вернуться...
     - Давай так, -  заволновалась  Баба-Яга,  -  слушай  сюда!
Давай  так:  ты сводишь усы, я даю тебе свою метлу, и ты в один
миг будешь у Мудреца. Иван призадумался.
     - Быстрей! - заторопилась усатая дочь.  -  А  то  Го-рыныч
войдет.
     Тут и Иван заволновался: - Слушайте, он же войдет и...
     - Ну?
     - Войдет и с ходу сожрет меня.
     - Он может, - сказала дочь. - Чего бы такое придумать?
     - Я скажу, что ты мой племянник, - нашлась Баба-Яга.
-Понял?
     - Давайте,  -  понял  Иван. - Теперь так: мой состав-то не
сразу действует...
     - Как это? - насторожилась дочь. - Мы его счас  наведем  и
наложим  на  лицо  маску...  Так? Я лечу на метле к Мудрецу, ты
пока лежишь с маской...
     - А обманет? - заподозрила дочь. - Мам?
     - Пусть только попробует,  -  сказала  Баба-Яга,  -  пусть
только   надует:   навернется   с  поднебесья  -  мокрое  место
останется.
     - Ну,  елки  зеленые-то!..  -  опять  заволновался   Иван;
похоже,  он  и  хотел  надуть.  -  Ну что за народ! В чем дело?
Хочешь с усами ходить?  Ходи  с  усами,  мне-то  что!  Им  дело
говорят,   понимаешь,  -  нет,  они  начинают  тут...  Вы  меня
уважаете, нет?
     - При чем тут "уважаете"? Ты говори толком...
     - Нет, не могу, - продолжал Иван тараторить.  -  Не  могу,
честное  слово!  Сердце  лопнет.  Ну что за народ! Да живи ты с
усами, живи! Сколько влезет, столько  и  живи.  Не  женщина,  а
генерал-майор  какой-то.  Тьфу!  А детишки народятся? Потянется
сынок или дочка  ручонкой:  "Мама,  а  что  это  у  тебя?  "  А
подрастут?  Подрастут, их на улице начнут дразнить: "Твоя мамка
с усами, твоя мамка с усами! " Легко будет ребенку? Легко будет
слушать такие слова? Ни у кого нету мамки с усами, а у него - с
усами. Как он должен отвечать? Да никак он не сможет  ответить,
он зальется слезами и пойдет домой... к усатой мамке...
     - Хватит! - закричала дочь Бабы-Яги. - Наводи свой состав.
Что тебе надо?
     - Пригоршню  куриного  помета,  пригоршню теплого навоза и
пригоршню мягкой глины - мы накладываем на лицо такую маску...
     - На все лицо? Как же я дышать-то буду?
     - Ну что за народ! - опять горько затараторил Иван.  -  Ну
ничего невозможно...
     - Ладно! - рявкнула дочь. - Спросить ничего нельзя.
     - Нельзя!  - тоже рявкнул Иван. - Когда мастер соображает,
нельзя ничего спрашивать! Повторяю: навоз, глина, помет.  Маска
будет с дыркой - будешь дышать. Все.
     - Слышали?  -  сказала  Яга стражникам. - Одна нога здесь,
другая в сарае! Арш!
     Стражники побежали за навозом, глиной и пометом.
     А в это самое время в окно  просунулись  три  головы  Змея
Горыныча... Уставились на Ивана. Все в избушке замерли. Горыныч
долго-долго смотрел на Ивана. Потом спросил:
     - Кто это?
     - Это, Горыныч, племянник мой, Иванушка, - сказала Яга.
-Иванушка, поздоровайся с дядей Горынычем.
     - Здравствуй, дядя Горыныч! - поздоровался Иван. - Ну, как
дела?  Горыныч  внимательно  смотрел  на  Ивана.  Так  долго  и
внимательно, что Иван занервничал.
     - Да ну что, елки зеленые? Что?  Ну  -  племянник,  ты  же
слышал!  Пришел  к тете Ежке. В гости. Что, гостей будем жрать?
Давай, будем гостей жрать! А семью собираемся заводить  -  всех
детишечек   пожрем,   да?   Папа  называется!  Головы  Горыныча
посоветовались между собой.
     - По-моему, он хамит, - сказала одна.
     Вторая подумала и сказала: - Дурак, а нервный.
     А третья выразилась и вовсе кратко: -  Лангет,  -  сказала
она.
     - Я  счас  такой  лангет  покажу!..  - взорвался от страха
Иван.
 - Такой лангет устрою, что кое-кому тут не поздоровится.  Тетя,
где  моя  волшебная  сабля?  -  Иван вскочил с лавки и забегал по
избушке  -  изображал, что ищет волшебную саблю.  -  Я  счас  такое
устрою! Головы надоело носить?!  - Иван кричал на Горыныча, но не
смотрел  на  него,   -   жутко было смотреть на эти три спокойные
головы.  -  Такое счас устрою!..
     - Он просто расхамился, - опять сказала первая голова.
     - Нервничает, - заметила вторая. - Боится.
     А третья не успела ничего сказать: Иван остановился  перед
Горынычем и сам тоже долго и внимательно смотрел на него.
     - Шпана, - сказал Иван. - Я тебя сам съем.
     Тут первый раз прозвучал голос Ильи Муромца.
     - Ванька, смотри! - сказал Илья.
     - Да что "Ванька", что "Ванька"! - воскликнул Иван. - Чего
ванькать-то?  Вечно  кого-то  боимся, кого-то опасаемся. Каждая
гнида будет из себя... великую тварь строить, а тут обмирай  от
страха.  Не  хочу!  Хватит!  Надоело!  -  Иван  и  в самом деле
спокойно уселся на лавку, достал дудочку и посвистел маленько.
 - Жри,  -  сказал он, отвлекаясь от дудочки.  -  Жрать будешь? Жри.
Гад.  Потом  поцелуй  свою усатую невесту. Потом рожайте усатых
детей и маршируйте с имя. Он меня, видите ли,  пугать  будет!..
Хрен тебе!  -  И Ванька опять засвистел в свою дудочку.
     - Горыныч, - сказала дочь, - плюнь, не  обращай  внимания.
Не обижайся.
     - Но  он  же  хамит,  -  возразила первая голова. - Как он
разговаривает?!
     - Он с отчаяния. Он не ведает, что творит.
     - Я все ведаю, - встрял Иван, перестав  дудеть.  -  Все  я
ведаю.   Я   вот   сейчас  подберу  вам  марш...  для  будущего
батальона...
     - Ванюшка,  -  заговорила  Баба-Яга  кротко,  -  не  хами,
племяш. Зачем ты так?
     - Затем,  что  нечего  меня на арапа брать. Он, видите ли,
будет тут глазами вращать! Вращай, когда у тебя батальон усатых
будет - тогда вращай. А счас нечего.
     - Нет, ну он же вовсю  хамит!  -  чуть  не  плача  сказала
первая голова - Ну как же?
     - Заплачь,   заплачь,   -  жестко  сказал  Иван.  -  А  мы
посмеемся. В усы.
     - Хватит тянуть, - сказала вторая голова.
     - Да, хватит тянуть, - поддакнул Иван. -  Чего  тянуть-то?
Хватит тянуть.
     - О-о! - изумилась третья голова. - Ничего себе!
     - Ага!  -  опять  дурашливо  поддакнул  Иван.  - Во, даеть
Ванька! Споем?
     - И Ванька запел:
     Эх, брил я тебя
     На завалинке,
     Подарила ты мене
     Чулки-валенки...
     Горыныч, хором:
     Оп - тирдарпупия! - допел Ванька. И стало  тихо.  И  долго
было тихо.
     - А романсы умеешь? - спросил Горыныч.
     - Какие романсы?
     - Старинные.
     - Сколько   угодно...  Ты  что,  романсы  любишь?  Изволь,
батюшка, я тебе их  нанизаю  сколько  хоть.  Завалю  романсами.
Например:
     Хаз-булат удало-ой,
     Бедна сакля твоя-а,
     Золотою казной
     Я осыплю тебя-а!..
     А?  Романс!..  -  Ванька почуял некую перемену в Горыныче,
подошел к нему и похлопал одну голову  по  щеке.  -  Мх,  ты...
свирепый. Свирепунчик ты мой.
     - Не ерничай, - сказал Горыныч. - А то откушу руку.
     Ванька отдернул руку.
     - Ну,  ну,  ну, - молвил он мирно, - кто же так с мастером
разговаривает? Возьму вот и не буду петь.
     - Будешь,  -  оказала  голова   Горыныча,   которую   Иван
приголубил. - Я тебе возьму и голову откушу.
     Две  другие  головы громко засмеялись. И Иван тоже мелко и
невесело посмеялся.
     - Тогда-то уж я и вовсе не спою - нечем. Чем же я  петь-то
буду?
     - Филе,   -   сказала   голова,  которая  давеча  говорила
"лангет". Это была самая глупая голова.
     - А тебе бы все жрать! - обозлился на нее Иван. -  Все  бы
ей жрать!.. Живоглотка какая-то.
     - Ванюшка, не фордыбачь, - сказала Баба-Яга. - Пой.
     - Пой, - сказала и дочь, - Разговорился. Есть слух - пой.
     - Пой, - велела первая голова. - И вы тоже пойте.
     - Кто? - не поняла Баба-Яга. - Мы?
     - Вы. Пойте.
     - Может  быть,  я  лучше  одна?  -  вякнула  дочь;  ее  не
устраивало, что она будет подпевать Ивану.
     - С мужиком петь... ты меня извини, но...
     - Три, четыре, - спокойно сказал Горыныч. - Начали.
     Дам коня, дам седло, -
     запел Иван, Баба-Яга с дочкой подхватили:
     Дам винтовку свою-у,
     А за это за все
     Ты отдай мне жену-у.
     Ты уж стар, ты уж се-ед,
     Ей с тобой не житье,
     С молодых юных ле-ет
     Ты погубишь ее-о-о.
     Невыразительные круглые глазки Горыныча  увлажнились:  как
всякий деспот, он был слезлив.
     - Дальше, - тихо сказал он.
     Под чинарой густой,
     - пел дальше Иван, -
     Мы сидели вдвое-ом;
     Месяц плыл золотой,
     Все молчало круго-ом.
     И Иван с чувством повторил еще раз, один:
     Эх, месяц плыл золотой,
     Все молчало круго-ом.,.
     - Как ты живешь, Иван? - спросил растроганный Горыныч,
     - В каком смысле? - не понял тот.
     - Изба хорошая?
     - А-а. Я счас в библиотеке живу, вместе со всеми.
     - Хочешь отдельную избу?
     - Нет. Зачем она мне?
     - Дальше.
     Она мне отдала-ась...
     - повел дальше Иван, -
     До последнего дня...
     - Это не надо, - сказал Горыпыч. - Пропусти.
     - Как же? - не понял Иван.
     - Пропусти.
     - Горыныч, так нельзя, - заулыбался Иван, - из песни слова
не выкинешь,
     Горыныч  молча  смотрел  на  Ивана;  опять  воцарилась эта
нехорошая тишина.
     - Но ведь без этого же нет песни! -  занервничал  Иван.  -
Ну? Песни-то нету!
     - Есть песня, - сказал Горыныч.
     - Да как же есть? Как же есть-то?!
     - Есть песня. Даже лучше - лаконичнее.
     - Ну  ты  смотри,  что  они  делают! - Иван даже хлопнул в
изумлении себя по ляжкам. - Что хотят, то и делают!  Нет  песни
без  этого,  нет  песни  без  этого,  нет песни!.. Не буду петь
лаконично. Все.
     - Ванюшка, - сказала Баба-Яга, - не супротивничай.
     - Пошла ты!.. - вконец обозлился Иван. - Сами пойте.  А  я
не  буду.  В  гробу  я  вас всех видел! Я вас сам всех сожру! С
усами вместе. А эти  три  тыквы...  я  их  тоже  буду  немножко
жарить...
     - Господи,  сколько  надо  терпения,  -  вздохнула  первая
голова Горыныча. - Сколько надо сил потратить,  нервов...  пока
их научишь. Ни воспитания, ни образования...
     - Насчет "немножко жарить"-это он хорошо сказал, - молвила
вторая голова. - А?
     - На  какие  усы  ты все время намекаешь? - спросила Ивана
третья голова. - Весь вечер сегодня слышу: усы, усы...  У  кого
усы?
     - А  па-арень  улыбается  в пшеничные усы, - шутливо спела
первая голова. - Как там дальше про Хаз-бу-лата?
     - Она  мне  отдалась,  -  отчетливо  сказал  Иван.   Опять
сделалось тихо.
     - Это  грубо,  Иван, - сказала первая голова. - Это дурная
эстетика. Ты же в библиотеке живешь... как ты можешь? У вас  же
там  славные  ребята. Где ты набрался этой сексуальности? У вас
там, я знаю, Бедная  Лиза...  прекрасная  девушка,  я  отца  ее
знал... Она невеста твоя?
     - Кто? Лизка? Еще чего!
     - Как же? Она тебя ждет.
     - Пусть ждет - не дождется.
     - Мда-а...  Фрукт,  -  сказала  третья  голова.  А голова,
которая все время к жратве клонила, возразила:
     - Нет, не фрукт, - сказала она серьезно. - Какой же фрукт?
Уж во всяком случае - лангет. Возможно даже - шашлык.
     - Как там  дальше-то?  -  вспомнила  первая  голова.  -  С
Хаз-булатом-то.
     - Он его убил, - покорно сказал Иван.
     - Кого?
     - Хаз-булата.
     - Кто убил?
     - М-м...  -  Иван мучительно сморщился. - Молодой любовник
убил  Хаз-булата.  Заканчивается  песня  так:  "Голова  старика
покатилась на луг".
     - Это тоже не надо. Это жестокость, - сказала голова.
     - А как надо?
     Голова подумала.
     - Они  помирились.  Он ему отдал коня, седло - и они пошли
домой. На какой полке ты там сидишь, в библиотеке-то?
     - На самой верхней... Рядом с Ильей и донским Атаманом.
     - О-о! - удивились все в один голос.
     - Понятно, - сказала самая умная голова Горыныча, первая.
     -    От  этих  дураков только и наберешься... А зачем ты к
Мудрецу идешь?
     - За справкой.
     - За какой справкой?
     - Что я умный.
     Три головы Горыныча дружно громко засмеялись.  Баба-Яга  и
дочь тоже подхихикнули.
     - А плясать умеешь? - спросила умная голова.
     - Умею, - ответил Иван. - Но не буду.
     - Он,  по-моему,  и  коттеджики  умеет  рубить,  - встряла
Баба-Яга. - Я подняла эту тему...
     - Ти-хо! - рявкнули все три головы Горыныча. -  Мы  никому
больше слова не давали!
     - Батюшки  мои,  -  шепотом  сказала  Баба-Яга.  - Сказать
ничего нельзя!
     - Нельзя! - тоже рявкнула дочь,  И  тоже  на  Бабу-Ягу.  -
Базар какой-то!
     - Спляши,  Ваня,  -  тихо  и  ласково  сказала самая умная
голова.
     - Не буду плясать, - уперся Иван.
     Голова подумала:
     - Ты идешь за справкой... - сказала она. - Так?
     - Ну? За справкой.
     - В справке будет написано: "Дана Ивану... в том, что он -
умный". Верно? И - печать.
     - Ну?
     - А ты не дойдешь. - Умная  голова  спокойно  смотрела  на
Ивана. - Справки не будет.
     - Как это не дойду? Если я пошел, я дойду.
     - Не.  -  Голова  все  смотрела на Ивана. - Не доидешь. Ты
даже отсюда не выйдешь. Иван постоял  в  тягостном  раздумье...
Поднял руку и печально возгласил:
     - Сени!
     - Три, четыре, - сказала голова. - Пошли.
     Баба-Яга и дочь запели:
     Ох, вы сени, мои сени,
     Сени новые мои...
     Они пели и прихлопывали в ладоши.
     Сени новые-преновые
     Решетчатые...
     Иван  двинулся по кругу, пристукивая лапоточками... а руки
его висели вдоль тела: он не подбоченился, не  вскинул  голову,
не смотрел соколом.
     - А почему соколом не смотришь? - спросила голова.
     - Я смотрю, - ответил Иван.
     - Ты в пол смотришь.
     - Сокол же может задуматься?
     - О чем?
     - Как  дальше  жить...  Как  соколят вырастить. Пожалей ты
меня, Горыныч, - взмолился Иван.
     - Ну сколько уж? Хватит...
     - А-а, - сказала умная голова. - Вот  теперь  ты  поумнел.
Теперь  иди  за  справкой.  А  то начал тут... строить из себя.
Шмакодявки. Свистуны. Чего ты начал строить из себя?
     Иван молчал.
     - Становись лицом к двери, - велел Горыныч.
     Иван стал лицом к двери.
     - По моей команде вылетишь отсюда со скоростью звука.
     - Со звуком - это ты лишка  хватил,  Горыныч,  -  возразил
Иван. - Я не сумею так.
     - Как  сумеешь. Приготовились... Три, четыре! Иван вылетел
из избушки.
     Три головы Горыныча, дочь и  Баба-Яга  засмеялись.  -  Иди
сюда, - позвал Горыныч невесту, - я тебя ласкать буду.

