   Юлия Беляева, Евгений Бенилов.
   Рассказы

   В Бирмингеме обещают дождь
   Проделки купидона


   Юлия Беляева, Евгений Бенилов.
   В Бирмингеме обещают дождь


     Я познакомился с Денисом  Саломахой много лет назад, вскоре после того,
как тот появился  в НИИАНе. Близки мы однако  не были, ибо работали в разных
лабораториях, да и личных дел никогда не имели -- в основном потому, что был
он комсольцем-активистом, а я --  наоборот:  читал  изподтишка  Солженицына,
ездил на  дачу академика Сахарова  пить водку  с сахаровским сыном Димкой и,
вообще, выражал свое  неудовольствие  всеми  доступными мне  полубезопасными
способами.  В качестве комсомольского работника Саломаха казался мне фигурой
противоречивой: при  вполне соответствующей  внешности (высокий,  мордастый,
кровь  с молоком детина)  он имел  несколько странные манеры. Большую  часть
времени  он  пребывал  в  угрюмом и  нелюдимом  состоянии,  которое в редких
случаях  сменялось доходящей до крайности, назойливой  общительностью. И что
уж совсем нехарактерно  для комсомольского вожака, он  был  довольно сильным
ученым и  вполне мог сделать карьеру, не прибегая к общественно-политическим
трюкам  -- я  никогда не мог  понять, зачем ему  это  понадобилось. Впрочем,
наблюдал я его нечасто:  в  коридорах Института, несколько  раз на почему-то
непрогулянных комсомольских собраниях и один раз, в течение трех пропитанных
алкоголем дней -- на "картошке".
     А когда  наступила  перестройка,  и  комсомольские  собрания  вместе  с
поездками  на картошку стали достоянием  истории, мои  встречи  с  Саломахой
стали и того реже.  В предпоследний  раз я встретил его на  почти  безлюдном
митинге уже давно  разрешенного и потому никому не  нужного Демократического
Союза, где он отчаянно спорил с каким-то недоделанным демократом о диктатуре
пролетариата. Обуреваемый удивлением, я остановился послушать, однако, в чем
заключался предмет их разногласий, не уловил: оба, вроде бы, утверждали, что
диктатура -- это плохо. На меня они не  обратили ни малейшего внимания -- из
чего я сделал вывод, что Саломаха меня не узнал.
     В следующий -- последний -- раз мы  встретились  в Англии в 1996  году,
где я к тому времени жил и куда он,  получив грант  Европейского Физического
Общества, приехал на конференцию.  Внешность он все еще имел импозантную, но
выглядел несколько старше своих тридцати  четырех  лет -- что подчеркивалось
его  одеждой  (особенную   жалость   вызывала  поддетая  по   пиджак  желтая
душегрейка).  Он  подошел  ко  мне в первый  же день  конференции;  к  моему
удивлению  оказалось,  что  он  помнит  меня  во  всех  подробностях  --  за
исключением,  пожалуй,  строгача,  вынесенного  им  за  мои  систематические
прогулы комсомольских собраний. О моих делах в Англии Саломаха тоже оказался
осведомлен,  так  что мы,  главным  образом, говорили о  нем. В  отличии  от
большинства  комсомольских  боссов, в  бизнес  он  почему-то  не  подался  и
продолжал заниматься наукой; а на досуге развивал новую социальную теорию, в
которой (помимо рабочих, крестьян и буржуазии) фигируровал класс воров. Дабы
смягчить  его классовый  антагонизм -- а также  потому, что  мне  его  стало
жалко, -- я угостил его пивом; а уж после того,  как я сочувственно выслушал
полный набор его жалоб, отделаться от него стало положительно невозможно. Он
таскался за мною по пятам, систематически не давая общаться с приехавшими из
России старыми друзьями, влезал с дурацкими разговорами  и, вообще, всячески
отравлял  мое  существование.  Периоды  нелюдимости и  общительности,  между
которыми  он  осциллировал в  прежние  времена,  скрестились  теперь  в один
уродливый гибрид:  он говорил почти все время,  но  нес при этом не  веселую
беззаботную чушь, а нечто  угрюмо-агрессивное, направленное в адрес Ельцина,
Жириновского,  демократов, коммунистов,  мафии, Российской Академии  Наук  в
целом и директора НИИАНа академика Шаврентьева в частности.
     Разговор, который  я  хочу  описать,  произошел вечером последнего  дня
конференции.
     Из  Международного  Центра Конвенций мы вышли  около  семи;  перед нами
шумела  плотная, как  театральный  занавес,  пелена  дождя  и  позади нее --
славный город Бирмингем. Нас было  пятеро: обосновавшийся, как и я, в Англии
Леша Громов; вышеупомянутый Денис Саломаха; я; моя бывшая однокашница Юлечка
Вторникова;  а также Илья Левин -- светило мировой науки  и главный моралист
нашей  бывшей компании  (прозванный  друзьями  за кристальность души  "Умом,
Честью и Совестью  Нашей  Эпохи"). Мы были  слегка "под шефе", что  являлось
результатом заключительного конференционного  банкета,  однако  душа просила
еще  --  и мы решили  заглянуть в расположенный неподалеку  паб. Сгрудившись
впятером  под два имеющихся зонтика,  мы прошли  метров двести по вымощенной
коричневым кирпичом  дорожке вдоль  Гранд  Канала и  через  пять  минут  уже
сидели,  попивая  пиво и поедая картофельные чипсы,  на втором этаже уютного
английского кабачка. Несмотря на проливной дождь, посетителей было много, но
нам посчастливилось найти свободный столик  у окна; кругом шумели разогретые
алкоголем и отсутствием необходимости идти завтра на работу англичане.
     Как  это  часто бывает  в  разговоре  когда-то  близких,  но  давно  не
видевшихся, друзей,  беседа  прыгала с темы на тему, вращаясь,  в  основном,
вокруг судеб наших коллег по НИИАНу: мы с Лешкой задавали вопросы, остальные
отвечали.  Некоторое время  обсуждался бывший директор  Коршунов, укравший у
вверенного ему  института триста  тысяч долларов,  -- более всех  его  ругал
непримиримый  в вопросах морали Илюша Левин. Постепенно тема была исчерпана;
"Не-ет,  друзья,   --  подвел  черту  своей  любимой  присказкой  Илюша,  --
порядочный человек всегда остается порядочным и даже не колеблется!"
     -- А я не согласен. -- вдруг выпалил Саломаха.
     --  Не согласен с чем?... -- несколько брезгливо поинтересовался у него
Левин.
     -- С тем, что не  колеблется. -- Саломаха с мрачным  хлюпаньем втянул в
себя  пиво,  -- Колеблется.  Я  вот, к примеру ... --  он  пожевал  губами в
поисках подходящего слова, -- в общем, как бы это сказать ...
     Наступила удивленная тишина.
     --  Ну,  что ты,  Денис!  -- с  приторной  задушевностью  и  ангельским
выражением на лице вмешалась  Юлечка Вторникова, --  В каких-нибудь  мелочах
ты,  может, и колебался, но  уж в серьезных-то случаях, я уверена, поступал,
как подсказывала тебе совесть.
     -- Я про серьезный случай и говорю. -- отвечал польщенный ее вниманием,
но  не  оценивший ее  сарказм,  Саломаха,  -- И насчет  своей  совести  тоже
заблуждаться можно ... -- он неопределенно махнул рукой и умолк.
     -- Трудности с женским полом, поди? -- предположила Юлечка.
     Под  потолком  паба  клубился  табачный  дым;  играющая в смежном  зале
ритмичная  танцевальная  музыка  --  в отличие  от  занавесок  на  окнах  --
оставляла впечатление стерильной.
     -- Ну да ... то есть, нет ... в общем, неохота ... -- Саломаха замолчал
опять.
     -- Так, Денис, настоящие друзья не поступают! -- сделав искреннее лицо,
потребовала Юля, -- Начал -- рассказывай!
     -- Ты, наверное, пьяный был. -- с фальшивым сочуствием предположил Леша
Громов,-- Спьяну, конечно, иной раз такое выкинешь -- сам  потом  не веришь!
-- Более всего они с Юлькой походили сейчас на лису Алису и кота Базилио.
     -- Да нет, трезвый, как стеклышко, -- Саломаха недоуменно задрал брови,
словно чему-то удивляясь, --  То есть, началось-то оно  спьяну, но потом ...
Это, вообще-то, долго рассказывать ...
     -- А нам торопиться некуда. -- находчиво парировал Лешка.
     Я откинулся на стуле, приготовясь слушать. (Саломаху было немного жаль:
парень шел  в расставленную ему ловушку,  задрав хобот и размахивая похожими
на  лопухи  ушами.)  На  лице  Левина  было  написано  брезгливое  осуждение
безответственного  поступка его друзей,  из-за  которого ему теперь придется
слушать откровения этого идиота.
     -- Однажды я спьяну  полез к одной ... даме. В нашей комнате сидела. --
Саломаха неуверенно огляделся по сторонам, -- Это было давно, еще до НИИАНа.
--  он неопределенно махнул рукой куда-то за плечо. -- Короче, в здравом уме
я бы к ней никогда ...
     --  Что,  такая крутая?  -- с животрепещущим интересом поинтересовалась
Юлечка.
     --  Наоборот,  --  простодушно отвечал  Саломаха, --  невзрачная такая,
домохозяйка  ...  не  особо молодая,  не особо красивая  --  что называется,
приличная женщина. -- он неприятно усмехнулся, --  И что мне вдруг вступило?
Праздник, помнится,  какой-то  был  ...  на работе праздновали.  Она  к тому
времени  уходить собралась, пошла  к нам в комнату пальто одевать -- а  я за
ней.
     Он окинул взглядом окружающих и опустил глаза в свой стакан с пивом.
     -- Пьян был ужасно -- и почему-то совершенно не сомневался, что она мне
не откажет: ну, чем я не хорош для такой тетки? -- он неловко развел руками,
-- Она, типа, увещевать меня пыталась, а я ничерта не  понимал, лез  внаглую
...  Короче,  пока  она меня отпихивала -- я член  достал и ей в руку сунул.
Смотри, мол, как я тебя хочу!...
     Наступила  первая  за  этот  вечер  (но  как показало дальнейшее --  не
последняя)  кульминация.  Закрываясь от Саломахи  ладонью,  Юлечка  посылала
умоляющие взгляды уже открывшему было рот негодующему Илюше Левину.
     -- И  как она до  него дотронулась, по ней -- как током ... -- Саломаха
усмехнулся каким-то своим мыслям, -- Задрожала аж и выгнулась вся!
     -- А  у  тебя, Денис, член большой? -- умильно заглядывая ему  в глаза,
полюбопытствовала Юля.
     Левин  поперхнулся пивом и  стал мучительно откашливаться, Леша  Громов
безмятежно улыбался.
     -- Не маленький. -- угрюмо отвечал Саломаха.
     --  Тогда  -- нормальная  реакция.  --  авторитетно вмешался Лешка,  --
Дальше  баба сразу  в  твои объятия должна падать. --  Было  видно,  что его
разбирает смех, но он сдерживается.
     -- Ну вот она и упала, -- согласился Саломаха, -- правда, не в объятия.
Пока  я  соображал, что к чему, она хлоп на колени  и ... -- он покосился на
Юлю, --  ... в общем, стала меня французским способом любить. Я только успел
на стенку облокотиться.
     Левин  достал носовой платок и громко высморкался. Мне  показалось, что
его терпение на пределе.
