Александр Силаев
Пародии

666 способов познать Будду
Луиза и Эдельвейс
Гегемоныч
Конец истории
Что ты, сука, понимаешь в котятах?
Как продать родную мать?
Дом политической терпимости
Мальчик Влад
На три буквы
Рассказ о Боге
Наш маленький декаданс
В народ
Как стать национальным героем?
Забытое искусство коалы
Мастер Макс
Школьный учитель
Правда о невинно убиенных
Братья во Христе


   Александр Силаев
   666 способов познать Будду
   рекомендации начинающим пассионариям

   На фоне нашей исконней тяги к энтропии и полного социально-политичес-
кого бурелома для российского человека нет более занятной  и  любопытной
задачи, нежели выжить. Наш родимый  моральный  перекосяк  вновь  требует
этого от каждого, кто молод душой и не собирается оставлять бренный  мир
на откуп разномастным козлам.
   Выживать, разумеется, можно по-разному. Рекомендуется,  в  частности,
заготовка соломы на зиму, подманивание  западных  инвесторов,  отчаянные
занятия айкидо. Некоторые советуют в целях выживания прикупить банк  или
завести себе любимого человека. Другие настолько радикальны, что всерьез
советуют наплевать на плачевные последствия  и  сгоряча  возлюбить  весь
мир. Разумеется, мы ничего не имеем против этих  традиционных  способов,
но ради разнообразия хотели бы предложить  старинный  восточный  рецепт:
познать Будду. Или стать буддой, что, в принципе, то же самое.
   Предлагаемый метод имеет свои  положительные  особенности.  Например,
вам будет тем лучше, чем хуже складывается внешняя ситуация (а это, сог-
ласитесь, огромный плюс!). Спешим заметить, что главным образом мы брали
концептуальный аспект соверщенствования своего духа.  В  родимых  местах
Будды к тому есть многообразные практики, медитативно ведущие к просвет-
лению. Однако мы исходили из реалий жизни и в первую очередь спешили пе-
речислить активные способы, пусть несколько странным для нас  путем,  но
тем не менее ведущие к тому же духовному состоянию. Иными словами, в на-
ши шестьсот шестьдесят шесть советов не вошли те рекомендации, которые и
без того знает традиционный Восток. Итак, способ первый...
   ...заключается в том, что вы приходите на левую демонстрацию. Забира-
етесь на трибуну, выбрасываете к  чертям  председателя  коммунистической
партии и начинаете нараспев читать Иоанна Богослова. Если заряженная ва-
шей силой толпа начинает плакать, аплодировать и в предчувствии  оргазма
махать красными флажками, я могу поздравить: вы - будда.
   2. Вы просачиваетесь на Рождество в православный храм, выкидываете на
хрен главного попа и занимаете его место. Верующие ждут. Вы крестите  их
кадкой с фикусом либo своим радиотелефоном.  Несколько  секунд  молчите.
Затем извлекаете работу Маркса "Капитал" и с максимальным чувством чита-
ете ее вслух. Причем тут будда, спросите вы? Видите ли, он  познается  в
том момент, когда наскозь пронизанные вашей силой люди бухнутся на коле-
ни и испросят благословения. А вам ничего не останется,  как  процитиро-
вать старикана Фридриха: Бог мертв, мои православные дарлинги! И дарлин-
ги будут целовать ваши святые руки, даже если вы случайно заметнете кад-
ку с фикусом в направлении пресвятой Богородицы.
   3. Вы проникаете на воровскую сходку и с криком "банзай" мочите  вер-
ховного пахана. Воры в недоумении, при них с криком "банзай" так еще  не
делали. "Тихо, - говорите вы. - Сейчас начнется".
   Брательники замирают. Вы загадочно молчите и невзначай воздеваете ру-
ки к небу. Достаете Евангелие. И начинаете с того места, где Иисус  ска-
зал: не убий. Затем вы перечисляете заповеди, а воры впадают  в  рассла-
бон, тихо мочатся в штаны и начинают  раскаиваться  в  своем  отнюдь  не
евангельском существовании. "Господи, - восклицает один.  -  Прости  мне
прелюбодеяние с Машей". - "Иисусе, - рыдает молодой урка. - Простишь  ли
мне, что возжелал "девятку" ближнего своего? " - "О, - плачет киллер.  -
Помилуй мне, что судил ближнего своего". Все на коленях.
   Вы прохаживаетесь вдоль грешников, видете их смиренные поникшие голо-
вы и молчаливо начинаете отпускать грехи. В этот  момент  вы  достигаете
состояния будды, оставаясь в нем все отпущенное вам годы.
   4. Можно выучить язык черепах. Полное овладение их словарным  запасом
есть не что иное, как дoлгий путь к познания Будды.
   5. Вы берете сочинения Канта, Гегеля, Шопенгаура, Ницше, Фрейда,  Юн-
га, Гуссерля, Рассела, Хайдеггера, , Борхеса, Кафки,  Джойса,  Розанова,
Бердяева, Сковороды и Мераба Константиновича Мамардашвили. Затворяетесь.
Читаете все это на протяжении пяти лет. Прочитали один раз - читаете все
заново. Понятно, что года через три вас будете выворачивать  от  челове-
ческой мудрости... Не отчаивайтесь - читайте! В крайнем  случайно  можно
проблеваться, отойдя в угол. На пятом году вы почувствуете,  что  знаете
куда больше всех этих людей. На шестом году вы становитесь буддой.
   6. Выбираете самый криминальный район  города,  такой,  как  правило,
есть везде. Сводите знакомство с тамошними наркоманами (в таких  районах
они дремлют на ветвях, валяются в лужах, сидят в ящиках, свисают с  каж-
дого балкона, около каждой скамейки их - пять-семь  штук).  Первый  этап
закончен, когда вы в доску скорешитесь с этими потенциальными нелюдями.
   Дождитесь, когда десяток ваших новых друзей соберется вмазаться в од-
ном из подвалов. Идите с ними. По дороге выкрадите весь кайф.
   Ну вот, вы пришли... "Ну че, пацаны, - скажет их неформальный  лидер.
- Закинемся или косяка забьем?" Посмотрят пацаны: а нет косяка! И  заки-
нуться то же вроде бы ничем. Не говоря уже о том, чтобы вмазать. Ну  ра-
зумеется: кумар-то у вас. Пацаны загрустят и начнут скорее всего  невело
материться. "Какая сука?" - будут орать они. "Порешу, на хер, падлу!"  -
скажет, видимо, их неформальный лидер. Это и будет моментом истины.
   Вы встаете и с улыбкой на устах  начинаете  читать  научно-популярный
текст о вреде наркомании. А что, разве нет таких научно популярных текс-
тов, разве в пользу пацанам их кумар? Так что вы  можете  быть  уверены,
что объектиная правда на вашей стороне. Вас, по всей видимости, попросят
заткнуться, может быть, даже начнуть бить по лицу.  И  вот  здесь  самое
подходящее время признаться, кто спер их дозу.
   Самое главное в том, чтобы дозу не отдавать. Можно драться, молиться,
говорить афоризмами - но не сдаваться. Если вас убьют -  что  ж,  такая,
видать, судьба. В том случае, если вас все-таки не убьют,  можете  смело
полагать, что с этого дня вы обладаете сознанием будды.
   7. Лучший способ узнать Будду -  осквернить  Будду.  Не  стесняйтесь.
Будда понимает, зачем вы это делаете.
   8. Выучите наизусть "Логико-философский трактат" Людвига  Витгенштей-
на. Согласно легенде, заучить это произведение наизусть мoжет только ис-
тинный Будда.
   9. Попробуйте принять в пионеры oднoгo из маклерoв на валютной бирже.
Не бойтесь ничего. Применяйте все методы: от нетрадициoннoгo общения  до
прямого шантажа с применением Центробанка. Есть оправданное мнение,  что
только будда может принять фондового менеджера в эту пoчившую  организа-
цию. Но будда может сделать это запросто.
   Принятие должно выглядеть классическим: с  подвязыванием  на  нервную
брокерскую шею красного атрибутика.
   10. Станьте президентом и провозгласите виртуальный пофигизм российс-
кой национальной идеологией. Проблема, однако, в том, что для этого пер-
воначально надо стать президентом. А президентом может стать  лишь  тот,
кто уже в некоторой степени познал Будду.
   11. Убейте своими руками сто человек, а затем спасите такое же  коли-
чество человек от неминуемой смерти - путь сложный, но верный.
   12. На последние деньги купите бутылку водки и подарите ее самому ма-
лосимпатичному из бичей. Это очень легкий  путь,  однако  деньги  должны
быть в самом деле последними.
   13. Разберитесь со всеми. Как ни странно, это действительно  ведет  к
просветлению.
   14. Отдайте жизнь за человека, который этого заслуживает. В загробном
мире вы будете полноценным буддой. А какая разница, в каком из  бессчис-
ленного множества миров им быть?
   15. Бросьте семью, работу и умотатайте  в  Африку.  Пошлите  людей  и
станьте вожаком стаи бегемотов. Это довольно сложно, поскольку  бегемоты
не очень склонны объединяться в стаи. Но вы на то и человек, чтобы выну-
дить их к новому образу жизни.
   Во главе своих питомцев грабьте банки, разрушайте мосты, начните  Ве-
ликую африканскую революцию. Нет ничего страшнее, чем стая должным обра-
зом обученных бегемотов.
   16. Зарегистрируйте Российскую национал-социалистическую партию будд.
Если в нее вступит хоть один настоящий будда, можете считать себя  таким
же, как он.
   17. Отправьтесь по свету творить добро. Когда вас начнут за  это  су-
дить и приговорят, считайте, что стали своеобразным буддой.
   18. Если вы мужчина, то оттрахайте женский монастырь. Если вы  женщи-
на, то вам достаточно просто отдаться такому мужчине (желательно, в  том
же монастыре). Невзирая на удовольствие или его отсутствие, вы все равно
превратитесь в будду.
   19. Выставьте на аукцион свое творческое наследие. Если за него дадут
больше миллиона долларов в ценах 1900 года, можете не сомневаться в сво-
ей причастности к великому пониманию будд.
   20. Начните жить по-марсиански. На вас будут показывать пальцем, кру-
тить пальцами у виска, предавать вас общественному порицанию, остракизму
и суду Линча - наплюйте на все, продолжайте свое марсианское поведение.
   Возможно, что от вас отвернутся близкие и родные. Не  беда:  что  они
вообще понимают? Возможно увольнение с работы, проблемы с законом,  пол-
ная неуверенность в завтрашнем дне. Однако что бы не случилось,  продол-
жайте гнуть марсианскую линию. С вами перестанут разговаривать. В  газе-
тах появятся карикатуры на вас. Ну и хрен  с  ними!  Проявите  принципи-
альность. Вас попытаются купить, уговорить, запугать - не  поддавайтесь,
будьте подлинным марсианиным. С другими ненормальными не  общайтесь,  им
слишком далеко до вас. Главное - верить в смысл и конечную цель.
   Воздастся сторицей.
   21. Не бойтесь быть умнее самых умных, сильнее самых сильных и наглее
самых раскрепощенных. Проживите так год. Когда он  пройдет,  посмотрите,
кем вы стали. Посмотрели? Я угадал, да?
   22. Станьте кремлевским призраком. Говорят, что  кремлевский  призрак
есть ни кто иной, как будда в своем  неудачном  воплощении.  Попробуйте,
убедитесь.
   23. Возьмите на себя грехи всего человечества. Это старый и проверен-
ный способ, его в обиходе называют "дедушкиным". В свое  время  им  вос-
пользовался Христос. И чтобы вы думали? Из заурядного и  забитого  еврея
стал полноправным буддой!
   24. Придите на эстрадный концерт с томиком  Канта.  Желательно  взять
"Критику". Певцу дайте денег, чтоб не лазил на сцену и не портил  погоду
своим ущербным попсовым голосенком.
   Выйдите на сцену сами! Петь, разумеется, строго  противопоказано.  Вы
должны воспользоваться Кантом и разбудить  в  попсовых  фэнах  и  фэнках
мысль. Как - это ваше дело. Можете вырывать страницы, делать из них  са-
молетики и особым, наталкивающим на рефлексию способом, выпускать в тол-
пу. Можете устроить ради пробуждения мысли акт Сожжения Книги.  То  есть
вовсе не обязательно тупо стоять и зачитывать ее  вслух,  чтобы  наивные
люди начали чего-то соображать...
   Стойте и не исчезайте. Если уверены, что можете  читать  ее  вслух  и
этим вызывать реакцию зала - что же, делайте то, в чем так сильно увере-
ны (однако спешу предупредить, что для расталкивания  чужой  мысли  этот
метод самый дурацкий). Есть оригинальный способ  -  забыть  Канта  дома.
Впрочем, некоторые поступали еще отвязнее: заклеивали рот синей  изолен-
той и пытались убедить в чем-то фэнов и их подруг без помощи слов. Самое
удивительное, что такое иногда удавалось.
   Так, будда номер 140678 поступил очень остроумно, обоссав  несчастный
зал, после чего галантно поклонился и ушел по неoтлoжнoму делу. Его нет-
ривиальное поведение высекло искру даже в тех душах, где  никакой  искры
не было никогда. У восьми фанатов началась  столь  глубинная  рефлексия,
что через энный промежуток времен они сами обрели сознание будд.
   Но верх мастерства безусловно в том, чтобы  держать  зал  без  помощи
действий. Подлинные гении не только заклеивали себе рот, но и  связывали
конечности. Друзья выносили их на сцену. Они молчали  и  не  шевелились.
Общение с залом проистекало на каком-то совершенно невообразимом уровне,
однако оттого было только более эффективно.
   25. Убейте в себе раба. Кажется, что это легко, однако на всем протя-
жении истории полностью осуществить это удалось лишь одному англичанину:
замучившись биться с внутренними рабом, он в отчаянии выстрелил  себе  в
висок, чем на вечные времена завалил обоих. В ином мире его ждала  очень
затейливая судьба: отмучившись еще порядка трех тысяч лет, он-таки пере-
шел во вселенную будд.
   26. Если вы мужчина... Выберите самую уродливую женщину  в  городе  и
подарите ей самые дорогие цветы. Если они куплены на  последние  деньги,
то буддой становитесь мгновенно. Если деньги были  все-таки  предпослед-
ние, процедуру придется несколько раз повторить. Если же вы подарите  ей
секс, то станете буддой вне зависимости от количества ваших денег.
   27. Найдите самую красивую женщину в городе. Соблазните ее  каким-ни-
будь нечеловеческим способом. Зтот способ и есть метoд  подлинных  будд.
Впрочем, можете соблазнить ее и чисто по-человечески - буддой вы станете
в любом случае, однако нечеловеческим путем добиться любви все-таки поп-
роще.
   28. Притворитесь, что вы идите прямиком к мировому  господству.  Вещь
это сложная... ведь если как следует притвориться, то оно вам  достанет-
ся. Пока, как мы знаем из всемирной истории, никто притвориться  должным
образом не сумел. Спешу заметить, что как таковое господство для подлин-
ного будды вещь относительная: сама по себе такая хрень его не волнует.
   29. Ведите себя так, как будто уже стали буддой. И  скажите  спасибо,
что вам раскрыли секрет: если вы пoдражаете кoму-тo, тo с  неизбежностью
становитесь им.
   30. Придите на научную конференцию с бутылкой водяры, гитарой и  нос-
тальгическими воспоминаниями. Ведите себя соответственно.  Однако  здесь
маленькая закавыка: если вы при этом глупее научных работников, то вы  -
хулиган и вряд ли познаете что-то кроме милиции. А вот если вы  все-таки
умнее их... тогда будда узнается в тот момент, когда вы дерябните первые
двести, обнимите своего заядлого оппонента и споете  ему  что-нибудь  из
Гребенщикова (также годятся "Битлз", "Кино" и Иоганн Себастьян Бах).
   31. Попытайтесть скентоваться с внеземным разумом. Если  вы  скореши-
тесь с ним должным образом, он подбросит вам парочку своих идей на  нашу
тематику. Впрочем, скорефаниться с ним до такого уровня - дело  сложное.
Некоторые уверены, что куда элементарнее самому стать чутoчку внеземным.
А там уж до сознания будды рукой подать.
   32. В течении дня надлежит два раза напиться. Но есть условие: первый
раз раз надлежит бухать в кoмпании президента, министра или на худой ко-
нец с губернатора. Второй раз можете пить с  кем  забларасудится,  но  в
подвале. Чем значимее ваш губернатор  и  грязнее  подвал  -  тем,  соот-
ветственно, больше вероятность вашего просветления.
   Мoжнo oтбухаться и oдин раз, если вам  удастся  сoвместить  пoдвал  и
хoтя бы самoгo завалящегo губернатoра.
   33. Вам надо сменить за год членство в шести партийных  организациях.
Не думайте, что этим способом отмажетесь на халяву.
   Два условия. Первое: партии должны быть максимально различны.  Допус-
тим,  Ассоциация  крупного  бизнеса,  Фашисткая  лига  России  и   марк-
систско-ленинский фронт. Ради разнообразия вы должны  потусоваться  и  в
чем-то центрисском, скучном и социально-либеральном... Второе  позаковы-
ристее: прежде чем уйти, в каждой партии  надo  выслужиться  до  первого
поста. Или минимум до второго.
   В процессе этих действий ваша душа претерпит  необратимые  изменения.
Человеческое сознание на подобное неспособно, поскольку требуется на на-
личие сверхчеловеческих свoйств. Где-то при достижении поста  в  третьей
по счету партии - или даже во второй, если вы талантливаы от рождения! -
вам узнается очень важная истина.
   В дальнейшем она будет раскрываться вам до полного просветления.  Уже
на шестой партии вы будете хохотать над миром, как то подобает  истинным
буддам. Хотя поначалу, возможно, нить  просветления  покажется  вам  ба-
нальной и вообще не такой (а откуда вы знаете, какой она должна быть?).
   34. Отмстите неразумным хазарам за буйный набег: сожгите их селенья и
нивы. Нет хазаров? Не верю! В мире всегда найдется несколько наций,  ко-
торых можно уподобить хазарам. И с которыми бесполезно трепаться  просто
так: сначала их полагается хорошенько предать огню, а затем уже разгова-
ривать. Соберите армию - и на хазар, будь они, козлы, прокляты!
   По ходу событий  возможны  два  варианта:  немнoгo  нервный  и  более
умирoтвoренный. Или вы на горящей земле и вас сознание будды, или  вы  в
чертогах Вальгаллы. Но даже последнее предпочтительнее, чем спать в кон-
торе и тешиться боевичками по видео.
   35. Если вы склонны ненавидеть людей, вам подойдет такой способ,  как
любовь к ближнему. По-вашему, люди скоты и двуногие  обезьяны?  Отлично!
Просветлением дла вас можно считать момент, когда вы убедитесь, что  это
не совсем так. Короче, двуногих тварей надо любить.
   Экзамен простой. Выходите на многолюдную улицу и застываете. Мимо вас
проплывают до боли знакомые черты рож: старуханы, мужики, бабенки  и  их
сопливый выводок. Ваша задача - смотреть на каждого и любить его.
   Понимаю, что дело нелегкое. Однако будда вы или кузькин хрен, в  кон-
це-то концов?
   Подлинный будда тот, кто почувствует,  как  всеобъемлющая  любовь  ко
всему живому затопляет его сердце. И это не  абстрактное  чувство  -  вы
должны любить каждого человека за то, что он человек. Будь он  негодяем,
глупцом, уродом: какая вам разница, если вы решили любить? Любить  людей
за то, что они люди? Вы должны  почувствовать  жизнь  каждого.  Мысленно
прожить эту нелегкую судьбину вместе с ним. Проникнуться его  настроени-
ем. И на все оставшееся ему время пожелать человеку добра.
   Честное слово, вы познаете запредельный кайф. Не говоря  о  том,  что
само по себе это приятнейший способ познания Будды.
   36. Если вы склонны во всем уступать людям, жалеть их, прощать и  по-
ложить за них свою никчемную жизнь, разбейте наконец кому-нибудь череп.
   Подчеркиваю, что это не пошлый и банальный призыв ко злу, а чисто ду-
ховная процедура: вам надо почувствоввать то, что обычно ощущает  разви-
вающий человеческую голову. Если вам слабо кулаком и под рукой не водит-
ся ломика, порешите гады, вoспoльзoвавшись крупным  калибрoм:  так  даже
лучше. Вы сами увидите, как выдраенный пулей мозг закружится под  потол-
ком. То позитивное, что вы на секунду почувствуете при  этом  -  и  есть
сознание Будды.
   Предупреждая, что бандитам, ментам и ветеранам войны этот способ вряд
ли поможет: иными словами, он ничего не даст тем, у кого разбивание  че-
ловеческой головы входило в профессию и  было  обыденным,  как  распитие
чашки чая. Хотя возможно, что некоторые из них - особо духовные,  скажем
так, - уже давно обретаются в ранге необратимых будд.
   37. Попробуйте похохотать над  устройством  мира.  Мы  понимаем,  что
обычно вы смеялись над анекдотами, другими людьми и из чувства коллекти-
визма. Но это все ерунда. Попробуйте посмеяться по-настоящему.
   Момент Хохотания над Вселенной должен происходить в одиночестве  пос-
реди большого числа людей.  Соберутся,  допустим,  люди  заняться  своей
обычной хреновиной, - а тут вы! Они еще не знают, что вы намерены  Хохо-
тать, и потому игнорируют вас должным вниманием. Но вы знаете  и  оттого
загадочно улыбаетесь.
   Дождитесь, когда очередной недоумок начнет излагать вам свои  взгляды
на жизнь: что власть, допустим, издевается над народом, что времена  тя-
желые, что рыбалка мило дело, бабы дуры, жизнь познается с возрастом,  а
в соседней конторе больше зарабатывают, потому что  эти  суки  воруют...
уф, даже горестно перечислять то, о чем вам начнет  рассказывать  недоу-
мок. Короче, он начнет, а вы внимательно слушайте, как будто его  устами
глаголет гипотетический Бог.
   Не надо с ним соглашаться, бить по голове, цитировать изречения Алек-
сандра Македонского. Глупo сводить  разговор  на  фрейдистко-ницшеанский
стеб. Излишне писать у него на лбу уравнение Шредингера - это ничего  не
даст. Начните хохотать: только не над ним, а  над  причудливой  устроен-
ностью нашего мира.
   Ха-ха-ха, гы-гы-гы, йу-йу-йу, хр-хр-хр, хо-хо-хо - примерно так  поз-
нается высшая реальность. Недоумок почувствует, что вы в трансе  и  мед-
ленно отпадет. А вы свое: йу-йу, хр-хр. Согласитесь,  что  на  его  речи
другой реакции у нормального будды просто не может быть.
   Окружающие, конечно, скажут, что вы дурак.
   Ну да кто они такие, чтобы отличить дураки от будды, если они все еще
относятся к первым, а вы - благодаря нашим рекомендациям - ко вторым?
   38. Сходите в народ. Наденьте чего попроще и начинайте  свое  внедре-
ние. Результаты агентурной деятельности записывайте  шифром  в  блокнот.
Полученные данные из жизни "народа" тщательно анализируйте и с попутными
соратниками передавайте в Центр. В целях конспирации не пользуйтесь сло-
вом "реструктуризация" и эмэйлом.
   Будду познаете, когда вернетесь в Центр с отлично выполненным задани-
ем. Собственно, Центр есть не что иное, как  пространство  просветленных
сущностей, к которому вы так рьяно стремитесь.
   39. Идите в лес. Найдите шамана.  Он  научит.  Гарантия.  Однако  это
трудно. И нудно. Можно проще.
   40. Зайдите в турагенство и закажите недельную путевочку  в  Шамбалу.
Если вам попадется свой человек, он оформит как пoлагается. Вот  и  все:
дельце-то сделано! Из Шамбалы еще никто лохом не возвращался.
   41. Пожертвуйте стодоларовой купюрой. Собирите вокруг себя голодных и
злых рабочих с завода "Красный хер", встаньте на  возвышение,  достаньте
банкноту, начните сладодострастно поджигать.  При  этом  проповедуйте  о
грехе алчности и тихих радостях нестяжания.
   Пусть посмотрят на вас своими голодающими глазами! Пепел развейте над
головами. Те, на кого он упадет, окажутся потом избранниками Господа.
   42. Заработайте  максимально  большое  количество  денег  максимально
грязным способом (например, торгуя детьми). Потратьте их на  максимально
благие нужны (допустим, выкуп детей). Делайте то и другое с максимальным
безразличием. Максимально наплюйте на результат в его  денежном  эквива-
ленте, а также на соотношение добра и зла. Проделайте все этапы операции
максимально совершенно.
   Понятно, что на это способен не человек, а... правильно!
   43. Вам предложат переезд в другой, более добрый и комфортный мир.  В
другую Вселенную, где все счастливы. Откажитесь и вы автоматически  ста-
новитесь буддой здесь. Это сильный мужской поступок.
   Не лучше ли быть состоявшейся личностью у нас, чем в  счастливой  га-
лактике - неизвестно кем, может быть, грязью?
   44. Начните с этого момента делать сугубо то, что вы любите. Все  ос-
тальное делать не обязательно. Точнее сказать, запрещается.
   Понятно, что ваша жизненная ситуация станет проблематичной. И до доб-
ра рекомендованная стратегия не доведет - но зачем добро, если вы позна-
ете просветление? Примерно через полгодв, а?
   45. Начните с этого момента делать сугубо то, что вы не  любите.  Все
остальное делать не обязательно. Точнее сказать, запрещается.
   Понятно, что ваша жизненная ситуация станет проблематичной. И до доб-
ра рекомендованная стратегия не доведет - но зачем добро, если вы позна-
ете просветление? Минимум через полмесяца, а?
   46. Посветите жизнь поиску сoвершеннoгo Учителя. Даже если ваши поис-
ки не увенчиваются успехом (ну нет в мире ничего сoвершеннoгo!), в конце
пути Учителем становитесь вы сами.
   47. Сходите в дурдом и отберите наиболее симпатичного психа. Возьмите
из колонии наиболее приятного урку. Подберите на свалке наименее  отвра-
тительного бомжа. Извлеките из детсада самого смышленого паренька. Коро-
че, сделайте одно из предложенного.
   А дальше начинайте обучать его разным штукам. Допустим,  корпускуляр-
но-волновому дуализму, основам цзена, принципам каратэ. С тем же успехом
можете объяснять ему понятие феноменологической редукции. На худой конец
пусть проникнется идеей монетаризма или теорией относительности.
   Вы обретете сознание будды, когда в глазах парня  сверкнет  понимание
этих нужных, но временно недоступных ему вещей.
   48. Можно убежать в себя. Представьте, что в мире вообще  не  водится
ничего, кроме вашего единственного сознания. Понимание этого должным об-
разом суть одно из качеств настоящего Будды. Однако обладание противопо-
ложной истиной тоже свойство его ума!
   Когда эти две истины будут приятным образом сочетаться в вас,  можете
считать, что цель достигнута. Человек, как мы знаем, на обладание проти-
воположными истинами не способен.
   49. Каждый день начинайте новую жизнь. Не в пошлом смысле,  что  пора
завязывать с куревом, не злиться на людей и устроиться в приличную фирму
- это само собой, но речь ведется о большем.
   Новая жизнь подразумевает в первую очередь новую личность.  Курево  и
фирма отношения к этому не имеют. Надлежит не больше не меньше  как  вы-
нуть душу. И так каждый новый день. Не слабо?
   Пространство оставлять пустым не рекомендуется. Заместо вынутого над-
лежит обзавестись новым. Лучше, хуже - не важно. Суть в том, что  кривда
вдруг станет правдой, а прошлая истина обратиться в  ложь,  каждая  вещь
возбудит новое чувство, и т.д.
   В таком случае от личности ничего не останется. Иными словами,  оста-
нется только стержень. И вы смело можете именовать его Стрежнем Будды.
   50. Делайте то же самое, но обязательное  делайте.  Занимайтесь  нор-
мальными челоческими вещами, как-то секс, зарабатывание денег,  треп  по
телефону и выгуливание собак - но отныне делайте это так, как будто этим
способом вы познаете Будду. Он не куда не денется -  познается  как  ла-
поть, только надо очень серьезно в это поверить. Ну да верить не  сапоги
тачать; если надо, всегда получится.
   51. Ведите себя как гроссмейстер Франсуаз Лимпопо после доброй  пинты
текилы. Вы не знаете, кто такой Франсуаз Лимпопо и что такое пинта теки-
лы? Тем лучше. В этом весь смысл: вы не знаете этого человека, но должны
ему уподобиться.
   52. Определитесь с теми вещами, за которые не жаль умереть. А  теперь
живите ради этих вещей. Это не так скучно, как кажется.
   То, что понимается под стремлением к счастью - к чертям собачьим. Нет
такого стремления. А есть стремление к тому, что надлежит сделать. Вот и
живите только ради того, чтобы делать какие-то чрезвычайно необхомые ве-
щи (за них помереть не жаль и людей положить не грех!). Если таких вещей
нет, найдите. Придумайте. Год так живете, два. А там и нирвана.
   53. Загляните к Господу Богу на огонек и  отбухайтесь  с  ним  в  дым
по-черному. Он-то вам правду-матку и резанет. Будете ходить светлым  как
сoтня ангелов.
   Беда в том, что Господь сноб и бухает не абы с кем, а лишь  с  закон-
ченными буддами. Если он авансом согласен считать  вас  такoвым  -  ваше
счастье! В крайнем случае он может и просто ошибиться, когда начнет  бо-
жественным взглядом шарить по земле  и  искать  достойного  собеседника.
Вдруг вы внешне очень смахиваете на будду?
   54. Тот же способ - но отбухаться можно и с  Дьяволом.  Какая,  хрен,
разница? Он резанет вам ту же самую правду-матку. Проблема та же:  Люци-
фер на равных общается только с буддами. Надо очень искусно притворяться
или надеяться на судьбу.
   55. Возжелай осла ближнего своего. И козу его. И жену его,  само  со-
бой. И дом, разумеется. Пойди и изыми. Если все получится,  считай,  что
восстановил социальную справедливость. Если жена  сопротивляется,  брось
ее с этим дурнем, не экспроприируй женщину почем зря.
   56. Усомнись. Как философ-усомнитель Рене Декарт, только круче.  Если
неизвестно, как в точности усомнился Рене Декарт, не беда  -  ваша  роль
по-прежнему в том, чтобы усомниться покруче загадочного Рене. Если захо-
теть, все получится.
   57. Хoдите путями сердца свoегo. И не спрашивайте, чтo  этo  такoе  -
oткуда мне ведoмo? Чье сердце, в кoнце кoнцoв?
   58. Отделите зерна от плевел и агнцев  от  козлищ.  Не  бoяться.  Ре-
зультаты записывать и анализирoвать. Как отделишь, доложи, куда следует.
Там тебе и приколют значок "почетного будды Российской Федерации".  Зна-
чок, конечно, можешь и выбросить. Но высоким званием дорожи.
   59. Можно полюбить кого-нибудь лучше себя (мужчину, женщину, Будду  -
не суть). Закавыка в том, чтоб продержаться в этом состоянии очень  дол-
го. Всю жизнь, например. А там уж такое снизойдет!
   60. Полезьте на рожон. И не слезайте. Будут бить по голове  -  держи-
тесь и похохатывайте.
   На рожон лучше всего лезть в Государственной Думе. Там это в  порядке
вещей. Там просветленных, как собак нерезаных. Каждый депутатишко, поди,
в будды метит...
   61. Настала пора открыть маленький секрет интеллектуального становле-
ния Буддой. Десять процентов насоветанного взято от фонаря, с пoтoлка  и
т.д. Может быть, выдумано с перепою или нашептанo нездoрoвым демоном.
   Иными словами, девяносто процентов советов -  указаниен  на  истинный
путь, а вот остальное - действительно, бред собачий, вы недарoм пoдoзре-
вали... Небольшой обман. Как и положено качественному обману,  он  ни  к
чему хорошему не ведет. Задача в том, чтобы разделить лoжь и истину.  На
самом деле алгoритм прoст (там есть один хитрый принцип). Когда  соотно-
шение обмана и правды станет яснo - поздравляю,  одним  буддой  в  нашей
манвантаре становится больше.
   Если не получается отделить, пробуйте все подряд. Соотношение, напом-
ню, 1 к 9.
   62. Займитесь хоть чем полезным, что ли... (понятно, что скука смерт-
ная - но что делать, если для иного не родились?). В конце концов,  даже
занятие так называемыми "полезными делами" может сказаться не худшим об-
разом. Главное, как вы понимаете, вкладывать в различную хрень свою  ду-
шу.
   Какими, спросите вы, полезными? Ну не знаю. На мой  эрудированный  ум
приходит только разведение крупной и рогатой скотины. Ладно,  вы  знаете
побольше моего и наверняка выберите другой способ. Но предупреждаю,  что
при любом царе разведение скотов - дело верное.  Остальное,  знаете  ли,
отдает конъюнктурщиной, популизмом, извлечением  сиюминутных  выгод,  во
все века толкающих на мысль о неправедных барышах... И вообще,  с  точки
зрения крупной и рогатой скотины представляется бесполезным.
   63. Проповедуйте слово Божье.
   64. Проповедуйте засолку огурцов с таким энтузиазмом, как будто несе-
те людям Божий завет. У вас появятся апостолы. Построются храмы. Засолка
огурцов станет национальной идеологией. Люди будут искать в  ней  дорогу
на небеса. Миллионы человек оставят семью и работу, чтобы посвятить  ос-
таток дней этой чудесной медитации. Проблема укропа превратится в вопрос
теологии, затмив старинную теодецею. Рассолом станут  крестить  новорож-
денных и освящать стройки народного  хозяйства.  Употребление  огурца  с
водкой станет прообразом литургии, а ваш рецепт превратится в единствен-
ную молитву праведных. Сатанисты будут богохульствовать, вместо соли до-
бавляя в раствор неимоверное количество сахара, а неправедное  использо-
вание соленого огурца станет основанием черных месс.
   Не верите? Считаете невозможным? Однако это только в потому, что ник-
то не догадался вложить в подобную проповедь  божественного  огня.  Если
вам удастся... засолка огурцов станет путем спасения.
   65. Придите на тусовку истинных будд. Ведите себя соответственно. Ес-
ли жесты будут правильны, слова упадут в общую беседу, а ум будет  неза-
мутненным зеркалом, в которое смотрит мир, то вы свой.  Некоторое  время
вас будут подвергать затейливым испытаниям, а затем торжественно  примут
в круг.
   66. Придумайте недостающие 600 способов, и вам воздастся.
   P.S. Напомним, что во всех случаях речь шла о  совершении  конкретных
действий, но подлинный смысл всегда пребывал в области человеческого ду-
ха. Как это ни пошло, но рекомендованное бытие служило лишь тому,  чтобы
на диаматовский лад определить сознание.
 