     x x x

     А Иван шел опять темным лесом... И дороги опять никакой не
было,  а  была  малая  звериная  тропка  Шел,  шел Иван, сел на
поваленную лесину и закручинился.
       -  В  душу как вроде удобрения свалили, - грустно сказал
он.  - Вот же как тяжко! Достанется мне эта справка...
     Сзади подошел Медведь и тоже присел на лесину.
     - Чего такой печальный, мужичок? - спросил Медведь.
     - Да как же!.. - сказал Иван. -  И  страху  натерпелся,  и
напелся,  и наплясался... И уж так-то теперь на душе тяжко, так
нехорошо - ложись и помирай.
     - Где это ты так?
     - А в гостях... Черт занес. У Бабы-Яги.
     - Нашел к кому в гости ходить. Чего ты к ней поперся?
     - Да зашел по пути...
     - А "уда идешь-то?
     - К Мудрецу.
     - Во-он куда! - удивился Медведь. - Далеко.
     - Не знаешь ли, как к нему идти?
     - Нет, Слыхать слыхал про такого, а как идти, не  знаю.  Я
сам, брат, с насиженного места поднялся... Иду вот тоже, а куда
иду - не знаю.
     - Прогнали, что ль?
     - Да  и  прогнать  не  прогнали,  и...  Сам  уйдешь. Эт-то
вотнедалеко - монастырь; ну, жили себе... И я возле  питался  -
там  пасек  много. И облюбовали же этот монастырь черти. Откуда
только их нашугало! Обложили весь монастырь, - их внутрь-то  не
пускают,   -   с   утра   до   ночи   музыку   заводют,   пьют,
безобразничают...
     - А чего хотят-то?
     - Хотят внутрь пройти, а там стража. Вот  они  и  оглушают
их,  стражников-то,  бабенок  всяких  ряженых  подпускают, вино
навяливают - сбивают с толку. Такой тарарам навели на округу
-завязывай  глаза и беги. Страсть что творится, пропадает живая
душа. Я вот курить возле их научился...
     Медведь достал пачку сигарет и закурил.
     - Нет житья никакого... Подумал-подумал - нет. думаю, надо
уходить, а то вино научусь пить. Или в  цирк  пойду.  Раза  два
напивался уж...
     - Это скверно.
     - Уж  куда  как  скверно!  Медведицу избил... Льва по лесу
искал... Стыд головушке! Нет, думаю, надо уходить. Вот - иду.
     - Не знают ли они про Мудреца? - спросил Иван.
     - Кто? Черти? Чего они не знают-то? Они все знают.  Только
не связывайся ты с имя, пропадешь. Пропадешь, парень.
     - Да ну... чего, поди?
     - Пропадешь. Попытай, конечно, но... Гляди. Злые они.
     - Я  сам  злой  счас..  Хуже  черта.  Вот  же  как он меня
исковеркал! Всего изломал.
     - Кто?
     - Змей Горыныч.
     - Бил, что ли?
     - Дайне бил, а... хуже битья. И пел перед ним, и плясал...
Тьфу! Лучше бы уж избил.
     - Унизил?
     - Унизил. Да как унизил! Не переживу я, однако, эти  дела.
Вернусь и подожгу их. А?
     - Брось, - сказал Медведь, - не связывайся. Он такой, этот
Горыныч... Гад, одно слово. Брось. Уйди лучше. Живой ушел, и то
слава богу. Эту шайку не одолеешь: везде достанут.
     Они   посидели  молча,  Медведь  затянулся  последний  раз
сигаретой, бросил, затоптал окурок лапой и встал.
     - Прощай.
     - Прощай, - откликнулся Иван. И тоже поднялся.
     - Аккуратней с чертями-то, - еще раз посоветовал  Медведь.
-Эти  похуже  Горыныча  будут...  Забудешь,  куда идешь. Все на
свете забудешь. Ну и охальное же племя! На ходу подметки  рвут.
Оглянуться не успеешь, а уж ты на поводке у них - захомутали.
     - Ничего, - сказал Иван. - Бог не выдаст, свинья не съест.
Как-нибудь вывернусь. Надо же где-то Мудреца искать... Леший-то
навязался на мою голову! А время - до третьих петухов только.
     - Ну, поспешай, коли так. Прощай.
     - Прощай. И они разошлись. Из темноты еще Медведь крикнул:
     - Вон, слышь, музыка?
     - Где?
     - Да послушай!.. "Очи черные" играют...
     - Слышу!
     - Вот  иди на музыку - они. Вишь, наяривают! О, господи! -
вздохнул Медведь. - Вот чесотка-то мировая!  Ну  чесотка...  Не
хочут жить на болоте, никак не хочут, хочут в кельях.