     -- Молодец домохозяйка! -- уважительно заметил Лешка.
     -- Короче, ахнуть я не успел, как  ... э-э  ...  кончилось все. Тут она
меня легонько  отпихнула, в  урну этак брезгливо сплюнула и  говорит:  "Пить
надо меньше!"  А пока  я свои мысли  собирал -- она хвать свое пальто  и  по
коридору "цок-цок-цок" ...
     --  Действительно интересная  история!  -- одобрила Юлечка, -- И мораль
какая  оригинальная:  "Пить  надо  меньше"   ...  кто  бы  подумал?  --  она
повернулась ко мне, --  А не выпить ли нам  по  этому поводу еще пивка -- а,
Женечка!
     -- Это только начало истории. -- сказал Саломаха, не отрывая взгляда от
своего,  теперь  уже пустого, стакана, --  Сразу-то  тогда я  и  не  подумал
ничего,  штаны  застегнул  и  поплелся  назад.  Зато на  другой день,  когда
проспался, думаю: "Мама родная! Как  же я с  ней дальше работать  буду? Она,
небось, на  какие-то  новые отношения теперь рассчитывает,  а я ни  сном, ни
духом  ..."  Надо, думаю,  с  ней  сразу  как-то  объясниться  -- ну,  типа,
извиниться там ...
     -- Во дурак! -- неодобрительно покачал головой Лешка. -- Кто ж за такие
вещи извиняется, если она тебе дала? Вот если б не дала,  тогда и извиняться
надо -- а так только женщину обидишь!
     -- Да уж какие  там обиды ... -- Саломаха повертел в пальцах  картонную
подставку  из-под своего стакана, -- Короче, прихожу я на работу  -- а тетка
эта на  меня  ноль реакции. Не то,  чтобы  в  сторону  смотрит или,  там, не
разговаривает  -- а просто ведет себя,  как обычно, словно  и  не было между
нами ничего! Был бы я поумнее -- тоже бы спустил это дело на тормозах, а тут
-- завелся:  значит, я переживаю, а ей -- тьфу? И  потом: кабы  не боялся я,
что она  на меня всерьез  глаз  положит, то  был  бы вполне непрочь дело это
повторить ...
     -- Богатый букет эмоций! -- похвалил Лешка.
     С серьезным видом, Саломаха кивнул.
     --  И вот когда народ  из нашей  комнаты на обед разбежался, а она  еще
какую-то работу заканчивала, подошел я к ней  и  начал что-то мычать.  И ...
это ж надо было видеть! Я стою -- она сидит,  но при этом умудряется  сверху
вниз  на меня  посмотреть --  типа, строгая  учительница на  хулигана,  -- и
говорит: "Тем, что я вам вчера сказала, тема исчерпывается!"
     -- Что, прямо так, на вы? -- восхитился Лешка.
     -- На вы, железно, и  по отчеству! Говорит: "Я, Денис Аркадьевич, вчера
даже  как-то  растерялась --  не на помощь  же  звать!  Вы  были  совершенно
невменяемы!" Что ей на это возразишь?... я и отвалил.
     -- ... но эмоции стали еще богаче! -- услужливо подсказал Лешка.
     -- Ну, да!... Зло меня, понимаешь, разобрало: она, значит, мой член ...
-- Саломаха поперхнулся и опять искоса посмотрел на Юлю, -- ... и я же хожу,
как оплеванный! И главное, помню ведь, как она тогда задрожала, да выгнулась
--  а  теперь  говорит,  что просто  от  меня,  пьяного  придурка  побыстрее
отвязаться хотела! Ну, думаю, погоди, ты у меня еще сама попросишь!...
     --  Эт' правильно!  -- компетентно поддержал Лешка, -- На место их надо
ставить, зараз, чтоб знали!...
     --  Ну,  ты  нас  заинтриговал,  Денис!  --  воскликнула Юлечка,  --  А
дальше-то что было?
     --  Поначалу  ничего.  Потому   что  держалась  она  так  ...  э-э  ...
официально, что никак  не подъедешь. Смотрела на меня, как  на пустое место,
говорила только  о  работе, а комплимент скажешь -- презрительно улыбнется и
все  ... у меня только  уши краснели.  Одним словом, не подступиться. Время,
понимаешь, идет, а толку -- ноль.  Через неделю  я  только об одном думать и
мог: как ее трахнуть ... и никакого просвета!
     -- Вот так  ваш брат мужик в  наши  сети и  попадает! -- констатировала
Юля.
     --  Ага. -- не вдумываясь, согласился Саломаха (лицо его порозовело, на
лбу выступила еле  заметная  испарина),  --  Тут-то  я и вспомнил,  как  она
обмолвилась: "Не на помощь же звать ..." Думаю: если в  тот раз не  позвала,
то и в другой не позовет -- главное, в угол ее загнать, заразу!
     Я посмотрел на остальных слушателей: по какой-то причине  Юля  с Лешкой
уже не так походили  на  лису Алису и кота Базилио, как в  начале разговора.
Лицо Левина было красно,  как  мак, -- оставалось удивляться,  как он до сих
пор не взорвался.
     --  А  тут,  как  на  грех,  у  меня ключ от  пустой квартиры оказался:
родственница дальняя уехала на неделю и попросила ее  канарейку ... в общем,
неважно. Короче, был ключ. И разработал я план.
     Саломаха сделал драматическую паузу.
     -- В один  прекрасный день я этой даме что-то  такое наплел, о каких-то
данных, которые у Федорова срочно из дома  надо забрать ... а то он завтра в
командировку едет ... ваша  помощь, мол, нужна, сам быстро не  разберусь ...
-- в общем, целую легенду сочинил. Она,  вроде,  не заподозрила ничего: надо
-- значит  надо,  пошли.  День, помнится,  был прекрасный:  весна, солнышко,
почки  набухают ... часа три,  примерно -- рабочее время. Подошли мы к этому
дому,  там  подъезд еще занюханный  такой, черная  лестница  ... Ну, я перед
дверью целый  спектакль  разыграл --  звонил  сначала,  потом  по  лбу  себя
стукнул: мне ж Мишка ключ дал на тот случай, если опоздает ... Короче, вошли
мы, я куртку снимаю -- мол, дело долгое, располагайтесь. Она спокойно вешает
плащ, в комнату заходит -- а там  даже  стола рабочего нет ... только диван,
телевизор и стулья. Тут я и говорю: "Извините,  мадам, но  только копировать
мы ничего не будем, а  будем продолжать то,  что так успешно с вами  однажды
проделали!" -- и раздеваться начинаю.
     Я  опять  посмотрел  на  своих  друзей:  все  трое  подались  вперед  и
внимательно слушали. Даже лицо  Левина, хотя и было все еще красно, выражало
теперь  не  раздражение,  а  брезгливый  интерес. Шумевшие  вокруг англичане
тактично отошли на второй план, шумевший за окном дождь стал почти неслышен.
     -- Она аж глаза вытаращила, говорит: "И вы так  в себе  уверены?"  А я,
мол, конечно, дверь-то  заперта  --  я вас так просто  не выпущу. И  вот тут
только я и осознал, что для меня теперь назад пути нет.  Понимаете? Я ее и в
самом деле  не  мог выпустить!  Иначе  я потом  не то, что ей  в глаза  -- в
зеркало  не смог  бы посмотреть!  Получилось,  что я  не  ее, а себя в  угол
загнал, и должен был теперь ее трахнуть, чего бы мне это ни стоило.
     Саломаха  достал  из карамана неожиданно чистый носовой платок, отер со
лба пот и глубоко вздохнул.
     -- Я  только на  то надеялся, что в прошлый раз ей самой захотелось  --
ну,  думаю, в конце концов и сейчас захочется, если постараться. Главное, не
сдаваться, добиваться любой ценой -- и тогда  потом все будет нормально. Ну,
она  на  секунду  растерялась  было,  но  тут  же  спохватилась,  брови  так
презрительно подняла, и со своим видом учительским говорит: "Вот еще! Что за
ерунда?  Да я просто уйду и вас спрашивать  не стану!"  -- и к  двери сразу,
обойти меня пытается. Ну, а я  ее, естественно, руками прихватываю --  а она
мне, естественно, по  морде. Я на это внимания не обращаю, прижимаю покрепче
и давай блузку расстегивать ... А она -- прямо, как кошка дикая, я не ожидал
даже. Заехала мне кулаком -- ну, это еще ничего: какие  там у нее кулаки! --
а вот ногти были длинные и острые, так что пришлось руки заломить. Дальше --
больше: кусается,  коленкой попыталась двинуть --  чуть  не попала,  в самом
деле.  И  главное,  все  это  -- молча,  шипит только  сквозь зубы чего-то и
рвется, как дикий зверь ... В один момент чуть в коридор не прорвалась, стул
мне под  ноги опрокинула -- ну, я догнал, заволок обратно и  на  диван сразу
завалил. Она -- когтями в глаза ... едва увернулся, по плечу проехала. И тут
-- не знаю,  как это получилось ... не сдержался,  что ли -- в общем, я ее в
ответ ударил --  раз, другой ... и так от этого завелся -- просто до темноты
в глазах! Да еще эта установка моя  --  любой, мол,  ценой ... Я, понимаешь,
ждал, что уже вот-вот, что еще немного -- и она сдастся, ослабеет, и я снова
почувствую  эту ее дрожь ...  Но  она никак не слабела  --  а я, чем  дальше
заходил, тем больше понимал, что назад  пути нет -- и тем больше злился! Вот
ведь  баба  была: трепыхаться  не  перестала даже, когда ей и  терять-то уже
стало нечего  -- я от  этого совсем озверел! В  глазах -- красный туман,  об
установках уже  знать не знаю,  ведать  не  ведаю, а добиться от  нее одного
хочу:  чтобы сдалась,  наконец, и закричала -- если  не от  наслаждения, так
хотя бы от боли!...
     Саломаха на  секунду остановился, не сводя расширенных зрачков со своих
побелевших от напряжения пальцев, коротко вздохнул и тихо закончил:
     -- В конце концов она закричала.
     Мы  молчали.  Вновь  стали слышны  разговоры  посетителей и шум  дождя.
Саломаха  вдруг  резко  вскинул голову,  но не встретил ни одного  ответного
взгляда. Он снова опустил глаза и, еще раз переведя дыхание, продолжал тихим
сдавленным голосом:
     -- Потом очухался я,  туман  этот в глазах пропал ... Смотрю -- она без
сознания. На ее руках,  где я держал, синяки черные наливаются. Глаз подбит,
юбка задрана, белье -- все в клочья, заляпано кровью ... Короче, картинка из
протокола.  Я  тоже в  виде соответствующем:  расхристанный весь, на рубашке
рукав  оторван, следы от ногтей. Ну все, думаю, приплыли --  восемь лет. Это
как минимум -- а ведь я ж ее сюда заманил предумышленно  ... Семья,  карьера
-- все к черту! Мама не переживет ... сын  без меня  вырастет ... Пять минут
кайфа -- и вся жизнь коту под хвост!
     -- А что, был кайф? -- странно глянув на Саломаху, спросила Юлька.
     --  Был. -- тот  сжал  зубы, и на побледневших щеках  его  перекатились
жесткие неприятные желваки, -- Не столько от секса, сколько... Когда вот так
барьеры   опустишь,  то  опьянение  --  от  чувства  абсолютной  свободы  --
обалденное  ... Да только тут  же мне  и поплохело -- думаю:  Господи, что ж
теперь делать? Может, просто  отвалить, и пусть потом доказывает?  И сам  же
себе и отвечаю:  докажет, в пять минут  докажет! Доплетется в таком вот виде
до ближайшего отделения, и вперед -- через полчаса в кутузке буду сидеть.
     Саломаха помолчал, снова  машинально  взявшись за  свой пустой  стакан.
Потом еще тише, медленно выталкивая слова, продолжил:
     --  И тут у  меня мысль мелькнула: сейчас, пока она в отключке, подушку
на лицо -- и концы в воду ...