 



 
   Александр Силаев
   Луиза и Эдельвейс
 
   Благородный рыцарь Эдельвейс, барон и кавалер Ордена Синей Розы, про-
езжал пыльным вечером по затерянной провинциальной дороге. Лето висело в
разгаре, но дело было дрянь и вечер был хмурый, тучи сгустились в подлом
намерении брызнуть влагой. Рыцарь смотрел на тучи и  ковырялся  ножом  в
зубах, напряженно думая о возвышенном. Он это любил: думать, ковыряться,
смотреть на небо. Он любил и кое-какие радости, но мы пока  об  этом  не
знаем.
   На опушке леса виднелись трое мужчин и одна женщина. Они хотят ее из-
насиловать, подумал Эдельвейс. Да,  да,  они  хотят  ее,  убеждался  он,
подьезжая все ближе и ближе. Ну а если она не хочет их, то  это  и  есть
изнасилование, логично догадался он, ибо с детства был приучен к  мышле-
нию.
   Теперь надлежит вообразить женщину. Ее звали Луиза -  для  прекрасной
дамы имя подходит. Не совсем подходит возраст, без малого тридцать  лет,
и это не совсем то, о чем вы могли бы подумать. Во  времена,  о  которых
льется рассказ, старели на удивление рано, причем не только девушки,  но
и все: ткачи, монахи, кавалеры Ордена Синей  Розы.  Женщина,  у  которой
есть дети, вряд ли считалась прекрасной дамой, уже принадлежа мужику. Но
не суть важно. Нам важнее, что у нее были дети: сносный мальчик и непло-
хая девочка. Также значимо, что она шла по лесу. Она ведь не брела  нао-
бум, а сквозь заросли продиралась к ним, очень спеша,  потому  что  дети
болели, а она волновалась, потому что была хорошая мать... уже вечерело,
а она все брела себе да брела, пока не напоролась на засаду из трех  по-
донков.
   Представили себе хорошую мать? Наша бедная Луиза как раз такой и  бы-
ла. Почему бедная? Так ее же  собирались  изнасиловать  трое  мужчин,  а
храбрый рыцарь Эдельвейс еще только неспеша ехал навстречу...
   Представили себе и детей? Это вы зря, поскольку сопливые творения  не
появятся на горизонте рассказа. Хотя боятся их незачем: это милые  прек-
расные дети, лет примерно по десяти, голубоглазые и не менее  белокурые.
Такого их портрета будет довольно.
   Наконец, опишем мужчин. Как мы уже сказали, насильников,  причем  до-
вольно профессионального вида. Легко посчитать, что числом лихих  парней
было трое. По именам их звали Скотогон, Мормыш и Подлявый. Скотогон  был
главнее, потому что его уважали: он неожиданно родился в  лесу,  с  удо-
вольствием там жил, и по призванию был лесным разбойником.
   Кроме того, Скотогон промышлял убийствами. Иногда он резал  для  удо-
вольствия, но чаще из отзывчивости, выполняя просьбу крестьян, наслышан-
ных о его умении. Когда у мужа не поднималась рука убить жену, а жена не
осмеливалась поднять руку на мужа, бедняги шли в лес. Скотогон всех  вы-
ручал. За деньги он уже вырезал половину деревни, а благодарности остав-
шихся не было границ. Этих оставшихся он часто не хотел трогать:  не  из
жалости, просто надоело марать руки о мелкую и подлую  дрянь.  Но  когда
дрянь сама просила или напрашивалась, лесной человек приходил в деревню.
   Мормыш и Подлявый тоже жили в лесу. Спали в лесу, ели в лесу, любовью
занимались там же, где ели и спали. Только пить приходили в кабак, тран-
жиря свою простую и по-детски беззаботную жизнь. Они радовались и не ду-
мали, что где-то верят в бога, и где-то сто лет воюют, и когда-то  изоб-
ретут паровоз.
   Грабили обычно на дороге, рассекающей тот же лес. Мало ли  кто  прой-
дет? Дураков-то хватает.
   Однако Луиза была не дура и все свое никогда не носила с  собой.  Они
быстро поняли, что взять с нее нечего. Хорошо еще, что Скотогон,  Мормыш
и Подлявый были мужчины. А если бы они были женщины, что тогда?
   Бедняги не могли решить, кому она достанется первой. Это дало возмож-
ность Эдельвейсу спокойно подьехать к поляне. Ого! Женщина удобно  лежа-
ла, удивленными глазами хлопая поверх задранного платья. Мужчины  стояли
над ней и переругивались. Это не к добру, сообразил он.  Это  к  хорошей
драке, догадался он и сразу воодушевился. С детства  он  обожал  хорошую
драку.
   Идиотов стояло трое, но он был рыцарь. Это опять не то, о чем вы  по-
думали. Рыцарь в те времена был сильнее трех идиотов, несмотря  на  свое
благородство ли его  отсутствие.  Он  был  просто  сильнее  в  драке.  С
детства. Раньше так учили. Если ты рыцарь, то твоя доля - драться одному
против десяти лесных идиотов. Драться на равных, и под конец  побеждать.
А если ты с детства знаешь, что у тебя такая судьба, то  ничего  другого
не остается, как ей и следовать. С шестнадцати лет ты начинаешь аккурат-
но вспарывать кишки только ради того, чтобы войти в форму. Самое  забав-
ное, что не войти в нее невозможно. Захочешь быть слабым, а не  получит-
ся... Когда-то в воспитании юношей знали толк!
   Он вынул свой обоюдоострый. Три мерзавца сразу  разбежались:  они  же
видели, что Эдельвейс закован в железо. Три мерзавца никогда не достанут
человека, закованного в железо и доставшего обоюдоострый.
   Луиза, как это не удивительно, продолжала всхлипывать. Всегда  трудно
сказать, почему в эту минуту женщина плачет: то ли у ней жизнь  горемыч-
ная, то ли ее саму убить мало. Луиза плакала взахлеб, горячо,  с  душой.
Может, от счастья? Эдельвейс спрыгнул с коня и попросил ее этим не зани-
маться. Терпеть не мог рыдающих баб. Она улыбнулась и согласилась.
   Получилось, что он ее спас (недаром кавалер Синей Розы!). Луиза заду-
малась: как отблагодарить? Дать монету - стыдно, ничего не  дать  -  еще
хуже, а вот если предложить ему себя  -  тоже,  конечно,  стыдно,  но  в
меньшей степени. Что и предложила Луиза, на что гордый  Эдельвейс  отве-
чал: "Вы прекрасны, и прекраснее вас только Бог, которому я дал обет  не
спать с женщинами. Извините?" Она вздохнула: ей казалось, что  один  ры-
царь заменит ей трех лесных человечков. Она бы не отказалась. Но  рыцарь
оказался не вполне рыцарь.
   Луиза почти заплакала, но Эдельвейс снова попросил не лить слезы. Она
пошла домой, а рыцарь поскакал прочь, благо родовой замок возвышался не-
подалеку.
   На этом история не заканчивается, не даром же мы упоминули детей. На-
помним, что это были мальчик и девочка. Когда  она  вернулась  домой,  у
обоих были отрезаны головы. Здесь начинается самое интересное...
   У Луизы в голове вспыхнул один вопрос: кто?! Добрые соседи  обьяснили
ей, что утром здесь проезжал храбрый Эдельвейс, который, как все  знают,
не спит с женщинами, потому любит спать исключтельно с детьми,  а  затем
отрубать им головы. Странность, мол, у него.
   Три дня Луиза по привычке рыдала, а затем собрала вещички и  пошла  в
лес искать Скотогона. И нашла его. Скотогон был весел и свеж,  он  ходил
по лесу и стучал молотком, ловко и скоро прибивая к старым деревьям  ро-
зоватые человеческие уши. Рядом ходили Мормыш и Подлявый, в меру сил по-
могая ретивому Скотогону.
   Луиза знала, кем работает этот парень в свободное время. Она  предло-
жила ему договор: они убьют Эдельвейса, а потом ее донасилуют.  Впридачу
возьмут кольца и бусы. Да нет, сначала донасилуют, сказали они.  Сначала
кольца с бусами, уточнил Скотогон. А чем тебе, дура,  не  угодил  рыцарь
Эдельвейс?
   Подонок он, просто сказала женщина. И отчаянные люди  решили  его  не
трогать. Как никак, свой парень. А Луизу, конечно,  донасиловали.  Ну  и
кольца с бусами.
   Лесные братья не зря обошлись без засады на Эдельвейса. Тот спас  еще
восемь прекрасных дам, вырвав из из лап негодяев. Восемь раз бедняга  не
нарушил обет, чтобы кое-чем в его жизни Господь остался доволен.
 
 



 
   Александр Силаев
   Гегемоныч
 
   Гегемоныч был своим в доску, но побезобразить любил: то комсомолку за
сараем снасильничает, но сопрет на свою делянку коллективный  навоз,  то
еще какую-нибудь дрянь уворует. Окрестный люд давно собирался набить Ге-
гемонычу его плутовскую рожу, но начальство никогда не давало добро. За-
чем оно лелеяло гада? Ответ знали все. Потому что Гегемоныч - Ленина ви-
дел!
   А раз так, то какой с пожилого человека спрос? Опороченные за  сараем
девки и комсомолки никогда не писали на проказника  кляуз,  а  некоторые
после совершенного с их пресловутой девичьей честью даже  назначали  ему
свидания. Он был хоть и свинья, но видный мужчина (второго такого  поис-
кать, не сразу найдешь).
   Бывало, стибрит этот козел у честного человека мотыгу или сеялка, тот
выбежет к нему как обычно, в трусах и с занесенным топором, а  Гегемоныч
в ответ подло ухмыляется и глаголет: уж не хочешь ли ты, падла, ветерана
загубить, который самого Ленина видел? У бедняги сразу опускались руки и
топор падал в перегной или еще куда.
   Однако мерзавец был мужиком своим: приходил, бывало, туда, где и  без
него весело, и странно так спрашвал: "А не выпить ли нам, ребята, за Ле-
нина?" И ребята не подумавши начинали бухать за Ленина, с  огурцом  и  с
песней, и с ними сам нарком Эдуард. Первый стакан на халяву  традиционно
подносили Гегемонычу. И второй тоже. И все молча соглашались.
   Самое мерзкое, что слыл он не только заядлым бабником, но  и  опытным
скотоложцем: телок он любил во всех смыслах. Но все прощалось  очевидцу!
Например, разговаривать матерно на годовщине Октябрьской  социалистичес-
кой революции. Ведь все знали, чо на самом деле  Гегемоныч  не  способен
подумать о ней худого.
   Самое потешное, что некоторые этого полудурка жутко любили, если, ко-
нечно, он воровал не их сеялки и совращал не их телок.  Ведь  славный  в
принципе поселянин, только бы не пил как лошадь, а хлестал  как  обыкно-
венный мужик.
   Когда он выпивал, то сразу добрел: глаза его лезли  на  лоб,  ноги  и
язык заплетались друг о друга, а руками он норовил шлепнуть зад подошед-
шей трактористки, отчего  та  обретала  счастье  и  повышала  производи-
тельность. Трактористки становились к нему в  очередь  с  раннего  утра,
безбожно ревновали и часто устраивали из-за него дуэли, сшибаясь  лоб  в
лоб на своих страшных тракторах, что наносило огромный  ущерб  народному
хозяйству. Трактористок, конечно, не жаль - этих дурех сваливали в овраг
за лесочкам и они спокойно гнили до зимы. Но трактора, наши  народные  и
любимые трактора, оплаченные последней копейкой! Когда начальство  поня-
ло, что темпераментных женщин-трактористок от ревности и дуэлей не  убе-
речь, оно начало экономить хотя бы на народном хозяйстве. Всем бабам от-
ныне разрешалось устраивать дуэли только на вилах, в трезвом  виде  и  с
санкции райсовета. Кровь продолжала литься. Прекрасные девушки бились на
вилах, на лопатах и даже на ведрах, но трактора больше не гробили.  Душа
кровью обливается, как подумаю о наших родненьких тракторах, они  у  нас
такие железные...
   Еще Гегемоныч обожал шутить над мальчонками. Остановит  какого-нибудь
огольца, ухватит за чуб и ласково шепчет на ушко: <слышь, а  мамка  твоя
час назад окочурилась>. Тот в рев, Гегемоныч в хохот. Ох и не любили  же
его матери малолетних детей! И сли бы гад в свое  время  Ленина  не  ви-
дал... Ладно, о кошмарах не будем.
   Ценил он и веселую прибаутку над местными старичками. По-свойски  так
шутковал. Подойдет, например, и скажет по  большому  секрету,  что  твоя
старуха, дескать, тебе рога с Вальдемаром наставляет, причем в  трудовое
время и в особо извращенных формах. Те в панику,  а  Гегемонычу  смешно,
сам-то он свою супругу давно масонам на ящикам водки сменял. Двое пенси-
онеров от таких шуткований на месте дуба дали, а ему все смешно, особен-
но когда он описывал, как Вальдемар старухе шампанское преподнес, а  она
ему, изменщица, пачку презервативов. Пенсионеры  на  этом  месте  просто
умирали, двое, как уже было сказано, в прямом  смысле.  А  Гегемоныч  со
смеха все помирал, помирал, да жаль, что так и не помер.
   Любил он еще наряжаться мусульманином и пугать в таком виде окрестных
хрюшек. Свинки нутром чуяли, как он их презирает, сильно нервничали, ху-
дели и в итоге становились невкусными. Подсобил Аллаху, собачий сын.
   К собакам у него, кстати, отношение было особое, как и к кошкам. Он с
ними эксперементировал, а если выражаться по-русски, то просто спаривал.
Возьмет кобеля с кошечкой, бесстыжая его харя, и запрет вместе. Или  по-
садит в один ящик кота и сучку. Особей он специально выбирал породистых.
Ну запрет он их, бывало, сядет рядышком и давай  ждать,  стервец,  когда
потомство появится. За это, говорил он, мне Нобилевскую премию дадут,  я
на нее целый год просыхать не буду, а вам водяры не дам, потому что  ры-
лом вы не вышли премии пропивать. За такие слова на него обижались дико,
прямо на кол посадить хотели. Ну что ты сделаешь человеку, который само-
го Ленина видел? Так он и ходил непосаженный куда надо.  Но  все  утеша-
лись, что гибрида ему не вывести, хоть он нам  и  загадил  мозги  немец-
ко-фашистким философом Хегелем,  будто  из  единства  противоположностей
рождается новое. Умный был, барбос, хотел Хегеля на практике  доказывать
и нобилевскую получку пропить. Но мужики-то знали, что Хегель это  одно,
а кошка с собакой совсем другое. Из ящика он всегда доставал обоих исца-
рапанными, с умной рожей намекая на изнасилование. Но это он  фантазиро-
вал, по-русски говоря - мозги гадил. Фантазер был хуже  горькой  редьки,
стрелять таких надо.
   Например, он врал, что когда Красной Армий  командовал  Буденный,  он
ходил с ним бить эсэсовца Маннергейма на Чудском озере.  Но  все  знают,
что Красной Армией завсегда руководил сам Чапай, Маннергейма били не  на
озере, а в швейцарских Альпах, и не Чапай его там бил, а Суворов. И Ман-
нергейм был не эсэсовцем, а наполеоновским маршалом. Думать надо башкой.
Ври, ври, да не завирайся, как говаривал в свое время  сам  нарком  Эду-
ард...
   Страшная мысль иногда приходила ночью: если он так  любил  врать,  то
может он и про это самое? Почему бы и нет? От такого  всего  можно  ожи-
дать. Хотя это вообще-то уже святое, а Гегемоныч вечные ценности уважал.
У него даже висел портрет героя войны наркома Эдуарда. Он  его,  правда,
потом на колесо сменял, но не мог же он совсем без святого? Так  что  от
идеала не отколупывался, наш был, как родимый пенек. Сколько его супоро-
сые жиды в агентуру не заманивали, так и не ушел, молодец.  Не  продался
англичанам, и все тут. Даже за мотоцикл. А почему? Да потому что  Родину
признавал и наш был, как сибирский валенок, даже хуже. Сдал потом компе-
тентным органам всю их супоросую ложу вместе с потрохами.  Те  супоросых
повязали, а потроха оставили Гегемонычу - не в службу, а в дружбу.
   ...Занятный был вообще мужик. С козой умел в шахматы  играть.  Свяжет
козу, чтобы та не утекала, и посадит за шахматную  доску.  Та,  понятно,
мыслить не может, потому что  животное.  Гегемонычу  приходилось  думать
сразу за себя и за козочку. И при этом он еще ухитрялся  всегда  выигры-
вать. Не совсем, стало быть, дурак, хоть и Ленина видел.
   А погорел по-дурному.
   Начальство издавна размышляло, куда бы его, паскудину, подальше  пос-
лать. И додумалось наконец. И послали Гегемоныча в поинерский  отряд.  А
отряд был еще тот, якобинской закалки, все уголовники обходили его  сто-
роной и правильно делали. Пионеры - люди непредсказуемые.  Когда  у  них
краски не было, они, говорят, свой флаг кровью мазали, чтоб красный был,
не побелел и не полинял. Кровь собирали по-вампирски, со всех  встречных
и поперечных, ходили с тазиком и разрешения не спрашивали. Одному донору
такую дырку в животе расковыряли - целое ведро натекло! А  еще  говорят,
что дети ленивы. Да не в жизнь. Такую дырку пробурить, это же уметь  на-
до.
   Тема его лекции была проста как полено, даже как полполена: <Я и  Ле-
нин>. Но несчастный Гегемоныч с утра не выпил, поэтому был  искренний  и
нетворческий.
   Он зашел в класс. Пионеры ждали, одетые как положено.
   На передних партах бухали с закуской и стаканами. Чуть подальше  пили
из горла без закуски. На задних местах покуривали  косячок.  В  проходах
лежали самые отчаянные активисты, с удовольствием покалывая себя в вену.
Гегемоныч растерялся, он не знал, что так должно быть, что такие уж  те-
перь времена. Невзирая на прибамбасы, он был все-таки старомодный дед.
   - Ну видел я его, видел, - правдиво и без энтузиазма признался он.  -
Ну нормальный он мужик... Лысый, как все эти самые... Что тут  рассказы-
вать?
   Из прохода поднялся худенький парень.
   - Ты не понтуйся, старый, - посоветовал он. - Ты как есть перед паца-
нами говори. Ты знаешь, кто по натуре пионеры? Это такие пацаны, которые
над всеми пацанами пацаны, усек? Скажи хоть, где видал  пахана.  Колись,
не в падлу.
   Хлопец потянулся за выкидухой, но не выдержал и упал в проход.
   - Да в гробу я вашего Ленина видал, - честно заявил Гегемоныч.
   Из под первой парты выскочил переодетый гебист и огрел  бедолагу  ог-
лоблей по темечку. Чтоб, значит, не развращал красную молодежь. Мало ко-
го он еще в гробу видел, за всеми не уследишь.
   (Говорят, жил человек, у которого на груди была татуировка: изображе-
ние отца в гробу с надписью <там я тебя видал>. Папа был еще жив.  Таким
образом сын отомстил ему за плохое обращение в детстве.)
   Гегемоныч все отрицал, даже то, что работает на Америку. Дурачина хо-
тел сказать, что видел Ленина один раз, да и то мельком, в Мавзолее.  Но
слово не воробей - вылетит, хрен поймаешь.
   Его приговорили к пожизненному труду, круглый день и  без  опохмелки.
Пару месяцев он помучился, но начальство не смогло терпеть  его  стон  и
вовремя назюкало местных. Нарком Эдуард самолично дал разрешение. С  ги-
ком и уханьем удальцы забили его камнями. До смерти. И похоронили.
   На табличке написали, кто именно здесь зарыт, а рядом каждый  чиркнул
свое мнение об этом удивительеом человеке. Местных телок, девок и комсо-
молок до сих пор охватывает стыдоба, когда они шастают мимо могилы, гля-
дючи на всю эту срамоту.
   P.S. Братки, вы меня извиняйте, если я коряво пишу. У нас  в  Красных
Мормонах все такие, не я один. Был  вот  только  один  Гегемоныч,  руба-
ха-коммунар, аж самого Ленина видел. Вот он подлинный Человечище, хоть и
гад. Так и того порешили. Мы, дураки, надеялись после его кончины зажить
лучше и веселее. Хрен-та! На то мы и живем в Красных Мормонах...
   