     x x x

     А были-ворота и высокий забор. На воротах написано:
     "Чертям вход воспрещен".
     В  воротах  стоял большой стражник с пикой в руках и зорко
поглядывал кругом. Кругом же  творился  некий  вялый  бедлам  -
пауза такая после бурного шабаша. Кто из чертей, засунув руки в
карманы  узеньких брюк, легонько бил копытцами ленивую чечетку,
кто листал журналы с  картинками,  кто  тасовал  карты...  Один
жонглировал  черепами.  Двое  в  углу учились стоять на голове.
Группа чертей, расстелив на земле газеты, сидела вокруг коньяка
и закуски - выпивали. А четверо - три музыканта  с  гитарами  и
девица  -  стояли  прямо  перед стражником; девица красиво пела
"Очи черные". Гитаристы не менее красиво аккомпанировали ей.  И
сама-то  девица  очень  даже  красивая, на красивых копытцах, в
красивых штанах... Однако стражник спокойно смотрел  на  нее  -
почему-то не волновался. Он даже снисходительно улыбался в усы.
     - Хлеб  да  соль!  -  сказал  Иван, подходя к тем, которые
выпивали.
     Его оглядели с ног до головы... И отвернулись.
     - Что же с собой не приглашаете? - жестко спросил Иван.
     Его опять оглядели.
     - А что ты за князь  такой?  -  спросил  один,  тучный,  с
большими рогами.
     - Я князь такой, что если счас понесу вас по кочкам, то от
вас клочья полетят. Стать!
     Черти изумились... Смотрели на Ивана.
     - Я кому сказал?! - Иван дал ногой по бутылкам. - Стать!!
     Тучный  вскочил  и  полез было на Ивана, но его подхватили
свои и оттащили в сторону. Перед Иваном появился некто изящный,
среднего возраста, в очках.
     -  В  чем  дело,   дружок? -  заговорил он, беря Ивана под
руку. - Чего мы шумим? Мм? У нас где-нибудь бо-бо? Или что? Или
настроение испорчено? Что надо?
     - Надо справку, - зло сказал Иван.
     К ним еще подошли черти...  Образовался  такой  кружок,  в
центре которого стоял злой Иван.
     - Продолжайте,  -  крикнул  Изящный музыкантам и девице. -
Ваня, какую справку надо? О чем?
     - Что я - умный.
     Черти переглянулись...  Быстро  и  непонятно  переговорили
между собой.
     - Шизо, - сказал один. - Или авантюрист.
     - Не похоже, - возразил другой. - Куда-нибудь оформляется.
Всего одну справку надо?
     - Одну.
     - А какую справку, Ваня? Они разные бывают... Бывает
-характеристика, аттестат...
     Есть  о  наличии,  есть  об отсутствии, есть "в том, что",
есть "так как", есть "ввиду того, что", а есть "вместе  с  тем,
что" - разные, понимаешь? Какую именно тебе сказали принести?
     - Что я умный.
     - Не понимаю... Диплом, что ли?
     - Справку.
     - Но  их  сотни  справок!  Есть "в связи с тем, что", есть
"несмотря на то, что", есть...
     - Понесу ведь по кочкам, - сказал Иван с угрозой. -  Тошно
будет. Или спою "Отче наш".
     - Спокойно,  Ваня, спокойно, - занервничал Изящный черт. -
Зачем подымать волну?
     Мы можем сделать  любую  справку,  надо  только  понять  -
какую? Мы тебе сделаем...
     - Мне  липовая  справка  не нужна, - твердо сказал Иван, -
мне нужна такая, какие выдает Мудрец.
     Тут черти загалдели все разом.
     - Ему нужна только такая, какие выдает Мудрец.
     - О-о!..
     - Липовая его не устраивает... Ах, какая неподкупная душа!
Какой Анжелико!
     - Какой митрополит! Он нам споет "Отче наш". А "Сухой бы я
корочкой питалась" ты нам споешь?
     - Ша, черти! Ша... Я хочу знать: как это он понесет нас по
кочкам? Он же берет нас на арапа! То ж элементарный  арапинизм!
Что значит, что этот пошехонец понесет нас?
     Подошли  еще  черти.  Ивана окружили со всех сторон. И все
глядели и размахивали руками.
     - Он опрокинул коньяк!
     - Это хамство! Что значит, что он понесет нас  по  кочкам?
Что это значит? Это шантаж?
     - Кубок "Большого орла" ему!
     - Тумаков ему! Тумаков!
     Дело могло обернуться плохо: Ивана теснили.
     - Ша,  черти!  Ша!  -  крикнул  Иван. И поднял руку. - Ша,
черти! Есть предложение!..
     - Ша, братцы, - сказал Изящный черт. -  Есть  предложение.
Выслушаем  предложение.  Иван,  Изящный  черт  и  еще несколько
чертей отошли  в  сторонку  и  стали  совещаться.  Иван  что-то
вполголоса  говорил  нм,  посматривал  в  сторону  стражника. И
другие тоже посматривали туда же. Перед стражником  по-прежнему
"несли   вахту"   девица   и   музыканты;  девица  пела  теперь
ироническую  песенку  "Разве  ты  мужчина!  ".   Она   пела   и
пританцовывала.
     - Я не очень уверен, - сказал Изящный черт. - Но... А?
     - Это  надо  проверить,  -  заговорили  и другие. - Это не
лишено смысла.
     - Да, это надо проверить. Это не лишено смысла.
     - Мы это проверим, - сказал Изящный черт своему помощнику.
 - Это  не  лишено  смысла.  Если  этот номер у нас проходит, мы
посылаем с Иваном нашего черта, и он  делает  так,  что  Мудрец
принимает Ивана. К нему очень трудно попасть.
     - Но без обмана! - сказал Иван.  -  Если  Мудрец  меня  не
принимает, я вот этими вот руками... беру вашего черта...
     - Ша,  Иван, - сказал Изящный черт. - Не надо лишних слов.
Все будет о'кей.  Маэстро,  что  нужно?  -  спросил  он  своего
помощника.
     - Анкетные  данные стражника, - сказал тот. - Где родился,
кто родители... И еще одна консультация Ивана.
     - Картотека, - кратко сказал Изящный. Два  черта  побежали
куда-то,  а  Изящный обнял Ивана и стал ходить с ним туда-сюда,
что-то негромко рассказывал.
     Прибежали с данными. Один доложил:
     - Из Сибири. Родители - крестьяне.
     Изящный черт, Иван и маэстро посовещались накоротке.
     - Да? - спросил Изящный.
     - Как штык,  -  ответил  Иван.  -  Чтоб  мне  сдохнуть!  -
Маэстро?
     - Через...  две  с  половиной  минуты,  - ответил маэстро,
поглядев на часы.
     - Приступайте, - сказал Изящный.
     Маэстро и с ним шестеро чертей - три мужского пола  и  три
женского - сели неподалеку с инструментами и стали сыгрываться.
Вот они сыгрались... Маэстро кивнул головой, и шестеро грянули:
     По диким степям Забайкалья,
     Где золото роют в горах,
     Бродяга, судьбу проклиная,
     Тащился с сумой на плечах.
     Здесь  надо  остановить  повествование  и, сколь возможно,
погрузиться в мир песни. Это был прекрасный  мир,  сердечный  и
грустный.  Звуки  песни,  негромкие,  но сразу какие-то мощные,
чистые,  ударили  в  самую   душу.   Весь   шабаш   отодвинулся
далеко-далеко;  черти,  особенно  те,  которые  пели, сделались
вдруг  прекрасными  существами,  умными,  добрыми,   показалось
вдруг,  что  смысл  истинного  их  существования  не в шабаше и
безобразиях, а в ином - в любви, в сострадании.
     Бродяга к Байкалу подходит,
     Рыбачью он лодку берет,
     Унылую песню заводит,
     О родине что-то поет.
     Ах,  как  они  пели!  Как  они,  собаки,  пели!   Стражник
прислонил  копье  к воротам и, замерев, слушал песню. Глаза его
наполнились слезами, он как-то даже ошалел.  Может  быть,  даже
перестал понимать, где он и зачем.
     Бродяга Байкал переехал, -
     Навстречу родимая мать.
     Ой, здравствуй, ой, здравствуй, родная,
     Здоров ли отец мой и брат?
     Стражник  подошел  к поющим, сел, склонил голову на руки и
стал покачиваться взад-вперед, - М-мх... - сказал он.
     А в пустые ворота пошли черти.
     А песня лилась, рвала душу, губила суету и мелочь жизни
-звала на простор, на вольную волю. А черти шли и шли в  пустые
ворота.  Стражнику поднесли огромную чару... Он, не раздумывая,
выпил, трахнул чару о землю, уронил  голову  на  руки  и  опять
сказал;
     - М-мх...
     Отец твой давно уж в могиле,
     Сырою землею зарыт.
     А брат твой давно уж в Сибири -
     Давно кандалами гремит.
     Стражник дал кулаком по колену, поднял  голову  -  лицо  в
слезах.
     А брат твой давно уж в Сибири -
     Давно кандалами гремит, -
     пропел  он  страдальческим  голосом.  -  Жизнь моя, иль ты
приснилась мне? Дай "Камаринскую"! Пропади все  пропадом,  гори
все синим огнем! Дай вина!
     - Нельзя,  мужичок, нельзя, - сказал лукавый маэстро. - Ты
напьешься и все забудешь,
     - Кто?! - заорал стражник. И лапнул маэстро за  грудки:  -
Кто  тут  меня учить будет?! Ты, козел? Да я тебя... в три узла
завяжу, вонючка! Я вас всех понесу по кочкам!..
     - Что они так обожают кочки? - удивился  Изящный  черт.  -
Один собирался нести по кочкам, другой... Какие кочки вы имеете
в виду, уважаемый? - спросил он стражника.
     - Цыть! - сказал стражник, - "Камаринскую"!
     - "Камаринскую", - велел Изящный музыкантам.
     - Вина! - рявкнул стражник.
     - Вина, - покорно вторил Изящный.
     - Может, не надо? - заспорил притворяшка маэстро. - Ему же
плохо будет.
     - Нет,  надо!  -  повысил  голос Изящный черт. - Ему будет
хорошо!
     - Друг! - заревел стражник. - Дай я тебя поцелую!
     - Иду! - откликнулся Изящный  черт.  -  Счас  мы  с  тобой
нарежемся! Мы их всех понесем по кочкам! Мы их всех тут!..
     Иван  удивленно  смотрел  на  чертей, что крутились вокруг
стражника, особенно изумил его Изящный черт.
     - Ты-то чего раздухарился, эй? - спросил он его.
     - Цыть! - рявкнул Изящный черт, - А то я тебя  так  понесу
по кочкам, что ты...
     - Что,  что?  -  угрожающе переспросил Иван. И поднялся. -
Кого ты понесешь по кочкам? Ну-ка, повтори.
     - Ты на кого это тут хвост поднимаешь?  -  тоже  угрожающе
спросил верзила-стражник Ивана.
     - На моего друга?! Я из тебя лангет сделаю!
     - Опять  лангет,  -  сказал  Иван,  останавливаясь.  - Вот
дела-то!
     - "Камаринскую"! - раскапризничался Изящный черт.  -  Иван
нам спляшет. "Камаринскую"! Ваня давай!
     - Пошел  к  дьяволу!  -  обозлился  Иван. - Сам давай... с
другом вон.
     - Тогда я не посылаю с тобой черта, - сказал Изящный черт.
И внимательно, злобно посмотрел на Ивана. - Понял? Попадешь  ты
к Мудрецу!.. Ты к нему ни-ког-да не попадешь.
     - Ах  ты,  харя  ты некрещеная! - задохнулся от возмущения
Иван. - Да как же это? Да нечто так можно?  Где  же  стыд-то  у
тебя? Мы же договорились. Я же такой грех на душу взял - научил
вас, как за ворота пройти.
     - Последний раз спрашиваю: будешь плясать?
     - О,  проклятие!..  -  застонал  Иван.  -  Да  что  же это
такое-то? Да за что же мне муки такие?
     - "Камаринскую"! -  велел  Изящный  черт.  -  "Пошехонские
страдания".
     Черти-музыканты  заиграли  "Камаринскую".  И  Иван  пошел,
опустив   руки,   пошел   себе   кругом,   пошел   пристукивать
лапоточками. Он плясал и плакал. Плакал и плясал.
     - Эх,  справочка!.. - воскликнул он зло и горько. - Дорого
же ты мне достаешься! Уж так дорого,  что  и  не  скажешь,  как
дорого!..