     Он сглотнул слюну, и заговорил быстрее:
     -- Думаю: если бросить ее потом в этом же подъезде, но на другом этаже,
никто ее с этой квартирой не свяжет, а я приберусь -- и шито-крыто! Голова у
меня  прояснилась -- прямо, как компьютер: "щелк,  щелк, щелк"  ...  Дальше:
если душить -- я где-то читал, что мочевой пузырь слабеет, -- так надо ее на
пол стащить, чтоб  не на  диване.  Плащ  не забыть -- забрать с собой ... Не
оставить отпечатков пальцев на сумке и туфлях ...  Это я сейчас  рассказываю
долго, а тогда все эти мысли вскачь, параллельно, за секунду какую-то. Там и
подушка  под рукой была, с дивана свалилась -- старомодная такая, вышитая. Я
ее подобрал --  думаю,  маловата  ...  но,  если  двумя  руками прижать,  то
наверно, ничего ...
     Он опять умолк. Задрожавшими руками поставил на стол стакан.

     -- Думаю:  стоп, еще раз,  все  хорошо продумать, чтоб  не  лопухнуться
нигде. И так старательно  представил  все,  что  буду  делать  --  поэтапно.
Душить,  значит, затем  тащить, подтирать -- ну, и так далее  ... Потом -- в
подъезд на разведку:  если никого нет, то  я тело  вытащу и  спокойно  домой
пойду. По яркой солнечной улице. Приду,  буду вести себя как обычно, на всех
смотреть, спокойно разговаривать -- с женой, сыном ...
     Саломаха поднял голову, медленно обвел нас всех взглядом и вдруг  жалко
улыбнулся пухлыми дрожащими губами.
     -- Понимаете, я вдруг так  ярко почувствовал, каково мне будет... Какая
там семья! Если  милиция  не найдет, то я сам ...  не выдержу.  И  тут  меня
холодный пот прошиб: Господи, как же близко я был к тому,  чтобы ... ну нет,
думаю -- лучше тюрьма!
     Он  помолчал, глядя  перед  собой остановившимися глазами, будто  вновь
видя ту далекую комнату.
     -- И что дальше?
     Это спросил Левин -- и так резко и неожиданно прозвучал его  голос, что
я вздрогнул.
     --  Ничего.  --  Саломаха  будто проснулся,  глубоко  вздохнул и  пожал
плечами.  -- Сижу,  жду,  пока очнется.  Решил:  будь,  что будет ... может,
как-нибудь договорюсь  с ней ... ну,  там,  прощенья попрошу ...  Потом  она
пошевелилась, приоткрыла глаза, еще мутные такие --  я набрался духу и начал
лепетать: не знаю, мол, как так получилось, я не хотел ...
     Он  сделал  паузу  и  вновь  оглядел присутствующих,  недоуменно задрав
брови.
     -- А у нее  глаза вдруг  такие круглые стали,  она и говорит: "Ты  что,
Денис, обалдел? Мы же играли! Я думала, ты тоже играешь!"
     Воцарилось  длительное  и  неприятное  молчание.  По  удивленному  лицу
Саломахи было видно, что такой реакции он не ожидал.
     -- И что потом? -- наконец спросил Лешка.
     -- А заревел  я. -- хрипло отвечал  Саломаха, -- Ей-Богу, сроду со мной
такого не  бывало,  ни до,  ни после --  прямо  ревел,  как младенец,  сопли
размазывал  ...  А  она  гладила  меня  по  головке  и  прощения просила ...
Представляете, она -- у меня! За то, что на изнасилование спровоцировала! --
Он снова оглядел присутствующих, задрав брови. -- Все говорила, да говорила:
что,  мол,  у нее и в мыслях ничего  такого не было, что она просто немножко
поиграть  захотела  ...  ну,  разве  что, увлеклась  чуть-чуть, но ведь и  я
увлекся  ...  не могла ж она ни с того, ни с  сего,  отдаться  по первому же
требованию  --  кем  бы она  тогда  выглядела?... вот  она  и пыталась  лицо
сохранить, но ведь было же очевидно, что это -- только игра, раз она  вообще
сюда прийти согласилась ... а ведь  все  мои намерения  были на мне крупными
буквами  написаны  ...  -- Саломаха  говорил  захлебывающейся скороговоркой,
копируя  суетливую   женскую  интонацию  (что  почему-то  вызывало  странное
ощущение гадливости), -- ... и  разве ж она в самом  деле сопротивлялась?...
да если б  она всерьез сопротивлялась, она бы куда надо попала,  а не  мимо,
она так старательно промахивалась, а я не оценил ... и разве ж это я всерьез
ее бил?... всего-то в четверть силы, да так интеллигентно -- ясное дело, что
понарошку ...
     -- И что с ней потом стало? -- спросил я.
     -- Ничего, жива. Что с ней  сделается? -- отвечал Саломаха, -- Мы с ней
потом  еще  два раза на ту квартиру ходили ...  правда уже  без этой дури  с
побоями.
     Он помолчал, а потом добавил:
     --  А вот ту секунду  своего колебания --  запомнил я на всю жизнь  ...
Никогда нельзя быть уверенным, кто на что способен.  Ну ладно, дамочку эту я
не понял ... так чужая душа --  вообще  потемки!  Но  ведь я и в себе черные
дыры обнаружил -- вот что больше всего меня потрясло! Идешь себе, идешь -- и
вдруг  хлоп  в  такую дыру  со всеми  своими потрохами! Среди  бела дня!  На
трезвую  голову! -- он обвел всех  взглядом и умолк.  Рассказ его, очевидно,
был закончен.
     Опять воцарилось молчание  -- еще более  длительное и более неприятное,
чем раньше.
     -- По-моему, ты подонок, Саломаха! -- наконец, хрипло сказал  Левин, --
А  потому  твои  раглагольствования  о  морали  столь  же  некомпетентны   и
безнравственны, сколь и рассуждения человека с неполным средним образованием
о квантовой механике!
     -- Почему же, Илюша? --  притворно удивился Громов, --  Ведь он  же  не
убил  эту женщину ... мог,  а не  убил! В тюрьму готов был пойти, как Родион
Раскольников!
     -- Не юродствуй, Лешка!! -- заорал Левин с  такой яростью,  что люди за
соседними  столиками  оглянулись.  -- Ты ведь все прекрасно  понимаешь  -- у
порядочного  человека  и  мысли  такой возникнуть не  должно -- лежащую  без
сознания  женщину  душить!... -- он побледнел и  откинулся  на спинку своего
стула. Я вдруг вспомнил, что у него слабое сердце.
     --  Илюша! --  Юля наклонилась  к Левину, -- Господи, да не волнуйся ты
из-за  этого  подлеца ... ну,  какое тебе до него  дело?!... Хочешь,  я воды
принесу?
     Левин отрицательно покачал головой. Губы его дрожали -- ни то от боли в
сердце, ни то от ненависти.
     -- А чего вы меня подонком, да подлецом обзываете?
     Странная интонация Саломахи не вязалась со смыслом его слов. Синхронно,
с четырех точек пространства мы перевели взгляды на него -- он улыбался!
     -- А вы и поверили, да?... Ха-ха-ха!... -- по его лицу гуляла кривая  и
несколько жутковатая улыбка ; тело начинало  трястись  в приступе хохота, --
Поверили, да?! Ха-ха-ха-ха-ха!. ..
     -- Так ты чего, набрехал все? -- несвойственно тихо  спросил его Лешка.
На какое-то мгновение мне показалось, что он сейчас ударит Саломаху по лицу.
     -- А ты  думал, я и впрямь насильник?... Ха-ха-ха-ха-ха!... --  зашелся
Саломаха.  --  Да  ежели б  я  был, то неужто  стал на  всех  углах  об этом
рассказывать?...
     -- Господи, какой негодяй! -- хрипло выговорил Левин. -- Это ж надо!...
Какой  абсолютный  и  окончательный  негодяй!  -- Он  отодвинул свой стул  и
медленно поднялся на ноги. --  Жаль, что на такой неприятной ноте приходится
прощаться ...  но  ничего  не  поделаешь.  -- он  кивнул  мне и Юле,  --  До
свиданья, Жень, приятно было после всех этих лет  с  тобой увидеться; Юлечка
--  до скорого. --  он посмотрел на  Громова, -- Леш, ты меня подбросишь  до
гостиницы?
     Прозвучали   прощания.   Лешка  с  Юлей  обнялись  и  поцеловались,   я
(единственный) пожал руку Саломахе. Из паба мы вышли все вместе, но сразу же
разделились:  Саломаха отправился  пешком в  свой бесплатный  приют,  Илья и
Лешка пошли к лешкиной  машине, мы с Юлей -- к  моей (для экономии  денег  и
более  тесного  общения  Юлька  остановилась у нас  дома).  Перед  тем,  как
завернуть за угол,  что-то подсказало мне обернуться -- и я увидал глядящего
нам вслед Саломаху. Таким он и остался  в  моей памяти: несколько обрюзгшая,
но в целом  еще статная, фигура;  куртка  и пиджак расстегнуты ;  в просвете
виднеется желтая душегрейка.
     Я  расстался  с Саломахой с явственным, хотя и ни на чем не основанным,
ощущением,  что  никогда  более  не  увижу  его  --  а  равно  не  услышу  о
рассказанной им  странной истории. Вторая часть этого  предчувствия, однако,
не оправдалась.
     Большую  часть дороги до моей машины мы  с Юлей промолчали;  пятнадцать
лет  нашей дружбы делало молчание необременительным. "Серега твой не жалеет,
что науку бросил?" -- наконец, спросил я ; "Куда там!... -- отвечала Юля, --
Он, поди, и  синус-то  теперь не проинтегрирует!" Ливший весь  день холодный
дождь  превратился в мельчайшую взвесь, равномерно  заполнявшую  все мировое
пространство -- от мокрых коричневых кирпичей дорожки до невидимых в темноте
туч, и  оседал на  наших лицах  тонкой  водяной пленкой. "Но зарабатывает-то
хорошо?" -- "Еле-еле концы с концами сводим."  (Я почувствовал  укол совести
за свое благополучие.) Мы пересекли Площадь Королевы Виктории и углубились в
переулки. "Да что ж это  у вас все время дождь идет!... -- пожаловалась Юля,
-- С  ума  ведь можно сойти!";  "На  завтра  опять обещали." -- отозвался я.
Через  пять минут мы уже сидели  в  машине  -- ехать нам было с полчаса (моя
семья жила в  городе  Ковентри, отстоящем  от  Бирмингема миль на двадцать).
Ветровое стекло запотело -- я включил обдув и поставил подогрев на максимум.
     -- А все-таки он подлец! -- неожиданно вырвалось у Юли. -- У меня такое
ощущение, будто я со скорпионом беседовала ... бр-р! -- она передернулась.
     --  С  каким  скорпионом?  --  переспросил  я, осторожно  выруливая  из
переулка на главную дорогу, -- А-а, с Саломахой  ... Так он  же все набрехал
...
     -- Ты чего,  Жень, -- в юлькином голосе сквозило удивление, -- и впрямь
его уверениям поверил?...
     -- Уверения здесь  не при чем.  --  отвечал я,  глядя  на дорогу, -- Из
самой истории видно, что все это -- брехня.
     -- И каким же это образом?
     Мы  остановились  у  светофора. По тротуару мимо  нас  прошла  компания
болельщиков  "Астон  Виллы",  все  -- в  одинаковых  красно-синих  шарфах  и
шапочках.
     -- Мотивировка у него  хромает  -- и  мужская ее  часть, и  женская. --
объяснил я, -- Скажем, все эти рассуждения о совести: при всем моем уважении
к Денису Аркадьичу, трудно поверить, что ему в голову придет ...
     -- А  вот  тут  я  с  тобой спорить не стану!  --  перебила  Юлька,  --
Комсомольский  вожак,  пошляк,  зануда  беспросветный ... -- да  такой троих
убьет, включая собственную мать, лишь бы тюрьмы избежать!
     -- Я такого не утверждал. -- не  согласился  я. -- Я лишь сказал, что в
такой ситуации он  рассуждать  о совести не  будет. Но она, совесть, у  него
есть --  немного,  но есть ...  поверь, я его  лучше знаю.  Плюс в  решающий
момент  еще капля должна была пробудиться  ...  это ж ведь совсем надо через
свои  инстинкты переступить,  чтобы хладнокровно задушить лежащую без памяти
женщину! И эта капля вполне могла бы  удержать его  от убийства ... то есть,
конечно, если б эта история вообще правдой была ...
     -- Чушь! -- в юлькином голосе чувствовалась хорошо знакомая мне упрямая
нотка,  -- Он  лишь потому не убил,  что испугался  ... испугался,  что  его
милиция поймает, несмотря на его план замечательный!
     Справа  и слева узкую  улицу обступили ярко  освещенные  дома  -- пабы,
рестораны, кинотеатры, ночные клубы ... Тысячи огней преломлялись в мириадах
дождевых капель и смешивались в одно многоцветное марево, оставлявшее во рту
привкус вечера пятницы.
     -- Ну, не знаю, как тебя убедить ... -- сказал я, -- У него и с женской
мотивировкой тоже не сходится ... Кстати: у меня по части изнасилования опыт
небольшой, конечно, но откуда у нее кровь на нижнем белье? Я понимаю, если б
он ей нос расквасил ...
     --  Я,  слава Богу,  тоже не  эксперт  ... тьфу-тьфу-тьфу ...  -- Юлька
суеверно  сплюнула  через   левое  плечо,   --  Однако,   говорят,  что  при
определенной грубости бывает ...
     -- Ну, если так,
 Бог с ним. --  согласился я, --  Ты тогда вспомни, как он ее
повреждения описывал: глаз  подбит,  вся  в крови,  лежит  без  сознания  --
правильно? И при  этом:  всю дорогу думала, что они  "играют", и только кайф
ловила?!... В мои представления о мазохизме это не укладывается!
     --  Сознание  она  могла  потерять не  от побоев,  а  ...  как  бы  это
выразиться ... от восторга ... говорят, и такое бывает. -- парировала Юлька,
--  Кстати, я могу тебе попроще  объяснение предложить, без этих сексуальных
извращений: очнулась  она, значит,  и видит, как Саломаха к  ней  с подушкой
приближается --  он ведь,  небось, подушку эту  так  с  собой  машинально  и
таскал,  верно? Рожа у парня перекошена; "Ну, -- думает тетка, -- конец  мне
пришел!...  Единственный  шанс -- к шутке  все свести!" И свела  ...  умная,
видать, баба.
     Мы выехали на шоссе, я прибавил скорости.
     --  Не  получается,  Юль. -- сказал я, -- Если б она от страха  все это
наплела, то как вышли они потом на улицу -- она бы  первому встречному менту
его и сдала бы!
     -- А вот и не обязательно, что сдала бы! -- с жаром возразила Юлька, --
Ты  здесь, на Западе  забурел  совсем и  от родных  корней оторвался: у  нас
женщине  на изнасилование жаловаться -- себе  дороже ...  менты у нас,  если
хочешь знать ...
     -- Не горячись.  -- перебил я ее, -- Сама посуди,  если даже в ментовку
она его не упекла, то неужели пощечину ему не дала и в рожу не плюнула?...
     --  А  может,  и  плюнула!  --  вскричала  Юля, --  Он,  может,  просто
рассказать не успел!
     -- Успел. -- отвечал я, -- Помнишь, что я у него в самом конце спросил?
     Наступило молчание. Дождь слегка усилился, и я  внимательно  смотрел на
дорогу; справа и слева мелькали ярко-желтые,  как во многих местах в Англии,
фонари. Я бросил косой взгляд на Юльку -- та дулась.
     --   Юль,   ты  чего?   --   удивился   я,   --  Из-за   такой   ерунды
расстраиваешься?... Да что это на всех вас накатило?
     Она промолчала.  Мокрая  дорога  блестела черно-желтыми  бликами, машин
было мало. Мы приближались к Ковентри.
     -- Ты, Жень, стараешься быть  в равной степени добрым ко всем  людям на
Земле! -- вдруг сказала Юлька странно-злым голосом, -- А быть добрым ко всем
--  это все равно, что быть равнодушным к каждому. Очень удобная позиция для
сохранения собственной душевной чистоты и благополучия.
     Опять наступило  молчание. Я включил радиоприемник ; "There's  no
aphrodisiac like  loneliness  ..."  -- мягко  запел  низкий  женский  голос.
Размеренный   стук   дворников  подчеркивал  ритм   песни,  гудение   хорошо
отлаженного мотора создавало ровный уютный фон.
     -- Было ли хоть раз,  чтоб ты попросила  меня  помочь,  а я отказал? --
спросил я.
     -- Нет. -- после паузы ответила Юля.
     -- Бывало ли, что я помогал тебе без просьб? -- спросил я.
     -- Да. -- после паузы ответила Юля.
     В  кабине  машины было сухо и тепло; "... youth,  truth  and a  picture
review  ..."  -- выводил низкий  женский голос. И  тут что-то заставило меня
повернуться к Юле ... она смотрела на меня одним из тех женских взглядов, от
которых у мужчин, в каких бы они отношениях с этими женщинами ни находились,
замирает сердце и перехватывает дыхание.
     -- Я на тебя не сержусь. -- сказал я.