   Александр Силаев
   Конец истории
 
   В январе он становился сторожем большого синего туалета на  окраинной
площади. Судьба, конечно, незавидная. В ней обязаны со временем  найтись
свои прелести, как же без них, - но в целом участь хреновая.  Зато,  как
всем понятно, по справедливости. А год назад он трудился в полиции.  Ни-
чего привлекательного. Например,  ему  пришлось  подавлять  антинародные
выступления.
   До сих пор мерзостно вспоминать. Но кто-то должен  подавлять  антина-
родные выступления?
   Они жили в демократической и свободной стране, но антинародные силы в
ней, разумеется, имелись. Антинародные силы обычно есть везде, даже там,
где и народа-то нет, антинародные силы всегда присутствуют:  на  вершине
Эвереста, и в Арктике, и в пустыне Гоби, и в пустыне Сахара, и там, куда
рухнул Тунгусский метеорит - там-то особенно, там их, как грязи, а уж на
Луне-то, сколько этих козлов на Луне! Этих тварей только поискать... Они
водятся в доменных печах, они заседают в жерлах вулканов, в  канализаци-
онных трубах у них проходят симпозиумы, на Сириусе у них кузница кадров,
в Кремле у них явочная квартира, на Капитолийском холме притон, в  Вати-
кане бордель, а в сибирской тайге проходят боевые учения. Они обитают  в
каждой кухне, прячутся на компьютерных дисках и вплотную  подбираются  к
Шамбале. Они внедрены в масонские ложи и революционные кружки,  в  стада
диких мустангов и в обезяньи стаи. Они держат резидентов в  каждом  тер-
митнике, а в каждом улье у них завербованная пчела. Зайдешь  в  хлев,  а
там они. Хочешь подняться на трибуну, а там они. Хочешь справить  нужду,
а них в сортире идет заседание, и тебя туда не пускают.
   Антинародные силы хуже крыс. С крысами можно найти общий язык,  сесть
за стол переговоров, подмахнуть двусторонние соглашения. Крысы не  люди,
но они нас понимают, они готовы на компромисс, они сами в  глубине  души
хотят двусторонней договоренности.  Подлинно  антинародные  силы  всегда
бескомпромиссны.
   Если б не эти вонючие сучкоплюи, на всей земле давно установилось  бы
Счастье. Но они есть, и нам никуда не деться. Это  факт.  И  пока  будут
они, на Земле никогда не наступит долгожданное Счастье. Добро не одолеет
зло и справедливость не восторжествует, и будут  нищие  духом,  и  будут
страдающие за правду, а Царствия Небесного не будет. А если вдруг  такое
объявится, его все равно оккупируют антинародные силы, займут тепленькие
места под ласковым райским солнышком, и будут себе поплевывать в божкины
кущи. Нет, не нужно Царствие Небесное - все равно народу не достанется.
   Так вот, в его родной стране антинародные силы совершенно не скрывали
себя. Страна, как мы помним, была на редкость  демократическая,  поэтому
антинародным силам жилось там вольготней некуда. И собирались подонки на
свои антинародные митинги. Злостные сборища  требовалось  разгонять,  не
нарушая конституционных прав граждан. Это выглядело так: у ребят отбира-
ли табельное оружие, выдавали цветы и бросали в людское море на  растер-
зание.
   Ох и лютовала толпа! Люди не принимали цветов, злобно шурились на ох-
рану правопорядка и грязновато ругались в лицо несчастным. Полиция  сто-
нала, но работала, выполняя нелегкий долг.
   Единственным оружием бедняг было Слово.
   "Круговорот людей - высшее достижение демократии, самое прогрессивное
из всего того, что мы поимели, самое-отсамое, самее некуда, это  же  не-
фальшивое Равенство, единственно нефальшивое Равенство на земле", -  до-
казывал он врагу людей в рваных джинсах, а тот  похохатывал,  негодяй...
"Ты не прав, папаша, - отвечал он с корявой ухмылочкой. -  Тебя,  навер-
ное, сильно обманули в детстве, признайся, что обманули, а? Иди, родной,
просветись. Дерьмо твой круговорот." И выплевывал жевачку  аккуратно  на
его красивые погоны. Он скрипел зубами, вращал глазами, мысленно оплаки-
вал новенькую форму и продолжал гнуть свое...
   Люди отвечали одно, будто сговорившись до своего антинародного митин-
га. Что с таких взять? Ничего. Что им дать? Только цветы, только  вечные
фразы.
   "При коммунизме и даже при социализме, - говорил он, - нет  бедных  и
триллионеров, потому что в природе нет собственности. Ее нет, потому что
она всехняя. Чтобы ей самоуправлять, надо все равно  поделить  народ  на
политическое быдло и остальную элиту. Отвергнув у  себя  неравенство  по
деньгам, коммунисты завели у себя неравенство в правах. Либералы  наобо-
рот. Из их якобы равенства в правах вытекает неравенство по деньгам. Ко-
роче, признав равенство в чем-то, мы приходим к неравенству  в  чему-то,
потому что общество равных людей не может бытовать. Любое равенство кра-
хается на том, что должен быть начальник и подчиненный. Поэтому в  цело-
численном равенство нереалистично. На земле бог сочинил неравенство, за-
поведав людям разные профессии, поделив на шибко крутых и не шибких.  Но
мы обмишурили бога на радостях людям. Мы учредили натуральное равенство.
Неужели вам не счастливо жить при воплощенном мечтании, неужели вам  хо-
чется взад, в дебри прошлого и даже навсегда минувшего?"
   "Если у вас есть деньги, я пойду переводчиком с полицеского  на  нор-
мальный", - задумчиво сказал один, а остальные грянули хохотом.
   "Я хочу как лучше", - чуть не плача, сказал он.
   "А мы хотим так, как мы хотим", - ответили ему.
   "Но вы не правы", - настаивал он.
   "А нам насрать", - заметил парень с тонким просветленным лицом.
   Вот так оно, горьковато и незадачливо. Он обиделся. Он решил ни с кем
и никогда не разговаривать. Ни с кем и никогда в жизни.  Продержался  до
вечера. Оставшиеся цветы разбросал по газону, топча их ногами и выкривая
всякую баламуть. Аж самому страшно, как выкрикивал, и что выкрикивал,  и
с каким выражением лица.
   В участке вернули табельное оружие. Вы мужественный  человек,  сказал
начальник. Я знаю, скромно ответил он. Вы превзошли самого себя, не  мог
успокоиться шеф. Да, да, качал он умной головой с чистыми глазами. У вас
заплевана вся форма, радостно подмечал командир. А как же иначе, вздыхал
он. Вы знаете свое дело - подвел итог главный. На то и дело, чтоб знать,
философски обронил он. А вы еще и философ, тут же  сообщили  ему.  Никак
как, господин офицер, никак нет, гражданин начальник, никак  нет,  эксе-
ленц, никак нет, товарищ пахан, что вы, нет. А я в хорошем смысле,  ска-
зал экселенц. Тогда, конечно, философ, расплылся он. Хочешь, небось,  на
доску почета? Завтра, брат, повешу тебя.
   Так и висеть полвека на плохо оструганной и престижной доске, пока не
загниет усталая деревяшка.
   Вот такой ценой достается честь. Поняли? А щенки,  наверное,  думают,
что подавлять митинг может любой. Черта с два! В полиции работать  труд-
но, чтобы ни утверждали щенки. Зато сейчас стало легко. Триста  шестьде-
сят пять дней счастливой лафы свалились на него неожиданно.  Можно  без-
дельничать: замы подписывают, а главный аналитический центр выдает реша-
ния. Жалко, что впереди последний месяц блаженства. С каждым днем  радо-
ваться труднее: чувствуешь дыхание Нового года, и будущее  видится  ярче
настоящего.
   Он лежит на казенном красном диване, но это не навсегда. Срок  полно-
мочий президента Объединенной Евразии по традиции истекает с боем куран-
тов.
   В январе он становился сторожем большого синего туалета на  окраинной
площади. Судьба, конечно, незавидная. В ней обязаны со временем  найтись
свои прелести, как же без них, - но в целом участь хреновая.  Зато,  как
всем понятно, по справедливости. А год назад он трудился в полиции.  Ни-
чего привлекательного. Например,  ему  пришлось  подавлять  антинародные
выступления.



   
 
   Александр Силаев
   Что ты, сука, понимаешь в котятах?
 
   Мужичок был так себе, с ноготок. Ушки вялые, хвост капустой, сам  как
старый амортизатор - вот такой родился мужичок на свет, вот такой. Посо-
чувствовать бы ему, да некому. На работе он носил пиджак или  свитер,  а
дома хаживал в спортивном костюме. Смотрите, мол, какой я спортивный,  я
и в теннис могу, и в городки, и на шашках. А иногда ходил в одной майке,
ну в тапочках, конечно, и в линялом трико. Тапочкам в январе исполнялось
десять лет; все, кто мог, посильно готовились к их первому юбилею.
   Невзначай забрел он на кухню. А там - кто бы вы думали?  -  копошится
жена. Бывает такое, знаете ли: заходит мужик на кухню, а там ему не  лев
и не волк, а всего-то навсего женушка. Успокаивается сразу мужик,  раду-
ется, что без волков обошлось, без козлов и красных  командиров.  С  же-
ной-то проще, жена - штука привычная.
   - Накормить, Валера? - спросила женщина.
   - Накорми, отчего не накормить человека, -  вяло  согласился  Валера,
волнительно дергая за конец майки.
   - Переживаешь? - спросила жена.
   - Переживаю, Света, - вздохнул он.
   - А зачем? - спросила она.
   - Жизнь, - коротко объяснил Валера.
   - Ну понятно.
   Опустился на табуретку. Табуретка - вещь надежная, в лес не убежит  и
в поле не утекает. Их надо беречь, табуретка - друг человека.
   Света наливала чай, задумчиво и осторожно. Ни  капельки  ни  разлила,
умница. И бутерброды соорудила как надо, как питался ее Валера, с  бато-
ном и колбасой. Поставила перед ним заботливый ужин, подвинула  солидную
мужнину чашку: на четверть литра,  не  хухры-мухры.  Знатным  водохлебом
слыл мужик и немало тем славился по окрестностям.
   Жена подобрала брошенный лист газеты.
   - Тебе не хочется со мной поговорить? - чуть обиженно прочавкал муж.
   - Валера, - отозвалась она. - Ты как ребенок, Валера. Ты сам-то пони-
маешь?
   - А я что? - ушел Валера в защиту. - Я ничего, я так себе.
   - Ну ладно, - успокоилась она.
   Через минуту громко отложила лист, повернулась к мужу.
   - Завтра, кажется, будет дождь, - сказала она.
   - Да, наверное, - радостно согласился он. - Шел я с  работы,  смотрел
на небо, думал - ну точно, дождь завтра.
   - Я небо не изучаю, - призналась Света. - Я смотрю прогноз погоды  по
новостям.
   - Ну и правильно, - сказал он.
   С наслаждением Валера поглощал бутерброды.
   Они поговорили про дождливое лето, цены на помидоры, начальника  мужа
и сослуживцев жены. Он трудился как пчелка в ремонтной бригаде, она вка-
лывала бухгалтером, им было что обсудить. Поговорили об огуречной расса-
де и здоровье президента, о новых  ключах  и  беспорядке  в  супружеской
спальне. Эта комната была самой захламленной в квартире.
   - Приберись там, Света, - предложил он.
   - Сам прибирайся, - огрызнулась она.  -  Мне  нравится  романтический
беспорядок.
   - Тогда ладно, - покладисто сказал он. - На нет и суда нет.
   - Да, он мне нравится, - повторила она. - Чем больше хлама, тем  луч-
ше. Это не хлам. Понимаешь? И не спорь со мной. И не возникай даже. И не
смей говорить, что я глупее. Не дорос со мной спорить, так не спорь.
   - Я не спорю, - отнекивался он. - Я же люблю тебя.
   Света объяснила:
   - Ты у меня такой упорядоченный, что меня от этого временами  тошнит.
Ты такой правильный, что дальше некуда. И в спальне мне необходим беспо-
рядок. Мне он нужен с таким занудой, как ты, а иначе будет совсем зануд-
но. Понимаешь? Но не будем о этом. Так  можно  и  поссориться.  Давай  о
чем-нибудь другом.
   - Да ладно, я ничего, - ответил он. - Ты ведь знаешь, как я люблю те-
бя.
   - Ага, - вздохнула она. - Знаю.
   Прошло минут пять, бутерброды  кончились.  Валера  прихлебнул  чай  и
спросил:
   - Правда, что наши соседи Гопштейны сволочи?
   - Еще какие! - подтвердила она.
   - Каких свет, наверное, не видывал, - уточнил он.
   - Зато у них чудесная пушистая кошка, - мечтательно сказала жена.
   - Великолепная кошка, - он поставил чашку на стол.
   За окнами по-прежнему вечерело.
   - И котенок у нее классный, - добавила Света. -  Рыжий  как  не  знаю
что.
   - Почему рыжий? - удивился он. - Нормальный серый котенок.
   - Я ведь помню, что рыжий, - растерялась она.
   - Может, тебе показалось?
   - Нет, я точно помню.
   - Сука! - заорал он, вставая из-за стола. - Что ты, сука, понимаешь в
котятах? Рыжий он, сука? Ты так сказала? Да ни хера,  я  своими  глазами
видел! Серый он, серый, ты поняла?
   - Все-таки рыжий, - прошептала она.
   - Заткнись, дура. Так какой котенок?
   - Я думала, что он рыжий, - опасливо произнесла жена.
   - Ты ошизела? Да? - кричал он, бегая по кухне.
   - Я могла ошибиться...
   - Не оправдывайся, сука. Поздно, - сказал он, вытаскивая из угла кух-
ни топор. - Раньше надо было соображать.
   Она закрыла глаза руками и не видела, как топор опустился.
   Убил сразу. Остановился на миг... затем продолжал.  Лицо  в  кровавое
месиво. Тело в куски. Махал топором без устали и  без  жалости,  рубить,
так рубить.
   - Ишь ты, - прошептал удовлетворенно. - А  то  заладила:  серый,  се-
рый... Рыжий он, своими глазами видел. Ну что с дуры возьмешь?
   Минут десять он ходил по квартире, разговаривал сам с собой, брал не-
нужные вещи и клал обратно, двигался быстро, говорил  четко,  на  бывшую
жену не смотрел. А затем открыл окно и сиганул с девятого  этажа.  После
соприкосновения с асфальтом он умер. Никто его, конечно, не спас.
   Остается добавить, что у Гопштейнов никогда не было ни котят, ни  ко-
шек. Ни серых, ни рыжих, ни красных. Вообще никаких. И попугаев не было.
И пчел. И дроздов. Как и сами Гопштейны, звери обходили этот дом  сторо-
ной.
 
 



   Александр Силаев
   Как продать родную мать?
 
 
   У него были свои представления о богатстве.  Он  долго  мешкал,  пока
выбрал в толпе того, кто выглядел посолиднее - и направился к нему своей
пошатывающийся походочкой, и направился, распугивая городских букашек  и
окрестных котов. Людей не распугивал, людей он больше не  замечал.  Люди
перестали для него жить. Для него жил только парень в  черном  плаще  до
пят, расстегнутом, но оттого не менее черном. И до пят. Костюм на  парне
был серый. Еще невыбритые щеки и воспаленные глаза, как  будто  не  спал
ночью, как будто чего другое делал...
   - Молодой человек, - обратился он к небритому, да солидному, да  кос-
тюмному, да неспящему, да КРУТОМУ, - хотите, я вам продам?
   Его измерили взглядом.
   - Не-а, не хочу, - сонно отозвался молодой человек.  -  Не  хочу,  на
хрен. Хоть убей.
   - Вы же не знаете, что, - удивился ошарашенный.
   - А все равно не хочу, - упрямился стойкий.
   - Я вам это самое, - проскулил жалобный, -  родную  мать  хотел  про-
дать... Насовсем! За тридцать этих, а?
   - Штук, что ли? - догадался молодой.
   - Ага, - обрадовался настырный, ласково заглядывая небритому в глаза.
   Глаза тоже были какие-то нелюдские, небритые, что ли, или непричесан-
ные, или просто неумытые - глаза-то. Скорее всего просто неумытые, но  и
небритые, небритые тоже. А еще они горели святым огнем и  обжигали  сол-
нечным жаром, а еще они смеялись - но как-то сонно.  Обычно  он  надевал
темные очки, чтоб глаза не слишком горели и не слишком  обжигали  прохо-
жих, и прохожие не загорались внезапно и не сгорали в муках  и  боли  от
сияния его глаз. Он ведь любит людей, как увидит человека, так и кончает
- счастливый, любвеобильный... Поэтому он заботится о людях, пряча  сол-
нечный жар. А сегодня почему-то без очков. Но и глаза не  сильно  горят.
Так, смеются себе небрито о чем-то своем.
   Он рассматривал навязчивого, без особого интереса: добротный мужичон-
ка, в штанах, в пальто, а пальто надето прямо на майку, точнее - на  им-
портную оранжевую футболку, под которой скрывает тело добротный мужичон-
ка в штанах. Он казался простым, честным, в доску своим и  в  рейку  на-
шим...
   - А что я с ней, извините, буду делать? - извинился черноплащно-серо-
костюмный.
   - Ой, да что угодно, - заквохтал мужичонка, приплясывая  на  месте  и
озираясь по сторонам. - Продадите ее еще кому-нибудь. Она у меня женщина
видная, работящая, прям как лошадь. И такая же  ручная.  Много  есть  не
просит, нрава смирного. Я бы даже сказал, кроткого. Христом  богом  кля-
нусь, о...еть мне на этом месте.
   Он деловито поинтересовался:
   - А вырываться не станет?
   - Ну что вы, - с видом оскорбленной невинности замахал  лапами  мужи-
чонка. - Я же сказал: овца овцой, едрить ее в душу. Смирная  такая,  как
букашка. А работящая, как три белки в колесе. Или даже  пять.  А  бунто-
ваться будет - вы ее на ошейничек, да плеточкой по роже,  по  роже,  она
этого ох как не любит, бедняжечка-то моя.
   - Ну и где она, наша радость? - спросили у интересного мужичонки.
   - Где матушка, матушка где? - умилился интересный. - Да дома она, за-
пер я ее, стервозу, чтоб утекать ей неповадно было,  дурынде  родимой...
Она ведь у меня такая дурында, ей все дело сгадить нипочем - я вас  при-
веду, а она утекает, сучара муторная. А к вечеру придет  и  опять  жрать
попросит, едрить ее в душу, вертихвостку. Давно хотел в хорошие руки от-
дать, в добрые. А у вас, молодой человек, как я  посмотрел,  руки  очень
ласковые - как раз такие, какие надо.
   Тот с любопытством посмотрел на свои руки: обыкновенные. На левой нет
мизинца. Отстрелен. Отрезан. Откушен. Нет его. А так нормальные руки.
   - Далеко твой дом?
   - Близко, близко, соколик, - закудахтала оранжевая майка. - Там через
два квартала налево загнуть, зайти изнутри,  потом  в  самый  обоссанный
подъезд, а на втором этаже будут наши с паскудиной хоромы.
   - Вот оно как, - философски хмыкнул собеседник.
   И они пошли куда глядели их разнокалиберные глаза.
   Глаза глядели на зюйд-вест. Они шли сначала по тротуару, затем по лу-
жам, затем по жухлой осенней траве, затем по мураве,  затем  по  родимой
русской земле, затем пересекли улицу в неположенном месте,  затем  снова
вышли на тротуар и родимую русскую землю. Навстречу им попадались коляс-
ки с орущими, сосущими и сопящими малышами, кашляющие старички,  молодя-
щиеся старушки, мужички под мухой, пацаны под дозой, ангелы под  кайфом,
архангел Гавриил под впечатлением, урод под шляпой, милиционеры под дож-
дем, женщины под сексапильными зонтиками, бандиты за стеклами своих джи-
пов, продавщицы за стеклами ларьков, гастрономов и супермаркетов,  мона-
хами за завесой святого духа, и Георг Вильгельм Гегель прошмыгнул  мимо,
торопливый, суетящийся, делающий вид, что вовсе не Вильгельм и  даже  не
Георг, - но гуманитарно подкованные прохожие  все  равно  узнавали  его,
трясли его за уши, хватали его за бока, наступали ему на пятки и пытливо
спрашивали, заглядывая в испуганные глазки: "Ну и где,  козел,  прогресс
духа в отношении свободы?" Тот пытался отмазаться, говорил, что я не  я,
и хата не моя, моя-то хата всегда с краю, я перед Россией не виноват,  и
перед Германией, и перед Австралией неповинен, я вам о вечном, а вы, ре-
бята, о пошлом... Э нет, говорили ему эрудированные прохожие. Врешь,  не
уйдешь, говорили ему местные бомжи и бомжата. И сыпали цитатами из  Поп-
пера, Хайека и Мамардашвили. Так и сыпали себе, так и  сыпали.  "Великая
страна, великий народ", - шептал Гегель. "Мы тебе не хухры-мухры", - ве-
сомо подтверждал второклассник, затягиваясь косячком и готовя  очередной
пассаж из Артура Шопенгауэра.
   А наши два героя все шли себе да шли. Они шли мимо раскрасневшихся от
натуги теток, мимо бледных юношей со смущенным взглядом, мимо эксплуата-
ции человека человеком, мимо совокупляющихся собак, мимо  чьей-то  мамы,
которая мыла раму, и мимо пилорамы, конечно, тоже прошли, а  как  же  не
пройти? Хоть и была пилорама в десяти верстах и трех саженях, нельзя бы-
ло мимо не пройти, и не поклониться, и не возложить  цветочек  в  память
всех невинно распиленных.
   А еще они шли мимо окон. За окнами пели  старые  и  добрые  советские
песни, пили ненашенское мартини, бесславно умирали, гоняли мышей, трави-
ли тараканов, ловили блох, перелистывали конспекты, добывали философский
камушек, слюняво пересчитывали грины, плели заговоры против  конституци-
онного строя, счастливо отдавались нежности и  тихо  закрывали  глаза  в
ожидании оргазма, а также проверяли боекомплект, готовясь  к  серьезному
толковищу с заезжей братвой. А где-то за окнами доили козу. Но не здесь.
Здесь был город.
   А они шли мимо архитектурных памятников, которых  не  охраняли,  мимо
фонарей, на которых никто не висел, мимо революционных матросов, которых
никто не подсаживал на броневичок и мимо нищих, которые не  просили  ми-
лостыню из чувства собственного достоинства.  Они  шли  мимо  заляпанных
грязью такси, мимо красивых лиц и некрасивых кепок, мимо мокрых от дождя
душ и счастливой поступи, и несчастной любви, и серой  карьеры,  и  мимо
автомобилей, и один из идущих подумал, что вся наша  цивилизация  -  это
цивилизация проходящих мимо. Мимо жизни, мимо судьбы, мимо  войны,  мимо
радости и страдания, мимо настоящей работы,  мимо  подлинного  действия,
мимо отчаянного крика, мимо денег и марширующих батальонов, мимо Аустер-
лица и Ватерлоо, мимо красоты - и виновны в этом только мы сами, и никто
другой кроме нас, и неча на судьбу пенять, если рожа крива, и на предков
неча пенять, и на социализм, и на капитализм, а на Сталина тоже неча пе-
нять, и на жидов, и на учителей-мудаков, и на первую неудачную любовь, и
на голодное детство, и на отсутствие  правильных  книжек  в  этом  самом
детстве и на Че Гевару с Пиночетом тоже несовсем рационально  пенять,  и
на эдипов комплекс, а уж на тоталитаризм и коррупцию и  подавно,  никому
они не мешают - тоталитаризм и коррупция, короче, нельзя пенять на  все,
на что тут у нас обычно пеняют. Лишь бы не на себя, дурака, лишь  не  на
себя, глупого и нечищенного, скверного и запуганного, наивного и бестол-
кового, скучного и, как ни странно, злобного, путающего  любовь  и  рев-
ность, зависть и справедливость, порядок и хаос. Лишь не на себя, козла.
Ты ведь любишь себя, козла. И ненавидишь себя, козла. И не умеешь любить
и ненавидеть, козел. Отсюда и беда. И неча на предков пенять, и на соци-
ализм, и на капитализм, и на хрен с редиской.
   Так он подумал - не понять кто. А затем испугался, чего это он  такое
удумал. И страшно ему стало на мгновение. И забыл он все, что  мгновение
назад так ловко подумал. И пошел дальше, забывчивый и нелюдимый.
   - А ты не врешь, бля?
   - Я? Вру? - изумился не в шутку оранжевый мужичонка. - Да меня знаете
как в детстве за честность лупили? Всю печень отбили, теперь больной хо-
жу, как алкаш несчастный. А я просто честный. Мне мать всегда  говорила:
ох и честный ты, Сема, хреново тебе в жизни придется. Накаркала ведь за-
раза, представляете?
   Молодой человек сказал, что он ему верит, он вообще по жизни доверчи-
вый, а если оранжевый его обманет, он его уе..., не доходя до дома,  за-
шибет, на хер, из "люгера", и поминай как звали.
   Когда зашли во двор, парень на глазок попытался вычислить, а какой из
этих шести подъездов самый обоссанный? Решил, что скорее  всего  второй.
Ан нет. Ошибочка вышла. Пятый.
   - Кто ж его так? - интересовался его  величество  покупатель,  прыгая
через ступеньки.
   - Мы, жильцы, - с застенчивой гордостью ответил его ничтожество  про-
давец. - Это ж наша общая, едрить ее в душу, территория. Однажды тут бич
хотел поселиться. Но мы, чтоб нам чужого не гадили, вынесли бичару нога-
ми вперед, и в сугроб мордой, в сугроб... Ишь чего:  чужое  нам  гадить.
Вот так-то, молодой человек, едрить его в душу, бичонка-то.
   Они поднялись на площадку. Мужичонка долго возюкался с ключами,  хри-
пел, кряхтел, постанывал, такыя свои железячки в замочную дырку.  Замоч-
ная дырка не поддавалась.
   - Вот хрен, - чуть не плача, жаловался он. - А так легко всегда  отк-
рывалась. А сегодня не хочет. Может, забаррикадировалась?
   - А плохо стараешься, - флегматично заметил небритый. -  Забаррикоди-
роваль она тебе... А нежнее надо, мудила.
   - Это как? - переспросил недогадливый.
   - А смотри, мудила, - добродушно сказал невыбритый и  после  ласковых
словес ткнул в оранжевого стволом.
   Металлическое уперлось в ребра.
   - Ой, - простонал тот, и затрясся лицом, затрясся  животом,  затрясся
ручонками, и кишками, наверное, тоже, и ручонками затрястись  не  прими-
нул.
   И душой, наверное, затрясся, и правым полушарием мозга, и левым полу-
шарием тоже, и аурой своей, слабенькой, белесоватой -  тоже,  и  третьим
глазом затрясся, закрытым, но несомненно присутствующим у него, как и  у
всех остальных представителей людского рода. И потянулся трясущимися ру-
чонками к двери, ткнул в нее что-то, и открылась дверь, распахнулась  во
всю дверную ширь, заманивая гостей в полутемные квартирные недра.
   - Сейчас я вам ее покажу, - радушно сказал оранжевый, скидывая с плеч
ненужное больше пальто и старательно притыривая его то ли на гвоздь,  то
ли не на гвоздь, то ли на слоновий бивень, то ли на оленьи рога,  то  ли
еще куда - что там по обыкновению украшает городские квартиры?
   Клиент плаща не снимал. И даже ботинки не скидывал, и даже рубаху  на
груди не рвал, и - только представьте! -  даже  брюки  не  расстегнул  -
скромноват, тиховат, застенчив, даром что пять лет без пушки не хаживал.
Не разулся - хрен. Рубаху-то мог рвануть? Из уважения к людям?
   На диване лежала малосимпатичная  женщина  лет  пятидесяти,  а  то  и
больше, вряд ли меньше. Слишком уж малосимпатичная.
   - Знакомьтесь, - сказал мужичонка. - Это моя матушка, а это мой дело-
вой партнер.
   - Очень приятно, - улыбнулась женщина. - Давайте пить чай? Или какао?
Или кофе? Или колу? Или фанту? Или спрайт? А может,  боржоми?  А  может,
текилу? А может, коньяк? Или все-таки шампанское? Или все-таки кипяченую
воду? А некипяченую? А кипяченую водку? А кипяченое молоко? А  кипяченую
болотную жижу? Но, может быть,  все-таки  чай?  Ничего  другого-то  нет,
ха-ха!
   Минут пять хохотала, потом заплакала, потом опять хохотала,  а  потом
опять летала под потолком, вот такие женские штучки.
   - Нет, - вежливол отказал клиент. - Я боюсь, пить мы не будем. Я спе-
шу, а так бы, конечно, выпил.
   Женщина улыбнулась еще раз. Чисто, ясно, по-доброму, в половину своей
некрасивой физиономии - и рот раздвинулся до ушей, хоть  завязочки  при-
шей.
   - Моя матушка, - начал мужичок, большим пальцем левой  руки  тыкая  в
сторону своей матушки, - удивительной души человек. Она отзывчивая, иск-
ренняя и до ужаса добродельная. Она у меня кормилица, поилица и еще хрен
знает кто... Она - человечина. А душа  у  нее!  Христом  богом  клянусь,
о...ть мне на этом месте. Она умеет стирать, гладить,  готовить,  сторо-
жить, выгуливать собак, воспитывать детей, сажать картошку, полоть,  по-
ливать, окучивать, окапывать. Что еще умеешь, едрить твою в душу?
   - Тараканов выводить могу, - призналась женщина в сокровенном.
   - Вот-вот, - обрадовался ее сын. - И клопов, и мышей, и крыс, и  дру-
гих тварей. Попросить - и соседей выведет, если те мешают. А еще  она  у
нас целительница, правда? От порчи лечит - вмиг. От сглазу  -  влет.  От
гонореи чуть дольше, но тоже немного умеет. Одного банкира от рака лечи-
ла, тот ее подарками завалил, потом, правда, дуба дал,  но  представьте,
каково: самого банкира от самого рака лечить?
   - От рака - это вещь, - хмыкнул клиент.
   - А я что говорю? Клад, двуногий клад. Ночью не  храпит,  матерно  не
умеет, это же не женщина, это же черт знает что, это  же  Христом  богом
клянусь...
   Матушка Семы покраснела, от удовольствия, наверное, чего ей еще крас-
неть?
   - Кончил маркетинг, козел? - холодно поинтересовался недобритый.
   - Вроде да, - ответил мужик.
   - Наврал ты все, - сказал покупатель, придирчиво  оглядывая  мужикову
маму. - Баба как баба, для борделя стара.
   - Для огорода в самый раз, для огорода, - оправдывался деловой  парт-
нер.
   - И для огорода устарелая, - безапеляционно сказал покупатель. - Зато
цена ничего.
   Он достал из карман смятые деньги и протянул мужику. Тот аж присвист-
нул от удивления, глаз выкатил и ногою притопнул.  Не  видал,  наверное,
мужик денег. А тут - оп, и привалило счастья, хоп, и подфартила судьба в
осенний денек. Радостный стал мужик. Смеялся как буйный, прыгал как  ак-
робат, танцевал как балерина, молился как верующий, язык все высовывал -
как незнамо кто. И лизнуть башмак  норовил,  чужой,  конечно,  не  свой,
свой-то чего лизать, глупо как-то, люди не поймут, засмеют, а вот чужой,
- это другое дело, это очень даже ничего, если с толком, если умеючи, да
со сноровкой, да с задоринкой, да с посвистом, да с притопом, да с прих-
лопом, да в пропорции: один притоп, два прихлопа, десять задоринок. И  -
непременный посвист. Тогда кайф.
   - А ошейничек не купите? -  извивался  мужичок  уже  в  забытьи,  уже
где-то там, на верху блаженства, уже где-то над люстрой, точнее,  где-то
над облаками, где-то в райских кустах, у бога под крылом, если  у  бога,
конечно, растут крылья (почему бы и нет?).
   - Не-а, не куплю, - небритый снова стал сонным. - Так возьму.
   И взял.
   - Идем, старая, - сказал он.
   И они пошли.
   - А у меня еще отец есть, правда, парализованный, но отец, - циплялся
за рукав мужичонка.
   - Цыц! - сказал молодой человек. - Хватит. Надоел.
   Мужик понял, что надоел.
   Он пригорюнился, а потом закручинился, а потом было заартачился  -  а
вот это зря, не стоило артачиться, глядишь, и пожил бы еще мужик целым и
невредимым, а так доживать ему и не целым, и слегка вредимым,  и  вообще
каким-то неполноценным: с одной головой, двумя руками, двумя ногами, од-
ним членом, двумя глазами, одним ртом и одним  ухом.  Отстрелили  второе
ухо-то.
   Прям из "люгера" - хлоп. И нет его, родимого. Как будто  и  не  росло
оно. Как будто родился феноменальный мужик с единственным левым ухом.  А
правое ему с рождения непотребно, так себе, вычурность, предмет роскоши,
что за мода вообще - с двумя ушами ходить? Может, еще рога надеть? Хвост
отростить? Пушистый такой? Что за постмодерн хренов - пользоваться двумя
ушами? Кто придумал? На дыбу его, на плаху,  на  гильотину,  десять  лет
ему, гаду, и все - без права переписки  с  английскими  шпионами,  пусть
знает, недомут, пусть ответит.
   А все просто: не надо гостям выкручивать пуговицы. Сначала он чего-то
просил, шептал, умолял, а затем хвать - и вцепился  в  большую  красивую
пуговицу черного плаща. Молодой человек понимающе на него посмотрел. Да,
мол, экстаз, высшие сферы, то, се, пятое, хреноватое, - понятно, братан,
что там с тебе, ты по жизни такой, кого там тебе... Но одежду зачем пор-
тить, а? Зачем, ты мне скажи?
   А мужичонка не слышит и молчит. Держит себе пуговицу и потихоньку  ее
отвинчивает. И шепчет всякую баламуть, о добре и зле,  о  звездном  небе
над головой, о нравственном законе внутри нас, и не понять, самое  глав-
ное, чего хочет: то ли мамку вызволить, то ли папашку подороже сбагрить.
Но это его проблемы, а пуговица причем? А он-то старается,  удалец,  уже
зубами норовит ее отодрать. Молодой человек его и умасливал, и  подмазы-
вал, и улещевал, и сказки ему рассказывал, и поговорками  разнами  увле-
кал, и частушки пел, и анекдотами его тешил, а Нагорную  проповедь  наи-
зусть зачитал, и Розанова ему цитировал с Гумилевым, и Соловьева с  Бер-
дяевым не забыл; потом совсем осерчал, начал из Витгенштейна ссылки  пу-
лять. А тому хоть бы хны. Не брали его Розанов с Гумилевым,  чихать  ему
было на Соловьева с Бердяевым, Витгенштейна он  ни  в  грош  не  ставил,
анекдоты его не увлекали, сказки не забавляли,  частушки  не  заставляли
пуститься в пляс. Не умасливался он, не улещивался,  не  подмазывался  -
знай себе пуговицу грыз, увлеченный. Тогда хозяин пуговицы  начал  гово-
рить по-мужски: он матерился на русском, английском, франзузском, немец-
ком и итальянском; он изрыгал чудовищные фразы на арабском и  хинди,  на
турецком и монгольском, на австралийском, африканском  и  южноамериканс-
ком; он устал матюгаться, он набил на языке мозоль, но он  матерился  на
латинском и эсперанто, на бейсике и на турбо паскале, он даже начал  ма-
териться на марсианском, но тут  язык  окончательно  превратился  в  мо-
золь...
   Мужичонка грыз пуговицу, урчал, похрюкивал и распускал слюни. Он  пе-
репутал мою пуговицу со своей любимой бабенкой, догадался наконец  моло-
дой человек. Тогда он извлек "люгер", передернул затвор и выстрелил. Ухо
больше не росло.
   А здорово он погрыз мою одежду своими зубками, своими корявыми,  гни-
лыми и нечищенными - наверняка... Ай да умелец. Ай да умница. Ай да  су-
кин кот. И так понравилось молодому человеку умения мужичка, его  напор,
его несгибаемая воля, - он ведь преклонялся перед Волей и  Мастерами,  -
что решил он мужичка чем-то отметить. Отстрелить ему что ль  второе  ухо
по такому случаю, лениво размышлял он. Не-а, не хочу... И отметил он му-
жичка Пинком. И принял мужичок Пинок как крестную муку. И отлетел  стра-
далец в сторону кухни, тихий, безропотный, принимающий этот мир  и  свое
место в мире. Лежал спокойный,  не  плакал,  не  скулил,  не  проклинал,
только кровь текла и текла, куда ей вздумается, маленькими красными  ру-
чейками, вытекая из обрубленного уха и постепенно заполняя собой  прост-
ранство тесноватой двухкомнатной квартирки. Мужик лежал без сознания.
   ( "А дотечет ли кровушка до Северного Ледовитого Океана?" - думал  он
над полем неравного боя. А дотечет! А почему? А  потому  что  круговорот
воды! А почему круговорот? А в третьем классе проходили! А на хрена про-
ходили? А чтобы быть образованными! А зачем это людишкам быть образован-
ными? А чтобы лучше понимать этот мир, потому  что  если  мир  понимаешь
правильно - сразу видишь свой путь, сразу  понимаешь,  что  тебе  делать
нужно позарез, а чего тебе не делать никогда, и нет у тебя  сомнений.  У
всех есть - а у тебя нет. Потому что ты видишь ЗАКОНЫ МИРА, их видит  не
более одного-двух процентов людей, и ты в их числе: это ль  не  счастье,
принадлежать к избранным, ЗНАЮЩИМ и ВИДЯЩИМ, причем  знающим  и  видящим
неизмеримо больше так называемых простых  людей.  Ты  можешь  поделиться
этим знанием, а можешь оставить его себе. Ведь ты знаешь о каждом  чело-
веке больше, чем он знает сам. Наконец, ты знаешь кое-что достоверное  о
себе - в отличие от подавляющего большинства соплеменников, даже  толком
не подозревающих о собственном существовании.
   Знание свет. Неученье тьма. Поэтому каждый  должен  знать  в  третьем
классе о круговоротое воды. А иначе, глядишь, и упустишь судьбу, и прош-
ляпишь фортуну, и не попадешь к избранным, и загубишь себя  в  пропахшей
дерьмом коммуналке, обливаясь дрянной водкой и не менее дрянными  слеза-
ми. А не упустишь фортуну, все в твоей жизни будет правильно: и  дерьмо,
и водка, и слезы, и вообще все, как-то: несчастная любовь,  нищета,  бо-
лезни,  обманы,  предательства,  расставания,  смерть   близких   людей,
все-все, и даже двойка по биологии в девятом классе, и даже разбитый нос
в седьмом, и даже сломанная игрушка в первом. Все будет нужно. Все будет
правильно. Все будет Карма. Все будет служить некой цели, а как  поймешь
- хохотать будешь...
   Кровушка продолжала бежать в сторону Северного ледовитого океана.  Но
у безухого мужика она бежала неправильно. Он-то не умел  извлекать  опыт
из ситуаций. Зря, одним словом, пролил свою кровушку. Так обидно  проли-
вать свою кровь - не чужую, а свою, родимую, - зазря. Но  кто-то  должен
проливать кровь как раз зазря. Кто-то должен умирать в  автакатастрофах,
кто-то должен гибнуть в концлагерях, кто-то должен  принять  смерть  под
ножом маньяка. Должен - и баста. И пусть не отмызывается. Попытка  отма-
заться в морали, в этике, в философии, в психологии  -  всегда  попытка.
Все только и делают, что отмазываются. Христос отмызывается. Толстой от-
мазывается. Достоевский отмазывается. Даже Кант чего-то  отмазывается  -
по научному, но отмазывается. Нет чтоб по-нашенски рвануть на груди  ру-
баху, а затем тихим голосом сказать наконец всю правду,  всю-всю,  какой
бы она там не была, хоть страшной, хоть черной,  хоть  фиолетовой,  хоть
вообще убивающей с первого абзаца - взять и сказать, а дальше  как  при-
дется, как повезет, куда кривая вывезет, да и  какая  разница,  что  там
дальше, кто кого вывезет, если все слова сказаны и все принимают все...)
   Вдвоем они вышли на улицу. Там кончился  дождь  и  засветило  солнце.
Светило такое солнце, а он так любил дождь. Он заплакал - конечно,  мыс-
ленно, но навзрыд, от души, со стоном, криком и завыванием, внутри себя,
конечно, не открыто, рыдать сейчас на людях было бы  глупо.  Он  захотел
помолиться богу, чтобы стал дождь. Он захотел достать  "люгер"  и  убить
рабыню, чтоб хоть кто-то за что-то ответил в этом мире. Он захотел изна-
силовать идущую мимо студентку (он интуитивно чувствовал, что это именно
студентка, а не кто-то другой). Он захотел прийти домой, и спать, спать,
спать - и проснуться в другом мире, не в этом, только не  в  этом,  а  в
другом, любом другом.
   Через десять примерно секунд все было кончено. Бог не услышал  молит-
ву. Студентка прошла мимо. Рабыня осталась жить. Мир не изменился. Солн-
це сияло. Просто он мгновенно разлюбил дождь и полюбил солнце. Неимовер-
ным усилием воли, но он сделал это.
   - Сейчас, - сказал он своей покупке,- мы поедем на окраину  до  рабо-
торгового рынка. Молись, чтобы не попасть к  интеллигентным  людям.  Они
скупают людей для своих блядских опытов. Через месяц загнешься в  муках.
Твое счастье, если попадешь к нормальным плантаторам.  У  них  некоторые
живут до трех-пяти лет. Ты крепкая, доживешь. Если надсмоторщик  не  са-
дист. И если не попробуешь убежать. Так что бойся интеллигентных людей.
 