     x x x

     И  вот  -  канцелярия. О канцелярия! Вот уж канцелярия так
канцелярия. Иван бы тут вконец заблудился,  если  бы  не  черт.
Черт   пригодился  как  нельзя  кстати.  Долго  ходили  они  по
лестницам и коридорам, пока нашли приемную Мудреца.
     - Минуточку, - оказал черт, когда вошли в приемную.
-Посиди тут... Я скоро.  - И куда-то убежал.
     Иван огляделся. В приемной сидела молоденькая  секретарша,
похожая  на  библиотекаршу,  только  эта другого цвета, и зовут
Милка. А ту - Галка. Секретарша Милка  печатала  на  машинке  и
говорила сразу по двум телефонам.
     - Ой,  ну  это  же  пшено!  - говорила она в одну трубку и
улыбалась. - Помнишь, у Моргуновых: она напялила на себя желтое
блестящее платье, копну сена, что ли, символизировала? Да о чем
тут ломать голову? О чем? И тут же - в другую, строго:
     - Его нету. Не зна... А вы не интонируйте, не интонируйте,
я вам пятый раз говорю: его нету. Не знаю.
     - Во сколько ты там был? В  одиннадцать?  Один  к  одному?
Интересно... Она одна была? Она кадрилась к тебе?.
     - Слушайте,   я   же   ска...  А  вы  не  интонируйте,  не
интонируйте. Не знаю.
     Иван вспомнил: их библиотекарша, когда хочет  спросить  по
телефону  у  своей подруги, у себя ли ее начальник, спрашивает:
"Твой бугор в яме? " И он тоже спросил Милку:
     - А бугор когда будет в яме? - Он вдруг что-то  разозлился
на эту Милку.
     Милка мельком глянула на него.
     - Что вы хотите? - спросила она.
     - Я спрашиваю: когда бу...
     - По какому вопросу?
     - Нужна справка, что...
     - Понедельник, среда, девять тире одиннадцать.
     - Мне...  -  Иван  хотел сказать, что ему нужна справка до
третьих петухов. Милка опять отстукала:
     - Понедельник, среда, с девяти до одиннадцати. Тупой?
     Это пшено, - сказал Иван. И встал  и  вольно  прошелся  по
приемной.  -  Я бы даже сказал, компот. Как говорит наша Галка:
"собачья радость  на  двух",  "смесь  козла  с  "грюндиком".  Я
спрашиваю глобально: ты невеста? И сам отвечаю: невеста. Один к
одному.  - Иван все больше накалялся. - Но у тебя же - посмотри
на себя - у тебя же нет  румянца  во  всю  щеку.  Какая  же  ты
невеста?  Ты  вот  спроси  меня  -  я  вечный  жених, - спроси:
появилась у меня охота жениться на тебе? Ну-ка, спроси.
     - Появилась охота?
     - Нет, - твердо сказал Иван.
     Милка засмеялась и захлопала в ладоши.
     - Ой, а еще?  -  попросила  она.  -  Еще  что-нибудь.  Ну,
пожалуйста. Иван не понял, что "еще"?
     - Еще покажите что-нибудь.
     - А-а, - догадался Иван, - ты решила, что я шут гороховый.
Что я - так себе, Ванек в лапоточках... Тупой, как ты говоришь.
Так вот  знай: я мудрее всех вас... глубже, народнее. Я выражаю
чаяния, а вы что выражаете? Ни хрена не выражаете!  Сороки.  Вы
пустые,  как...  Во  мне  суть есть, а в вас и этого нету. Одни
танцы - шманцы на уме. А ты даже говорить  толком  со  мной  не
желаешь. Я вот как осержусь, как возьму дубину!..
     Милка опять громко засмеялась.
     - Ой, как интересно! А еще, а?
     - Худо  будет!  - закричал Иван. - Ой, худо будет!.. Лучше
вы меня не гневите, не гневите лучше!..
     Тут в приемную влетел черт и  увидел,  что  Иван  орет  на
девицу.
     - Тю,  тю, тю, - испуганно затараторил черт и стал теснить
Ивана в угол. - Чего  это  тут  такое?  Кто  это  нам  разрешил
выступать?..   Ая-я-я-яй!  Отойти  никуда  нельзя.  Предисловий
начитался, - пояснил он  девице  "выступление"  Ивана.  -  Сиди
тихо, счас нас примут. Счас он придет... Я там договорился: нас
примут в первую очередь.
     Только  черт  сказал так, в приемную вихрем ворвался некто
маленький, беленький - сам Мудрец, как понял Иван.
     - Чушь, чушь, чушь, - быстро сказал он на ходу. - Василиса
никогда на Дону не была.
     Черт почтительно склонил голову.
     - Проходите, -  сказал  Мудрец,  ни  к  кому  отдельно  не
обращаясь. И исчез в кабинете.
     Пошли,  -  подтолкнул  черт  Ивана.  -  Не  вздумай только
вылететь со своими предисловиями... Поддакивай, и все.

     x x x

     Мудрец бегал по  кабинету.  Он,  что  называется,  рвал  и
метал.
     - Откуда?!  Откуда они это взяли?! - вопрошал он кого-то и
поднимал руки кверху. - Откуда?!
     - Чего ты расстроился, батя?  -  спросил  Иван  участливо.
Мудрец остановился перед посетителями, Иваном и чертом.
     - Ну? - спросил он сурово и непонятно. - Облапошили Ивана?
     - Почему   вы   так  сразу  ставите  вопрос?  -  увертливо
заговорил черт. - Мы, собственно, давно хотели...
     - Что вы? Что вам надо в монастыре? Ваша цель?
     - Разрушение  примитива,  -  твердо  сказал  черт.  Мудрец
погрозил ему пальцем.
     - Озоруете! А теоретически не готовы.
     - Нет,  ну  серьезно...  - заулыбался черт на стариковскую
нестрашную угрозу. - Ну  тошно  же  смотреть.  Одни  рясы  чего
стоят!
     - Что им, в полупендриках ваших ходить?
     - Зачем  в  полупендриках? Никто к этому не призывает. Но,
положа руку на сердце: неужели  не  ясно,  что  они  безнадежно
отстали?  Вы  скажете  -  мода.  А я скажу: да, мода! Ведь если
мировые тела совершают свой круг  по  орбите,  то  они,  строго
говоря, не совсем его совершают...
     - Тут,  очевидно,  следует говорить не о моде, - заговорил
старик важно и взволнованно,  -  а  о  возможном  положительном
влиянии  крайнебесовских  тенденций  на  некоторые  устоявшиеся
нормы морали...
     - Конечно! - воскликнул черт, глядя на Мудреца влюбленными
глазами. - Конечно, о возможном положительном влиянии.
     - Всякое явление, - продолжал старик, - заключает  в  себе
две  функции:  моторную  и  тормозную.  Все  дело  в том, какая
функция в  данный  момент  больше  раздражается;  моторная  или
тормозная.  Если раздражитель извне попал на моторную функцию -
все  явление   подпрыгивает   и   продвигается   вперед,   если
раздражитель  попал на тормозную - все явление, что называется,
съеживается и отползает в глубь себя.  -  Мудрец  посмотрел  на
черта и на Ивана. - Обычно этого не понимают...
     - Почему, это же так понятно, - сказал черт.
     - Я все время твержу, - продолжал Мудрец, - что необходимо
учитывать  наличие  вот  этих двух функций. Учитывайте функции,
учитывайте функции! Всякое явление, если можно так  выразиться,
о двух головах: одна говорит "да", другая говорит "нет".
     - Я видел явление о трех головах... - вякнул было Иван, но
на него не обратили внимания.
     - Ударим одну голову, услышим "да"; ударим другую, услышим
"нет".  -  Старик  Мудрец  стремительно вскинул руку, нацелился
пальцем в черта. - Какую ударили вы?
     - Мы  ударили,  которая  сказала  "да",  -  не  колеблясь,
ответил черт. Старик опустил руку.
     - Исходя   из  потенциальных  возможностей  данных  голов,
данного  явления,  голова,  которая  говорит  "да",  -  крепче.
Следует  ожидать,  что  все  явление  подпрыгнет  и продвинется
вперед. Идите. И - с теорией, с теорией мне!.. -  Старик  опять
погрозил пальцем черту.
     - Манкируете!  Смотрите!  Распушу!..  Ох,  распушу!  Черт,
мелко кивая головой, улыбаясь, пятился и  пятился  к  выходу...
Задом  открыл  дверь  и  так  с подкупающей улыбкой на мордочке
исчез. Иван же как стоял, так упал на колени перед Мудрецом.
     - Батя, - взмолился он, - ведь на мне  грех-то:  я  научил
чертей, как пройти в монастырь...
     - Ну?..  Встань-ка,  встань  - я не люблю этого. Встань, -
велел Мудрец. Иван встал.
     - Ну? И как же ты их научил? - с улыбкой спросил старик.
     - Я подсказал, чтоб они спели  родную  песню  стражника...
Они там мельтешили перед ним - он держался пока, а я говорю: вы
родную его запойте, родную его... Они и запели...
     - Какую же они запели?
     - "По диким степям Забайкалья". Старик засмеялся
     - Ах, шельмы! - воскликнул он. - И хорошо запели?
     - Так запели, так сладко запели, что у меня у самого горло
перехватило.
     - А ты петь умеешь? - быстро спросил Мудрец.
     - Ну, как умею?.. Так...
     - А плясать?
     - А зачем? - насторожился Иван.
     - Ну-ка...  - заволновался старичок, - вот чего! Поедем-ка
мы в одно место. Ах, Ваня!.. Устаю, дружок, так устаю -  боюсь,
упаду когда-нибудь и не встану. Не от напряжения упаду, заметь,
от мыслей.
     Тут вошла секретарша Милка. С бумагой.
     - Сообщают: вулкан "Дзидра" готов к извержению, - доложила
она.
     - Ага!  -  воскликнул старичок и пробежался по кабинету. -
Что? Толчки?
     - Толчки. Температура в кратере... Гул.
     - Пойдем от аналогии с беременной женщиной,  -  подстегнул
свои мысли старичок. - Толчки... Есть толчки? Есть. Температура
в кратере... Общая возбудимость беременной женщины, болтливость
ее  -  это  не  что иное, как температура в кратере. Есть? Гул,
гул... - Старичок осадил мысли, нацелился пальцем в Милку: -  А
что такое гул?
     Милка не знала.
     - Что такое гул? - Старичок нацелился в Ивана.
     - Гул?..  -  Иван  засмеялся.  -  Это  смотря какой гул...
Допустим, гул сделает Илья  Муромец-это  одно,  а  сделает  гул
Бедная Лиза - это...
     - Вульгартеория,  -  прервал  старичок  Ивана. - Гул - это
сотрясение воздуха.
     - А знаешь, как от Ильи сотрясается! - воскликнул Иван.  -
Стекла дребезжат!
     - Распушу!  - рявкнул старичок. Иван смолк. - Гул - это не
только механическое сотрясение,  это  также...  утробное.  Есть
гул, который человеческое ухо не может воспринять...
     - Ухо-то  не  может  воспринять,  а...  - не утерпел опять
Иван, но старичок вперил в пего строгий взор.
     - Ну что тебя, распушить?
     - Не надо, - попросил Иван. - Больше не буду.
     - Продолжим. Все три признака великой аналогии  -  налицо.
Резюме? Резюме: пускай извергается.
     - Старичок  выстрелил  пальчиком  в  секретаршу:  -  Так и
запишите. Секретарша Милка так и записала. И ушла.
     - Устаю, Ваня, дружок, - продолжал старичок свою тему, как
если бы он и не прерывался.
     - Так устаю, что иногда  кажется:  все,  больше  не  смогу
наложить  ни  одной  резолюции.  Нет, наступает момент, и опять
накладываю. По семьсот, по восемьсот резолюций в сутки.  Вот  и
захочется иной раз... - Старичок тонко, блудливо засмеялся.
     - Захочется   иной   раз   пощипать...   травки  пощипать,
ягодки... черт те что!..  И,  знаешь  ли,  принимаю  решение...
восемьсот  первое:  перекур!  Есть  тут  одна  такая... царевна
Несмеяна, вот мы счас и нагрянем к ней.
     Опять вошла секретарша Милка: - Сиамский кот Тишка прыгнул
с восьмого этажа.
     - Разбился?
     - Разбился.
     Старичок подумал...
     - Запишите, - велел он. - Кот Тимофей не утерпел.
     - Все? - спросила секретарша.
     - Все. Какая по счету резолюция на сегодня?
     - Семьсот сорок восьмая.
     - Перекур.
     Секретарша Милка кивнула головой. И вышла.
     - К царевне, дружок! - воскликнул освобожденный Мудрец.  -
Сейчас  мы  ее  рассмешим!  Мы ее распотешим, Ваня. Грех, грех,
конечно, грех... А?
     - Я ничего. До третьих петухов-то  успеем?  Мне  еще  идти
сколько.
     - Успеем!  Грех,  говоришь?  Конечно,  конечно,  грех.  Не
положено, да? Грех, да?
     - Я не про тот грех... Чертей, мол, в монастырь пустили  -
вот грех-то.
     Старичок значительно подумал.
     - Чертей-то?  Да,  -  сказал  он  непонятно.  - Все не так
просто, дружок, все, милый мой, очень  и  очень  не  просто.  А
кот-то... А? Сиамский-то. С восьмого этажа! Поехали!