     x x x

     Юля пробыла у нас  еще неделю --  я и моя  жена по очереди катали ее по
окрестным замкам; пару раз ездили в Лондон. Рассказ Саломахи  никак более не
обсуждался, и мне было показалось, что Юля про него забыла. Однако,  когда я
подвозил  ее к идущему в  аэропорт автобусу, она  сказала, что собирается по
приезде в  Москву  проверить саломахину  историю,  как  она выразилась,  "на
вшивость". "Каким  образом?"  --  поинтересовался  я ... но  тут  подошел ее
автобус, и ответа на свой вопрос я не получил.
     В  следующий раз я встретил свою незабвенную  подругу через  год  после
описанных событий  в  Москве. Я пришел  к  ним  с Серегой в  гости --  и  мы
просидели  до четырех ночи.  Уже  незадолго  до ухода  я  вспомнил  странную
историю,  рассказанную  Саломахой,   и  юлино  намерение  проверить  ее  "на
вшивость". "Ничего не получилось, -- отвечала  Юля, -- Я и не видела-то  его
больше."  Согласно  ее  объяснениям,  вскоре  после  возвращения  из  Англии
Саломаха  спутался  с   какой-то  странной   религиозной  сектой  --  ни  то
буддистами, ни то мормонами -- и из Института исчез. А  еще через  несколько
месяцев  до  Юли донесся  слух, что  несчастного экс-комсомольца  нашли  при
невыясненных обстоятельствах с  проломленным  черепом в  его  же собственной
квартире.



   Евгений Бенилов, Юлия Беляева.
   Проделки купидона


     Нижеследующие  отрывки, в числе трёх, попали к  нам в разное время и из
разных  источников. Тем не менее, есть основания предполагать, что описывают
они одно и  то  же событие  --  хотя  и  с  разных  точек зрения  (последнее
обстоятельство, по нашему мнению, представляет собой их главную ценность).
     Мы  публикуем  эти отрывки в  оригинальном виде,  не  редактируя --  за
исключением лишь  нескольких  изменений  цензурного характера,  внесённых  в
третью часть.


  Авторы

1.