 
   Александр Силаев
   Дом политической терпимости
 
   Темнеет. Светятся одинокие фонари. Спешат запоздалые пешеходы  и  не-
сутся почуявшие раздолье автомобили. Вечер с утекающими минутами перете-
кает в ночь.
   Он в нерешительности.
   Перед входом лежал  грязный  коврик  с  золотистыми  буквами  <досто-
инстство человека - в труде>. Ну и ну, подумал он, вот подонки-то.  Нем-
ного в отдалении, посреди осеннего сквера, грустно поблескивали  осколки
бутылок. Пожилой мужчина два раза обошел здание. Отшагав вокруг, в нере-
шительности замер перед бронированным входом. Дверь приокрыта сантиметра
на два. Он огляделся и нервно рванул дверь на  себя.  Железо  скрипнуло,
нехотя пропуская внутрь.
   - Дом политической терпимости?
   - Он самый, - приветливо сказал шагнувший ему навстречу  молодой  ам-
бал, в костюме и сероглазый. - Вы заходите, мы любому клиенту рады, даже
такому, как вы.
   - Мне бы... сейчас скажу...
   Мужчина мялся, с поддельным интересом разглядывая свои длинные дрожа-
щие пальцы, а также мял кепку,  комкал  скинутое  пальто,  застегивал  и
расстегивал пуговицы пиджака.
   Амбал участливо посмотрел на застенчивого.
   - Извините, а вы кто по ориентации?
   - Э-э?
   - Ну, скажем... Анархо-синдикалист? Нацист? Или что-то из ряда вон?
   - Да нет... коммунист я, - признался он.
   - Замечательно! - с чувством сказал костюмный верзила. - Вы не предс-
тавляете, как я рад. В таком случае, наверное,  вы  хотели  бы  заняться
здесь большевизмом. И, как я подозреваю, не в  одиночестве.  Как  насчет
воссоединения с пролетариатом? Уединенный  номер,  красные  флажки,  ма-
ленький бюстик Маркса... звуки <Интернационала>,  и  вы  соединяетесь  с
настоящим рабочим. С грязным, потным и сильно-сильно униженным. У нее на
шее будет ярмо, а руки будут в мозолях. Я угадал?
   - Видите ли, - смущенно признался он. - Это хорошо, но я  бы  предпо-
чел...
   Амбал перебил.
   - С комсомолкой? - задушевно поинтересовался он. - Нет проблем. У нас
тут есть одна героиня: чудо-девушка, прямо с плаката, почти чекистка. Ну
да ладно, сами увидете. Она сбросит с себя буржуазные предрассудки,  об-
нажит свою революционную сущность... Я вижу, как загорелись ваши глаза!
   - Знаете, я бы предпочел заняться этим по-сталински.
   - Это уже нетрадиционно, - вздохнул амбал. - Однако мы  известны  лю-
бовью к людям. Обслуживаем и таких, чего уж там. Хотя серпом  и  молотом
по-живому, это круто... ладно, мы все-таки не обыватели.
   Мужчина сиял: впервые он не встретил упрека, только сочувствие и  же-
лание помочь. Надо приходить сюда до последней копейки, подумал он.
   - И еще, - доверительно прошептал он. - Если можно, я  бы  хотел  за-
няться всем этим с пионером.
   - А почему нельзя? Можно, само собой. Только поинер занят. Один чело-
век в актовом зале снял весь поинерский отряд для группового  ленинизма,
он, знаете ли, ноябрьский праздник захотел посмотреть, а потом еще  пер-
вомайскую демонстрацию. А с демонстрацией они до утра не кончат.
   - Что же делать? Я с женщинами не  могу,  они  на  империалистической
стадии уже засыпают. А я не могу внедрять свой идеал в спящую женщину.
   Парень-сероглаз посмотрел на его с усмешкой. Вроде задумался. Наконец
весело произнес:
   - У нас тут есть один выносливый молодой человек. Тут арийцы приходи-
ли, так мы его жидом обрядили и он, знаете ли, все стерпел, только в га-
зовой камере задыхаться начал, представляете?  Можно  загримировать  его
под комсомольца тридцатых.
   Заботливый амбал исчез. Появился через минуту  с  опечаленным  видом,
вздохнул горестно-протяжно:
   - Отказался. Отказался, хоть и выносливый. Говорит, что извращение. А
я ему, козлу, говорю: а что тут у нас, козел, не извращение? А он  свое.
Не хочу, мол, по-сталински, по-хрущевски еще могу, а по-сталински  пусть
его памятник удовлетворяет. Я ему говорю, чистоплю:  желание  клиента  -
закон. А он не верит... Так что предлагаю вам единственный выход: давай-
те уж по-сталински, только сами с собой. Ну не совсем сами с  собой,  мы
вам памятник Иосифа Виссарионовича дадим. А  еще  цветы  вручим,  можете
возложить. Марш подходящий врубим, все как положено. Ну а дальше сами  с
усами, фантазируйте, как хотите, только памятник не  попортьте,  он  тут
один такой.
   Скрывая досаду, он согласился, и его повели в подвал. По словам мест-
ного сероглаза, памятник стоял там. Когда  привели,  дали  букетик  алых
гвоздик и включили забытую музыку. Он услышал, что от тайги до  британс-
кий морей Красная Армия по-прежнему всех сильней.
   - Классная музычка? - с ухмылкой спросил амбал.
   Мужчина закрыл глаза.
   А когда открыл, то увидел,  как  со  скульптуры  сдернули  покрывало.
Вместо отеческих усов вождя всех народов на него смотрело лицо последне-
го русского царя.
   Он застонал с чувством резкой боли и внутренней пустоты.
   - Извините, бога ради, сейчас исправим, - суетился растерянный амбал.
   Посетитель кривил лицо, левая  рука  подрагивала.  Ничего  страшного,
нервный тик. Через минуту он пришел в себя и сухо ответил:
   - Спасибо, не надо. У меня уже ничего не получится.
   ...С тех пор несчастный мужчина начал пропускать  митинги,  а  личный
политаналитик признал его пассивным электоратом. Через неделю тот же по-
литаналитик поверг его в окончательный ужас, заявив о симптомах  латент-
ного либерализма.Через полгода ему предложили изменить партийную принад-
лежность.
   - Это элементарная процедура, - уверял известный  специалист.  -  Вас
нужно избавить от классового стержня и привить общечеловеческую  мораль.
Заживете снова нормальной жизнью, вам еще завидовать будут.
   К его удивлению, увядший коммунар отказался.
   - Это у вас отсталые взгляды, консервативное  воспитание,  -  говорил
ему продвинутый спец.
   Бедняга слушал его, устало качал головушкой и без устали улыбался.
   - Не за то мои деды языком чесали на партактиве, чтоб я  трансполитом
был, - отбивал он рьяные уговоры.
 
 
  