     x x x

     Несмеяна тихо зверела от скуки.
     Сперва она лежала просто так... Лежала, лежала и взвыла.
     - Повешусь! - заявила она.
     Были  тут  еще  какие-то молодые люди, парни и девушки. Им
тоже было скучно. Лежали в купальных костюмах среди фикусов под
кварцевыми лампами - загорали. И всем было страшно скучно.
     - Повешу-усь! - закричала Несмеяна. - Не могу больше!
     Молодые люди выключили транзисторы.
     - Ну, пусть, - сказал один. - А что?
     - Принеси  веревку,  -  попросила  его.   Этот,   которого
попросили, полежал-полежал... сел, - А потом - стремянку?
-сказал он.
     - А потом - крюк искать? Я лучше пойду ей по морде дам.
     - Не  надо, - сказали. - Пусть вешается - может, интересно
будет.
     Одна девица встала и принесла  веревку.  А  парень  принес
стремянку и поставил ее под крюк, на котором висела люстра.
     - Люстру сними пока, - посоветовали.
     - Сам снимай! - огрызнулся парень.
     Тогда тот, который посоветовал снять люстру, встал и полез
па стремянку  - снимать люстру. Мало-помалу задвигались... Дело
появилось.
     - Веревку-то надо намылить.
     - Да, веревку намыливают... Где мыло?
     Пошли искать мыло.
     - Есть мыло?
     - Хозяйственное...
     - Ничего?
     - Какая разница! Держи веревку. Не оборвется?
     - Сколько в тебе, Алка? - Алка  это  и  есть  Несмеяна.  -
Сколько весишь?
     - Восемьдесят.
     - Выдержит. Намыливай.
     Намылили   веревку,   сделали  петлю,  привязали  конец  к
крюку... Слезли со стремянки.
     - Давай, Алка. Алка - Несмеяна вяло поднялась... зевнула и
полезла на стремянку. Влезла...
     - Скажи последнее слово, - попросил кто-то.
     - Ой, только не надо! - запротестовали все остальные. - Не
надо, Алка, не говори.
     - Этого только не хватает!
     - Умоляю, Алка!.. Не надо слов. Лучше спой.
     - Ни петь, ни говорить я не собираюсь, - сказала Алка.
     - Умница! Давай.
     Алка надела на шею петлю... Постояла.
     - Стремянку потом ногой толкни.
     Но Алка вдруг села на стремянку и опять взвыла:
     - Тоже скучно-о!.. - не то пропела она, не то заплакала. -
Не смешно-о! С ней согласились.
     - Действительно...
     - Ничего нового: было-перебыло.
     - К тому же патология.
     - Натурализм.
     И тут-то вошли Мудрец с Иваном.
     -  Вот,  изволь, - бодренько заговорил старичок, хихикая и
потирая  руки,  -  дуреют  от  скуки.  Ну-с,  молодые   люди!..
Разумеется, все средства испробованы, а как избавиться от скуки
- такого средства нет. Так ведь? А, Несмеянушка?
     - Ты прошлый раз обещал что-нибудь придумать,  -  капризно
сказала Несмеяна со стремянки.
     - А  я  и  придумал!  -  воскликнул  старичок  весело. - Я
обещал, я и  придумал.  Вы,  господа  хорошие,  в  поисках  так
называемого  веселья  совсем  забыли  о народе. А ведь народ не
скучал!  Народ  смеялся!..  Умел  смеяться.  Бывали  в  истории
моменты,  когда народ прогонял со своей земли целые полчища - и
только смехом.  Полчища  окружали  со  всех  сторон  крепостные
стены,  а  за  стенами  вдруг  раздавался могучий смех... Враги
терялись и отходили. Надо знать историю,  милые  люди...  А  то
мы...  слишком  уж  остроумные,  интеллектуальные...  а  родной
истории не знаем. А, Несмеянушка?
     - Что ты придумал? - спросила Несмеяна.
     - Что я придумал? Я взял и обратился к народу!  -  не  без
пафоса сказал старичок.
     - К народу, к народу, голубушка. Что мы споем, Ваня?
       -  Да  мне  как-то  неловко: они нагишом все... - сказал
Иван.  - Пусть хоть оденутся, что ли.
     Молодые   безразлично  промолчали,  а  старичок  похихикал
снисходительно - показал, что он тоже не  в  восторге  от  этих
средневековых представлений Ивана о стыдливости.
     - Ваня,  это...  Ну,  скажем так: не нашего ума дело. Наше
дело - петь и плясать. Верно? Балалайку! Принесли балалайку.
     Иван взял ее. Потренькал, потинькал -  подстроил...  Вышел
за  дверь,..  И вдруг влетел в комнату - чуть не со свистом и с
гиканьем - с частушкой:

     Эх, милка моя,
     Шевелилка моя,
     Сама ходит шевелит...