     Я до сих пор часто вспоминаю тот жаркий день в июне 1988-го, но понять,
почему всё так произошло --  не могу. И именно поэтому,  наверно,  появилось
ощущение неизбежности: ибо  как я мог изменить исход событий,  не понимая их
причин?
     Но это -- теперь ... А в разгаре происходившего, и даже некоторое время
после  развязки, мне казалось,  что всё ещё окончится хорошо ... Не может же
Господь Бог послать мне  такой подарок -- и в сей же миг отнять его обратно!
А что  она,  Рита,  была послана мне, я почувствовал сразу  --  лишь  только
увидал её в вестибюле НИИАНа. Почувствовал  не сердцем,  а (как ни дико  это
звучит) циркулирующими в моём  теле  мужскими гормонами  ...  чем-то, всегда
существовашим  во   мне  вопреки  бесполому   воспитанию   в  интеллигентной
московской семье, вопреки математической и музыкальной школам и кандидатской
диссертации. И я точно знал, что ошибка исключена -- исключена стопроцентно,
с абсолютной  уверенностью  -- с  какой  стоящий на  стартовой черте будущий
олимпийский чемпион  знает наверняка, что  через девять  с небольшим  секунд
первым прикоснётся грудью к финишной ленточке.
     И с самого первого взгляда я почувствовал, что она ощущает то же самое.
(Мне  кажется,  что все люди  --  и мужчины,  и женщины -- кроме, разве что,
самых самопогружённых  --  чувствуют такое безошибочно и  сразу.)  Брошенный
искоса взгляд, бархатный тембр голоса ...  "Я вас могу к нему проводить." --
"Премного благодарен.  Особенно, если  вы  по пути покажете  мне буфет ... я
хочу выпить кофе." Пароль -- отзыв. "Если только это не слишком в сторону от
того места, куда вы направляетесь." -- "Не слишком  ... я, пожалуй, составлю
вам компанию ... в  смысле, тоже выпью кофе." Отзыв -- пароль. Туфли-лодочки
ритмично  стучат  по  неровному,  со  вздутиями   паркету,  справа  и  слева
громоздятся пыльные коленкоровые двери и облезлые стены. "Меня зовут  Игорь,
я работаю в  Университете."  -- "А-а, так  вы  наш сегодняшний докладчик ...
очень  приятно! А меня  зовут  Рита. Я работаю  в здешнем Отделе Оптики." От
ничего (или, наоборот, всё) значащих слов у меня по низу  живота разливается
ровное  тепло. Её  чёрные блестящие  волосы  аккуратно острижены  выше  плеч
(кажется,  это называется  каррэ); под широким сарафаном угадываются длинные
полные   ноги;   пышные   бёдра  покачиваются   при   ходьбе   влево-вправо,
влево-вправо, влево-вправо ... совсем непохожа на "научную барышню". Возраст
-- лет двадцать пять. "А я  и не  знал, что в НИИАНе  есть такие симпатичные
сотрудницы."  --  сказавши  это,  я  краснею  от  банальности  и  топорности
комплемента.  Но  ничего  страшного  не  происходит (кокетливая улыбка через
плечо, изящный жест маленькой загорелой ладони).
     Поворот направо -- поворот налево -- сквозь тяжёлые двойные  двери -- в
душный тёмный буфет. В  матовые  от уличной грязи окна видны нижние половины
немногочисленных по  такой  жаре прохожих ...  а  я  и  не  заметил, как  мы
оказались на полуподвальном этаже.
     "Буфет  у нас не очень ... после семинара, если хотите, зайдите к нам в
отдел -- я вам сварю нормальный кофе." Нас овевают запахи застывшей подливки
и  прокисшего  компота;  жирная буфетчица в  халате,  испещрённом  кровавыми
пятнами от борща,  звонко кричит на горстку  понурых посетителей. "Вы знаете
... мне, вообще-то, кофе сейчас не хочется ... -- я улыбаюсь, -- Я  попросил
вас  отвести  меня  в  буфет лишь  затем,  чтобы  подольше  побыть  в  вашем
обществе." Она тоже улыбается и, кажется, пытается заглянуть мне в глаза, но
я  не  могу оторвать  взгляд  от выреза  её  сарафана ...  пауза  постепенно
становится неприличной. "А вот после  семинара зайду с удовольствием  ... --
я, наконец, смотрю ей в лицо, -- В какую комнату?" -- "В 134-ую."
     Она  с  деланной  сердитостью наклоняет  голову набок (чёрные смешливые
глаза, чёрные удивлённые брови, алые губы сердечком и длинная  нежная  шея).
Мне до  смерти хочется конснуться её  горла -- там, где  под  смуглой  кожей
трепещет  тонкая синяя  жилка.  "Но  если вы  всё ещё  хотите "составить мне
компанию", то я,  как честный человек ..." В окне  над её головой появляется
морда изнывающей от жары собаки-сенбернара --  на  ошейнике болтается добела
раскалённая  медаль; из полураспахнутой, как форточка,  пасти свисает язык и
текут слюни. "А  к Известняковичу вас провожать? Или  же вы  и  с этим..." В
окне  проплывает  отягощённая мехом собакина шея, потом громоздкое  тело  и,
наконец, тяжёловесный, будто бронзовый, хвост. В раскалённом воздухе подвала
густо витают пылинки. "Грешен. -- мы с Ритой, наконец, встречаемся глазами и
смеёмся, --  Если вы  обещаете  не  исчезать после семинара,  то я, пожалуй,
найду  его комнату  сам."  Неожиданно наступает пауза  --  улыбка с её  лица
исчезает, лоб хмурится:  она принимает  решение. Пауза  затягивается ... мне
становится страшно, ибо я замечаю на её руке обручальное кольцо (прямой, как
линейка,  солнечный  луч  протянулся  к  нему   из  окна  --  отразился   от
тёмно-жёлтого, почти красного, металла -- и, наконец, вонзился  мне в правый
глаз).  "Не исчезну.  -- черты  её лица расслабляются,  --  И в любом случае
приду на семинар."
     Рита поворачивается на каблуках и плавно удаляется в сторону лифта.
     До  сих  пор не пойму,  что именно в  ней  подействовало  на меня столь
сногсшибающим  образом. Несомненная внешняя провлекательность?... Открытость
и дружелюбие?...  Интерес  к  моей собственной  персоне?... Не знаю ... Могу
лишь сказать,  что ничего другого за те  две  минуты, в течении которых  она
вела меня к буфету, рассмотреть было невозможно.
     Потом я  разговаривал  с Мишкой Известняковичем,  ещё потом  происходил
семинар (Рита сидела в последнем ряду и улыбалась мне всякий раз, когда я на
неё  глядел -- то  есть,  в течение  всего доклада).  Наконец я закончил  --
ответил  на   вопросы   слушателей  --  те   поблагодарили   меня  вежливыми
аплодисментами и стали выходить из зала; Рита --  вместе со всеми. "Ну чего,
по пивку?" -- игриво предлагает Мишка; "В другой раз, старик ... -- лепечу я
фальшиво-озабоченным голосом, суетливо запихивая в портфель прозрачки, --  Я
сейчас тороплюсь, ни минуты нет ..."
     Я догоняю Риту  у сaмой  её комнаты. На  пыльно-красном  дермантине  --
белый квадратик  с  тремя  мелко напечатанными фамилиями.  Внутри -- книжные
полки  по стенам, три  стола,  пять стульев  и  одно кресло.  "Мои  соседи в
отпуске. -- объясняет Рита, заходя  в комнату,  -- Садитесь." Я опускаюсь  в
разорванное в двух местах  кресло, она вытаскивает  из  шкафа пачку с  кофе.
Происходит   ознакомительный   диалог   ("Вы   что   кончали?...   А   я  --
Университет."), перемежаемый  технически-бытовыми подробностями ( "Вот сахар
-- сколько вам  ложечек?"). Мой  взгляд прилип к вырезу ритиного сарафана --
от  жары, горячего кофе  и (может быть) волнения её кожа чуточку  влажна ...
что, почему-то,  делает её ещё привлекательней. "Где вы  так загорели?"  ...
"Ещё  чашечку?" ...  "А у кого делали диссертацию?" ... "Нет, в Ленинграде."
... Я вдруг замечаю, что обручальное кольцо исчезло с её руки  -- мои ладони
внезапно  становятся мокрыми от пота. "Что  вы делаете сегодня вечером?"  --
"Ничего." -- "Могу ли я пригласить  вас  в кино?"  -- "На  что?" -- "А какая
разница?"  Она  смеётся  (ярко-пунцовые  губы  широко  раздвигаются;  голова
запрокидывается назад, открывая  нежное незащищённое  горло --  отчего  меня
опять бросает в жар). "Кстати,  вечера ждать  вовсе необязательно  -- я могу
уйти  с работы  хоть сейчас."  -- "Может, тогда не в  кино?... Сейчас  самое
пекло ..." -- "Вы правы, лучше в парк."
     Интересно устроен человеческий мозг: я не помню почти ничего из того, о
чём мы с ней говорили  -- разве что  отдельные,  обрывочные  фразы ... а вот
ощущения врезались  в  память  дословно,  добуквенно  -- и,  как мне  сейчас
кажется, навсегда.  Например:  мы  выходим из  НИИАНа  --  и по  всем  нашим
чувствам ударяет жара.  (Не  только по  осязанию,  но и по остальным четырём
тоже.) Мы собираемся  переходить дорогу ... с замиранием сердца, я беру Риту
за руку.  Она  вздрагивает и украдкой оглядывается  (проверяя,  можно ли нас
увидеть из окон НИИАНа), но руку  не отнимает. Я перехватываю её взгляд, она
перехватывает мой ... мы синхронно улыбаемся. И  вдруг мне  становится ясно,
что я могу её поцеловать -- я наклоняюсь к её лицу. Она закрывает глаза (моё
сердце вот-вот выпрыгнет из груди) ... но раздаётся сиреноподобный вой, и мы
чудом выпрыгиваем  из под колёс проносящегося мимо грузовика.  "Не торопись.
-- еле слышно (в  уличном  шуме) выдыхает Рита,  --  У нас  есть ... --  она
делает  паузу, подбирая  правильные слова,  --  ... вся  оставшаяся  жизнь."
Сквозь густой загар на её лице я вижу, что она краснеет. Значение сказанного
с трудом пробивается сквозь окутывающий меня дурман.
     Следующий  эпизод:  мы идём,  почти бежим,  по  набережной  Москвы-реки
вглубь  Парка Горького.  На моих губах рдеют  невидимые никому, кроме  Риты,
отпечатки её поцелуев; на  её грудях, под кружевным лифчиком рдеют невидимые
никому, кроме меня, отпечатки  моих ладоней. Раскалённый асфальт проминается
под ногами,  в  лицо бьёт  знойный июньский  ветер,  липы  яростно  шелестят
пыльными  листьями  и с  завистью  заглядывают в мутные воды  Москвы-реки. В
висках  у меня  стучат  отбойные молотки  ...  я  едва  соображаю,  куда  мы
направляемся (или, вернее, куда  я  тащу Риту), --  а вслух  нудно проклинаю
припёршегося в облюбованную нами беседку пенсионера. Рита молчит и, кажется,
о  чём-то   думает.   Вдруг  я  --  неожиданно  для  самого  себя  --  резко
останавливаюсь  ...   несколько  долгих  секунд  мы  смотрим  друг  другу  в
горячечные  лица.  "Пойдём  ко  мне  домой  ..."  --  наполовину  спрашиваю,
наполовину утверждаю я. "Пойдём." Смысл сказанного постепенно  пробивается в
моё сознание сквозь удары пульса  ...  я поворачиваюсь и тащу  Риту  назад к
выходу из парка.
     Вихрем  проносятся:  несколько  остановок  на   троллейбусе,  несколько
остановок  на   метро.  Перед  моими  глазами  --  в  обрамлении  непрерывно
меняющихся  посторонних  физиономий  -- Рита.  Мы почти не  разговариваем. Я
наблюдаю  за стремительной, как  ртуть, сменой выражений на  её  (обращённом
сейчас  внутрь) лице  и  стараюсь угадать, о чём она  думает.  Отсутствующее
выражение  ...  затем нахмуренные  брови  ... затем просветление (это --  её
глаза останавливаются на мне) ... тут же испуганный  взгляд куда-то вбок ...
Из-под  сарафана  на  её правом  плече  выглядывает брителька  лифчика ... я
мысленно достраиваю его целиком, потом закрываю глаза  и рисую в воображении
части ритиного  тела,  заполняющие  этот  предмет  туалета ...  "Игорёк!  --
громовой  раскат  ласкового шёпота бьёт меня по барабанным перепонкам, --  У
меня останутся на руке синяки ..." Я вздрагиваю и отпускаю  её запястье  ...
"Извини, малышка."
     Затем: мы едем на эскалаторе, Рита --  лицом ко мне и на одну ступеньку
выше -- так, что наши глаза находятся на одном и том же уровне. Её ладони --
у  меня на  плечах, мои  ладони --  на её бёдрах (именно на бёдрах, а не  на
талии)  ... сквозь  свободную и  прохладную  ткань  сарафана ощущаю  горячее
гладкое тело.
     Следующее воспоминание: мы едем в кабине лифта и целуемся -- Рита слабо
сжимает мои руки,  как бы не давая  им воли ... но при  этом  знает, что я в
любой момент могу  освободиться. Я  наслаждаюсь  своей  властью над ней, она
наслаждается моей временной покорностью.
     Затем  на  несколько минут  время  опять  стало почему-то  непрерывным:
насильственно-спокойно мы проходим по лестничной площадке, я  отпираю дверь.
К моему облегчению ни гошкиных игрушек, ни иркиных комбинаций в прихожей  не
валяется (хотя, с другой  стороны,  чего  мне  бояться?...  Рита  ведь  тоже
замужем).  Я веду её в мою спальню, плотно закрываю  за нами дверь и обнимаю
... моё спокойствие куда-то исчезает, пальцы начинают трястись -- так, что я
не  могу расстегнуть  её  сарафан. Рита приходит  мне на помощь,  и пока она
сражается с пуговицами, я смотрю на её  лицо:  глаза  плотно зажмурены, губы
сжаты  в ниточку ... ни дать, ни  взять --  Александр Матросов за секунду до
свершения  своего самоубийственного  подвига.  Наконец сарафан сдёрнут -- он
взлетает  в  воздух  и  планирует  на   гладкий  блестящий  паркет;   сверху
приземляются (уже знакомый мне в подробностях) белый кружевной бюстгальтер и