 
   Александр Силаев
   Мальчик Влад
 
   Новая жизнь начались в ту минуту, когда Влад захлопнул тяжелую желез-
ную дверь. Это была дверь его квартиры, не большой и не маленькой, трех-
комнатной, в центре города, а если быть честным -  то  вовсе  и  не  его
квартиры, а родительской, где жил он, еще школьник, но  уже  и  десятик-
лассник.
   Он повращал ключами в замочных скважинах, дверь закрылась. Он  устре-
мился вниз, без матов и свистов, вежливо и культурно - отличник  все-та-
ки, не шпана. Этажом ниже стояли трое соседей и какой-то незнакомый  му-
жик. Один из них хвастался:
   - А у нас зарплата маленькая.
   - А у нас зато вовремя не платят...
   Третий сосед вступил в разговор:
   - А я позавчера кровать пропил, на полу теперь сплю.
   - Ну и я могу пропить, подумаешь.
   - Куда тебе! Зарплата маленькая, - передразнил соседа незнакомый. - А
у меня вообще никакой.
   - Ишь ты, бичара...
   Все трое посмотрели на него с уважением.
   Ну и ну, подумал Влад, сторонкой обходя троих  мужиков,  одновременно
повредивших рассудок. Так и заразиться недалеко, скорей на улицу, скорее
к майскому солнышку.
   Во дворе отличник Влад увидел пацана Колю, этой весной  откинувшегося
с колонии. Сегодня он потупленно смотрел в землю, шаркал ботинком и  вел
себя не по-нашему.
   - С добрым утром, молодой человек, - обратился Коля. - Не  соблагово-
лите ли вы ответить на мою просьбу и милостиво предоставить мне  заем  в
размере, скажем, одного доллара США?
   - Зачем? - выдавил из себя Влад.
   - Мне стыдно признаваться, но именно данной суммы не хватает мне  для
принятия внутрь излюбленного мной горячительного напитка.
   - Так тебе на бухло? - понятливо догадался Влад. Коля покраснел и по-
морщился.
   - В некоторой степени, да.
   - Но почему доллар США?
   - Собственно говоря, я имел ввиду рублевый эквивалент  данной  суммы.
Если вас, конечно, не затруднит.
   Серьезные очки, хилое здоровье и юный возраст обычно не мешали  Владу
оставаться принципиальным. То есть денег, например, не давать. (Ну  если
только наркоману с ножом - а так нет, особенно Коле...)
   А сегодня дал. По-братски так, даже с улыбкой.
   Коля рассыпался в благодарностях. Пришлось принять  его  искренние  и
нижайшие поклоны - сильно уж об этом просил. И расстались они, благород-
ные юноши, как в море корабли: к магазину побежал Коля, в школу поспешил
Влад.
   Храм знаний был сегодня вызывающе неожидан. Над парадным входом, нап-
ример, красовалось: <Учиться, бля, учиться и учиться.  Пахан>.  А  рядом
плакатик помельче: так себе, агитационная ерунда, призыв заниматься она-
низмом...
   Уборщица, она же гардеробщица и сторожиха, молодая, до безумия  прив-
лекательная девушка лет двадцати пяти, в мини-юбке, прозрачной блузке, с
падающими на плечи светлыми волосами... хватала в вестибюле за рукав ис-
пуганных потных восьмиклассников, слезно умоляя позволить ей заняться  с
ними любовью. Ну хоть быстро, хоть минет, хоть кому-нибудь! За  это  она
сулила им деньги, причем немалые. Восьмиклассники с видом  оскорбленного
достоинства отнекивались и гордо шли дальше, храня  себя  в  чистоте.  А
красавица, заламывая руки, безудержно рыдала, и  шептала,  и  вопрошала,
наверное, Господа Бога: что, неужели снова идти на улицу, снова стариков
снимать? Влад ей сочувствовал, и даже хотел что-то предложить ошеломляю-
щей девушке, но не предложил, конечно, а пошел прочь, раздавленный своей
сентиментальностью, скромный, застенчивый, удивленный, но не подавленный
еще полностью - увиденным, услышанным и близко к сердцу принятым. Так  и
шел, шел, шел, думая о страданиях дивной феи, так и дошел до  класса,  а
там и первый урок через две минуты начался.
   Учитель физики был сегодня взлохмаченный и в черных  очках.  Он  гнул
пальцы перед носом учеников и походя соблазнял  хорошеньких  учениц,  не
забывая между тем покуривать сигаретку. Запивал он свои лекции  шампанс-
ким из стоящей на учительском столе здоровенной бутыли. Владу его  пове-
дение казалось интересным, хоть и немного странным: во-первых,  он  всех
жутко ревновал и не позволял ученикам приближаться к девочке, за которой
ухаживал; во-вторых, он был нетактичен,  не  угощая  никого  от  широкой
мужской души - так и скурил всю пачку один, так и вылакал всю бутылку. А
как вылакал, так и бросил: <Ладно, поехали, урок все-таки>. Вышел к дос-
ке и начал гнуть пальцы там.
   - Конспектируйте, пацаны... Ручки в руки или линяйте отсюда, не  вам,
что ли, говорю, шконки дырявые? К телкам тоже относится, тут вам не  ха-
лява, тут вам не бордель, здесь покруче - аудитория здесь, слыхали поди?
Значит так... Эйнштейн был правильный пацан, хоть и физик, а ты  записы-
вай, курва, а не смотри на меня... Что, повторить? Он  был  физик.  Ясно
говорю - ФИЗИК. Усекли? Поехали дальше. Нормальные люди его не  понимали
и понимать не будут, потому что он Эйнштейн, а они петухи - куда им,  по
жизни траханым. Что,  чушки,  в  облом  лекция?  Вы  мне  понтоваться-то
бросьте, я и не таких опускал.
   На задней парте кашлянули. Такое неуважение к нелегкому  учительскому
труду взбесило преподавателя.
   - Вам что, занятие не по кайфу? Обломно сидеть, наверное?
   Он неожиданно ткнул пальцем в мирно сидевшего за второй партой Влада.
   - Вот тебе обломно, я вижу? Я знаю, ты не о физике сейчас думаешь. Я,
правда, тоже не о ней думаю, но мне-то можно, я в авторитете, а ты?  Кто
ты? Лох в мире науки. Так вали из аудитории, понял? Или к доске, если  в
положенцы хочешь.
   Влад родился отличником и поэтому выбрал поход к доске. Встал и  неу-
веренно пошел на учителя.
   - Все вы такие, - горестно вздохнул физик. - Ради оценки на все гото-
вы, занудная пацанва.
   В ответ на это Влад сказал, что масса равняется  энергии,  умноженной
на квадрат скорости света. Преподаватель не спешил с оценкой. Он велича-
во забил косячок, приобнял стройную двоечницу  и  начал  издеваться  над
Владом. Вопросики сочинял каверзные.
   - В натуре, бля... волну-то не гони, скажи лучше, чем докажешь?
   - В свое время Эйнштейн уже доказал,  -  неуверенно  произнес  лучший
ученик класса.
   - Эйнштейн дуба дал, так что не отмазывайся. Нормально хоть, что  па-
хана знаешь. А еще кого из наших?
   - Ньютона, Архимеда... Шреденгера знаю!
   - Ну не грузи, не грузи. Вижу, что парень свой, на понт не  возьмешь.
Из нашей братвы, естественнонаучной. Садись, чего уж там, заработал  пя-
терик.
   Учитель долго хохотал над своей фразой, находя ее отчего-то  двусмыс-
ленной и потому необычайно  смешной.  Отсмеялся  минуты  через  полторы.
Влад, не будь простак, тоже подхихикивал, и дохихикался - пятерик  полу-
чил, и в положенцы попал, и зауважала его естественнонаучная кодла.
   Потом случилась биология. Старенький учитель очень старался, и  брюки
снял, и пиджак снял, даже галстук стащил и в окошко выбросил, - очень уж
хотел показать строение тела высших приматов. Получилось  наглядно.  Вот
такие они, приматы-то, вот такие, и на груди у них волосики, и  под  ко-
ленкой шрам, и животик висит как незнамо что, висит и висит себе, никому
не мешает. Поняли все про высших приматов, стриптизом довольные, но  не-
соблазненные, не возжелавшие высшего примата перед  классной  доской.  А
он, бедняга, так надеялся, так надеялся, плакал потом  навзрыд  -  очень
любил детей старенький учитель-биолог.
   Историчка наглядно показала им революцию.
   - Тут Ленин такой, раз, на броневичке... Аврора - шарах! Эти долбоебы
туда, потом еще юнкера. Керенский - тормоз по жизни был, в  разборку  не
въезжал. Потом еще эти, мать их, и все: тра-та-та-та. Те бежать. Троцкий
там еще, жид пархатый. Лейба Давыдович Бернштейн, так его звали, а Троц-
кий - это погоняло, кликуха партийная. Ну тут эти - трах! А те - это са-
мое. Ну баррикады, полный отпад. Матросы такие прикольные, все  красные,
прям как черти. А потом красный террор, белый беспредел,  комиссары  как
суки отвязные, короче, пошла разборочка. Сявок порешили, отвязные на ко-
не, и все время: тра-та-та-та, пух-пух-пух. Пулеметы такие были. Буржуев
на парашу, контру на фонари. Тухачевский как отмороженный прям. А  Ленин
все пальцы веером, да декреты строчит, ну и  Маяковский  с  левым  база-
ром... Учитесь, щенки: вроде банда гопников, а всю Россию раком постави-
ли. Орлы!
   Ученики мгновенно поняли. Только Влад сегодня мало что понимал.  День
такой, наверное. Как бы сумбурный, или еще какой.
   Пошатываясь, он вышел на крыльцо школы. Никто не  курил.  Воздух  был
прозрачен. Дети из младших классов чинно беседовали, он их видел, слышал
и всерьез боялся за свой рассудок и душевное благоденствие:
   - Я надеюсь, Петя, вы примете мое предложение, - говорил  один  малы-
шок.
   - Конечно, я сочту за честь посмотреть этот замечательный  мультфильм
в вашей компании, - отвечал его сверстник. - Я слышал много лестных  от-
зывов о мультфильме, а ваше общество представляется мне  достойным  вся-
ческого соседства.
   - В таком случае... Я очень благодарен вам,  Петя,  конечно  же,  это
во-первых. Во-вторых, позвольте полюбопытствовать: не будете  ли  вы  на
меня в претензии, если по ходу просмотра в комнату  будет  заходить  моя
матушка и, простите за откровенность, подтирать мне сопли? Видите ли,  я
имел несчастье подхватить простуду, и это подчас стесняет меня.
   - Ну что вы, какие могут быть возражения, Вася? И позвольте мне выра-
зить вам искренне сочувствие, простуда - пренеприятная вещь, я знаю  это
и по собственному плачевному опыту. Потом, если будет время и желание, я
расскажу вам прискорбную историю своей злосчастной  болезни,  это  очень
поучительная драма, из которой я многое вынес и  многое  постиг,  знаете
ли.
   - В таком случае, Петя, не пригласить ли нам  дам  на  наш  маленький
прием?
   - Я настойчиво рекомендовал бы вам Марину из параллельного класса. На
мой взгляд, это барышня, приятная во всех отношениях.
   Петя даже прищелкнул пальцами, уж такая, наверное, приятная была  ба-
рышня.
   - Ах, если бы она не писалась на уроках, я никогда не стал бы оспари-
вать вашу мысль, - минорно вздохнул Василий. - Но  поскольку  сей  прис-
корбный факт имеет место, я все же предпочел бы видеть в гостях Свету из
второго <Б>. Мне кажется, она более чем достойна, а  возможность  тонкой
беседы с ней представляется мне приделом моих желаний.
   - Я не сомневаюсь, что в ее обществе мы весьма недурно проведем  вре-
мя, - присвистнул Петя.
   - Если в вашей фразе есть намек на что-либо недостойное, то позвольте
мне ее с негодованием опровергнуть. Видите ли, Света есть существо высо-
кой морали и подлинной нравственности, ныне, увы, столь мало  ценимой  в
современном обществе. И я не позволю отзываться здесь о моей доброй зна-
комой в непозволительном тоне. Мне доподлинно известен факт,  который  я
хотел бы поднести вам, на рассмотрение: он касается безупречной порядоч-
ности Светы. Итак, мне доподлинно известно, что столь маститый  ловелас,
как Рубашкин из моего класса - вы же знаете Рубашкина и его репутацию? -
тайно проник в женский туалет на второй  перемене.  Там  он  подкараулил
Свету, но она отвергла его в высшей степени грязное предложение: он  ос-
мелился предложить ей снять трусики в его присутствии, за что  сулил  ей
две или даже три шоколадных конфеты.
   - Какой мерзавец!
   - Да, циник, каких поискать. Но Света, конечно, сохранила честь,  от-
вергнув его домогательства в подобающих фразах.
   - Ну что вы, я и не мог усомниться в подобном исходе  его  немыслимой
авантюры.
   - Я думаю, что негодяй еще получит свое - вечером у меня с ним поеди-
нок на спортивной площадке.
   Влад решил, что заболел всерьез и надолго. А раз так, то в школе  на-
ходиться необязательно, и вообще, ничто теперь не обязательно, можно ид-
ти, куда глаза глядят - авось да придешь куда-то.
   И он пошел прочь мимо унылой трехэтажности школы, мимо весенней прыти
горожан, тепловатой погодки и первой зеленой травы на газонах. На  газо-
нах вдоль и поперек возлежали самодовольные  псы,  радостно  приветствуя
его совершенно нечеловеческим лаем.
   О-ля-ля, думал Влад, не здороваясь с псами,  не  замечая  прохожих  и
поплевывая на весеннюю травяную поросль.
   Шел, куда глядели глаза, а глядели они на улицу Ленина,  а  затем  на
улицу Маркса, а затем на улицу Энгельса, а вот улицы  Сталина  в  городе
уже не водилось, а глаза еще так хотели поглядеть на улицу  Берии!  Мимо
катились троллейбусы, самосвалы и иномарки по своим автомобильным делам,
и шли люди по делам человеческим. Резвее всех мчались самокаты по  само-
катным делам, они неслись, распугивая тойоты  и  мерседесы,  прижимая  к
обочинам запорожцы и жигули, тараня в лоб грузовички и милицейские маши-
ны с мигалкой. Знать, важны были дела самокатные, неотложны и значимы.
   Долго ли, коротко ли, а вышел он  точнехонько  в  Центр.  Здесь  было
больше людей, и машин, и бешеных самокатов, и весны было больше, и солн-
ца, меньше было лишь собак и газонов. Больше  было  магазинов,  ларьков,
палаток и одиноких коробейников с тульскими пряниками  и  резными  свис-
тульками. Вот приволье-то, думал Влад, но его не привлекали резные свис-
тульки. И так ему их пытались навязать, и эдак, а  он  все  отпихивался,
отнекивался, отбрыкивался, ножками топал, ручками махал, в припрыжку  от
коробейников уходил, и вприсядку, пробовал от них и вприкуску смотаться,
да жаль, не получилось - окружили его зловредные коробейнички. А  ну-ка,
сукин сын, покупай свистульку! - наседали они. Да я не я, кричал  он,  я
вообще заезжий, я тут мимо иду, из варяг в греки, я  вообще  проездом  в
России, я делегат правительства Лимпопо, я лидер нигерийских авангардис-
тов... И всякую другую чушь тоже нес.
   Помогло. Отбрыкался. Отстали от него коробейнички, разошлись  они  на
четыре стороны, и он тоже пошел - восвояси. И пришел к тихому местечку.
   Вчера тут был книжный магазин. Сегодня он с опаской толкнул дверь. На
прилавках лежали непонятные пакетики, коробочки и мешочки, зато на стене
висели очень понятные кольты вперемешку с родными калашами и израильски-
ми узи.
   - Ассортимент вообще-то стандартный, - извинительно пробормотал улыб-
чивый продавец. - Но есть новинки, как же не быть?
   - Да? - без всякого интереса спросил Влад.
   В углу он заметил металлическую хреновину, по всем параметрам  смахи-
вающую на гранатомет...
   - Новизна - наш девиз, - растянул продавец улыбку во всю ширь упитан-
ного лица. - Вот, например, прилавок. Травка, кокаин - все старо, согла-
сен. Но ЛСД! Вы же знаете, что это на самом деле: не наркотик, а путь  к
просветлению. Препарат дает максимальные ощущения при минимальном эффек-
те привыкания. Цена соответствует эффекту, но ведь это не главное?
   Ошеломленный Влад сказал неожиданное:
   - А чего покруче нет?
   Продавец, хоть и улыбчивый, а не растерялся:
   - Вы об оружии, да? Все как всегда, стволы, гранаты уцененные... вче-
ра новинка была: гранатомет завезли.
   - Я вижу, - на удивление спокойно сказал юноша.
   -  Отличная  вещь,  -  продавец  понизил  голос,  разыгрывая  довери-
тельность. - Любой лимузин насквозь. Вы не пробовали работать в терроре?
О, если бы вы работали в терроре, то  оценили  сразу.  Учтите,  что  вам
скидка, вы несовершеннолетний. Вчера тоже со скидкой брали, но там  дру-
гое, там оптовая партия - заказ профессиональных революционеров,  у  них
там гражданская война на носу, вот такие дела. Ну, будем брать?
   Гранатомет и вправду был красавец.
   - Нет, - твердо ответил Влад. - Громоздкая вещь. А так ничего, кто бы
спорил.
   - А, все понятно, - развеселился торговец. - Вам бы что помельче, ма-
ленькое, да удаленькое, а? Понимаю: дворовые проблемы, непонимание роди-
телей, конфликт с педагогом. Вот браунинг. Дивная вещь,  очень  молодеж-
ная. Знаете, как пацаны разбирают? Почти как девушки. А тут недавно  ма-
лыш заходил, ему бабушка гулять запрещает - так  он  ей  решил  в  живот
пальнуть, чтоб все наладилось. Смышленый такой... Значит, браунинг?
   Видя нерешительность, он тихо добавил:
   - Ах да, цена. Это тоже очень понятно. Если вас волнуют деньги,  могу
предложить: револьвер старый, на пять патронов, с начала века лежит. Де-
шевле ничего нет, извиняйте. Но он - историческая реликвия. Из него  еще
Крупская застрелиться хотела. И боеспособен как новый. Намного проще ис-
пользовать его, чем, скажем, кухонный нож. Пока ножом горло расковыряешь
- замучишься. То ли дело - башку снес, и порядок.
   Он выдвинул ящик. Извлек реликвию, протер его, нежно погладил ствол.
   - Вам завернуть или так берете?
   Влад недовольно поморщился:
   - Я же не сказал, что беру.
   И добавил дикое:
   - А что-нибудь совсем крутое имеется?
   Продавец прогнал улыбку с лица. Серьезным стал  и  внимательным,  как
Будда, как Римский Папа, как деревяшка-идол или  старый  сосновый  пень.
Кинул взгляд по сторонам, зорко кинул, проверчиво. Одни они, нет других.
Значит, можно, чего уж там.
   - Короче, так. Об этом ты никому не скажешь. Вещь действительно,  то-
го... как ты сказал.
   Не заложит парень, не заложит. А парень начал  вздрагивать  пальцами,
зубами, ушами - дрожать, так уж лютой дрожью. Страшно стало парню, почу-
ял он тайну, третьим глазом своим почуял, шестым чувством.
   - По твоей настойчивости я понял, что ты все знаешь.  Понимаешь,  что
это ширма. Понимаешь, что другим занимаемся, а наркотики там,  оружие  ,
прочее барахло - для отвода глаз. Фирма реализует другой товар...
   Он усмехнулся и поспешливо предупредил:
   - Скажешь кому левому - ножовкой голову отпилим. У нас с этим  четко.
Ладно, пошли.
   И они пошли. Симпатичный продавец завел его  за  прилавок,  увлек  за
дверь, та вела в коридор, узкий и полутемный. Коридор упирался в  другую
дверь. За ней таилась кладовка, маленькая и погруженная в темноту.
   Да будет свет? Продавец стукнул по выключателю. И стал свет.
   - Смотри, - прошептал он.
   Ох и насмотрелся Влад. А продавец шептал, смахивая на старинного  за-
говорщика:
   - Видишь, да? Иммануил Кант, полное собрание сочинений. А  слева  Ге-
гель, еще посильнее будет. Есть два тома Шопенгауэра. Но это  для  своих
корешей, так что прости, брат. Возьми Канта. Та еще вещь.
   Влад дышал пылью и не мог надышаться, пыль пахла обворожительно. Лам-
почка светила тускло, как и полагается в таких помещениях. Чудесное мес-
то, он будет приходить сюда раз в неделю.
   - Мне всегда почему-то казалось,  что  вы  должны  заниматься  именно
этим, - прошептал Влад.
   Торговец не мог скрыть гордости за фирму и за  себя,  работающего  на
такой смелой фирме:
   - А что ты хочешь? Черный бизнес. Гуссерля вон в коробках из под ана-
ши провозили, чтоб таможня не просекла. Античку вообще перли в ящиках из
под авиабомб. Тоже повезло, через все посты такую партию проволочь - как
раз на новый джип.
   Помолчали для нагнетания доверия.
   - Ну что, парень, старичка Иммануила берешь?
   - А то!
   Странное дело, он никогда не интересовался подобной... продукцией.  А
тут выложил последние деньги. И хватило денег-то. И место в сумке хвати-
ло. И хватило место на физиономии продавца для резиново-уродской улыбки.
   - Может, Спинозу возьмешь?
   - Завтра.
   - Ладно, брат, отложу для тебя. Только чтобы завтра деньги на  бочку.
У нас черный рынок, а не шахер-махер, не фондовая мерихлюндия.
   Вдвоем они вернулись в торговый зал. Антураж спокойно висел  на  сте-
нах.
   - Нехудо у нас обставлено? - хитро подмигнул новый знакомец.
   Как вежливый мальчик, Влад подмигнул в ответ. Минуты две  перемигива-
лись, и посмеивались, и знающе улыбались. С трудом расстались.
   Он шел домой по вроде бы родным улицам. Но творилось на них  неродное
и доселе невиданное. Ничего опасного не было, скорее наоборот - живи се-
бе спокойно и радуйся. На улицах никто никого не грабил, не  убивал,  не
насиловал, не трогал пальцем, не поминал лихом, и мысленно не желал  ху-
дого, фантастика - никто никому не желал худого! Люди останавливали дру-
гих людей на улицах и начинали желать  им  добра.  Минуту  желали,  две,
три... чтоб детки были толстыми, скотинка там не дохла, картошка  росла,
чтоб войны, понятно, не было... пять минут желали,  десять,  пятнадцать.
Бедняга начинал вырываться, его ловили, привязывали к фонарному столбу и
продолжали желать добра: чтоб прадедушка не болел, и чтоб домашний хомя-
чок не тужил, чтоб кошка в ус не дула, чтоб жена не ушла.
   Гаишники тормозили примерных водителей и давали им взятки,  чтобы  те
продолжали так правильно и безопасно ездить; молодые люди в дорогих кос-
тюмах стояли посреди тротуара и пихали толстенные пачки долларов по кар-
манам мимо идущих старух; дети во дворах играли не в войну, а  в  мирную
жизнь; проститутки отдавались за спасибо; воры просили прощения у лохов,
а милиционеры извинялись перед ворами.
   Только один раз он встретил насилие: трое мужчин в смокингах привяза-
ли нищего бродягу к тополю и насильно кормили его красной икрой. Бродяга
не хотел, он отпихивался и отнекивался изо всех нехилых  бродяжьих  сил.
<Хлеба хочу, черствого>, - орал он голосом недорезанного. <У нас тут  не
ресторан, жри, чего дают>, - хмуро отвечал один из мужчин, ловко манипу-
лируя ложкой. Прохожие умоляли троицу не издеваться над нищим, но ребята
в смокингах посылали всех сострадательных и делали свое дело. <Не мешай-
те, у нас по плану благотворительность>, - огрызался главный, беззастен-
чиво демонстрируя повязку со свастикой на левом,  как  водится,  рукаве.
<У-у, фашист>, - шипела толпа.
   На площади шумел митинг. Несколько десятков дорогих  иномарок  стояло
поодаль, а над митингующими реяли лозунги: <Капиталисты всех стран, сое-
диняйтесь!>, <Долой народное правительство!>, <Эксплуатацию человека че-
ловеком - в жизнь>, <Империалистическое отечество в  опасности>,  <Дадим
достойный отпор врагам мирового сионизма>.
   Оратор кричал с трибуны:
   - Да здравствует  Великая  Капиталистическая  Контрреволюция!  Выпьем
кровь из трудового народа, утвердив в  стране  диктатуру  денег.  Отмоем
свои грязные барыши. Поклонение Золотому Тельцу  всесильно,  потому  что
оно верно!
   Из толпы неслись возбужденные возгласы:
   - Отстоим свои дивиденды!
   - Все - на биржу!
   - Приватизация, о необходимости которой так долго  говорили  денежные
мешки, совершилась!
   - Отречемся от темного наследия коммунизма!
   Кто-то чересчур радикальный предлагал сегодня же взять  банки,  конт-
рольные пакеты и недвижимость. Не забыть металлургию и нефть,  а  прочую
хренотень оставить тому, кто в них больше нуждается, если  такой  дурак,
конечно, найдется. Чересчур радикального сразу же обвинили в либеральном
оппортунизме, пришили детскую болезнь правизны в жидомасонстве и  отпра-
вили дилером на Соловки.
   Гордо реяли над митингом портреты основоположников: Форда и Рокфелле-
ра, Гейтса и Березовского, Анатолия Чубайса и Джорджа Сороса. Нестройный
хор затянул про буревестника над фондовым рынком. Затем грянули про  пул
нерушимый банкиров свободных. Спели про заклейменный проклятьем мир  бо-
гатых и крутых. Наконец, исполнили про мерседес, который вперед летит  и
у которого в Майами остановка. Спели и о красных  враждебных  вихрях,  и
про юного валютчика, убитого за франчайзинг, и про то, что от  тайги  до
британских морей русская мафия всех сильней, и о многом другом спели, не
менее задушевном.
   Влад прошел мимо. Он пока еще чурался политики. Он вообще был раздра-
жен обстановкой. И грубо отказал двум пожилым джентльменам, предложившим
ему распить в ближайшем подъезде на троих стаканчик мартини. Джентльмены
обиделись и ушли, сердито попыхивая пятидюймовыми цигарками из Гаваны.
   В почтовом ящике Влада поджидали три вещи. Первой  была  газета  <Со-
ветская Австралия> за 14 июня 1978 года, второй оказалась  денежная  бу-
мажка, а третьей - до безумия  велеречивая  записка.  Хулиган-рецедивист
Коля сердечно благодарил своего  благодетеля  за  своевременно  оказаное
последним материальное содействие и возвращал взятую в долг суммы с  ра-
зумным процентом вместе с уверениями в своем искреннем уважении.
   Херня какая-то, подумал Влад.
   Он пытался уснуть.
   Но с каждой секундой в дверь звонили настойчивее.
   Нехотя он поплелся в прихожую. Нехотя подошел к двери. Нехотя  произ-
нес:
   - Кто там?
   Молчали.
   - Ну кто там? - поддельно бодро переспросил он, с испугом наблюдая  в
глазок.
   А было от чего! За дверью стояло нечто: трое небритых  ребятишек  лет
восемнадцати, вида неумного, с цепями на шеях, маленькими глазками и ко-
сыми ухмылками на помятых рожах. Один жевал сигаретку, другой  поигрывал
железным прутом, третий хотел витиевато выматериться, но у него не полу-
чалось, язык заплетался...
   - А здесь такой не живет, - на всякий случай заметил Влад,  хотя  его
ни о чем ни спрашивали.
   Но мало ли...
   - А нам такой и не нужен, - сказал парень с прутом. - Мы к тебе.
   - А может, не надо? - с надеждой спросил он.
   - Как же надо, когда надо? - удивился витиеватый. - Мы же ради  этого
пришли!
   Дверь хлипкая, через окно не уйдешь - вот нескладно, вот беда, неуже-
ли конец?
   - А ради чего вы пришли?
   - Тимуровцы мы, - шмыгнул носом витиеватый.
   Влад пожалел, что дожил до своих лет.
   Группировка Тимура была известна: ребятки резали  всех,  включая  не-
русских и прокуроров. Тима знали как отмороженного. Говорят, он сам  ру-
бил должников. Топором. На кровавые куски.
   - Тимуровцы мы, - пустился в рассказки парень с прутом. - Людям помо-
гаем. Пожилым особенно. Дрова  там  наколоть,  воды  принести,  лампочку
ввернуть, постирать, еще чего. Так вам это... постирать ничего не нужно?
Я умею. А вот он, знаете, как лампочки вворачивать может? Залюбуешься! И
главное, ловко так, с шутками, с прибаутками - старушкам очень нравится,
они в очередь на него стоят. А вон тот дрова колет. Хрясь! И даже  щепки
не летят. Чем больше выпьет, тем сильнее колет. Вы  его  подпоите,  сами
увидите.
   - Да нет, спасибо, не надо пока.
   - А жаль, жаль, - повздыхали за дверью молодые люди.
   Парень с прутом не растерялся.
   - А давайте мы вам бутылки сдадим? А деньги, если не возражаете,  вам
же и принесем. Или в магазин отправьте. За колбаской, за хлебушком. Пен-
сионеры любят нас туда посылать. Вон его особенно.
   Провоцируют, думал Влад. Но нет. Молодые люди потоптались полминуты и
честно ушли.
   Вместо них пришла соседка с нижнего этажа, невзрачная толстая  тетка,
немолодая и с прибабахом, к тому же чересчур честная.
   - Владик, помоги, - попросила она.
   - Отчего не помочь? - соврал он.
   - Племянница у меня живет, - пожаловалась соседка. - Ох и проказница,
ох и дрянь она у меня. Вчера наркотик курила. Четырнадцать лет всего,  а
мороки на все двадцать. Под Новый год друзей навела, и такое с ними  де-
лала...
   - А чего такое? - поинтересовался Влад.
   - Сексом, наверное, занимались, - прошептала тетка, тараща свой левый
глаз. - Уж я-то знаю. Без этих самых, наверное.
   - А я при чем?
   - А я на базар пошла, - призналась тетка. - Ты уж посиди с моей озор-
ницей, стихи ей почитай, музыку послушайте, книжку ей дай. Картинки  по-
рисуйте. Лишь бы не озорничала, курва. Пусть лучше с  тобой  чем  угодно
занимается, чем с этими негодяями.
   Девчушка казалась сметливой и не по летам женственной, и не по  зимам
накрашенной. Большеглазой. Длинноногой. Не девчушка уже. Зашла,  покачи-
ваясь. Прошлась, покачиваясь. Села и продолжала качаться в кресле. А че-
го бы ей, маленькой, почитать? Не <пентхауз> ведь?
   Можно, конечно, сказки травить. Про царевну-лягушку, про  Ивана-царе-
вича, про мальчика-с-пальчика, про мать-и-мачеху, про иван-да-марью, про
чуду-юду, и еще что-нибудь русское, желательно - народное. Только скучно
ведь.
   - А давай я научу, чего ты не знаешь? - лениво предложил Влад.
   - Я все знаю, - улыбнулась девчушка. - И про член, и про Камасутру.
   - Ты мне это брось! - строго наказал Влад. - Такое все знают.
   - Да, наверное, - тихо ответила большеглазая. - Лет с двенадцати.
   - То-то и оно, - поучительно сказал он. - А давай запрещенную литера-
туру читать?
   Не стал он ее сказочками тешить про иван-чай. Как встал во весь рост,
да как загнул про трансцендентальную апперцепцию - у девчушки от востор-
га глаза расширились. А он все Кантом трясет, цитатки из него вытрясает,
а у малолетней аж слезы на глазах, от восторга, видимо.
   Разобрались они с критикой чистого разума, другим  занялись.  Вот  те
время, вот пространство, а вот и Господь Бог, а вот и гносеология,  мать
ее. Слушала девчушка с открытым ртом и разинутыми глазами. В  кайф  при-
шелся Иммануил, даром что незаконно проданный.
   - А теперь поклянись, - потребовал юноша.
   - Я поклянусь! - счастливо сказала школьница.
   - Небом и землей, - уточнил он.
   - Небом и землей, - сладко повторила она.
   - Мамкой и папкой...
   - Мамкой и папкой...
   - И всеми будущими любовниками!
   - И ими тоже...
   - Что никому не скажу, чем мы тут занимались.
   - Разумеется, - просто ответили она.
   Расстались они  кайфоватые,  молодые,  но  просветленные,  счастливые
сполна и собой, и миром, одним словом, начитанные до маковки. Отсыпаться
пошел Влад, но не судьба, наверное, - через два часа нагрянула соседская
тетка.
   - Ты чего, паскудник, наделал? - вопила она.
   - Развлекал вашу дурочку, - объяснил он.
   - Что? - орала она дурным голосом. - Как ты сказал?
   - А как ее еще развлекать?
   Женщина застонала. Глаз выкатила, зубом скрипела, а  ногтем  норовила
царапнуть импортные обои.
   - Картинки рисовать, музыку слушать, - плакала она. - А ты  что  сде-
лал? Лежит она сейчас, встать не может, бредит про  какую-то  онтологию.
Есть не хочет, пить не хочет, метафизику ей подавай. А я где возьму?  Мы
бабы простые, академиев ваших поганых не кончали.
   - Это пройдет, - философски заметил он. - Полежит и встанет.
   - Сволочь ты, - просипела тетка и хлопнула его в ухо.
   Хотела за чуб оттаскать, но пожалела, видать. Так и не  помяла  лихие
космы, только плюнула в сердцах и ушла восвояси, или еще куда ушла, куда
обычно уходят злобные некрасивые тетки... Наверное, к  добрым  и  дурным
дядькам, состоящих при них в мужьях, куда же еще? (Разумеется, к добрым,
поскольку недобрый дядька такую бы сразу  порешил  под  покровом  первой
брачной ночи).
   Влад оплакивал свое ухо. И так он его оплакивал, и  по-другому,  даже
лечить хотел, а оно и так перестало маяться. Вот и славненько, думал он,
вот и весело.
   В разнесчастную железную дверь стали бить сапогом. Может, били и  чем
иным: трубой, скажем, или милицейской дубинкой, или бандитским  кулаком,
или восточной пяткой, или телевизором, или водородной бомбой. Но он  ин-
туитивно чуял, что сапогом. Насмотрелся в детстве  киношек,  где  плохие
ребята вышибали хорошим парням двери своими грязными  сапожищами.  Тиму-
ровцы? Тетка?
   Развратная кантианка? Адольф Гитлер? Хан Батый? И один  дома,  и  нет
спасения.
   Там стояло похлеще, чем хан Батый. Недоброе стояло, ох, недоброе. Му-
жик. Потный, руки татуированы, смотреть страшно. Нос  покорежен,  шерсть
дыбком, слюна медленно изо рта вытекает. За спиной короткоствольный  ав-
томат, а в руках ксива.
   - Именем закона, козел, - хрипел он.
   - Но вы же не сотрудник правоохранительных органов?
   - Я-то?
   - Ну из милиции же?
   Мужик ощерился.
   - Так твою растак, пацан, не ментовский я. Я в натуре  круче,  пацан,
запомни - я Кагэбэ.
   - Ух ты!
   - Не ух ты, а ух вы! Уважай, пацан, контору. А то разведем и выцепим.
Открывай, короче, ворота, а то смотрю на них как баран.
   Делать нечего, распахнул.
   - Как фамилие твое, дятел?
   - Владислав я... Ростиславович... Красносолнцев...
   - А у нас в архивах записано, что ты Вовка, - подивился мужик.
   - Там, наверное, дезинформация.
   - Ладно, пацан, усек. Щас колоться будем.
   Кагэбэ зашел в комнату, плюхнулся на кровать и стал старательно выти-
рать сапоги о сиреневую подушку. И методично колоть Влада:
   - Имя? Фамилия? Адрес? Твою мать! Отвечать  быстро,  не  задумываясь.
Ну?
   - Так вы меня об этом спрашивали, - растерялся паренек.
   - Ах да, вообще-то, - смутился он. - Но  это  я  для  уточнения,  для
сверки, так сказать, этих е... данных.  Давай  к  составу  преступления.
Ну?
   - Но я же не виноват.
   - Начинается, - радостно процедил мужик. - Ты как, сучок, правду-мат-
ку резать будешь или отнекиваться?
   - Только пытать не надо, - попросил Влад.
   - Это мы быстро, - обрадовался Кагэбэ.
   И открыл он серенький чемоданчик.
   - Вот тебе щипчики, гвоздики,  испанский  сапожок,  а  вот  стульчик,
складной, электрический. Каково?
   - Ой!
   - Не издавай таких непристойных звуков, - огорчился мужик. - Что зна-
чит - ой? Это значит, что ты испугался. А  мне  так  неинтересно.  Зачем
мне, бля, колоть такого неинтересного? Изображай из  себя  крутого.  Вот
тогда мне кайф. Вот сделай  вид,  что  ты  на  мои  угрозы  плюешь,  что
сильный, наглый, самоуверенный. Давай, наплюй на мои угрозы, оскорби мое
достоинство оперативного работника.
   Влад незатейливо и символично плюнул на серенький чемоданчик. Он сра-
зу увидел, что сделал правильно: разбойничья рожа Кагэбэ  озарилась  не-
земным счастьем.
   - Ах ты падаль! - заорал он радостною - Вот ты как?  Я  сразу  понял,
сука, что ты матерый, что на понт тебя хрен возьмешь. Я все про тебя по-
нял. Но на крутого всегда найдется покруче, понял? Сейчас, ублюдок!  По-
лучай! Получай! Не увертывайся, мля! А еще?
   - Нет, - прошептал Влад.
   - Плеваться будешь?
   - Нет, - простонал недобитый.
   Разочарованный Кагэбэ вздохнул:
   - Что ты такой тупой, парень? Ты же матерый, следовательно,  дерзкий.
Кто же после двух ударов ломается? Ломаются, конечно, и без  ударов,  но
не матерые. Ты должен был сейчас не испугаться, а послать меня на х... .
Тогда мне интересно с тобой работать. Давай еще разок попробуем? Не воз-
ражаешь?
   Паренек кивнул.
   - Ну, будешь плеваться-то? - повторил Кагэбэ.
   - Пошел на х..., - проскрипел Влад.
   - Что, козел?! Что ты сказал?! Убью, пидор!
   Влад метнулся к двери. Но не успел, понятное дело. Завален был  нехи-
лым ударом в лоб. Лежал, приходил в себя. Не спеша, гость  достал  пред-
мет, не стульчик и не сапожок, а пистолет, простой,  незатейливый,  а  в
сложившейся ситуации даже банальный.
   Он вдавил подозреваемому ствол в висок и зашипел змеино:
   - Гаденыш, снесу тебе башку, на хер снесу, ты ведь знаешь, я не шучу,
знаешь, гаденыш.
   Влад открыл глаза. Оперативник привычно спросил:
   - Посылать будешь?
   - Нет.
   - Эх, блин, - с досады Кагэбэ отшвырнул пистолет.
   Попинал подушку, вроде как успокоился.
   - Эх ты, деревня, - печально произнес он. - По законам жанра ты  дол-
жен послать меня второй раз. Вот тогда из доброго я бы стал злым.  Я  бы
тебе врезал еще пару раз, потом ты мне, и все так по-мужски, романтично.
Затем ты бы стал убегать, например, через окно. Завалил бы я тебя, брат,
при попытке к бегству. Эх, такую романтику спортил... Виноват ты  передо
мной, виноват. Пиши тогда уж чистосердечное, раз убегать не хочешь,  что
с тебя взять.
   - А в чем? - полюбопытствовал Влад.
   Кагэбэ нахмурился:
   - Как в чем? В преступлении, не в любви же.
   - А в каком?
   - Блин, я не понимаю, кто его совершил: я или ты? Откуда  я-то  знаю.
Что совершил, то и пиши, тебе лучше знать. Бери ручку,  бумагу.  Полчаса
хватит?
   - Но я не совершал.
   - Кончай дурака валять. У меня к вечеру  двух  матерых  расколоть  по
плану.
   - Я не матерый.
   - А я виноват? Кто виноват, ты мне скажи?  Коза  ностра?  Жидомасоны?
Каждый сам по жизни отвечает за дерьмо, в которое вляпался.  Не  отмазы-
вайся, будь мужчиной. Ручку в  руки  и  пишу  правду.  Скучно  напишешь,
пристрелю как сявку обдолбанную. Сорок минут тебе. Влад  вздохнул,  взял
ручку и за сорок минут написал шедевр.
   Он признал все: и храм Артемиды, и тридцать монет от первосвященника,
и александрийский огонь, и руины Вечного города, и кричащую в огне Жанну
д'Арк, и отравленного Наполеона, и Освенцим, и пулю в Кеннеди, и выстрел
в черномазого Мартина Лютера Кинга, и пару жертв Чикатило,  и  масонский
заговор, и подвиги Аттилы, и детей  Нагасаки,  и  изобретение  СПИДа,  и
красный террор, и Джордано Бруно, и профессоров на Чукотке, и Есенина  в
петле, и меткость Дантеса, чуму и холеру, насморк и сифилис, смерть  би-
зонов и вымирание динозавров, Атлантиду и Лемурию, депрессию  и  запоры,
дурных староверов в гарях и утонченнных маркизов на  фонарях,  чеченские
авизо и работорговлю, ураган на Цейлоне и голодуху в Нигерии, Павла  Ка-
рамазова  и  ростовщицу-старуху,  подростковую  преступность  и  детскую
смертность, автокатастрофы и весенние заморозки, хреновый урожай бобов и
засыпанную мышкину норку, отрезаннные уши и вырванные  глаза,  брошенных
жен и обманутых мужей, оторванные головы и пробитые груди, слабые  нервы
и невидящие глаза, погибшие души и  серые  судьбы,  неузнавание  пути  и
поздний крик, страх и сострадание, запуганность жизнью и  запах  смерти,
ненайденный опыт и гибнущие структуры, энтропию и боль, слабость  и  от-
сутствие новизны, нерожденное желание и вековечную дурь.
   - На место в истории потянешь, - хохотнул Кагэбэ, бегло  просматривая
бумагу.
 