     - О-о!.. - застонали молодые и Несмеяна. -  Не  надо!  Ну,
пожалуйста...
     - Не надо, Ваня.
     - Так, - сказал старичок. - На языке офеней это называется
- не прохонже. Двинем резерв.
     Перепляс! Ваня, пли!
     - Пошел  к  чертовой  матери!  - рассердился Иван. - Что я
тебе, Петрушка? Ты же видишь, им  не  смешно!  И  мне  тоже  не
смешно.
     - А   справка?   -   зловеще   спросил   старичок.   -  А?
Справка-то... Ее ведь надо заработать.
     - Ну вот, сразу - в кусты. Как же так, батя?
     - А как же! Мы же договорились.
     - Но им же не смешно! Было бы  хоть  смешно,  ей-богу,  но
так-то... Ну стыдно же, ну...
     - Не мучай человека, - сказала Несмеяна старичку.
     - Давай   справку,   -  стал  нервничать  Иван.  -  И  так
проваландались сколько. Я же не успею. Первые  петухи-то  когда
ишо пропели!.. Вот-вот вторые грянут, а до третьих надо успеть.
А мне ишо идти да идти.
     Но  старичок решил все же развеселить молодежь. И пустился
он на очень и очень постыдный  выверт  -  решил  сделать  Ивана
посмешищем:  так  охота  ему стало угодить своей "царевне", так
невтерпеж сделалось старому греховоднику. К тому  же  и  досада
его  взяла,  что  никак  не  может  рассмешить  этих  скучающих
баранов.
     - Справку? - спросил он с дурашливым недоумением. -  Какую
справку?
     - Здрассте! - воскликнул Иван. - Я же говорил...
     - Я забыл, повтори.
     - Что я умный.
     - А!   -  "вспомнил"  старичок,  все  стараясь  вовлечь  в
нехорошую игру молодежь тоже. -  Тебе  нужна  справка,  что  ты
умный, Я вспомнил. Но как же я могу дать такую справку? А?
     - У тебя же есть печать...
     - Да  печать-то есть... Но я же не знаю: умный ты или нет.
Я, допустим, дам тебе справку, что  ты  умный,  а  ты  -  дурак
дураком.  Что  это  будет? Это будет подлог. Я не могу пойти на
это. Ответь мне прежде на три  вопроса.  Ответишь  -  дам  тебе
справку, не ответишь - не обессудь.
     - Давай,  - с неохотой сказал Иван. - Во всех предисловиях
писано, что я вовсе не дурак.
     - Предисловия пишут... Знаешь, кто предисловия пишет?
     - Это что, первый вопрос?
     - Нет, нет. Это еще  не  вопрос.  Это  так...  Вопрос  вот
какой: что сказал Адам, когда Бог вынул у него ребро и сотворил
Еву?  Что  сказал  при  этом  Адам?  - Старичок искоса и лукаво
поглядел   на   свою   "царевну"   и   на    других    молодых:
поинтересовался,  как приняли эту его затею с экзаменом. Сам он
был доволен. - Ну? Что же сказал Адам?
     - Не смешно, - сказала Несмеяна. - Тупо. Плоско.
     - Самодеятельность  какая-то,  -  сказали  и   другие.   -
Идиотизм. Что он сказал? "Сам сотворил, сам и живи с ней"?
     Старичок   угодливо  засмеялся  и  выстрелил  пальчиком  в
молодого человека, который так сострил.
     - Очень близко!.. Очень!
     - Мог бы и поостроумнее сказать.
     - Минуточку... Минуточку... - суетился старичок.  -  Самое
же интересное - как ответит Иван! Ваня, что сказал Адам?
     - А  можно,  я тоже задам вопрос? - в свою очередь спросил
Иван. - Потом...
     - Нет, сначала ответь: что сказал...
     - Нет, пусть он  спросит,  -  закапризничала  Несмеяна.  -
Спроси, Ваня.
     - Да что он может спросить? Почем куль овса на базаре?
     - Спроси, Ваня. Спроси, Ваня. Ваня, спроси. Спроси, Ваня!
     - Ну-у,  это  уже  ребячество,  -  огорчился  старичок.  -
Хорошо, спроси, Ваня.
     - Ответь мне, почему у тебя одно  лишнее  ребро?  -  Иван.
подражая старичку, нацелился в него пальцем.
     - То есть? - опешил тот.
     - Нет,  нет,  не  "то  есть", а почему? - заинтересовалась
Несмеяна. - И почему ты это скрывал?
     - Это уже любопытно, - заинтересовались и другие. - Лишнее
ребро? Это же из ряда вон!..
     - Так вот вся мудрость-то откуда!
     - Ой, как интересно-о!
     - Покажите, пожалуйста. Ну, пожалуйста! Молодые люди стали
окружать старичка.
     - Ну, ну, ну, - испугался старичок, - зачем же так? Ну что
за шутки? Что, так понравилась мысль дурака, что ли?
     Старичка окружали все теснее. Кто-то  уже  тянулся  к  его
пиджаку, кто-то дергал за штаны - Мудреца вознамерились раздеть
без всяких шуток.
     - И скрывать действительно такое преимущество... Зачем же?
     - Подержите-ка  пиджак,  пиджак  подержите!..  О,  тут  не
очень-то их прощупаешь!
     - Прекратите! - закричал старичок и  начал  сопротивляться
изо  всех сил, но только больше раззадоривал этим. - Немедленно
прекратите это безобразие! Это не  смешно,  понимаете?  Это  не
юмор,  это же не юмор! Дурак пошутил, а они... Иван, скажи, что
ты пошутил!
     - По-моему, я  уже  нащупал!..  Рубашка  мешает,  -  вовсю
шуровал один здоровенный парень. - У него тут еще майка... Нет,
теплое белье! Синтетическое. Лечебное. Подержите-ка рубашку...
     С  Мудреца  сняли  пиджак,  брюки. Сняли рубашку. Старичок
предстал в нижнем теплом белье.
     - Это безобразие! - кричал он. - Здесь  же  нет  основания
для  юмора!  Когда  смешно?  Смешно,  когда  намерения,  цель и
средства - все искажено! Когда налицо отклонение от нормы!
     Здоровенный парень  деликатно  похлопал  его  по  круглому
животу.
     - А это... разве не отклонение?
     - Руки  прочь!  -  завопил старичок. - Идиоты! Придурки!..
Никакого   представления,   что   такое   смешно!..    Кретины!
Лежебоки...
     В  это  время  его  аккуратненько  пощекотали,  он  громко
захохотал и хотел вырваться из окружения, но  молодые  бычки  и
телки стояли весьма плотно.
     - Почему вы скрывали о наличии лишнего ребра?
     - Да  какое ребро? Ой, ха-ха-ха!.. Да где? Ха-ха-ха!.. Ой,
не могу!.. Это же... Ха-ха-ха!.. Это же... Ха-ха-ха!..
     - Дайте ему сказать.
     - Это  примитив!  Это  юмор  каменного  века!  Все  глупо,
начиная  с  ребра  и  кончая  вашим  стремлением... Ха-ха-ха!..
О-о-о!.. - И тут  старичок  пукнул,  так  это  -  по-старчески,
негромко  дал,  и  сам  очень  испугался,  весь  встрепенулся и
съежился.
     А с молодыми началась истерика, Теперь  хохотали  они,  но
как!  -  взахлеб, легли. Несмеяна опасно качалась на стремянке,
хотела слезть, но не могла двинуться от  смеха.  Иван  полез  и
снял  ее.  И  положил  рядом с другими - хохотать. Сам же нашел
брюки старика, порылся в кармане... И нашел. Печать. И взял ее.
     - Вы пока тут занимайтесь, -  сказал  он,  -  а  мне  пора
отправляться.
     - Зачем же ты всю-то... печать-то? - жалко спросил Мудрец.
-Давай, я тебе справку выдам.
     - Я  сам теперь буду выдавать справки. Всем подряд. - Иван
пошел к двери. - Прощайте.
     - Это вероломство, Иван, - сказал Мудрец. - Насилие.
     - Ничего подобного. - Иван тоже стал в позу. -  Насилие  -
это когда по зубам бьют.
     - Я  ведь  наложу  резолюцию! - заявил Мудрец с угрозой. -
Наложу ведь - запляшете!
     - Слабо, батя! - крикнули из компании молодых. - Клади!
     - Возлюбленный мой! - заломила руки в мольбе  Несмеяна.  -
Наложи! Колыхни атмосферу!
     - Решение!  -  торжественно  объявил Мудрец. - Данный юмор
данного  коллектива  дураков   объявляется   тупым!   А   также
несвоевременным  и  животным,  в  связи с чем он лишается права
выражать собой качество, именуемое в дальнейшем - смех.  Точка.
Мой так называемый нежданчик считать недействительным.

     x x x

     И  грянула  вдруг  дивная,  стремительная музыка... И хор.
Хор, похоже, поет и движется - приплясывают.
     Песенка чертей.
     Аллилуйя - вот,
     Три-четыре - вот,
     Шуры-муры. Шуры-муры,
     Аллилуйя - a! Аллилуйя - a!
     Мы возьмем с собой в поход
     На покладистый народ -
     Политуру. Политуру.
     Аллилуйя - а! Аллилуйя - а!
     Наше - вам
     С кистенем;
     Под забором,
     Под плетнем -
     Покультурим. Покультурим.
     Аллилуйя - a! Аллилуйя - a!
     Это где  же  так  дивно  поют  и  пляшут?  Где  так  умеют
радоваться?  Э - э!.. То в монастыре. Черти. Монахов они оттуда
всех выгнали,  а  сами  веселятся.  Когда  наш  Иван  пришел  к
монастырю,  была глубокая ночь; над лесом, близко, висела луна.
На воротах стоял теперь стражник -  черт.  Монахи  же  облепили
забор  и  смотрели,  что делается в монастыре. И там-то как раз
шел развеселый бесовский ход: черти шли  процессией  и  пели  с
приплясом. А песня их далеко разносилась вокруг.
     Ивану  стало  жалко монахов. Но когда он подошел ближе, он
увидел: монахи стоят и  подергивают  плечами  в  такт  чертовой
музыке.  И  ногами  тихонько пристукивают. Только несколько - в
основном  пожилые  -  сидели  в  горестных  позах  на  земле  и
покачивали  головами...  Но  вот  диковина:  хоть и грустно они
покачивали, а все же в такт. Да и сам Иван - постоял маленько и
не заметил, как стал тоже подергиваться  и  притопывать  ногой,
словно  зуд  его  охватил.  Но  вот визг и песнопение смолкло в
монастыре - видно, устали черти, передых взяли.  Монахи  отошли
от забора... И тут вдруг вылез из канавы стражник-монах и пошел
с пьяных глаз на свое былое место.
     - Ну-ка, брысь! - сказал он черту. - Ты как здесь?
     Черт-стражник снисходительно улыбался.
     - Иди, иди, дядя, иди проспись. Отойди!
     - Эт-то  што  такое?! - изумился монах. - По какому такому
праву? Как ты здесь оказался?
     - Иди проспись, потом я тебе объясню твое право. Пшел!
     Монах полез было на черта, но тот  довольно  чувствительно
ткнул его пикой.
     - Пшел,  говорят!  Нальют  глаза-то и лезут... Не положено
подходить! Вон инструкция висит: подходить к воротам  не  ближе
десяти метров.
     - Ах   ты,  харя!  -  заругался  монах.  -  Ах  ты,  аборт
козлиный!.. Ну, ладно, ладно... Дай, я в  себя  приду,  я  тебе
покажу инструкцию. Я тебя самого повешу заместо инструкции!
     - И  выражаться не положено, - строго заметил черт. - А то
я тебя быстро определю - там будешь выражаться, сколько влезет.
Обзываться он будет! Я те по - обзываюсь!
     Иди отсюда, пока я те... Иди  отсюда!  Бочка  пивная.  Иди
отсюда!
     - Агафангел!  -  позвали монаха. - Отойди... А то наживешь
беды. Отойди от греха.
     Агафангел, покачиваясь, пошел восвояси. Пошел и загудел:
     По диким степям Забайкалья,
     Где золото роют в горах,
     Бродяга, судьбу проклиная...
     Черт-стражник захихикал ему в спину.
     - Агафангел... - сказал он, смеясь. -  И  назовут  же!  Уж
скорей-"Агавинус". Или просто-"Вермут".
     - Што же это, братцы, случилось-то с вами? - спросил Иван,
подсаживаясь к монахам. - Выгнали?
     - Выгнали,  - вздохнул один седобородый. - Да как выгнали!
Пиночьями, вот как выгнали! Взашей попросили.
     - Беда, беда, - тихо молвил другой.  -  Вот  уж  беда  так
беда: небывалая. Отродясь такой не видывали.
     - Надо  терпеть,  -  откликнулся  совсем ветхий старичок и
слабо высморкался. - Укрепиться и терпеть.
     - Да  что  же  терпеть-то?!  -  воскликнул  Иван.  -   Что
терпеть-то?! Надо же что-то делать!
     - Молодой  ты,  - урезонили его. - Потому и шумишь. Будешь
постарше - не будешь шуметь. Што делать?  Што  тут  сделаешь  -
вишь,  сила  какая!  -  Это  нам  за грехи наши. - За грехи, за
грехи... Надо терпеть. - Будем терпеть.
     Иван с силой, зло,  стукнул  кулаком  себя  по  колену.  И
сказал горько:
     - Где  была  моя  голова  дурная?! Где она была, тыква?! Я
виноватый, братцы, я виноватый! Я подкузьмил вам. На мне грех.
     - Ну, ну, ну, - стали его успокаивать. - Что ты? Эка,  как
тебя сграбастало. Чего ты?
     - Эх-х!.. - сокрушался Иван. И даже заплакал. - Сколько же
я на душу взял... за один-то поход! Как же мне тяжко!..
     - Ну, ну... Не казнись, не надо. Что теперь сделаешь? Надо
терпеть, милок.
     Тут вышел из ворот Изящный черт и обратился ко всем.
     - Мужички,   -  сказал  он,  -  есть  халтура!  Кто  хочет
заработать?
     - Ну? А чего такое? - зашевелились монахи. - Чего надо-то?
     - У вас там портреты висят... в несколько рядов...
     - Иконы.
     - А?
     - Святые наши, какие портреты?
     - Их надо переписать: они устарели.
     Монахи опешили.
     - И кого же заместо их писать? - тихо спросил самый старый
монах.
     - Нас.
     Теперь уж все смолкли. И долго молчали.
     - Гром  небесный,  -  сказал  старик  монах.  -  Вот  она,
кара-то.
     - Ну?  -  торопил  Изящный  черт. - Есть мастера? Заплатим
прилично...
     Все равно ведь без дела сидите.
     - Бей их! - закричал вдруг один монах. И несколько человек
вскочило... И кинулись на черта, ко тот быстро вбежал в ворота,
за стражника. А к стражнику в момент подстроились другие  черти
и выставили вперед пики. Монахи остановились.
     Какие  вы все же... грубые, - сказал им Изящный черт из-за
частокола. - Невоспитанные. Воспитывать да  воспитывать  вас...
Дикари.  Пошехонь.  Ничего,  мы за вас теперь возьмемся. - И он
ушел. И только он  ушел,  в  глубине  монастыря  опять  грянула
музыка...  И  послышался  звонкий перестук копыт по булыжнику -
черти били на площади массовую чечетку. Иван взялся за голову и
пошел прочь.