(ещё  не исследованные) белые  кружевные трусики.  Пока  я  раздеваюсь, Рита
стоит посреди  комнаты, зажмурившись: подбородок вздёрнут,  лицо  рдеет, как
мак, руки опущены  по швам ... контраст между шоколадным  загаром "открытых"
частей  тела и молочная белизна "укромных" сводит  меня с ума и отнимает дар
речи.  Я хочу что-то сказать,  но из  губ исторгается лишь нечленораздельный
хрип ...  откашливаюсь  ... пытаюсь сказать ещё раз, но  не могу облечь свои
желания  в  слова ... молча подвожу Риту к  постели  и толкаю. Она падает на
спину,  не  расжимая  век;  я  ложусь  рядом.  В течении  нескольких  секунд
происходит неловко-безошибочная подгонка  двух  тел  ...  Рита  раскрывается
навстречу мне, как влажный тропический  цветок; я крепко прижимаю её  руки к
постели -- так, чтобы она не могла шевельнуться. "Открой глаза ...  -- шепчу
я,  --  Когда я буду овладевать тобой, я  хочу смотреть тебе  в глаза."  Она
подчиняется  ... и сквозь её замутнённые зрачки я с торжеством наблюдаю, как
моя плоть вторгается в неё, заполняет её целиком и вытесняет всё остальное.
     Затем время опять  потеряло  свою непрерывность -- следующие  несколько
десятков  минут оставили  в моей  памяти лишь отдельные картинки.  Например:
распахнутое настежь окно, задёрнутая  штора развевается под ударами знойного
ветра. Я лежу на кровати и смотрю, как Рита пытается достать с верхней полки
какую-то книгу (обнажённое тело вытянуто в струнку, лицо --  сосредоточено).
Какая это была  книга и  зачем  ей понадобилась --  не помню.  "Тебе сколько
лет?"  -- вдруг спрашиваю  я; "Двадцать  шесть.  -- оборачивается Рита, -- А
тебе?" В её  ушах блестят крошечные серебряные серёжки, и я наконец понимаю,
почему у меня саднит поцарапанный язык. "Тридцать один." -- отвечаю я.
     Потом: мы стоим в душе -- по моим плечам бьют упругие струи воды -- под
моими руками  скользит упругое  ритино тело.  Её  волосы намокли  и потеряли
прямоугольные  очертания  каррэ ... мокрые руки  гладят  меня по  спине  ...
мокрые  губы целуют шею. Я  легонько  нажимаю  на её  плечи, и  она  покорно
опускается на колени ...
     Когда время возобновляет своё непрерывное  течение, мы лежим  в обнимку
на кровати у меня  в комнате. Будильник на тумбочке показывает 17:35. Тёплый
сквозняк  ласково  гуляет  по  моей коже, огромные чёрные глаза Риты  в упор
смотрят  мне  в лицо. Взгляд  её тревожен, лоб  нахмурен.  О чём она  сейчас
думает?...  "О  чём ты сейчас  думаешь?"  -- "О тебе ... почему я в тебя так
сильно влюбилась." -- "И почему же?" -- "Долго объяснять." Её ответ звучит с
нехарактерно резкой интонацией  ...  я  с  удивлением  отстраняюсь. "Я  тебе
обязательно расскажу, Игорёк ... -- Рита ластится ко мне, покрывает моё лицо
лёгкими  поцелуями, -- ...  только не  сейчас, ладно?"  Я  встаю  с постели:
"Ужасно  хочется есть ... как насчёт  того, чтобы  чем-нибудь закусить?" Она
садится и обводит комнату глазами в поисках своего сарафана. "Не  надо. -- я
удерживаю её  за  руку,  -- Мне нравится  смотреть  на тебя обнажённую." Она
улыбается, и мы выходим в коридор.
     Узкие ритины ступни неслышно  ступают по блестящему паркету, мои ступни
почему-то шлёпают. Громко скрипит кухонная дверь.
     "Какой  у  тебя порядок! --  улыбаясь, говорит Рита,  --  Ты  живёшь  с
мамой?"  Мне не  хочется отвечать на  её  вопрос  ... я лезу  в холодильник:
"Молоко  будешь?"  Где-то  в  недрах  квартиры  хлопает  от сквозняка дверь.
"Подожди, Игорёк ... -- среагировав на тревожную  интонацию, я оборачиваюсь,
-- Ты что, женат?" В ритином взгляде написано болезненное недоумение.  "Да."
-- коротко отвечаю  я. "А  где  твоя жена?" -- "Уехала на  дачу."  Несколько
секунд  Рита  молчит ...  на  её лице  вспышками  меняются выражения  -- так
быстро, что я  не успеваю зафиксировать ни одного из них.  "И дети есть?" --
"Сын. Шесть  лет."  Наступает молчание, перемежаемое  воркованием голубей  и
криками  детей  внизу  во  дворе  ...  "Что ты  теперь  намерен  делать?" --
спрашивает она  деланно-спокойным голосом. "А что ты?... -- парирую я, чтобы
выиграть время,  --  Только не  говори, что ты  незамужем  ..." Гордый своей
наблюдательностью,  я  собираюсь объяснить, как  я догадался,  но  Рита меня
перебивает: "Знаешь, куда  исчезло моё обручальное кольцо?" И действительно,
куда?...  положила в сумочку, оставила  на работе?... Какое это имеет сейчас
значение?! "Я выкинула его в урну." Меня как будто  ударили палкой по голове
... я смотрю на  неё, как на опасную (для самой себя) сумасшедшую -- но она,
кажется, этого не  замечает. "У  меня не  было ни малейшего сомнения, что ты
испытываешь ко мне такие  же чувства, какие я  -- к тебе ... -- ритин взгляд
сначала мягчает, потом внезапно прорывается тревогой и болью, -- Пожалуйста,
скажи мне, что я не ошиблась."
     Меня пронизывает смесь жалости и удивления ... я не знаю, что ответить.
За кухонным окном шелестят верхушки тополей.
     "Ты   --  самая  желанная,  самая  привлекательная  женщина,   какую  я
когда-либо встречал ... -- по выражению её лица  я  понимаю,  что это не то,
чего ей хочется услышать, и неуверенно добавляю, -- Я думаю, что я тебя ..."
-- выговорить  слово "люблю"  не удаётся.  Мне почему-то вспоминается наша с
Иркой свадебная  фотография (иркина голова доверчиво и уютно склонена мне на
плечо, на  лице -- ясная безмятежная улыбка) ...  я краснею и  умолкаю. Рита
молчит, в её чёрных глазах -- непрерывно меняющиеся отблески скрытых от меня
эмоций ...  Почему  я ощущаю себя  виноватым перед ней?...  Виноватым в чём?
Лучи  закатного  солнца придают  её  коже красноватый оттенок (она стоит  на
пороге  кухни)  ...  я вдруг опять  замечаю  её наготу. В  глубине  квартиры
раздаются неясные шумы: то ли сквозняк шелестит свалившейся на  пол газетой,
то ли бормочет  не  до конца  прикрученное радио в иркиной комнате.  Я вдруг
замечаю, что  у  Риты  замечательная  осанка --  ноги выпрямлены  и  сведены
вместе, плечи расправлены, грудь торчит  вперёд. Возбуждение овладевает мной
опять -- я поворачиваясь в  полоборота и стараюсь незаметно прикрыться рукой
...
     Господи, пошли мне что-нибудь сказать!...
     "А какие  чувства испытываешь  ко мне  ты?  --  наконец  спрашиваю я  и
внезапно  понимаю, что  задал правильный  вопрос,  --  Какие  эмоции,  кроме
сексуальных, ты  можешь  чувствовать ко мне,  если мы  встретились несколько
часов  назад и  почти не разговаривали?" Ощущение  вины перед ней исчезает и
тут же возвращается  раздражением. "Что ты вообще обо мне знаешь?... За что,
за  какие  достоинства  ты  могла  полюбить  меня  как  человека?!"  Цепочка
всполохов в ритиных глазах резко обрывается, губы оживают -- но произносимые
ими слова не являются  ответами  на мои  вопросы.  "Я  тебя сейчас о  чём-то
спрошу,  -- по её  лицу пробегает гримаса боли, --  и ты должен сказать  мне
правду." Я стою, опершись рукой на прохладную поверхность холодильника, жду.
"Сколько у тебя было любовниц с того момента, как ты женился?" Смысл вопроса
доходит до меня в несколько этапов ... я открываю рот,  чтобы  ответить  ...
закрываю опять ...  открываю снова  ...  с кристальной ясностью понимаю, что
правдивый ответ  закончит  наш роман сразу  и  навсегда.  Ужас потерять Риту
схватывает меня ледяной ладонью. "Какое это имеет значение?!" -- с фальшивым
возмущением  восклицаю я. "Сколько  у тебя было любовниц?" -- повторяет Рита
ровным голосом.
     Чтобы выиграть время, я пересекаю кухню и сажусь на табуретку.
     "Поверь мне ...  -- я вижу, что слова отскакивают от неё, как горошины,
но всё  равно  продолжаю  говорить,  -- Клянусь здоровьем Гошки:  то,  что я
чувствую к тебе -- уникально и неповторимо ...  я  не испытывал  такого ни к
любовницам, ни к жене, ни к чёрту,  ни к  дьяволу!!" Рита  упрямо молчит ...
раздражение бросается мне в голову и пульсирует в висках тупыми равномерными
ударами  ...  "Ну  хорошо,  сейчас  я  тебе  скажу. --  несколько  секунд  я
сосредоточенно шевелю губами,  --  Дай  только  подсчитать  ...  а  то  ведь
ошибусь, не дай Бог, в заблуждение тебя введу ... --  я  осознаю абсурдность
происходящего,  но остановиться  не могу, --  Восемнадцать ... или  подожди,
кажется,  одну  пропустил  ...  для  ровного  счёта  скажем,  двадцать."  На
несколько  секунд  воцаряется тишина.  "Это  правда?... ты  не  шутишь?"  --
"Правда.  --  злобно подтверждаю я, -- Не шучу.  Всегда  был  неравнодушен к
женскому полу."
     Рита поворачивается и идёт, почти  бежит обратно в мою спальню. Быстрая
россыпь лёгких шагов, хлопок двери.
     "А  чего  бы  ты хотела? -- кричу я ей вслед, -- Чтобы после нескольких
часов,  проведённых с  незнакомкой  ...  пусть  даже  прекрасной,  я  бросил
маленького ребёнка и жену, с  которой прожил девять лет?..."  Ответом мне --
молчание. "Тебе  ведь  ребёнка оставлять не придётся ... если у тебя  вообще
есть  ребёнок  ..." Сквозь  оправдательно-обиженную  чушь  до  меня внезапно
доходит,  что у нас с  Ритой  всё  кончено, и я осекаюсь  на  полуслове. Моё
раздражение  сменяется ужасом ... сердце ухает вниз,  будто  с  американской
горы  ... "Подожди, дай мне  хоть сколько-нибудь времени! --  я встаю и иду,
непрерывно ускоряя шаг, по коридору, -- Может, я  сумею полюбить тебя нужным
тебе  способом! --  со  лживостью  этой  фразы  может  соперничать  лишь  её
смехотворность. -- Подожди!"  В  тот  момент,  когда я достигаю  двери своей
спальни, та раскрывается; на пороге  -- полностью одетая Рита. Глаза её сухи
и  смотрят сквозь  меня, лицо перекошено  болью  ...  она  меня  не видит. Я
вытягиваю руку, загораживая ей путь.
     Её зрачки вспыхивают мимолётным вниманием.
     "Пропусти  меня,  пожалуйста. -- её голос хрипл, но твёрд, -- Если тебе
меня хоть чуточку жалко, ты меня  сейчас пропустишь." Я понимаю, что это  --
мой последний  шанс что-то  ей сказать. "Я честно ответил на твой вопрос. --
чтобы скрыть судорожное  дыхание, я стараюсь  выговаривать  слова как  можно
чётче, -- А теперь  прошу  выслушать меня." Ритины глаза смотрят в мои глаза
-- она меня, кажется, видит. "Ладно, я согласен -- я не люблю тебя в обычном
смысле  этого слова.  Я просто  не  могу влюбиться  всей  душой в  человека,
которого встретил несколько часов назад ... не могу и всё!"
     Я делаю паузу, чтобы перевести дух. Смотрю на Риту, стараюсь обнаружить
и запомнить какие-нибудь ещё не обнаруженные мелочи: длинные чёрные ресницы,
маленькую родинку на щеке, ямочки на сгибах рук.
     "Для  меня любовь  -- это  на пятьдесят процентов дружба, а  дружба  за
несколько  часов   развиться  не  может!"  --  зубодробительная  банальность
произносимого сводит мои скулы, как лимон ... но  остановиться невозможно --
иначе она уйдёт  и будет потеряна навеки! Рита  внимательно смотрит на меня,
однако, о чём  она думает, понять  невозможно.  "Но,  несмотря на отсутствии
платонической составляющей в  моих чувствах к тебе, ты неодолимо привлекаешь
меня  физически ...  такого  со мной не бывало  никогда!... --  на моём  лбу
выступила  испарина; рука,  которой я опираюсь на притолоку,  дрожит, -- И я
уверен, что ты чувствуешь ко  мне то же самое!" В ритиных  глазах вспыхивают
чёрные  искры: она  хочет  что-то  сказать,  но  передумывает  ...  и  вдруг
решительно  отводит мою руку в сторону. Она стремительно идёт  к двери --  я
бегу за ней  ... "Подожди!" -- она даже не оборачивается. Мы вместе вылетаем
на лестничную клетку. Я хватаю  её за запястье,  насильно поворачиваю к себе
лицом и кричу: "Я уверен, что тебе со мной в постели было так же хорошо, как
и мне с  тобой!..."  Несколько мгновений Рита  молчит (я смотрю ей в  глаза,
потом  случайно  отвожу  взгляд  и  замечаю   проступающие   сквозь  сарафан
заострения её сосков). Она резко  вырывает руку и медленно,  разве что не по
слогам, произносит: "Даже если б ты был импотентом -- мне было бы с тобой не
хуже!"
     "Ой, мамочки!!!..."
     Мы с  Ритой  синхронно  поворачиваем  головы  и  видим  спускающуюся  с
верхнего этажа соседку (я с ней, вообще-то, знаком -- она иногда  сюсюкает с
Гошкой  и  пичкает  его  отвратительными   синтетическими  леденцами).  Рита
стремглав бежит вниз по лестнице -- дробный  стук  каблуков эхом рассыпается
по гулкому трёхмерному пространству  подъезда.  Я обнаруживаю себя,  стоящим
посреди  лестничной  площадки  в  чём   мать  родила,  и   медленно  пячусь,
провожаемый ошарашенным соседкиным взглядом, в свою квартиру.