 
 



 
   Александр Силаев
   На три буквы
 
   ...кореш мой, как чмо раздолбанное, все орал и орал, дергая  меня  за
рукав, мол, пойдем да пойдем, мол и мол, друган ты мне или гнида,  коро-
че, Вася, не в падлу, помоги корешку, покажи и расскажи, то да се, коро-
че, такой вот базар, а я даже не обиделся, во!
   Это к тому, что кореш меня с бодуна Васей назвал, а мама меня  Иваном
родила и по жизни-то я вовсе не вася. Ну а че его за это в  харю  проби-
вать, парень-то он свой, только дурак, каких земля не носила, а так  ни-
че. Бухой вдрызг.
   Короче, он мне базарит, что его опять послали на этот самый, а он се-
годня добрый, нож доставать западло, вот и решил, короче... хоть  раз  в
жизни на этот самый сходить! Ну куда у нас  в  народе  посылают.  Решил,
блин, решил, только шел да ни хрена, блина, короче - Вася,  гадом  буду,
клянусь, ты же умный, ети твою мать, ты же интеллигент,  я  твой  кореш,
это он мне базарит.
   Вы просекаете, да? Короче, он у меня дорогу спрашивал, ну на этот са-
мый, куда у нас в народе посылают. А че? Я не бог, не академик, на  х...
мне знать, как на х... идти. Ну да я не сука, чтобы другана в беде  бро-
сить. Хочет идти - надо идти. Без базара. Ну мы с кентом и поперли.  Кто
я такой, чтобы другана обламывать?
   Ну забили косячок, раскурились, потянуло на умняки. Посидели, побаза-
рили, потом на хавчик прибило. Ну мы пожрали, потом  вылезли  на  улицу,
как черти невменяемые, аж стыдно, мать его... Пошли, я ему базарю, в на-
род. Народ все знает. Даже дорогу на этот самый.
   Видим, очкастый лохан с бороденкой перед нами пилит, кореш мой лохана
тормознул, а ему говорю, лохану: ну че, профессор, колоться будешь?  Му-
жик классный, с юморком: а что, говорит, ребята, баян с дозой есть?  Не,
говорю, колоться в смысле колоться, дома будешь кайф ловить, а щас гово-
ри по жизни: где он, этот самый, в какой стороне?
   Мужик вылупился как на даунов, сука. Петруха, корефан мой, втянул ему
пару раз по ребрам, он и сказал тогда, чтобы мы шли. Так мы туда и идем,
дурак, я ему базарю. А, говорит мужик, туда и дорога. Так и не  показал,
лохан, где дорога, но Петруха ему еще раз врезал, за базар его беспонто-
вый, бля.
   Ну дальше пилим. Впереди телка - ва-аще улет. Петруха к телке  подка-
тывает, то да се, а потом спрашивает, как это самое, пройти  туда.  Она,
бикса пошлая, по-своему все поняла и дерзит, как будто мы ее соблазняем,
дуру, а нам просто надо знать, как на х... пройти, мы  туда  идем  -  ну
послали нас, вот мы и идем, бывает такое по жизни, с кем  не  случается,
верно я говорю? Короче, дерзит: вы, мальчики, козлы, я с  вами  на  одну
кровать не лягу, вот...
   Петруха - он парень видный, даром что дурак.  Гордый  он.  Заколебала
его бикса, короче, вот и подумал: пахан я или мышь позорная? А нам, сме-
ется, с тобой кровать ии не нужна. Пришлось мне на шухере  стоять,  пока
он ту телку за кустиком отымел. Сначала та дергалась,  а  потом  ничего.
Кайфанул он. Бросили мы ту мразь и дальше пошли.
   ...пошли, пошли. Час, короче, идем, два, три, хреново  стало,  а  все
равно идем. Оно ведь как? Мужик сказал - мужик сделал. Ну идем,  бредем,
прохожих спрашиваем, а они, чуханы, отмазываются. Один пальцем  у  виска
покрутил - мы ему тот палец сломали и дальше пошли.
   ...Старушку одну тормознули. Че, старая, как побыстрее с друганом  на
х... пройти? Старая сволочь говорит, что до психушки  шестым  троллейбу-
сом. Сама ты в дурку лезь, отвечаем. А у ней в  руках  ведро  было,  так
херня всякая. Корефан мой херню на асфальт, а ведро - старой на  голову.
Оттянулись во-о так... Минут десять угорали: Петруха прикалывается,  но-
гой по ведру лупит, старая там хренеет. Всяко потом контуженную в  дурку
свезли, если ей сразу крантец не пришел, от такого звона в ушах-то.
   Наконец один попался, умный как Эйнштейн, мать его. Он дорогу и пока-
зал. Петруха его за это косячком угостить хотел, а тот  завыпендривался,
мол ему на работу. Какая работа, вечер уже? Ладно, фраер, бог тебя нака-
жет. Спасибо, что показал. Без тебя мы бы уже по-всякому искать  охрене-
ли.
   Поперли мы, значит, прямой  дорогой.  За  город  куда-то,  как  умный
дядька сказал. Чего он такой умный, хрен? Наверное, читал много.
   Он сказал, что это на пустыре за Черным камнем. А про Черный  камень,
это самое, можно местных поспрашать. Ну заходим в микрорайон, а там бомж
лежит. Друган мой его ткнул легонько, мол, вставай, к тебе уважаемые лю-
ди пришли. Тот встал, шары выкатил:  вы  че,  ребята?  вы  кто?  Омон  в
пальто! Вставай, бич, пошли, сажать тебя будем. У  бича  чего-то  еще  в
башке было, он вроде как просек и базлает: не-а, други, вы не  омон.  Вы
свои ребята. Че?! Петруха от этого урода охренел. Мы тебе,  бомжара,  не
свои, у нас хаты есть, а тебе тамбовский волк кореш. Говорит и по ребрам
тому, по ребрам... говори, браток, где Черный камень?
   Ясно где, в п... . А если по-правде? Ну налево, а  потом  прямо,  там
еще этот, ну этот самый, ясно? Гастроном, вот.
   Спасибо, говорим, браток, выручил. Петруха как щенок радостный. Приш-
ли, орет. Ну, разбили о бичевскую голову бутылку, чтоб не зазнавался, не
строил из себя нормального человека, и пошли - сначала налево...
   К цели, к цели! Целый день таскались, без еды, без баб, без  закуски,
без ничего, даже без этого самого, как его? - ну вы поняли в  натуре,  о
чем базар.
   Видим - Камень. В натуре черный. Гадом буду, если не он.
   Он. Точно он. А за ним пустырь. Здоровенный. А на пустыре ничего.  Ни
хрена. Ни этого самого. Эйнштейн, сука,  картину  погнал.  Прикалывался,
наверное. Петруха специально проверил: пустырь огромный, а на нем  ниче-
го.
   Во бля!
  



 
   Александр Силаев
   Рассказ о Боге
 
   Стоял обыкновенный день с привкусом утомленности и безделия. Наступил
простой, неминуемый, до усталости в руках и перед глазами заурядный пол-
день, какие обычно и случаются в не отыскавшей себя жизни. Летнее и теп-
лое небо висело над городом. Двигаться было лень, а  проповедник  еще  и
разговаривал.
   - Я пришел рассказать вам о Господе, - порадовал он.
   Он поправил клок волос, невовремя загородших от взгляда неестественно
скромный, без признаков святости, светло-серого цвета лоб.
   Стадион молчал, а люди толпились. Нормальные люди за редким,  безумно
редким, но оттого не менее метким исключением из погрязшей в  себе  нор-
мальности. Например, метким исключением выдался святой проповедник Джон-
сон, обьездивший мир со своим словом о Боге.
   Вспотевшие тела волновались. Поговаривали, что Джонсон умеет исцелять
праведных и жестоко карать грешных. Без слов,  за  счет  довлеющей  силы
внутреннего стержня. Все полагали себя праведными и больными.  Пришедшие
надеялись и строили планы на завтрашнее время,  хотя  по  виду  казались
здоровыми. Все как один, и здесь уж без  исключений.  Особенно  щеголяли
здоровой упитанностью мужчины, женщины и их дети в  первых  рядах.  Если
они сумели пробиться в эти места, то могли обойтись без исцелений, могли
обойтись без многого, например, без святого проповедника Джонсона.
   Рядом с ним высился столик, на котором дремотно покоился футляр  мяг-
ко-коричневого окраса. Как можно незатейливо догадаться, внутри  футляра
заключался предмет. Джонсон имел о нем представление. Народ же ничего не
знал и знать не хотел, радуясь собственной лукавой заинтригованности.
   Человек, между прочим, говорил: "Итак, всякого, кто  исповедует  меня
перед людьми, исповедую и я перед отцом моим небесным; А  кто  отречется
от меня перед людьми, отрекусь от того и я перед отцом моим небесным; Не
думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир пришел  я  принести,
но меч; Ибо я пришел разделить человека с отцом его, и  дочь  с  матерью
ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку - домашние его. Кто лю-
бит отца или мать более, нежели меня, не достоин меня; и кто любит  сына
или дочь более, нежели меня, не достоин меня; И кто не берет креста сво-
его и не следует за мною, тот не достоин меня. Сберегший душу свою поте-
ряет ее; а потерявший душу свою ради меня сбережет ее",напомнил  Джонсон
внимавшим, притихшим, насупленым... В тишине он продолжил, невозмутимо и
мягко: "А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в меня, тому лучше
было бы, если б повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его  во
глубине морской. Горе миру от соблазнов, ибо надобно  придти  соблазнам;
но горе тому человеку, через которого соблазн  приходит.  Если  же  рука
твою или нога твоя соблазняет тебя, отсеки их и брось от себя: лучше те-
бе войти в жизнь без руки или без ноги, нежели с двумя руками и с  двумя
ногами быть ввержену в гиенну огненную." Джонсон говорил еще долго. Нап-
ример, он заметил, слегка вздрогнув голосом: "Тогда начал он укорять го-
рода, в которых наиболее явлено было сил его, за то, что они  не  покая-
лись. Горе тебе, Хоразин! Горе тебе, Вифсаида! Ибо если бы в Тире и  Си-
доне явлены были силы, явленные вам, то давно бы они покаялись; Но гово-
рю вам: Тиру и Сидону отраднее будет в день суда, нежели вам. И ты,  Ка-
пернаум, до неба вознесшийся, до ада низвегнешься; ибо если бы в  Содоме
явлены были силы, явленные тебе, то он оставался бы до сего дня; Но  го-
ворю вам, что земле Содомской отраднее будет в день суда, нежели  тебе."
Джонсон говорил много чего, одно серьезней другого и все невесело. Такой
он был - невеселый. Зато спокойный, весомый, ЗНАЮЩИЙ...  "И  увидев  при
дороге одну смоковницу, подошел к ней, и, ничего не нашедши на ней, кро-
ме одних листьев, говорит ей: да не будет же впредь от тебя плода вовек.
И смоковница тотчас засохла," - так говорил Джонсон. И внимал  народ.  -
Кто не со мною, тот против Меня, - подбил он итог, подвел черту, подыто-
жил сущее. - Что это значит? - спросил сопливый лет семи-девяти.  -  Это
значит, что пришла пора отделять зерна  от  плевел,  -  строго  объяснил
взрослый, - и агнцев божьих от козлищ. - Это как? - не отставал  настыр-
ный. (Он был мал, он был юн, он был еще так любопытен, - это наверняка с
годами пройдет.) Пастырь посмотрел на него, как бы... Здесь нужно  найти
слова, нужно искать их долго, упорно, потому что все не то, все не  так,
а основная проблема - непроницаемость души. Здесь нужно сделать  призна-
ние: мы не знаем и тысячи лет не будем знать, что  думает  эта  женщина,
это дерево, этот кот... Мы узнали бы, что думает дерево, этот кот и  вон
та женщина, при двух, как минимум двух условиях, но  оба  неисполнимы  в
нашей вселенной. Таким образом, мы выбрасываем белый флаг перед  Джонсо-
ном, точнее перед его непрозрачностью его жизни -  мы  действительно  не
знаем, как он посмотрел на сопливого. Допустим, мы можем сказать, что он
посмотрел с ЛЮБОВЬЮ... или с НЕНАВИСТЬЮ. Это будет пустой звук,  колеба-
ния звуковой волны, они создадут лишний смысл - зачем? Он  мог  смотреть
со страхом, надеждой, презрением, сочувствием, восхищением,  омерзением,
раболепием, разочаронием, удивлением, скукой, раздражением, успокоением,
просьбой, верой, неприкаянностью, обретением, тоской, чувством, отчаяни-
ем, сытостью, лихостью, подозрением, изучающе или равнодушно, с чувством
патриотического любования родиной или с желанием пустоты, с  ностальгией
по первой весне или по страшной болезни, с загадкой или с  интересом,  с
цинизмом, если Джонсон не любит детей, с похотью, если Джонсон не  любит
женщин, с меркантильными помыслыми, что было бы, конечно, самым  неверо-
ятным, с сухими слезами в темно-карих глазах или со смехом,  в  них  же,
темно-карих... он мог посмотреть с расчетом, но мог посмотреть и БЕЗДУМ-
НО, не задумываясь, просто видя какие-то формы, и все, не обращая на них
должного внимания, не тратя на них секунды, отпущенные тебе до конца;  а
может быть, все было так машинально, так безмысленно и  бессмысленно,  а
мы, неумные, все обеспокоены его поиском; наконец,  чувства  могут  быть
самые затасканные в речах, но оттого, конечно, не менее симпатичные: лю-
бовь, ненависть. Все это явно не то или по меньшей мере не  совсем  так.
Разумеется, мы ничего не знаем. Разумеется, это не очень важно  для  нас
(что важное - человек знает). Тем более что святой  проповедник  Джонсон
больше не смотрел на ребенка.
   Он, оказывается, теперь смотрел на небо. Как будто там можно  увидеть
интересное, как будто оттуда упадет машина и вывалится  из  нее  Господь
Бог, как будто на земле уже все завершено. Как будто он был не рад  этой
жизни. Опять сотрясение воздуха звуковыми волнами, опять неверно - Джон-
сон мог родиться, прожить и умереть в довольстве своей судьбой. Его мог-
ли ждать красиваца-жена, миллион американских долларов и такие же сопли-
вые дети, хотя счастье не в любви и счастье не  в  деньгах  -  любовь  и
деньги важнее счастья, спроси любого, не подтвердят, на то и любые.
   Небо висело голубым и безоблачным, каким и положено висеть небу в яс-
ный погожий день. Достаточно молчаливым висело небо, только расплаленное
солнце обжигало глаза. Перестав смотреть на него, он посмотрел на  людей
- они скатились с трибун и стояли перед ним на  гладком  поле,  было  их
много, и были они разные, и были они... Потные мужчины, женщины и дети в
первых рядах ожидали, когда кончится пустое и когда их, лоснящихся, нач-
нут исцелять. Любопытные глаза с пониманием поглядывали  на  столик,  на
коричневый футляр, на Джонсона. - Пусть искренне верующие в Господа  на-
шего Исуса Христа, опустятся на колени, - наконец-то произнес Джонсон. -
Грешники могут постоять.
   Человек пять робко склонилось. Остальные видели Джонсона и не понима-
ли, что ему надо. Привычная понятливость отказала им при первом  удобном
случае. - Праведники опустились, - удовлетворенно сказал он и впервые  в
жизни сплюнул на землю.
   Он шагнул к столику, прикоснулся. Через  пару  секунд  Джонсон  давил
спусковой крючок и автомат "узи" бился в сильных мужских руках.
   Он стрелял, держа ствол на уровне своей груди,  пока  не  перестрялял
людей и не расстрелял патроны. Без эмоций загнал  следующий  комплект  и
продолжал отстреливать полуголую, разодетую в шорты, паству. Пули летели
на заданной высоте, жалея опустившихся на колени и самых маленьких,  не-
успевших, наверное, нагрешить всласть. - Змеи, порождения ехиднины!  Как
убежите вы от осуждения в гиенну? - спросил он  неразумную  толпу  перед
тем, как равнодушная пуля закона разбила седую голову.
 
 



 
   Александр Силаев
   Наш маленький декаданс
 
   Его звали Валя. Он ходил низенький, толстоватый, с постоянной улыбкой
на широком добродушном лице. Он шел быстрой походкой и комично  вспелки-
вал руками, если дела шли не так, как  ему  хотелось:  получалось  теат-
рально и немного смешно.
   Не так интересно, кем он был по профессии., но  память  подсказывает,
что Валентин служил инженером. Он не превратился с годами в  начальника,
ему подходила суть подчиненного: он  не  хотел  ломать  людей,  распоря-
жаться, заботиться и отвечать за них, добавляя к своей жизни чужие. Люди
его любили, наверное. Но любили не в лучшем смысле этого слова, а просто
так. Не за что его ненавидеть-то, вот и вся любовь. Хотя родился он сим-
патичным.
   Сорок лет жизни не принесли ему ни денег, ни чудес, ни семьи. Так  он
жил без вопящих детей и астральных штучек, не сказать, чтобы припеваючи,
но без печали, без тоски в белесых глазах,  без  глухого  отчаяния,  без
чистых слез и запоздалого крика. Он никогда не повышал голоса. Даже и не
хотел. Видать, в детстве не научился, а может и не надо было  его  повы-
шать, моменты не те, люди не те, обстановка не располагает.  А  на  него
голос повышали. Как на такого не повышать. У него слишком многое не  по-
лучалось: бумаги, счетчики, цифры... Когда у него не получалось, он отб-
расывал папки в сторону и комично вздыхал: устал я от этой жизни. Ирони-
ей фразы он как бы искупал неудачу. После нее окружающие мигали  улыбка-
ми, заходились пристойным смехом, легко одобряли и вдумчиво жалели  его.
О неудаче забывалось, вплоть до следующей, вплоть до очередного  всплес-
кивания руками.
   Кроме того, что Валя был низковат и упитан, бедняга не избегнул и лы-
соватости. Не лысины, нет. А именно лысоватости. Впрочем, наметки к  бу-
дущей лысине только делали его облик более добродушным.  Так  утверждали
его честные сослуживцы, а им стоило верить на слово, занудно-правдивым и
с детства не обученным увлекательно завирать.
   На служебных застольях в честь наших праздников, - дни рождения и но-
вый год, конец февраля и начало марта, - он был незаменим, хотя об  этом
мало подозревали. Он даже не всегда оставался пить водку и шампанское  с
коллегами по работе, такими же инженерами, как он сам. Он незаметно убе-
гал, спасаясь от возлияний, чтобы назавтра притворно-утомленно вздыхать:
эх, дескать, устал я от этой жизни. А все бы слушали его и прощали.
   Незаменимость Вали была видна в подготовке: купить,  принести,  поре-
зать. А затем подать и открыть, что не менее значимо для застолья. Слав-
ный и не зря родившейся человек, судя по тому, как он без  упрека  зани-
мался хозяйственной ерундой.
   К женщинам он относился, как к водке: непреклонно  и  недвусмысленно.
Никто не знал, что снилось ему ночами, но днем Валя  их  избегал,  и  не
только женщин как женщин, но и ситуаций,  в  которых  обычно  появляются
женщины, в которых могла завестись  девушка  даже  у  него,  ведь  можно
представить такие места и сцепления вероятностей.  Это  видели  и  могли
подтвердить. Избегать женщин было для него делом нехитрым: тоскующие  по
настоящим мужчинам, настоящие женщины не липли  к  нему.  А  ненастоящих
женщин избегать легко. Их кто угодно избежать сможет...
   Тихое одиночество не портило привычной улыбки. Когда он  говорил  ко-
ронную фразу об усталости от судьбы,  его  добрый  рот  растягивался  до
ушей. Закрытый рот: он никогда не обнажал зубы, с его отнюдь  не  белыми
клычками он считал подобный жест почти неприличным.
   Он многое считал неприличным: честно сморкаться и  разговаривать  ма-
том, потреблять наркотики и целоваться на улице, оставлять  неприбранным
рабочее место и несъеденным до последнего куска обед, а также  воровать,
грабить, убивать, спасать утопающих, смотреть порнофильмы, дразнить  со-
бак, разговаривать с детьми, знакомиться с  незнакомыми,  проигрывать  в
карты, выигрывать в домино, выдвигать себя в депутаты, сплетничать, без-
дельничать, зазря орать, предавать  за  много  серебрянников,  горланить
старые песни. Так много - и все нельзя. Он даже не подозревал, что  спи-
сок запретов такой убийственно длинный. А ведь неприлично еще ходить го-
лым, делать зарядку, не делать зарядку, оставаться без ужина, кричать на
людей, спорить с предками, поучать потомков, заниматься онанизмом, зате-
вать митинги, устраивать дела, пользоваться услугами проституток, цинич-
но не голосовать. Что еще? Не спать ночью, дремать днем, подбирать диких
кошек, наглеть, умничать, хамить старшим, валяться  на  газонах  города,
разводить бандитские сходки, ходить в рваной джинсе, прикупить пиджак за
штуку зеленых, звать на помощь, признаваться в любви.
   А также ненавидеть, принять нацизм, умереть на  кресте,  воскреснуть,
сильно мучиться, быть довольным, молиться Богу, изменить жене. Само  со-
бой, неприлично уехать в Америку, перебраться в тайгу, жить в  пещере  с
орлами и змеями, хохотать, хохотать, хохотать почем зря, хохотать до бе-
зумия, до пьяных чертей в веселых глазах. Куда ни плюнь, все неприлично.
Кроме того, зудящий и неустранимый голос запрещает проходить без  очере-
ди, послать все на хер, мечтать, презирать  ближнего,  заглядываться  на
дальнего, возлюбить подонка, простить  обидчика,  переспать  с  сестрой,
стать святым, остаться в истории, остаться молодым, когда  все  стареют,
остаться козлом, когда все вокруг некозлы, и  быть  единственно  честным
среди ублюдков, шумно и радостно спускать воду в туалете, не страдать за
народ, изъясняться матом (повтор, но это иногда принципиально  -  изъяс-
няться матом). Кроме того, явно неприлично обманывать ожидания, быть со-
бой, изменить себя, притвориться другим. Совершить террористический акт.
Перейти улицу в неположенном месте. Изнасиловать красивую девушку. Стать
лучше всех. Раскаяться во всей прошлой жизни. Разодрать  икону.  Уйти  в
монастырь. Умереть за идеалы. Не иметь идеалов. Самое смешное, что  неп-
рилично постоянно делать только добро. Или делать такое Добро, перед ко-
торым все перестает быть добром. Будда ужасен. Иисус непристоен.  Подвиг
неприличен, как и остальное, как честно сморкаться, разговаривать  матом
и потреблять наркотики. Все это неприлично, потому что смешно и  подвер-
жено критике. Сделай что угодно, люди тебя не поймут.  Это  естественно.
Когда земля не покоится на трех китах, десяти слонах и большой  плавучей
черепахе, она стоит на том, что люди тебя не поймут.
   Вы легко угадаете, какие пять слов он чиркнул нам в предсмертной  за-
писке. Догадаться несложно. Ничего другого он не мог оставить после  се-
бя, даром что грамотный и с высшим образованием, даром что не хуже  дру-
гих... хотя почему он так вызывающе повесился, кто его просил и зачем?..
   Он окончил жизнь в чудесное время, сверкающее огоньками и  поздравле-
ниями, за три дня до Нового года. В тот вечер с неба ласково  падал  пу-
шистый снег, а люди бродили по городу, скупая подарки. Штора в его  ком-
нате была незадернута. Свет не горел. Перед тем впервые в жизни Валя на-
пился; можно сделать логичный, но глупый вывод, будто он не зря  избегал
водки <столичная>, виски <чивас ригал> и неразведенного спирта.
   ...Пушистый снег падал, по-прежнему засыпая улицы и дома.  Через  три
дня наступил 1998 год.
 