     x x x

     Шел он по лесу, а его все преследовала, догоняла,  стегала
окаянная  музыка, чертячий пляс. Шел Иван и плакал - так горько
было на душе, так мерзко. Сел он на ту же поваленную лесину, на
какой сидел прошлый раз. Сел и задумался. Сзади подошел Медведь
и тоже присел.
     - Ну, сходил? - спросил он.
     - Сходил, - откликнулся Иван. - Лучше бы не ходил...
     - Что? Не дали справку?
     Иван только рукой махнул, не стал говорить -  больно  было
говорить.  Медведь  прислушался к далекой музыке... И все понял
без слов.
     - Эти... - сказал он. - Все пляшут?
     - Где пляшут-то? В монастыре пляшут-то!
     - Ох, мать честная! - изумился Медведь. - Прошли?
     - Прошли.
     - Ну, все, - сказал Медведь обреченно, - надо  уходить.  Я
так и знал, что пройдут.
     Они помолчали.
     - Слушай,  - заговорил Медведь, - ты там ближе к городу...
Какие условия в цирке?
     - Вроде ничего...  Я,  правда,  не  шибко  знаю,  но  так,
слышно, ничего.
     - Как насчет питания, интересно... Сколькиразовое?
     - Шут его знает. Хочешь в цирк?
     - Ну,  а  что  делать-то? Хочешь не хочешь - пойдешь. Куда
больше?
     - Да... - вздохнул Иван. - Дела.
     - Сильно безобразничают? - спросил Медведь,  закуривая.  -
Эти-то?
     - А что же... смотреть, что ли, будут!
     - Это уж... не для того старались. Погарцуют теперь. Тьфу,
в душу мать-то совсем!.. -
     Медведь  закашлялся.  Долго с хрипом кашлял. - Еще откажут
вот... в цирке-то -  собрался.  Забракуют.  Легкие  как  тряпки
стали.  Бывало, пробку вышибал - с оглоблю толщиной вылетала, а
давеча за  коровой  погнался...  кхо,  кхо,  кхох...  с  версту
пробежал и язык высунул. А там небось тяжести надо подымать.
     - Там надо на задних лапах ходить, - сказал Иван.
     - Зачем? - не понял Медведь.
     - Да  что  же  ты, не знаешь, что ли? Тех и кормят, кто на
задних лапах умеет.
     Любая собака знает...
     - Да какой интерес-то?
     - Это уж я не знаю.
     Медведь задумался. Долго молчал. - Ну и ну, - сказал.
     - У тебя семья-то есть? - поинтересовался Иван
     - Где!.. - горько, с отчаянием воскликнул Михаило Иваныч.
-Разогнал.
     Напился, начал  буянить-то  -  они  все  разбежались.  Где
теперь,  сам  не  знаю.  -  Он  еще  помолчал.  И вдруг встал и
рявкнул: - Ну, курва! Напьюсь водки,  возьму  оглоблю  и  пойду
крушить монастырь!
     - Зачем же монастырь-то?
     - Они же там!
     - Нет,  Михаило  Иваныч...  не  надо.  Да ты и не попадешь
туда.
     Михаило Иваныч сел и трясущимися лапами стал закуривать.
     - Ты не пьешь? - спросил.
     - Нет.
     - Зря, - зло сказал Михаило Иваныч.. -  Легче  становится.
Хошь, научу?
     - Нет,  -  решительно  сказал  Иван.  -  Я  пробовал - она
горькая.
     - Кто?
     - Водка-то.
     Михаило Иваныч оглушительно захохотал... И  хлопнул  Ивана
по плечу.
     - Эх, дите ты, дите!.. Чистое дите, ей-богу. А то научу?
     - Нет. - Иван поднялся с лесины. - Пойду: время осталось с
гулькин нос. Прощай.
     - Прощай,  -  сказал  Медведь.  И  они  разошлись в разные
стороны.