2.


     Я часто  прихожу по вечерам  на  набережную.  Смотрю  на  теряющийся  в
темноте  пустынный пляж, слушаю рёв разбивающихся о  песок волн. Серебристый
шар луны  низко плывёт над  невидимой  линией горизонта, под  ударами  ветра
пальмы  размахивают   своими  разлапистыми  кронами.  Широкая  дуга  кафе  и
ресторанов,  окаймляющая бухту, светится в  ночи огромной бело-жёлто-красной
подковой.  По  белым плитам  набережной  прогуливаются  парочки и  компании,
шустрые  австралийские дети с криками бегают вдоль песка ... а  я, укрываясь
темнотой  и  размётанными  ветром  волосами,  украдкой   заглядываю  в  лица
прохожих.  Я  добираюсь до самого конца набережной, но никого не нахожу  ...
несколько  минут стою в  нерешительности.  И  наконец,  независимо  стуча по
тротуару каблуками туфель-лодочек (чтобы никто  не подумал, что  одиночество
тяготит меня), я иду обратно к своей машине. Через десять  минут  я  войду в
пустую квартиру, переоденусь в  уютное  домашнее  платье  и сяду  читать или
смотреть  телевизор  ...  а  скорее всего, устроюсь  в мягком удобном кресле
перед компьютером и привычным  движением  руки пошевелю  мышью.  И будто  по
мановению волшебной палочки, бездонно-чёрный квадрат перед моим лицом оживёт
ярким  светом.  Навстречу  мне распахнётся волшебная  дверь; не  спеша,  как
королева, я шагну в свой  удел -- в  мир  прямоугольных окон  и  выровненных
лесенками  строчек.  В мир,  где каждый  символ прост  и понятен, как старый
верный солдат; в мир, где неудачи и потери устраняются магическими нажатиями
клавиш -- без боли  и слёз. Непредсказуемый  хаос бесчувственной  реальности
отступает на второй план  ... за окном  шелестят листья деревьев,  откуда-то
издалека доносится еле слышная музыка.




     Мой отец  погиб, когда  мне было восемь  лет. Погиб у  меня  на глазах:
вступившись за какую-то пожилую женщину. Я точно не помню, как это произошло
... помню только, что в тот день он зашел за мной в школу без предупреждения
-- мы  даже чуть не разминулись (я всегда была самостоятельная,  с семи  лет
ходила в школу и  из школы сама). А потом эти идиоты на автобусной остановке
-- их было, по-моему, пятеро: отец сделал им замечание, а затем ... затем от
него  уже ничего не зависело.  Первого  он свалил,  как быка на  бойне -- но
оставались ещё четыре, и у одного из них был нож. Когда приехала милиция, то
парень,  которого отец ударил первым,  всё  ещё валялся в пыли  без сознания
(остальные убежали) ...  Потом был суд -- мать ходила  на все заседания.  По
вечерам она приходила, кормила меня ужином, мыла посуду, и проводила остаток
дня перед телевизором: глаза сухие  и, почему-то, чуть  прищуренные  (как от
яркого солнца),  лицо -- будто каменная  маска.  Когда  она вернулась  домой
после  оглашения приговора, то сожгла все фотографии  отца, кроме одной -- а
единственную оставшуюся вложила в конверт  и отдала мне, сказала, чтоб я  её
куда-нибудь  спрятала. Эта фотография до сих пор  со  мной  и даже  в том же
самом конверте: отец  там -- молодой, моложе, чем я сейчас,  стоит в плавках
на пляже,  позади  море.  Видно, что он  был  очень привлекателен:  высокий,
статный, белозубая улыбка, на лице -- смесь романтичности и  мужественности.
За свои тридцать с хвостиком я встречала лишь  двух человек с  такой улыбкой
-- отца и Игоря.
     Мы прожили вдвоём с матерью чуть больше восьми лет, а когда я закончила
школу и уехала в Москву учиться, она вышла замуж за старого отцовского друга
дядю Мишу  (они, я думаю,  давно  решили пожениться --  просто ждали, пока я
уеду). Я нисколько мать не ревновала и к дяде Мише всегда относилась хорошо,
хотя  их женитьба и явилась для меня полнейшей  неожиданностью. Через  год у
них родились двойняшки, и им стало не до меня ... впрочем, большого интереса
к тому, что там у них, в провинции происходило,  я уже тоже не испытавала. Я
с   головой  погрузилась   в  столичную  жизнь:   театр  на  Таганке,  стихи
Мандельштама и  Цветаевой, проза Булгакова и Кафки,  интеллектуальные  песни
под  гитару  -- ну и, конечно, поклонники.  Где-то в конце третьего курса из
довольно обширного их  числа выделился Сашка  Веретенников --  мы поженились
незадолго до окончания института. Сашка был  завидным женихом:  москвич,  из
хорошой  семьи,  кончил  физтех  с  красным  дипломом  --  все  мои  подруги
завидовали мне зелёной завистью. Я, в общем,  была с ним счастлива -- но ...
как  бы  это объяснить ... без особого кипения  страстей. Мы оба поступили в
аспирантуру, оба  в срок защитились  и  распределились: я -- в НИИАН, а  он,
соблазнившись высокой зарплатой, -- в некий закрытый НИИ.  Детей мы отложили
до переселения в новую квартиру, которую -- согласно уверениям строителей --
мы должны были получить через полтора года.
     Наш с  Сашкой  маленький  мирок продолжал своё  тихое существование  до
вторника, 14 июня 1988 года. В тот день я встретила Игоря.
     Я  увидала  его в фойе НИИАНа, и -- после первого взгляда --  жизнь моя
изменилась  бесповортно  и  навсегда.  Мои способности  к  логике  мгновенно
испарились, и никакие рациональные  аргументы, которыми я  себя уговаривала,
разума не достигали. В дополнение к поразительно точному внешнему сходству с
моим  отцом,  у  Игоря была такая  же  улыбка -- одновременно  романтичная и
мужественная. И мне сразу же показалось -- я была в этом абсолютно  уверена!
--  что он испытывает  ко  мне те же чувства, какие я испытывала к нему.  Он
подошёл ко мне и завёл разговор, мы договорились встретиться после семинара.
Я помню  свои ощущения: сердце колотится с такой силой, что мне страшно, что
Игорь  услышит его удары, а обручальное кольцо жжёт палец, будто раскалённое
добела.  Когда  я  вернулась в  свою комнату (до семинара  оставалось  около
получаса),  то  сняла кольцо и положила  перед  собой на стол: тонкий ободок
жёлтого металла  тускло блестел в полумраке комнаты (стояла страшенная жара,
занавески на окнах были задёрнуты). Быстро, чтобы не передумать, я завернула
кольцо в обрывок бумаги и швырнула в урну.
     Даже  сейчас, когда  я  знаю, чем всё это закончилось,  я не жалею ни о
выброшенном обручальном кольце,  ни о  том,  что поддалась  закружившему мне
голову безумию.  У  меня осталась  память о нескольких проведённых с  Игорем
часах, когда  рвущая сердце  нежность  смешивалась с восторгом безусловной и
беспрекословной принадлежности другому  человеку.  Даже сейчас,  после  семи
прошедших лет я могу закрыть глаза и оживить ниспосланное мне тогда ощущение
гордости -- гордости от  того, что меня полюбил самый умный и самый красивый
мужчина в мире. Мои чувства были странной  смесью платонической влюблённости
и могучего чувственного притяжения ...  я  не ощущала ничего подобного ни до
встречи с Игорем, ни после.
     А потом всё сразу кончилось.
     Я так и не смогла понять произошедшего -- и  даже не особенно пыталась:
когда я  начинаю во всём этом копаться, то испытываю такую боль, что хочется
покончить с собой. Дело даже не в том, что Игорь оказался женат (если б я не
была ослеплена собственными чувствами, то увидела бы это  сразу, как зашла в
квартиру:  присутствие любящей женщины чувствовалось там  в каждой  мелочи).
Ужаснее  всего, пожалуй, были эти  чудовищные банальности  о любви и дружбе,
которые  он начал  изрекать  в  ответ на мой вопрос  о  любовницах ... ну, и
астрономическое  их, любовниц  число; мне стало ясно, что я для него -- лишь
одна из  многих. Может быть, лучшая из всех,  но всё равно одна из  ... а он
для меня был -- единственным.
     Следующие несколько месяцев  слились в один  непрекращающйся  кошмар. Я
понимала, что так, как жила раньше,  жить больше  не смогу.  Я сказала мужу,
что ухожу -- и  это  было  тяжелее всего.  Сначала он  подумал,  что я шучу,
затем, когда до него всё-таки дошло, стал  изводить  меня допросами -- мы не
спали ночами, выясняя отношения. Когда я призналась, что  была  ему неверна,
Сашка ударил меня по  лицу ... потом  двое суток  просил прощения. Мы жили с
его родителями, и те, заподозрив неладное (только слепой бы не заподозрил!),
постоянно   приставали  к  нам  расспросами  --  в  ответ   на   которые   я
отмалчивалась, а Сашка  хамил. Наконец, я подала на развод, и, поскольку муж
согласен не  был, назначили суд. На работу я ходить перестала, благо режим у
нас  в  НИИАНе был свободным, и  проводила все дни напролёт у австралийского
посольства:  решила  подать  на  эмиграцию.  Через   месяц  Сашка  возражать
перестал, и нас развели. Он стал жутко пить, а один раз привёл домой ужасную
размалёванную  девицу  --  так  что  мне  пришлось  переселиться  к подруге.
Знакомые доносили, что Игорь  разыскивает меня в НИИАНе -- уж не знаю, зачем
... но я  никак на это не реагировала: решение было принято и обжалованию не
подлежало.
     Лето и начало осени прошли в безумных хлопотах: переклички в очередях у
австралийского  посольства,  заполнение  анкет,  подготовка  к  экзамену  по
английскому. В начале ноября  мне дали въездную визу в Австралию, и  я стала
бегать  по  инстанциям,  добиваясь  выездной визы  из  России.  Наконец, все
необходимые документы  были получены -- я купила билет  на 28  января. Кроме
подруги, у  которой я жила, и матери, дату отлёта я не  сообщала никому,  но
Сашка всё равно откуда-то узнал и притащился в Шереметьево прощаться; он был
до иссиня пьян и едва держался на ногах. Когда объявили  мой  рейс, я обняла
его и шепнула  в ухо: "Прости меня." -- отчего он отчаянно  заплакал, закрыв
лицо руками и всхлипывая, как маленький ребёнок.