 
 
 



   Александр Силаев
   В народ
 
   Утром третьего дня Фердинанд открыл дверь и  сообщил,  что  оставляет
академимю ради более достойных занятий. На закономерный вопрос уважаемо-
го господина Стрема он ответил, чвто с некоторых пор ощутил себя  хозяи-
ном собствеенной судьбы, что и повлекло столь странную перемену...  Глу-
бокоуважаемый господин Стрем позволил себе поинтересоваться  более  глу-
бинными причинами такого неожиданного решения - и получил вполне  вежли-
вый ответ, проливающий свет на некоторые мотивы, хотя, возможно, как раз
глубиные причины и остались незатронутыми, но это  уже  остается  личным
делом молодого человека, выводимого здесь нами под именем Фердинанд.
   - Видите ли, дон мастер, - пустился он в объяснения, - изучение  сов-
ременных идей натолкнуло меня на мысль, что сегодня нет  более  высокого
призвания, нежели служение людям... простым людям, хотел бы  я  подчерк-
нуть.
   - Но-но, - резюмировал господин Стрем, извлекая из потаенных  недр  и
утверждая на поверхности стола пузатенькую бутыль. - Давай без этих.
   - Таким образом, герр магистр, - продолжал Фердинанд  развивать  свою
мысль, - я пришел к выводу, что работа профессоров философии не несет  в
себе сути, способной преобразить жизнь людей.
   - Ого! - издал возглас удивления господин Стрем, нежно  баюкая  ловко
запрятанную бутыль. - Стало быть, ты чего-то хочешь преобразить?
   - Всенепременным образом, экселенц, - выдал он свою тайну. - Я  хотел
бы послужить людям, с вашего позволения.
   - Бог с тобой, - доброжелательно сказал Стрем. - Иди, послужи.  Потом
докторскую допишешь. Так что иди с миром и не вздумай там оставаться.
   - На все воля Господа, - смиренно произнес Фердинанд, притворяя тяже-
лую и обитую красным дверь.
   Я подарил ему невзрачную ерунду из набора письменных  принадлежностей
, а дура из соседней лаборатории - золотые часы. Но  в  дорогу  провожал
его я, а не лабораторная девушка. Она-то все дни напролет просиживала  у
себя, прививая мышам разные гуманитарные штуки. Мыши обычно дохли, а она
горько плакала, пораженная невозможностью прогресса в своих владениях.
   - Знаешь что? - говорил он в порыве откровенности.
   Я не догадавался.
   - Это прекрасно, - произнес он, поблескивая на мир светло-серыми гла-
зами, украшавшими молодое лицо.
   Я не спорил.
   - Во-первых, меня ожидает жизнь на природе. Ни разу в жизни не жил  в
деревне больше двух дней, представляешь?
   - Твое счастье, - с дружеским ехидством заметил я,  но  Фердинанд  не
распознал ни насмешки, ни теплых чувств.
   - Во-вторых, меня ждут люди.
   - А нелюди? Ты думаешь, там только Человеки с заглавной буквы? А  на-
секомые?
   - И мухи, и комары, и нелюди - все прекрасно.
   - Ну ты даешь! - изумился я.
   - А что? - не мог понять он, - что такое? Долг всех порядочных люденй
в наше время...
   - Еще бы! - воодушевленно подтвердил я.
   - В моих планах устроить там школу народного  просвещения,  -  сладко
бормотал Фердинанд. - В целях, значит.
   - В целях, говоришь? - я скептически хмыкнул.
   - Школу, - весомо подтвердил мой коллега.
   - Для коров, небось? - спросил я, держа серьезное неулыбчивое лицо.
   - А иди-ка ты!
   И я пошел по своим делам. А зачем оставаться, когда не просят?  Я  не
хотел портить настроение Фердинанду в ностальгические часы.
   Последний вечер в столице бедняга скучал один: звонил друзьям, шуршал
газетами, листал записные книжки и старые добрые фолианты. Перечитал со-
рок пятый том Толстоевского. Хороший он парень, Фердинанд.
   Утром нанятая бричка стояла у заплеванного подъезда. Прощальный  ста-
кан молока. Прозрачный взгляд на родную  старенькую  подушку.  Последнее
прости и туманное до свидания. Дверь хлопает.
   - Нормально, - думал он, натягивая на нос покосившиеся очки.
   Возница сморкался и зыркал осторожным глазом.
   - Свобода, - шептал свое молодой человек.
   Пухлый чемодан не хотел застегнуться. Он мял его в руках, ругал и бил
по несчастному ногами. Последнее помогло. Пухлый застегнулся.
   - Ну вот и славненько, - бормотал он.
   Возница зыркал все наглее. Фердинанд смотрел на него и умиленно думал
о заповедном. В четвертый раз он выровнял гастук.
   - Наверное, поехали, - неуверенно сказал он.
   - А мне что? - ответил возница. - Мое дело самовар. Мое дело  екнуть.
Да лишь бы не обтрухаться, чур тебя за бор. Че, стократ, деребнулись? На
самохват, поди? А, репейный?
   - Да, скорее всего, - неуклюже выдавил из себя Фердинанд.
   - Во, боговей, - крякнул возница. - Поди, лызерный? А, крюкан?
   - Не знаю, - прошептал молодой научный работник.
   - Ну и пыхтун с тобой, - огрызнулся волосатый дядька возничий. -  Все
вы канарейки, а как на оглоблю - так шмыг. Но я вас расшурю на  балабол-
ки, а, сурец?
   - Не надо, - испугался Фердинанд за свое здоровье.
   - Ну вот, а говорил, что не лызерный, - довольно засмеялся возница. -
А какой-такой не лызерный, когда мое дело самовар? На  балаболки-то,  а?
Че тушканишь, репейный?
   - Я не репейный, - защищался он.
   - Самохват, что ли? Да ни в жисть. Только репейный. Да ладно,  пыхтун
с тобой, посурячили...
   И они поехали. Прямиком в дождливый день. Возница молчал, только  из-
редко что-то урчало над задними колесами. Фердинанд не  думал  об  этом.
Дождь ему нравился. Город кончился. Поверхность души несколько подравня-
лась.
   За городом начинался простор. И ели, и сосны, и белые березы, и вели-
корусские дубы, и мох, и трава, и мурава, и ромашка, и зверушки  мелкие,
и зверушки покрупнее, и совсем большие, и травоядные,  и  злобные,  и  с
клыками, и с когтями, и с пистолетом ТТ, и суслики, и волки, и  куропат-
ки, и лоси, и козлы, и гады, и нехристи, но и хорошие, хорошие тоже  по-
падались, как же без них?. Хороших было больше, а плохие их ели, рвали и
догоняли. Много тогда водилось живности в  подстоличных  лесах.  Золотое
времечко.
   Ехали лесом, полем, оврагом ехали, и перелеском тоже, и сквозь  чащу,
и мимо деревушек там разных, скучных и незначительных.  Мимо  цыганского
табора проехали, без сучка, но с задоринкой. Партизанский отряд  минова-
ли, поздоровались, в ноги им поклонились, защитникам родным, а те  и  не
заметили, делом занятые: знай себе, четвертовали пленных ржавой пилой по
исконнему лесному обычаю.  Проехали  мимо  водокачки,  и  мимо  ветряных
мельниц, и мимо бабы яги, - она, развратница, с лешим совокуплялась, от-
давалась ему на лесной опушке, и кричали они вдвоем на весь лес, так хо-
рошо им было, нечеловечески... И соловушку видали, разбойничка, провожал
он их диким посвистом, диким посвистом, да играючи, да деревца вырывал с
корневищами, да Илюшку поджидал, Муромца,  завалить  его,  козла,  диким
посвистом, да из Моцарта все, да из Генделя, чтоб узнал тот, козел,  со-
ловушку.
   Ехали дальше. Мимо них не росли пальмы, и секвойи не росли, и бананы,
и финики, и тугрики, и апельсины не росли завалящие, даже яблони и груши
не расцветали, даже ягель не виднелся, даже конопля, мать  ее.  Мелькали
деревеньки. Но не виднелось кафе, баров, пабов и кэбов. Это ж надо,  ра-
довался голодающий Фердинанд, как здорово все, как запущено, как не дош-
ла сюда поступь цивилизации, как тут варварски, домостроевски,  с  пере-
житками, как хреново-то все, бог мой - то есть как хорошо. Какой простор
для свободы искренних и вразумительных  действий!  Ничего  ведь  нет.  А
должно быть.
   Нет тут храма и канализации, набережной и университета, Академии Наук
и центрального отопления, не водится парламента и газет, наверняка забы-
ты права человека и свобода печати, поди, тоже того - послана  подальше.
Конституция, сюда, наверное, не ступала.
   Наверняка здесь по праздникам бьют масонов, если, конечно, здесь  жи-
вут масоны. Даже если нет масонов, их все равно бьют. Выходит  с  утреца
какой-нибудь дед Сукарь на крыльцо и орет дурным  голосом:  "Эй,  народ!
Воскресенье пришло, едрить твою, бери хворостину - гони жида в  Палести-
ну". Нога нормального еврея сюда не ступала, но кто-то все  равно  берет
хворостину и кого-то гонит. Некоторые имигрируют насовсем. Однако чисто-
та расы все равно утеряна - наверняка окрестные бабы  спят  с  домовыми,
неандертальцами и большими волосатыми обезьянами. Местные мужики  их  не
волнуют, те давно уже перешли к строительству последней стадии коммуниз-
ма. Удовлетворяются с козами. Радуются мужики, коза - она на халяву  да-
ет...
   Так себе представлял Фердинанд местное бытие. Аэропорта нет, местного
ТВ нет, даже мафии, наверное, нет, не говоря уже о коррупции. Презумпции
невиновности нет.  Интернет  наверняка  отсутствует.  Дай  бог,  имеется
электричество. А то, поди, живут с неандертальцами при свете лучины. Кто
их, сермяжных, знает.
   Приближались к цели. Погода разъяснилась,  солнце  подкатилось  из-за
туч к середине дня. Солнце - это очень даже неплохо, размышлял  перспек-
тивный научный кадр по имени Феридинанд. Солнце - это жизнь, луна -  это
смерть, философски мыслил он, не переставая радоваться. Счастлив был как
скот, не подозревающий о наличии скотобойни.
   Село именовалось Зачухино. Он сам выбирал его, ползая босиком по  ог-
ромной карте на полу городской квартиры. Долго выбирал. Сначала  замерз.
Затем вспотел. Наконец выбрал, поверив в его название. В таком селе мож-
но было принести пользу.
   Домики стояли по обеим сторонам рыхлявой дороги. Подоконники украшали
горшки с цветами. В каждом окне - цветок, как будто все местные сговори-
лись. Не роза, правда, но зато в каждом. И заборы не падают. И гуси выг-
лядят не хуже иного коннетабля. Все-таки есть культура, минорно вздохнул
Фердинанд. И карликовые пальмы, поди, в  прихожих.  Возница  подкатил  к
площадке перед кирпичным строением. Наверное, здесь сельская мэрия,  ре-
шил он.
   - Ну, раздолбать твою, а мое дело самовар, - выдохнул он.
   - Это как? - неловко спросил Фердинанд.
   - Ерепень твою, ты, сиреневый, - гаркнул возчик. - Под репейного  ма-
жешь? То-то смотрю, с балаболкой туго.
   - Да я не виноват, я так себе...
   Он пытался всучить возничему деньги, тот не брал, орал и орал, орал и
орал, непонятно о чем и зачем, Фердинанд заскучал, ему даже стало  неин-
тересно, чем закончится.
   Наконец мужик взял деньги и потребовал еще столько же.
   - Балаболка не цаца, тушкань не тушкань, все одно да гнило,  -  аргу-
ментировал он.
   - Да, конечно. Я не спорю.
   Вежливый Фердинанд полез за бумажником. Возничий взял деньги,  попле-
вал на них и сунул в пыльный сапог, лежащий на переднем сиденьи.
   - Эх, сиренево-зелено, мое дело самовар, - затянул он старую слащавую
песню и двинул куда-то в степь.
   Фердинанд решительно направился к мэрии.
   Дом стоял двухэтажным. Внизу спали. Наверху  сидел  неумытый  человек
лет сорока и мутными глазами обводил мир.
   - Ты кто? - спросил он с отвращением.
   Мой знакомый представился.
   - А на хрен? - поинтересовался неумытый.
   - Можно где-то жить? - спросил он совсем безнадежно.
   - Это к уряднику, - неопределенно махнул рукой человек.
   - А по-другому?
   - Щас я тебе соберу Совет Старост, щас, только жди,  -  зло  ощерился
неумытый.
   - Извините, вы кто?
   - Младший подкомиссар, - назвался он. - Я тут один борюсь, остальные,
бля, воруют.
   - А если я вам денег дам?
   - Ну дай, отчего не дать, - обрадовался подкомиссар. - Деньги чистоту
любят.
   - А комнату найдете?
   - В обход закона захотел, да? Захотел, твоя рожа? - заорал он.  -  Ну
дам. Ладно, сказал, не плачь. Кому сказал, сука, не смей плакать!
   Подкомиссар взял его за руку и потащил  в  подсобные  помещения.  Они
спустились на пару этажей ниже, хоть и был домина вроде как двухэтажный.
Значит, подвал, догадливо решил Фердинанд.  Младший  подкомиссар  открыл
тремя ключами массивную железную дверь.  Прошли  по  коридору.  Свернули
направо. Прошли двадцать шагов. Свернули  налево.  Прошли  еще  какое-то
расстояние. Никуда не  сворачивали.  Пинком  неумытый  открыл  еще  одну
дверь. Фердинанд понял, что здесь обычно расстрелиают.
   - Я не буду! - закричал он.
   - Что?
   - Ничего, - мужественно сказал Фердинанд.
   Он уже стал спокоен, он  внутренне  приготовился  принять  все,  даже
смерть, даже то, что, наверное, хуже смерти,  если  такое  есть  (должно
быть). Он был готов принять и жизнь во всей ее  полноте.  Он  готов  был
драться с младшим подкомиссаром. И победить. А если проиграть,  то  нор-
мально, со смехом, без слез и без слов.
   - Будешь здесь жить, - лениво сказал подкомиссар и зашагал прочь.
   - Спасибо, - ответил Фердинанд.
   На следующий день он начал готовить встречу с народом. Он уже  понял,
как обстояли дела: Совет Старост, урядники и подкомиссары отобрали у на-
селения власть. Они держат массы в темноте и невежестве, а сами  отсыпа-
ются в гаремах и гоняют по окрестным полям на птицах-тройках. Поселковую
библиотеку сменяли на кусок золота, распилили на семерых  и  не  подели-
лись, - об этом прискорбном случае знали все, включая малых детей. Несп-
раведливо, думал Фердинанд. Надо бороться? Но был он начитан и знающ,  и
слыхал где-то краем левого уха, чем кончаются революции. Да тем  же  са-
мым. Мы пойдем другим путем, твердил он заветную фразу, марширую из угла
в угол. Целых восемь шагов по диагонали.  Не  поскупился  на  жилплощадь
младший подкомиссар.
   Другой путь был труден, потен, и наверняка через тернии вел в направ-
лении звезд. За очередную взятку Совет Старост согнал ему народец на ми-
тинг.
   Дело было на площади. За пять банок неместного пива мужики  сколотили
ему маленькую трибуну из пустых ящиков. Трибуна рассыпалась в  прах,  но
хоть чем-то отличалась от пустого места.
   - Друзья, - начал Фердинанд свою лучшую речь. - Я  хочу  константиро-
вать факт, что каждый из вас нуждается в дополнительном образовании.
   Из первых рядов залаяли собаки. Он не понял, что  это  значит,  и  он
продолжал:
   - Внешние факторы таковы, что реальность настоятельно  требует  новой
модели личности. Понимание онтологических статусов с учетом  общей  нап-
равленности эгалитарных тенденций прямо указывает нам необходимый вектор
развития. Цивилизационное пространство эволюционирует таким образом, что
градуирует сознание в зависимости от рангов информации, перерабатываемой
субъектом. Само информационное поле расширяется, но  механизмы  сознания
блокированы в  силу  ряда  причин.  Уже  сейчас  можно  классифицировать
субьектов, причем принцип отбора будет прямо пропорционален коэффициенту
системной встроенности.
   - Он о...л, что ли? - предположил смурной мужик в затруханной  кепоч-
ке.
   - В натуре, бля, - поддержал смурного юноша лет пятнадцати.
   Бабы начали креститься. Степаныч сплюнул! А это  серьезно:  если  сам
Степаныч сплюнул, бывать беде. И тут не отмажешься, Степаныч - сила.
   - Друзья, я вижу неадекватное, - забеспокоился Фердинанд. - Я прогно-
зировал, что определеные процессы могут оказаться запущены, но не в  та-
ком виде.
   - Да он хрен эсэсовский! - крикнул кто-то, и все его поддержали.
   Наверное, здесь много глупых людей, догадливо предположил  мой  това-
рищ. Наверное, надо отделить овец от козлищ. Наверное,  только  так.  Он
успел сказать, что с завтрашнего дня школа народного просвещения  откры-
вает двери для всех желающих. И сбежал прочь,  подальше  от  затруханных
кепок. Те же с уханьем расхреначили трибуну на несчастные досточки. Раз-
зудись, плечо!
   Кому надо, придет, решил он. Будем с ними пить чай, водить  хороводы,
говорить об умных вещах, заниматься теизмом и пантеизмом, спорить о Кан-
те и Шопенгауэре, помнить Сартра и изучать Ницше, а потом займемся кван-
товой механикой, а может, йогой, а может, дзэном, а может,  еще  чем,  а
может, найдется умная и красивая девушка, полюбит меня, будет у нас куча
детей и полвека вместе, - так думал Фердинанд. А мои ученики, думал  он,
расплодяться на всех кафедрах мира.
   Что думал, то и написал. Положил в конверт, запечатал и отправил  мне
с пометкой: "первое письмо из провинции". Жди, мол,  второго,  пятого  и
сто сорок первого. Он обещал писать едва ли не ежедневно, но я знал Фер-
динанда и понимал, что в лучшем случае послание будет сваливаться на ме-
ня раз в месяц.
   На предпоследние деньги он снял у Совета пресловутых  Старост  бывшую
избушку под классное помещение. Лежал на соломе и лениво гонял мыслишки.
Неожиданно пришли ученики с ломиками. И побили учителя, чтоб тому, падле
очкастому, неповадно было.
   Забитый Фердинанд лежал на соломе и мужественно думал о смысле жизни.
Мир менялся на глазах. Непонятное надо было осознать, прокрутить в себе,
придти к новым выводам. Полежать сутки в недеянии и переосмыслить.  Вре-
мени хватает, он образован и способен понять. Однако ночью  избушку  по-
дожгли, и хороший в принципе человек сгорел вместе с домашней утварью.
 
 
 



 
   Александр Силаев
   Как стать национальным героем?
 
   Стать национальным героем не так уж трудно.
   Иван Ратоборов стал им только по двум причинам: во-первых, он никогда
не носил с собой часов, во-вторых, он был сумасшедшим. Вот  и  все.  То,
что он жил в картонной коробке на острове, а промышлял собиранием  буты-
лок, окурков и недожеванных хлебных корок, к его  восхождению  почти  не
относится. Для великого успеха достаточно быть сумасшедшим, не носящим с
собою часов.
   Он мог их если не купить, то украсть. Так легко ударить  бутылкой  по
голове любого прохожего, а затем снять часы с лежащего  и  неподвижного.
Подобная авантюра не составляет труда, тем  более  для  него:  Ратоборов
всегда ударял бутылкой, когда нечего было есть (двоих невзначай убил, но
это тоже не касается будущей славы). Однако он никогда не снимал  часов.
Ему нравилось жить без них. Ему нравилось ходить по улицам  от  рассвета
до полуночи и спрашивать у прохожих "который час?"
   Когда просьбу выполняли, Ратоборов говорил благодарное "пожалуйста" и
шел дальше успокоенный и счастливый. Однако через  полчаса  беспокойство
начинало томить: оно росло, закипало и становилось раздирающе  невыноси-
мым. Тогда он останавливал очередного мимо идущего и задавал вопрос. Ес-
ли ему сообщали время, он опять говорил "пожалуйста", а если не  отвеча-
ли, то секундно зверел. Он сразу бил человека ногами в живот, не дожида-
ясь от него извинений. Когда человек падал, Ратоборов вставал ему правой
ногой на горло. А если он видел, что вокруг начинала  собираться  толпа,
то стремительно убегал. Так он прожил в безвестности около года.
   Но однажды случился ясный весенний день, когда он  шел,  не  чувствуя
земли под ногами и неба над головой. Он шел сам не свой и сам  непонятно
чей, опьяненный, как алкоголик, но Ратоборов не пил - он  был  двинут  в
голову наступившей весенней погодкой. Ах, думал он. Ох, думал  он.  Вашу
мать, думал он. И еще многое думал он. Он любил поразмыслить,  родившись
философом картонной коробки, хотя многие не понимали его, называли  пар-
шивым псом, а самые безжалостные сограждане без сочувствия  травили  его
ментами.
   Но он явился на свет гордой личностью и обладателем  сильной  фамилии
Ратоборов. В детстве его мало понимали и за фамилию звали  боровом.  Те-
перь звали по-другому, а он не обращал на  слова  внимания,  потрясенный
явлением Весны до глубины своей бесхитростной и детской души. Так он шел
по талому снегу и не знал, что сегодня дойдет до Истории в хорошем пони-
мании этого слова. На языке обывателей разбить голову об асфальт -  тоже
в некотором роде попасть в историю... Но Ратоборова, как мы помним, жда-
ло настоящее.
   "Который час?" - привычно спросил он у встречного человека. Тот  про-
молчал. Иван начал злиться. "Который час?" - повторил он с затаенной уг-
розой. Встречный сохранял тишину. Встречный был  памятником.  Но  Ивана,
конечно, не интересовпли нюансы. "Который час, сука?" - заорал он и плю-
нул в лицо молчаливому. Отсутствие ответа возбудило его.
   "Тварь, хренопуп, мурлодер", - кричал он, сбивая в кровь кулаки о ка-
мень. "Тебе все можно, да, тебе все можно? - орал он. - А я  тоже  чело-
век." Общение не заладилось. Пустобес!  Ебелдос!  Хренятник!  Наш  герой
умел выражаться сильно и по-мужски.  Шизомет  оттурбаненный!  Процессор!
Дуровей! Ратоборов кричал, Ратоборов бесновался, Ратоборов выражал  себя
в слове, не ведая, что слово есть логос, а логос есть  божество,  а  бо-
жество есть... Хренятник! Получил,  да?  Выпал  в  осадок?  Утрись,  со-
пельмейстер хренов... Однако пустобес стоял мужественно. Да ты жид  эсэ-
совский! Подонок не реагировал. Да ты у нас комсомольский сыч!  Мурлодер
проявлял каменную выдержку, потчуя Ивана нечеловеческими порциями  през-
рения. Хвостохер, помелюк, морковник, семичлен, параш немытый,  гондура-
саво отродье...
   Сотворив десяток грязных снежков из мокрого снега, Ратоборов  закидал
ими молчаливого. Тот даже не матернулся. Тогда Ратоборов  решил  унизить
его всерьез.
   Невзирая на людей и погоду, он расстегнул  ширинку,  извлек  на  свет
последнее достояние пролетариата и  окатил  беззащитные  ноги  памятника
струей своей прозрачной мочи, благо его способности дали  такую  возмож-
ность. Довершив задумку, он отошел и посмотрел на содеянное. Совершенное
показался ему Совершенным.
   Люди вокруг ругались. Люди восхищались. Люди плакали.  Рыдали.  Смея-
лись. Стояли как вкопанные. Бегали как оглашенные. Кто-то сошел  с  ума.
Кто-то поумнел. Кого-то от увиденного стошнило. Таких, кстати, было мно-
го. Кто-то почему-то заблеял. Кто-то начал цитировать стихи. Кто-то при-
нялся мастурбировать. Таких тоже объявилось немало. Двое зааплодировали.
В ответ трое достали ножи, а один - старинный двуручный меч.
   Кто-то решил, что он умрет  от  увиденного.  И  кто-то  действительно
умер. А кто-то решил, что от увиденного  он  воскреснет  к  настоящей  и
цветной жизни, к той жизни, которая только и достойна называаться  таким
замечательным словом Жизнь. И кто-то в  самом  деле  воскрес.  Наверное,
взамен тех, кто умер. Так было. Все это произошло - с последующим  зане-
сением в протокол. Туда попали все: и плакавшие, и хохотавшие, и блевав-
шие, и ножи доставшие, и умершие, и воскресшие, и черт  знает  какие,  и
те, о которых ничего не знает даже сам черт. Одним словом, многие. И Ра-
тоборов в их немалом числе. Только он, в отличии от  других,  успел  еще
вовремя убежать, бросив людей вокруг опозоренного памятника.
   Суть в том, что памятники простым людям не воздвигают. Как и все  па-
мятники, он был поставлен Великому Человеку. Даже не просто великому,  а
Величайшему в этой стране. Так, по крайней мере, утверждала  официальная
пропаганда.
   На следующий день выяснилось, что  страна  и  официальная  пропаганда
все-таки разошлись во мнениях - произошла революция. Величайший  Человек
был назван заурядным ублюдком, а верящие в него были объявлены в  лучшем
случае дураками. В худшем случае сторонников былого величия днем радост-
но вешали на фонарях, а ночью деловито расстреливали в подвалах.
   Разобравшись с Величайшим Человеком, народ принялся искать своих  ге-
роев. Их доставали из тюрем и концлагерей, награждая министерскими чина-
ми, признаниями в любви и проклятиями завистников.
   Легко понять, что Иван Ратоборов познал камеру в тот же день, как со-
вершил свое святотатство. Все спецслужбы искали его днем с огнем и  уви-
дели только к вечеру, но все-таки нашли, потому  что  сильно  старались.
Только особые службы и работали в стране не за страх, а за совесть. Лег-
ко понять, откуда он был извлечен на свет: из родной коробке, конечно, а
где еще Ивану укрываться от цепких когтей закона?
   Он плакал и говорил, что никогда не будет делать того, чего он не де-
лал, а он ничего не делал, потому что больше делать не будет. Профессио-
нальные психологи били его железным прутом по ребрам и с усмешкой  гово-
рили: не верим. Он вставал перед лаконичными на колени, но психологи ус-
мехались еще злее.
   Он клялся родителями, свободой и Богом. Ему отвечали, что  бог  скон-
чался, а свободой клясться смешно, поскольку он уже  арестован.  Что  до
мамы с папой, то их обязательно найдут, и такое им учудят, что он в сво-
ей недолгой жизни их  не  узнает.  А  если  не  устроят  им  пожизненное
уродство, то как минимум стерилизуют, чтобы у  родителей  не  появлялись
такие дети, как он.
   К утру версия обрисовалась четко: подонок завербован иностранной раз-
ведкой, положившей на его счет огромные деньги с жутким  условием  -  он
должен совершить ЭТО. Год назад он сменил личину, поселился в коробке на
острове и начал готовиться. Ожидание заняло долгое  время,  но  сценарий
был утвержден в деталях. В его условном месте ждали сообщники с  билетом
и документами на чужую фамилию, но оперативность нашей конторы  не  дала
ему избежать наказания. Поскольку вероятность провала  казалась  большой
(Контора славилась во всем мире!), сумма удивляла нулями.  Серебрянников
хватало на десятки безбедных лет. Таковы типичные условия  договора,  по
которому в наших краях продается родина.
   Оставалось незаписанным: число серебрянников?  фамилия  и  координаты
шефа? кто на территории страна входит в сеть? И т.д.
   ...выяснить сегодня! Ратоборова привязали к стулу. Один из психологов
сноровисто обхватил инструмент. Другой  заклеил  Ратоборову  рот  липкой
дурнопахнущей лентой. Перед арестованным положили исписанные листы и си-
нюю шариковую ручку. Он показал на пальцах, что готов подписать, но  его
ошибочно поняли...
   Через пару часов психологи узнали,  что  произошла  революция.  Ивану
рассказали чуть позже. К тому времени он казался вменяемым и звонко хло-
пал глазами в ответ на благую весть. Героя ласково гладили по  лохматому
темечку, а затем с песнями и анекдотами увезли в загородный пансионат.
   На третий день новой эры Тираноборца встречали с музыкой. Торжествен-
ный вечер победителей хохотал, гремел и обливался  шампанским.  Простого
паренька ожидало вручение чего-то правительноственного. О чудо!  Впервые
красивые женщины были не прочь отдаться, впервые  серьезные  мужчины  не
возражали напиться с ним. Ратоборов ходил между столиков, привеливо ози-
раясь по сторонам, а усталого вида старички вскакивали с мест  и  трясли
его большую красную ладонь. Рыжеволосая дама уже третий раз подряд  пила
с ним на брудершафт. Бледный юноша со смущенным взором регулярно подска-
кивал поправлять галстук. "Я ваш имиджмейкер," - робко объяснял он.  "Не
верь, он просто педик", - шептала ему рыжеволосая, пытаясь поцеловать  в
губы Ратоборова. Неопытный Ратоборов кокетливо уворачивался, рыжеволосая
делала вид, что сердилась, томный юноша делал вид, что  он  имиджмейкер.
Здорово как, думал Иван. Хорошая вещь, оказывается, революция. Рыжеволо-
сая дама прижалась к груди героя, не забавая попинывать томного; с отча-
яния тот встал на четвереньки и громко залаял. Все засмеялись. Затем  из
поллитрового бокала пили водку по кругу. Затем танцевали. Затем на сцене
появилась вице-президентская харя. Затем  Ратоборов  отстранил  рыжую  и
строго направился к мужику в малиновой курточке. Он был один такой мали-
новый, остальные-то в смокингах, - оригинальность выделяла его из толпы.
"А который нынче час?" - жестко спросил Ратоборов,  пристально  глядя  в
глаза малиновой курточке. Мужичок отрывисто сказал, что не знает. Ну  ты
и хвостохер, сказал Ратоборов. Я  министр  финансов  в  народном  прави-
тельстве, уточнил мужичок. Врешь ты все, пустобес. Параш ты немытый, яс-
но? Мужик упирался в него мутным потусторонним взглядом. Министр  финан-
сов не мог понять, что молодой человек общается с ним.  Ратоборов  молча
потянулся к своей ширинке. Малиновый сначала не понял. А потом заорал.
   Но вы не будете отрицать, что полсотни часов Иван  Ратоборов  продер-
жался в национальных героях?
 