     x x x

     И пришел Иван к избушке Бабы-Яги. И  хотел  уж  было  мимо
протопать, как услышал - зовут:
     - Иванушка, а Иванушка! Что ж мимо-то?
     Оглянулся Иван - никого.
     - Да   здесь   я,  -  опять  голос,  -  в  сортире!  Видит
Иван-сортир, а на двери - замок пудовый. А голос-то  -  оттуда,
из сортира.
     - Кто там? - спросил Иван.
     - Да я это, дочка Бабы-Яги... усатая-то, помнишь?
     - Помню, как же. А чего ты там? Кто тебя?
     - Выручи   меня   отсюда,  Иванушка...  Открой  замок.  На
крылечке, под половиком,  ключ,  возьми  его  и  открой.  Потом
расскажу все.
     Иван  нашел  ключ,  открыл  замок.  Усатая  дочь  Бабы-Яги
выскочила из сортира и стала шипеть и плеваться.
     - Вот как нынче с невестами-то!.. Ну, змей!.. Я тебе этого
не прощу, я тебе устрою...
     - Это Горыныч тебя туда законопатил?
     - Горыныч.., Тьфу, змей! Ладно, ладно... чердак в кубе,  я
тебе тоже придумаю гауптвахту, гад. - За что он тебя? - спросил
Иван.   -  Спроси  у  него!  Воспитывает.  Полковника  из  себя
изображает - на гауптвахту посадил.  Слова  лишнего  не  скажи!
Дубина такая.
     - Дочка Бабы-Яги вдруг внимательно посмотрела на Ивана.
-Слушай,   - сказала она,  -  хочешь стать моим любовником? А? Иван
оторопел  поначалу,  но  невольно   оглядел   усатую   невесту:
усатая-то  она  усатая,  но  остальное-то  все  при ней, и даже
больше  -  и грудь, и все такое. Да и усы-то... это  ведь...  что
значит усы? Темная полоска на губе, какие это, в сущности, усы,
это не усы, а так  -  признак.
     - Я  что-то  не  понял...  - замялся Иван. - Как-то это до
меня... не совсем... не того...
     - Ванька, смотри! - раздался вдруг голос Ильи Муромца.
-Смотри, Ванька!
     - Начинается! - поморщился Иван. - Заванькал.
     - Что начинается?  -  не  поняла  невеста;  она  не  могла
слышать голос Ильи: не положено.
     - Можно  подумать,  что  тебе  то  и  дело  навяливаются в
любовницы.
     - Да нет, - сказал Иван, - зачем? Я в том  смысле,  что...
значит, это... дело-то такое...
     - Чего ты мямлишь-то? Вот мямлит стоит, вот крутит. Да так
да, нет  -  нет,  чего  тут  крутить-то?  Я другого кого-нибудь
позову. - А Баба-Яга - то?
     - Она в гости улетела. А Горыныч на войне.
     - Пошли, - решился  Иван.  -  У  меня  полчаса  есть  еще.
Побалуемся.
     Вошли  они  в избушку... Иван скинул лапоточки и вольготно
прилег пока на кровать.
     - Устал, - сказал он. - Ох, и устал же! Где только не был!
И какого я только сраму не повидал и не натерпелся...
     - Это тебе не  на  печке  сидеть.  Что  лучше:  салат  или
яишенку?
     - Давай чего-нибудь на скорую руку... Время-то - к свету.
     - Успеешь.  Лучше  мы  яишенку, с дороги-то - по-сытней. -
Дочь Бабы-Яги развела на шестке огонек под таганком,  поставила
сковородку.
     - Пусть пока разогревается... Ну-ка, поцелуй меня - как ты
умеешь?   -  И  дочь  Бабы-Яги  навалилась  на  Ивана  и  стала
баловаться и резвиться.
     - О - о, да ты не умеешь ничего! А лапти снял!
     - Кто не умеет? - взвился Иван соколом. - Я не умею? Да  я
тут  счас  так размахнусь, что ты... Держи руку! Руку держи! Да
мою руку-то, мою, держи, чтоб не тряслась. Есть? Держи  другую,
другую держи!.. Держишь?
     - Держу? Ну?..
     - Отпускай-ай, - заорал Иван.
     - Погоди, сковородка перекалилась, наверно, - сказала дочь
Бабы-Яги.
     - Ты смотри, какой ты! А ребеночка сделаешь мне?
     - Чего  же  не  сделать? - вовсю раздухарился Иван. - Хоть
двух. А сумеешь ты с ним, с ребеночком-то? С имя ведь возни  да
возни... знаешь сколько!
     - Я уже пеленать умею, - похвасталась дочь Бабы-Яги.
-Хошь, покажу? Счас яишенку поставлю... и покажу.
     Иван засмеялся:
     - Ну, ну...
     - Счас увидишь. - Дочь Бабы-Яги поставила на огонь яичницу
и подошла к Ивану. - Ложись.
     - Зачем я-то?
     - Я тебя спеленаю. Ложись.
     Иван лег... И дочь Бабы-Яга стала пеленать его в простыни.
     - Хол°сенький мой, - приговаривала она, - маленький мой...
Сынуленька  мой.  Ну-ка,  улыбнись мамочке. Ну ка, как мы умеем
улыбаться? Ну-ка?..
     - У-а-а, у-а-а,  -  поплакал  Иван.  -  Жратеньки  хочу-у,
жратеньки хочу-у!..
     Дочь Бабы-Яги засмеялась:
     - А-а,   жратеньки   захотели?   Жратеньки   захотел   наш
сынуленька... Ну, вот... мы и спеленали нашего маленького. Счас
мы ему жратеньки дадим... все дадим. Ну-ка,  улыбнись  мамочке.
Иван улыбнулся "мамочке".
     - Во-от...  -  Дочь Бабы-Яги опять пошла в куть. Когда она
ушла, в окно, с улицы,  прямо  над  кроватью,  просунулись  три
головы  Горыныча.  И  замерли,  глядя на спел°натого Ивана... И
долго молчали. Иван даже зажмурился от жути.
     - Утютюсеньки, - ласково сказал  Горыныч.  -  Маленький...
Что  же  ты  папе  не улыбаешься? Мамочке улыбаешься, а папе не
хочешь. Ну-ка, улыбнись, Ну-ка?
     - Мне не смешно, - скачал Иван.
     - А-а, мы, наверно, того?.. Да, маленький?
     - По-моему, да, - признался Иван.
     - Мамочка! - позвал Горыныч. - Иди, сыночек обкакался.
     Дочь Бабы-Яги уронила  на  пол  сковородку  с  яишенкой...
Остолбенела. Молчала.
     - Ну,  что  же вы? Чего же не радуетесь? Папочка пришел, а
вы грустные. - Горыныч улыбался  всеми  тремя  головами.  -  Не
любите   папочку?  Не  любят,  наверно,  папочку,  не  любят...
Презирают. Тогда папочка будет вас жратеньки. Хавать вас  будет
папочка...  С  косточками!  -  Горыныч  перестал улыбаться. - С
усами! С какашками! Страсти разыгрались?! - загремел он  хором.
- Похоть свою чесать вздумали?! Игры затеяли?! Представления?..
Я проглочу весь этот балаган за один раз!
     - Горыныч, - почти безнадежно сказал Иван, - а ведь у меня
при себе  печать... Я заместо справки целую печать добыл. Эт-то
ведь... того... штука! Так что ты не ори тут. Не ори! - Иван от
страха, что ли, - стал  вдруг  набирать  высоту  и  крепость  в
голосе.  -  Чего ты разорался? Делать нечего? Схавает он... Он,
видите ли, жратеньки нас будет! Вон она, печать-то,
     - глянь! Вон, в штанах. Глянь, если не веришь!  Припечатаю
на три лба, будешь тогда...
     Тут  Горыныч  усмехнулся и изрыгнул из одной головы огонь,
опалил Ивана. Иван смолк... Только еще сказал тихо:
     - Не балуйся с огнем. Шуточки у дурака.
     Дочь Бабы-Яги упала перед Горынычем на колени.
     - Возлюбленный мои, - заговорила она, - только пойми  меня
правильно: я же тебе его на завтрак приготовила. Хотела сюрприз
сделать. Думаю: прилетит Горыныч, а у меня для него что-то есть
вкусненькое... тепленькое, в простынках,
     - Вот  твари-то!  -  изумился Иван. - Сожрут и скажут: так
надо, так задумано. Во, парочка собралась! Тьфу!.. Жри, прорва!
Жри, не тяни время! Проклинаю вас! И только Горыныч изготовился
хамкнуть Ивана, только открыл  свои  пасти,  в  избушку  вихрем
влетел донской Атаман из библиотеки.
     - Доигрался, сукин сын?! - закричал он на Ивана.
- Допрыгался?! Спеленали!  Горыныч  весь  встрепенулся, вскинул
головы...
     - Эт-то что еще такое? - зашипел он.
     - Пошли  на  полянку,  -  сказал  ему Атаман, вынимая свою
неразлучную сабельку.
     - Там будет способней биться.  -  Он  опять  посмотрел  на
Ивана,.. Укоризненно сморщился.
     - Прямо подарок в кулечке. Как же ты так?
     - Оплошал,  Атаман..  -  Ивану  совестно  было  глядеть на
донца, - Маху дал.. Выручи, ради Христа.
     - Не горюй, - молвил казак.  -  Не  таким  оглоедам  кровя
пускали,  а  этому-то...  Я ему враз их смахну, все три. Пошли.
Как тебя? Горыныч? Пошли, цапнемся. Ну и уродина!.
     - Какой у меня завтрак сегодня! - воскликнул Горыныч. - Из
трех блюд. Пошли.
     И они пошли биться.
     Скоро послышались с  полянки  тяжелые  удары  и  невнятные
возгласы.  Битва  была  жестокая.  Земля  дрожала.  Иван и дочь
Бабы-Яги ждали.
     - А чего это он про три  блюда  сказал?  -  спросила  дочь
Бабы-Яги,  -  Он что, не поверил мне? Иван молчал. Слушал звуки
битвы.
     - Не поверил, - решила дочь Бабы-Яги. - Тогда  он  и  меня
сожрет: я как десерт пойду.
     Иван молчал. Женщина тоже некоторое время молчала.
     - А  казак-то!..  -  льстиво  воскликнула  она.  - Храбрый
какой. Как думаешь, кто одолеет?
     Иван молчал.
     - Я за казака, - продолжала женщина. - А ты за кого?
     - О-о, - застонал Иван. - Помру. От разрыва сердца.
     - Что, плохо? - участливо  спросила  женщина.  -  Давай  я
распеленаю тебя. - И она подошла было, чтобы распеленать Ивана,
но  остановилась  и задумалась. - Нет, подождем пока... Черт их
знает, как там у них? Подождем.
     - Убей меня! -  взмолился  Иван.  -  Приткни  ножом...  Не
вынесу я этой муки.
     - Подождем, подождем, - трезво молвила женщина. - Не будем
пороть горячку. Тут важно не ошибиться.
     В это время на поляне сделалось тихо. Иван и дочь Бабы-Яги
замерли в ожидании... Вошел, пошатываясь, Атаман.
     - Здоровый  бугай,  -  сказал  он.  - Насилу одолел. А где
эта... А-а, вот она, краля! Ну, чего  будем  делать?  Вслед  за
дружком отправить тебя, гадину?
     - Тю,  тю,  тю,  - замахала руками дочь Бабы-Яги. - О, мне
эти казаки! Сразу на горло брать. Ты хоть узнай сперва, что тут
было-то!
     - А то я не знаю вас! - Атаман распеленал  Ивана  и  опять
повернулся к женщине: - Что же тут было?
     - Да  ведь  он  чуть  не изнасиловал меня! Такой охальник,
такой охальник!.. Заласкаю, говорит, тебя до умопомрачения... И
приплод, мол, оставлю: назло Горынычу.  Такой  боевитый,  такой
боевитый  -  так  и  обжигает!..  -  И  дочь Бабы-Яги нескромно
захихикала.
     - Прямо огонек!
     Атаман удивленно посмотрел на Ивана.
     - Иван...
     - Слушай ее больше! - воскликнул Иван горько. -  И  правда
бы,  убить  тебя,  да  греха  на  душу брать неохота - и так уж
там... невпроворот всякого. Хоть счас бы не крутилась!
     - Но какой он ни боевитый, - продолжала женщина, словно не
слыша Ивана, - а все же  боевитее  тебя,  казак,  я  мужчин  не
встречала.
     - А  что,  тебе  так  глянутся  боевитые? - игриво спросил
Атаман, И поправил ус.
     - Брось! - сказал Иван. - Пропадем. Не слушай ее, змею.
     - Да ну, зачем  пропадать...  Мы  ее  в  плен  возьмем.  -
Пойдем,  Атаман:  у  нас  времени  вовсе  нету.  Вот-вот петухи
грянут.
     - Ты иди, - велел Атаман,  -  а  я  тебя  догоню.  Мы  тут
маленько...
     - Нет,  -  твердо  сказал  Иван.  -  С  места  без тебя не
тронусь. Что нам Илья скажет?
     - Мх-х, - огорчился казак. - Ну, ладно. Ладно... Не  будем
огорчать  Муромца.  До  другого разочка, краля! Ишь ты, усатая.
Ох, схлестнемся мы с тобой когда-нибудь... усы на усы! - Атаман
громко засмеялся. - Пошли, Ивашка.  Скажи  спасибо  Илье  -  он
беду-то почуял. А ведь он остерегал тебя, чего не послухал?
     - Да вот.. вишь, мы какие боевитые... Не послухал.
     Иван с Атаманом ушли.
     А дочка Бабы-Яги долго сидела на лавочке, думала.
     - Ну,  и кто же я теперь? - спросила она сама себя. И сама
же себе ответила:
     - Вдова не  вдова  и  не  мужняя  жена.  Надо  кого-нибудь
искать.

     x x x

     В библиотеке Ивана и донца встретили шумно и радостно.
     - Слава богу, живы - здоровы.
     - Ну, Иван, напужал ты нас! Вот как напужал!..
     - Ванюша! - позвала Бедная Лиза. - А, Ванюша!
     - Погоди,  девка,  не  егози,  -  остановил ее Илья, - дай
сперва дело узнать: как сходил-то, Ванька? Добыл справку?
     - Целую печать добыл - вот она. - И Иван отдал печать.
     Печать  долго  с  удивлением  разглядывали,  крутили  так,
этак...  Передавали  друг  другу. Последним, к кому она попала,
был Илья; он тоже долго вертел  в  огромных  пальцах  печать...
Потом спросил всех:
     - Ну, так... А чего с ней делать?
     Этого никто не знал.
     - И  зачем  было  посылать  человека  в  такую даль? - еще
спросил Илья.
     И этого тоже теперь никто не  знал.  Только  Бедная  Лиза,
передовая Бедная Лиза, хотела выскочить с ответом:
     - Как это ты говоришь, дядя Илья...
     - Как  я  говорю? - жестко перебил ее Муромец. - Я говорю:
зачем надо было посылать человека в такую даль? Вот - печать...
Что дальше?
     Этого и Бедная Лиза не знала.
     - Садись, Ванька, на место и сиди, - велел Илья.  -  А  то
скоро петухи грянут.
     - Нам бы не сидеть, Илья! - вдруг чего-то вскипел Иван.
-Не рассиживаться бы нам!..
     - А  чего  же?  -  удивился Илья. - Ну, спляши тогда. Чего
взвился-то? - Илья усмехнулся и внимательно посмотрел на Ивана.
 - Эка... какой пришел.
     - Какой? - все не унимался Иван. - Такой и пришел - кругом
виноватый. Посиди тут!..
     - Вот и посиди и подумай, - спокойно молвил Илья.
     - А пошли на Волгу! - вскинулся и  другой  путешественник,
Атаман.  Он  сгреб  с  головы шапку и хлопнул ее об пол. - Чего
сидеть?! Сарынь!..
     Но не успел он крикнуть свою  "сарынь",  раздался  трубный
глас  петуха:  то  ударили третьи. Все вскочили на свои полки и
замерли. - Шапка-то! - вскрикнул Атаман.  -  Шапку  оставил  на
полу.
     - Тихо! - приказал Илья. - Не трогаться! Потом подберем...
Счас нельзя.
Маша, уборщица. Вошла и стала убираться.
     - Шапка какая-то... - увидела она. И подняла шапку. -  Что
за  шапка?!  Чудная  какая-то.  -  Она  посмотрела  на  полки с
книгами. - Чья же это?
     Персонажи  сидели  тихо,  не  двигались...  И Атаман сидел
тихо, никак не показал, что это его шапка. Тетя  Маша  положила
шапку на стол и продолжала убираться. Тут и сказке нашей конец.
Будет,  может  быть,  другая ночь... Может быть, тут что-то еще
произойдет... Но это будет уже другая сказка. А этой  -  конец.