     С  тех пор прошло семь  лет. Я  живу в Сиднее и работаю  программисткой
(науку я  безжалостно бросила --  она мне казалась  одним  из  звеньев цепи,
приковывавшей   меня   к   уже   не   существовавшей,    отмершей    жизни).
Программирование приносит мне удовлетворение, да и зарабатываю  я хорошо  --
жить в Сиднее  мне нравится. Днём  работаю, вечером  бегаю трусцой  в парке,
потом ужинаю и ... чаще всего, опять  работаю.  Друзей  у  меня  немного:  в
основном,  такие же,  как  я,  программисты;  большей  частью русскоязычные,
меньшей  частью  --  австралийцы. Было  три  романа,  все неудачные -- в том
смысле, что мы  расстались (а может, наоборот -- в  том  же  самом смысле --
удачные ... это как посмотреть). Два раза в гости приезжала мать, второй раз
--  вместе  с дядей Мишей и близнецами. Иногда пишет Сашка: живописует,  как
ему хорошо  живётся с молодой  женой  и  как  много  денег  он  зарабатывает
бизнесом. На  его письма я  отвечаю всегда (потому что я всегда  отвечаю  на
письма) -- но, по возможности, коротко.
     Я  думаю,  что  моё  решение  порвать  с  предыдущей  жизнью  оказалось
правильным, и от своего потрясения семилетней давности я, насколько это было
возможным, оправилась. Мне по-прежнему  больно  вспоминать о  тех нескольких
часах в июне 88-го,  но уже не так остро ... да и приходят эти  воспоминания
намного реже -- может быть, раз в 2-3 дня.
     От   старых  времён  у  меня  осталась  лишь  одна  странная  привычка:
прикрываясь  (если  дело  происходит днём) зеркально-отражающими  солнечными
очками,  искать в лицах встречных  мужчин  романтически-мужественную  улыбку
моего отца.



3.


     Обшарпанное помещение  бара для младшего лётного состава тонуло в сизом
дыму. Розовые тела купидонов и бело-розовая униформа валькирий, в смешении с
белыми крыльями  тех и  других,  делали толпу посетителей  похожей  на  стаю
фламинго.  Бармен  -- пожилой  основательный  грифон  -- в поте лица  своего
наполнял стаканы  нектаром и  ликвидизированной амброзией,  принимал деньги,
выдавал сдачу и при этом ещё успевал перекидываться шутками с завсегдатаями.
Бережно  неся в  руках стакан с  двумястами граммами "Олимпийской",  купидон
92.12.095.ru/Фиолетовый протиснулся к  крайнему  столику  у  окна.  Из  всей
компании,  которая  собиралась  здесь по пятницам,  пока  присутствовал лишь
103.11.095. ru/Оранжевый.
     --  Как дела? -- поинтересовался у приятеля /Фиолетовый, усаживаясь  на
своём обычном месте.
     -- *****! -- кисло отвечал тот.
     Из стоявшего в углу музыкального ящика гремела  вошедшая недавно в моду
"Песнь гор"  в обработке для лютнево-арфового ансамбля -- компания валькирий
за соседним столиком ритмично раскачивалась в такт бравурным аккордам.

     --  Что так пессимистично?  -- на румяной мордашке  /Фиолетового играла
всегдашняя бодрая улыбка (выражавшая, как и полагалось по Уставу, счастливую
гармонию с окружающей его в данный момент средой).
     -- А-а  ...  -- /Оранжевый  непределённо  махнул рукой, -- Рассказывать
неохота. -- По усердию, с которым он  выговаривал слова  и плавности жестов,
было ясно, что он сильно навеселе.
     Сквозь  испещрённое  отпечатками  рук  оконное  стекло  виднелся  узкий
изогнутый  серп  месяца,  далеко внизу плыла бесконечная равнина тёмно-синих
облаков.  В   центре  стола,   рядом  с   заполненной  окурками  пепельницей
возвышалось  на  три четверти пустое  вместилище креплёного  нектара; кругом
валялись  пустые упаковки  из-под сушёных соцветий  вербы -- любимой закуски
/Оранжевого.  На  облезлой стене прямо  над  столом  красовалась табличка  с
надписью  "Петь,  летать,  плевать  на  пол  и  танцевать в  воздухе  строго
воспрещается".
     /Фиолетовый поёрзал на своём стуле, бросил недовольный взгляд в сторону
окна (оттуда  дуло) и сложил крылья так, чтобы они  закрывали его  маленькую
розовую попку.
     --  Можешь меня  поздравить, Орик.  --  он  радостно улыбнулся,  -- Наш
главный  подписал  приказ   о  повышении  ...   на  следующей  неделе  будем
праздновать! Я уже и платье заказал.
     -- Бело-розовое  или розово-белое?  --  завистливо спросил  /Оранжевый,
вытаскивая из висящей на шее сумочки пачку "Благо-вонных" и зажигалку.

     -- Бело-розовое.
     -- На операцию изменения пола записался?
     -- Записался. -- /Фиолетовый почесал левое крыло и отхлебнул из  своего
стакана.  -- Как-то мне не по  себе от этого стало ... сто  тринадцать лет в
купидонах проходил, а теперь вдруг -- в валькирии ...
     -- А ты, Филя, об этом не  думай. -- ободрил друга /Оранжевый несколько
заплетающимся языком, -- Ты теперь о том думай, как тебе зарплату прибавят и
в общежитии отдельную комнату дадут. Загордишься теперь, поди ... со старыми
друзьями и говорить не захочешь!
     --  Почему  это  не  захочу?  --  с  подчёркнутой  скромностью  отвечал
/Фиолетовый, -- Захочу. И потом тебя тоже скоро повысят: ты ведь по зарплате
до купидонского максимума уже дошёл? -- значит, теперь уже недолго.
     -- Как же, недолго ... -- с неожиданной злобой  огрызнулся  /Оранжевый,
-- *** мне в *** будет, а не повышение!...
     -- Никак случилось что? -- ахнул /Филетовый.
     --  А то  нет?!... --  /Оранжевый опорожнил  вместилище  нектара себе в
стакан и, гулко глотая, выхлебал до дна. -- Значит, присмотрел я себе жертву
сегодня:  девка  --  молодая,  влюбчивая  ...  сердце  --  в пол  груди,  на
оптическом зрении стрелять можно!  Ну, и  пустил стрелу в самую  серёдку ...
она только  ойкнула!  Потом к парню подлетаю ... и тут я,  понимаешь, как-то
расслабился: пульнул,  значит, сгоряча и ... того ... маху, в общем, дал. --
/Оранжевый глубоко затянулся  докуренной  почти  до фильтра  сигаретой, -- А
тут, как назло, патруль ... и эта, понимаешь, **** начинает пальцы загибать:
до пяти уставных  метров  не  подлетел -- это  раз,  ренгеновский прицел  не
включён  -- это  два, общая расхлябанность стиля обслуживания -- это три ...
Короче, телегу накатала ... -- несчастный купидон сокрушённо покачал головой
и раздавил окурок в пепельнице.
     -- А дальше что? -- сочувственно спросил /Фиолетовый.
     --  Я  с  дежурства прилетаю,  а  секретарша  главного  и  говорит,  --
передразнивая   манерную  женскую   скороговорку,   /Оранжевый   затараторил
писклявым кривлячим  голосом, -- "Господин арх-ангел ждёт вас не дождётся --
весь из себя гневливый." А мне что?... -- купидон ожесточённо, обеими руками
почесал в своих спутанных кудрях, -- Я ему: "Как тут  хорошо работать можно,
когда /Голубого в отдел гомосексуализма перевели, а /Жёлтый, понимаешь, -- в
отпуске?... Мало того, что я за троих пашу, так ещё при  том и  ошибиться не
имею права?!..." В общем, поговорили ... --  /Оранжевый вздохнул  и печально
повесил голову.
     -- Ты чего, совсем промазал? -- осторожно спросил /Фиолетовый.  --  Или
краем всё же зацепил?... Чего они так на тебя взъелись?
     -- Уж лучше бы совсем! -- неохотно отвечал /Оранжевый.
     Отзвучал  последний   аккорд  "Песни  гор",  музыкальный   ящик  умолк.
Прокуренный воздух бара наполнили ранее не слышные разговоры.
     -- Как это -- лучше? -- недоумённо переспросил /Фиолетовый,  -- Ты куда
ему попал?
     Прежде, чем ответить, /Оранжевый сделал тягостную паузу.
     -- Куда ... куда ... -- неохотно выговорил он, -- В *** я ему попал ...
вот куда!
     Он  злобно отодвинул  свой  стул и  направился в сторону  расположенной
неподалеку двери туалета.