 
   Александр Силаев
   Забытое искусство коалы
 
 
   Леонид Дивнов владел коалой в совершенстве. Первые сведения о ней  он
получил в семь лет, когда во дворе появился загадочный пацан,  бросавший
таинственный полунамеки. Потом пацан исчез, по слухам его  просто  убили
весной на острове. Но ему удалось заронить в сознание Дивнова первое по-
дозрение о забытом могуществе. Так начался Путь.
   Дальше Дивнов шел сам. Слушал намеки, обрывки,  непонятные  и  таящие
бездну смысла слова - из всего этого он сумел извлечь направление. Коала
превратилась в страсть, требующую забыть все на свете: уже  ребенком  он
интуитивно чувствовал цену всем вещам на земле и понимал, чего  заслужи-
вает коала. Она стоит того, чтобы ей посвятили жизнь, а остальное выбро-
сили как мусор - решил он к восьми годам и с тех пор не изменил  первому
детскому фанатизму. С годами молчаливая уверенность в правоте  собствен-
ной судьбы росла и крепла, дарила силы, помогала выносить боль и  указы-
вала тот путь, на котором его ждало новое о забытой истине.  К  двадцати
годам он строго сортировал людей, места и события,  учитывая  одно:  кто
мог дать ему хоть крупицу на окольном пути к совершенству коалы?
   К двадцати пяти годам он понял, что дальше идти некуда -  он  достиг.
Господи, неужели? Он плакал и не верил своей душе, но факты  убеждали  в
невероятном: простой и смертный человек смог постичь коалу, обретя неве-
роятное в своей законченности и красоте... И во власти, ибо  дело  коалы
давало человеку все.
   ...Втором учителем коалы стал для него грязный косматый бомж.  В  во-
семь лет Дивнов уже прекрасно знал, где искать необходимые ему алгоритмы
и соотношения, пацан успел его просветить и на этот счет. Часами  Дивнов
слонялся по миллионному городу, выискивая в толпе  лицо  учителя.  Через
три недели он нашел пасмурного вида бабу в поросячьем берете,  но  через
двадцать минут разочаровался. Она ничего не  знала,  и  лишь  по  иронии
судьбы обладала шестью из десятка верных примет,  безошибочно  указующих
носителя мировой коалы. На следующий день он с тоски зашел в центральный
парк, сел на лавку и начал пересчитывать воробьев. С неба закапал мелкий
августовский дождь. Рассеянный взгляд Дивнова прыгал по воробьям, шелес-
тел по листьям, любовался дождем. Случайно он оторвал взгляд от  воды  и
увидел под тополем человека. Мужчина лет сорока спал, накрыв  некрасивое
тело ватной куртяшкой. Его лицо укутывали борода, слипшиеся усы и  много
дней незатрагиваемая растительность на щеках. Но Дивнов не замечал  неб-
ритость и линялые трико мужика, он видел за оболочкой суть - спящий  со-
ответствовал восьми признакам. Второй раз ошибки быть не могло и  разбу-
женный мужик ответил на окрик единственным словом, которое мог произнес-
ти адепт.
   Обучение шло в подвале. Бомж располагал немногим, хотя  действительно
родился на свет адептом. Впрочем, и пацан, намеками  приобщивший  его  к
тайне мира, был отнюдь не носителем законченных концепта. Так себе,  об-
рывки, урывки, пара символов и описание мельком виденного  когда-то.  Но
даже неполноценное знание лучше серой утомительности обыкновенных людей.
Днями и вечерами Дивнов пропадал в подвале, жадно поглощая корявые  лек-
ции, пересыпанные матом и дурной лексикой (коала не влияет на культуру и
мораль, превосходя в своих сферах то и другое).
   Лохматый и немолодой бич казался вдобавок идеальной сволочью. Он тре-
бовал водки и теплых вещей на зиму. Второклассник  не  знал,  что  такое
водка, но без необходимого подношения подвальный гуру отказывался учить.
За показ чудом сохранившихся чертежей он потребовал неимоверной  дани  в
десять бутылок. Маленький  Дивнов  плакал  и  умолял,  однако  наставник
только хмыкал в ответ. Школьник клялся, что не держал в руках таких  де-
нег, а бомж отвечал матом и дурной лексикой, на сей раз  без  намека  на
лекционность... Укради, посоветовал он.
   Дивнов стащил в школе чью-то мохнатую шапку, отдал учителю. Тот  пос-
мотрел на нее, подержал в руке, нежно поглаживая невинный мех... и полез
в деревянный ящик за пятью подробными, но рваными  чертежами.  Я  продам
ее, весело сказал он, и мне хватит. Школьник не жалел, понимал: неизмен-
но наступает этап, на котором знакомство с  чертежами  коалы  становится
поворотом, и бомж был нежаден. Подлинная ценность каждого не  измерялась
в деньгах, но при желании содержимое деревянного  ящика  продавалось  за
миллиард (если, конечно, объяснить людям, что такое коала).
   Что он мог совершить за пять схем первого лекциона? Убил  бы?  Дивнов
уже в те годы имел смелость ответить рубленым <да> на этот вопрос  -  он
знал себя и на три процента знал о коале, чтобы не сомневаться. Убил  бы
любого, кроме, наверное, матери. А если бы отмаялся  без  схем  год,  то
убил и ее. Чем угодно. Хоть дачным топориком, если у ребенка хватит  сил
нанести удар.
   Бомж рассказал ему все, Дивнов подозревал утайку.  Мальчику  исполни-
лось двенадцать лет, и он научился не верить людям. Подвальный наставник
перешел на такие выражения, как честное слово, а подросший Дивнов  хохо-
тал. Однажды он пришел и застал  мужика  вдребезги  пьяным.  Улыбнувшись
случаю, он стянул учителю конечности припасенной веревкой, а затем  наб-
росил петлю на шею и примотал конец  к  водопроводной  трубе.  Бессозна-
тельный не возразил, а спокойный мальчик сел напротив в  ожидании  трез-
вости. К вечеру поговорили.
   Бродяга вернулся в себя, говорил складно, но по-прежнему клялся,  что
отдал все. Хорошо, сказал шестиклассник и достал бритву. Наставник  зао-
рал, и он пожалел, что не соорудил осторожный кляп из  подручной  дряни.
Ну что ж, если услышат, я погиб, согласился он.  И  начал  резать  лицо.
Главное прояснилось быстро: адепт не врал.
   Нельзя подозревать мальчика в зверстве, речь не о том. Это рассказ  о
страсти к вещам, которые заслуживают страсть, и только так  можно  пони-
мать человека пути. Леня был правдив, сентиментален и склонен  к  любви,
но есть вещи, перед которыми трудно устоять и не  отбросить  другое  как
шелуху - речь о них.
   ...Дивнова не интересовали окровавленное лицо и сам человек.  Убивать
его было лень, оставлять в живых казалось неверным. Нехотя он  взял  же-
лезную палку и начал колошматить по черепу. Треснула кость, кровь смеша-
лась с вытекшим мозгом. Тело не двигалось. Наверное, все, решил Дивнов и
побрел к выходу, на всякий случай избавив все предметы от  следов  своих
тонких и сильных пальцев.
   Он искал коалу везде, он чувствовал, как искать.  Он  полюбил  старые
книги, в которых между строк можно было уловить ее дух. Он магнитом  тя-
нулся в точки, где о коале можно было почерпнуть хоть  грамм  нового.  В
случае неслыханного везения он даже рассчитывал встретить более квалифи-
цированного учителя.
   Самое главное - он думал, непрестанно гоняя мысль  по  уже  знакомому
пространству в надежде вытянуть на свет неизвестное. Понимал,  что  этот
труднейший метод скоро станет единственным; манило только совершество, а
такому вряд ли научат.
   Обыденная жизнь катилась своим колесом: он закончил школу, открутился
от армии, поступил в университет. Он не разговаривл с людьми, не  зубрил
уроков, по-прежнему уединяясь в своем.
   В городской библиотеке ему попался  роман  третьесортного  советского
автора, он никогда бы не взял в руки такую книгу, если бы  не  фантасти-
ческое чутье. О Господи! Чутье привело  его  к  нежданному  пику,  между
строк в смутной книжонке вычитывалось буквально все, и навсегда для Див-
нова остался нерешенным вопрос, откуда наш третьесортный писатель  обла-
дал Знанием, откуда и зачем вошел в круг? Как бы то ни было, серый дожд-
ливый день, проведенный в библиотеке,  поднял  его  на  тысячу  ступеней
вверх. Дальше, как он понимал, оставалось идти самому, вряд ли хоть один
человек в мире познал коалу правильнее, чем он к двадцати годам.
   Дивнова мало занимала жизнь, но он не избегал  ситуаций:  пил  водку,
сидел с друзьями, не ночевал дома. Начал зарабатывать деньги, раз уж по-
явилась работа. Случайно переспал с женщиной - ну  не  отказываться  же?
Перед лицом судьбы ему было наплевать: ну женщина, ну работа, ну водочка
с задушевными разговорами... Вряд ли он маскировался, ведя жизнь обыкно-
венного человека - легко понять, что познавшему коалу плевать на все,  в
том числе и на маскировку. Он жил так, чтобы выплескивать в мир поменьше
энергии, хотя один носил в себе потенциал миллиона гениев:  ну  и  хрен,
думал он, каола все равно больше.
   Он помнил, что ломался только два раза. Не до той степени, чтобы  вы-
нести в мир коалу, но достаточно, чтобы представить себе такое -  а  это
уже безумие, ведь он знал, чем кончивается касание вселенной и  алгорит-
мов коалы, единственной вещи, по силе превосходящей мир. Кстати, это по-
нимали и дворовой пацан, и взъерошенный бомж - они, разумеется, ни  разу
не применили коалу в жизни, потому что презирали жизнь и знали коалу.  А
он в отличие от них знал ее в совершенстве, но два раза представил,  что
мог бы сделать.
   Ее звали Наташей. Он любил, наверное, впервые. Она сидела под  лампой
в мягком зеленом кресле, Дивнов неумело пробовал ее целовать, шепча без-
винную баламуть: моя милая, любимая... слышишь? Я ведь люблю тебя,  бор-
мотал Дивнов, неожиданно почувствовав жизнь, а Наташа морщилась,  крива-
лась и посылала его во все  доступные  направления.  Наташенька,  сказал
Дивнов. Она засмеялась, врял ли издевательски, скорее просто печально  и
отстраненно. Разумеется, они жили в разных мирах. Он смотрел на ее  кра-
сивое лицо, сидел напротив, молчал. Прошло, наверное, минут пять. Наташ,
сказал он робко. Может, хватит? - попросила она.
   Конечно, хватит! - мысленно заорал Дивнов,  вслух  сказал  бесцветную
фразу и вышел вон. Лифт шумел безобразным скрипом. Он бродил по  осенним
улицам до двух ночи, а потом упал под вялый кустик неизвестной породы  и
хохотал. О Господи, мастер коалы равен Тебе, а на свете  происходит  та-
кое: он видел лицо Наташи, мечтал о нежности, а  потом  опять  заходился
хохотом - неужели не стыдно так полюбить? Понятно, что  алгоритмы  коалы
давали все, перестраивая тонкий мир и даруя власть. Дивнов не хотел все-
мирного господства и был прав - коала больше. Намного больше Земли. Див-
нов хотел Наташу, и был неправ, и понимал, что неправ, но ничего не  мог
сделать - человеческое давало знать, хоть он и сознавал в хохоте всю не-
лепость, как создавал очевидное: Наташа отдалась бы в тот вечер, примени
он хоть крупицу коалы, но как применишь то, что больше Земли?
   Возможно, я покончу с собой, спокойно решил Дивнов. Когда пойму,  что
так жить нельзя. Способов много, из них половина просты и для него  без-
болезненны. Проще уйти из мира коалой, но так нельзя. Решил  и  расхохо-
тался снова - смерть у людей почитается самым худшим, а на нее-то и нап-
левать. И понял, что пережил. Не разлюбил сразу, но вернулся в себя.
   Второй раз его убивали. Подошли темными силуэтами в десяти метрах  от
заснеженного февральского скверика и стали бить. Без слов. Сначала рука-
ми. Когда упал, начали пинать. Их стояло  трое,  каждый  бурил  его  ма-
ленькими глазками на помятом плоском лице. Любое из них отливало красным
и носило оттенок дурковатости, которая дается только от Бога.
   Дивнов никого не бил. Слез, боли и синяков то  ли  было,  то  ли  ус-
кользнули от чувств. Сумел подняться. Его хотели повалить, но один  при-
дурок истерично сказал: не-а, не трогай, я сам... и достал нож. Ты труп,
сообщил он Дивнову. Двое отошли.
   По-человечески ему не отбиться. С детства он не ставил удар и не  от-
водил время на тренировки: смешно тратить часы на  тело,  когда  в  мире
прячется то, что открылось ему. С коалой хватало секунды. Он мог не при-
касаться к троим, стирая их тела особым желанием. Прием безумно простой.
Он рассмеялся.
   Дивнов понял, что свободно выбирает смерть. Ну убей, сказал  он  спо-
койно, его тон родил бешенство: дурковатый ударил раз, еще и еще. Дивнов
потерял сознание. Мертвяк, сказал кто-то, пошли, Жека, не  хер  мертвяка
колотить.
   Занудный протокол насчитал потом тринадцать ножевых ран. Вы  даже  не
пробовали бежать, пенял спасенному поджарый  капитан  милиции  Стукарев.
Дивнов из вежливости держал очередной хохот  внутри:  как  бежать,  если
познал коалу? как применишь, если познал до конца? как  объяснишь  людям
такую простую вещь?
   Через пять лет он снова оказался в больнице, и тогда предал. Ему  вы-
пал рак. В третий раз он задумался о коале. Опять смеялся, выбирая преж-
нее. Он верил, что не сломается в третий раз.
   Решение пришло, когда Дивнов умирал. Колебался всерьез, поэтому хотел
уйти поскорее. Процесс затянулся, сомнение росло. Однажды он  вдруг  по-
чувствовал, что вечера уже не увидит, обрадовался, а потом колебнулся, а
потом предал. Шевельнул сознанием. Стал бессмертным и обрел то, чем рас-
полагает Бог.
   От нас он ушел по вполне понятным причинам.
                   
 
 
 
   2
 
 



   Александр Силаев
   Мастер Макс
 
   Его звали Максимилиан. Если сокращенно, то Макс.  Некоторые  называли
его Максвеллом. А некоторые Максимом. Но это не главное. Главное в  том,
что на земле когда-то жил человек, который все делал правильно. И не по-
тому, что он был сынон Зевса или девы Марии. Просто вместе с первым сво-
им младенческим криком он понял, что все в этой жизни нужно делать  иде-
ально - а иначе и жить вроде бы не стоит. Решил он в своем  младенческом
возрасте. И с тех пор только так и делал.
   Даже соску он сосал целеустремленнее, чем другие  младенцы.  Прохожие
оглядывались на него и шептали: генералом будет... Генералом он не стал,
потому что время выдалось почти мирное и генералы не пользовались в  нем
большим уважением.
   Покажите человека, который находил бы кашу симпатичной  в  своем  ма-
леньком возрасте. В детстве он тоже почитал ее за полусъедобную вещь. Но
однажды родители хитро пошутили, сказав ему, что все крутые в  его  воз-
расте питались злополучной кашей, отчего, мол, и стали впоследствии  та-
кими крутыми. С того дня еще глупый и доверчивый  к  чужим  словам  Макс
сьедал не меньше трех тарелок за раз.
   Безукоризненность его натуры проявилась уже в школьные годы. Он учил-
ся на одни пятерки, разбил носы всем окрестным мальчикам, соблазнил всех
окрестных девочек, получая одинаковое наслаждение от пятерок, разбиваний
и соблазнений. Преподаватели не могли на  него  нарадоваться  и  ласково
глаили его по аккуратной светловолосой голове (он давил  отвращение  при
этом поглаживании), мальчики очень уважали его за разбитые носы,  а  де-
вочки влюблялись в него, но, как правило, несчастной  любовью.  Все  три
проявления были составляющими частями Совершенства, но  окружающие  пока
не очень хорошо это понимали.
   Например, он дрался так, что не пропускал ни одного удара.  Физически
крепким он не казался. Но Макс бил, а его не били -  отсюда  уважение  к
нему со стороны разбитых носов.
   Влюблялись в него девочки несчастной любовью лишь оттого, что  вокруг
Макса их прыгало слишком много. А он все-таки один. Он, как легко  дога-
даться, любил их всех. А девочки этого просто не понимали.
   Впервые о некоторой странности Максвелла заговорили после того, как в
школьном дворе он убил и расчленил котенка. Учителя не понимали и  зада-
вались вопросом: зачем? Не поняв сути, они решили,  что  мальчик  просто
потенциальный маньяк и со временем станет расчленять людей,  потому  что
ему это нравится. Но психиатры, тоже, кстати, не поняв сути,  опровергли
мнение любителей элементарных решений, доказав  отсутствие  у  подростка
каких-либо патологий. Нет, он не получил удовольствия от убийства пушис-
того Васи. Это они знали совершенно точно, невзирая на то,  что  сам  он
отвечал двусмысленно: удовольствия не получил,  но  саму  работу  сделал
неплохо, что, естественно, не может не радоать. Стоп, говорили ему. Зна-
чит, тебе понравилось убивать котенка? Нет, возмущенно отвечал  он,  мне
вообще не нравится убивать. Нисколько не нравится.  Но  посмотрите,  как
хорошо я это сделал...
   Дело обьяснялось тем, что у Макса был одноклассник Андрей.  Незадолго
перед тем Андрей на глазах способного одноклассника лишил  жизни  щенка,
но, на взгляд Макса, сделал это недостаточно  профессионально,  грубо  и
неудачно, без легкости и быстроты. То есть Макс просто показывал садисту
Андрею, как это правильно делать. Он и решения задачек всегда Андрею по-
казывал, если тот их не знал. Дело здесь, конечно, не в  дружбе,  потому
что ее не было. Смысл в чем-то другом. Психиатры его так и не нашли, по-
чему-то признав Макса совершенно нормальным.  По  привычке  они  считали
нормальными людьми всех, у кого не находили болезней.
   А здоровье Макса по всем параметрам не требовало к себе сострадания.
   Преподаватели физкультуры с любовью смотрели на мальчика, резво  ска-
чущего и мимоходом бьющего им любые рекорды. Но после  случайной  травмы
он стал упорно прогуливать уроки физической культуры, потому что  рекор-
дов больше не бил, а бегать и прыгать просто  так  начало  казаться  ему
слегка идиотским.
   После окончания школы, он, естественно, стал продолжать  обучение.  В
высшем учебном заведении ситуация была та  же:  относительно  мальчиков,
девочек и учителей. Правда, потом у него все-таки появились друзья.  Же-
ниться он упорно отказывался.
   Преподаватели ожидали, что он станет профессором. Но подумав, он пос-
лал их на перемноженный интеграл. Крупная внешнеторговая фирма без проб-
лем нашла ему кабинет. Правда, на первое время без прыткой девушки  сек-
ретарши.
   На свадьбе Максимилиана сотня сотня человек пьянствовала два дня. Че-
рез полгода бывшая призерка конкурсов  красоты,  ставшая  почему-то  его
супругой, потребовала развод. Он не рыдал, на колени ни вставал и ничего
особенного не думал. Ничего искреннего и задушевного не произнес. Женщин
глупо удерживать. Он пожал плечами и согласился. Все имущество  осталось
ему, потому что любимая умудрилась утопиться до начала суда.  Макс  счи-
тал, что разводиться правильнее всего именно так...
   "Людей надо ставить в патовые положения, чтобы они не ходили по тебе,
как по ровному месту", - любил повторять он,  что  в  итоге  закончилось
увольнением с фирмы. Подчиненные шарахались от него  в  стороны,  а  на-
чальство не пришло в восторг от патовых положений. Хотя дирекции он  по-
мог, невзирая на честь и достоинство - когда-то.
   Иногда он играл в казино. Однажды он спустил тридцать тысяч долларов,
после чего еще немного подумал и до утра успел проиграть стоимость своей
квартиры и автомобиля. Он знал, что проигрывать полагается только так. А
ведь хорошее дело казино, подумал он, как следует  проигравшись.  Просто
замечательное, несмотря на всю свою тупую  бесхитростность  Через  месяц
купил его.
   Денег все равно не хватало. Интересно, что он не изводил их  на  жен-
щин. Он считал это пустым занятием и брал иногда - ради смеха, конечно -
с профессиональных проституток деньги за  удовольствие  спать  с  собой.
Проститутки безропотно платили. А он хохотал. А денег все равно не  хва-
тало.
   Максвелла начали одолевать тяжелые мысли. С горя  он  написал  книгу.
Издатели отказывались ее печатать, находя излишне заумной. Нам  бы  чего
попроще, вздыхали они сиротливо. Ладно, примирился он, стать Борхесом  с
первой попыткт не суждено. А быть кем-то, вечно подающим надежды,  каза-
лось ему скучным, странным и малозабавным.
   Тогда Максимилиан задумал настоящее Дело. Он сделал все правильно. На
взятки потратил полтора миллиона долларов. Вопросы решал на  уровне  ви-
це-премьеров. Никто не возражал, и он сам удивлялся, до чего просто уст-
роен мир.
   Максвелл должен был взять сумму, равную бюджету нескольких  областей.
Максвелла взяли на месяц раньше. Он подумал, имеет ли смысл  садиться  в
тюрьму. Решил, что не стоит. И он опять выбрал самое простое: Максу  пе-
редали пистолет, он убил пятерых человек и вышел.
   Далеко не ушел. Менты окружили квартиру и предложила выбросиь  писто-
лет в окно. Он еще раз подумал. Кивнул своему отражению в зеркале,  мыс-
ленно соглашаясь с тем, что жил единственно правильным образом. В  жизни
нужно делать как можно больше дел - это первое. Любое дело нужно  делать
мастерски или не делать вообще -  это  второе.  Он  мастерски  приставил
ствол к виску и выстрелил. Ему казалось, что мастеру затруднительно  су-
ществовать у параши.
 
 



   Александр Силаев
   Школьный учитель
 
   Позднее, после войны, когда Розенберг пытался подробно вспомнить пер-
вые два десятилетия своей жизни, то с горечью убеждался, что у  него  не
все получается. Не получалось вспомнить именно подробно,  все  сразу,  в
последовательности и в деталях, отдельные же события  из  памяти  иногда
выплывали, разрывая ее своими открытыми краями - чем больнее и  неприят-
нее было само событие, тем, как ни странно, приятнее было о нем  вспоми-
нать. Например, как его избивали трое ребят во дворе гимназии - это уни-
зительное и самое яркое из унизительных происшествий было любимым в  его
серой колоде ученических воспоминаний.
   Больнее всех бил Розенблюм, Арон Розенблюм. Как всегда. Чего от  него
еще ожидать? Враг номер один. Все малолетние мерзавцы  квартала  считали
за честь избить малолетнего белокурого Отто. Его сюртук в грязи - лучшее
развлечение. А Арон придумал плеваться. Надо же  придумать!  Это  пытка:
Отто Розенберг сидит перед учителем, а мерзавец притаился сзади, и когда
грузная фигура у географической карты поворачивается лицом к  океанам  и
континентам, сразу начинаешь бояться за свою  спину.  Негодяй  может  не
плюнуть ни разу, но это ничего не меняет, поскольку пытка в самой ожида-
нии подлости. А если обернешься, тебя унизят с учительской стороны. Дит-
рих Юнген любил, чтобы дети сидели смирно.
   Зато теперь есть что вспомнить. Но неужели нечего,  кроме  кучерявого
мучителя и его друзей, друг врага - мой враг? Неужели?  Ведь  не  учебу.
Маленький и повзрослевший Отто  учился  хорошо,  давя  тошноту.  Латынь,
умерший еще до его рождения язык. География. Плевки.  Абсурд:  на  уроке
закона Божьего они слушали про шесть дней, а спустя час на  естествозна-
нии им рассказали теорию обезьян. Если это смешно,  то  он  не  смеялся,
быть  может,  единственный,  кто  видел  страшную  несуразность.  Как  и
единственный, кто ходил в этой гимназии оплеванный. Даже собаки лаяли на
него более злобно, чем на заурядных учеников, даже погода  недолюбливала
его.
   Однажды он хотел убить Розенблюма, это было всерьез. С  огромным  бу-
лыжником он несколько осенних вечеров стоял перед его домом,  упорный  и
без усталости. Было темно, и он мог  успеть  убежать  неузнанным,  когда
прохожие услышат крик. Отто десять тысяч раз воображал себе этот послед-
ний крик - теплая мысль в холоде нескольких лет. Арон так  и  не  вышел,
зачем ему выходить из теплого дома в сырость и в дождь? Простуженный От-
то имел время подумать об этом в своей постели. Болел неделю. Когда вер-
нулся к жизни и поднялся на порог лучшей школы  города,  Арон  Розенблюм
сказал приятелям, тыча пальцем в его несуразную, тощую фигурку: "А я ду-
мал, что этот хилый господин уже сдох".
   К тринадцати годам Отто разучился плакать, полгода проспав на  мокрой
подушке. Плакать лучше ночами, а днем опаснее. Но он был единственным  в
семье, кто спустя три года не рыдал в день  смерти  матери.  Пригодилось
потом. Он холодными глазами смотрел на то, как с человеческих тел снима-
ют кожу, слабо надеясь на то, что тридцать лет назад  школьные  товарищи
не станут избивать его линейками после  уроков.  Они  ведь  могут,  если
вместо Бога поклоняются Розенблюму, а тот презирает слабых.
   Сначала он тоже перестал любить слабых, уже в университете. Его  тоже
не любили. Особенно девушки. Но плевать. Он тогда впервые убил  молодого
человека на дуэли. Не Арона, тот был потерян лет  пять  назад.  Смеяться
перестали. Уважали? Он в этом сомневался. Но тоже плевать.
   А в двадцать втором он впервые узнал, что из космоса на Землю  снизо-
шел мессия: он говорил об избавлении мира от подлой расы отравивших  ко-
лодцы. Немного спустя Отто прочитал знаменитую книгу однофамильца и  по-
нял, что на этот раз Розенблюм не уйдет, не отсидится в  теплых  стенах,
пока маленький продрогший мальчик дожидается его с булыжником  в  правой
руке. Ему некуда будет уйти, ведь к ногам победителей ляжет весь мир. Но
сначала рай будет восстановлен здесь. Германия без отравителей  казалась
прекрасной страной, кусочком раннего детства, о  котором  он  ничего  не
помнил, но твердо знал, что когда-то оно было и у него.
   Спустя больше десятка лет, пропитанных потом и борьбой, рейхсфюрер СС
сделал ему личное предложение. Это была  работа,  для  которой  сгодится
лишь тот, в чью грудь Один вложил безжалостное сердце. Раса. Он понял. И
Отто Розенберг в тот день поблагодарил Генриха за оказанное ему доверие.
   Он всегда всматривался в лица приговоренных, и не зря - похожих  было
много. Он успокаивался. Говорили, что Розенберг был  самым  спокойным  и
методичным, как вверенный ему механизм.
   Однажды, глядя на черный дым из трубы, - банально, но это так! - Отто
понял, что отыгрался. Со всеми и за все. После того, как он понял,  Отто
Розенберг перестал ненавидеть и стал любить: себя, свою судьбу, небо над
головой, землю под ногами и людей, которых продолжал убивать. Он полюбил
то, что называется словом жизнь. Но он не спешил. Спешить больше  некуда
- он закрыл все счета, предъявленные ему миром.
   Говорили, что в Ордене он был самым счастливым. Ошибались?  Вряд  ли.
Среди начальников лагерей было немало  счастливых  людей.  Его  называли
лучшим, и он бы не опроверг.
   Когда Отто Розенберг понял, что нашел себя, то вознес  Господу  самую
странную молитву из всех, когда-либо слышанных небесами. Впрочем, он мо-
лился не христианскому богу...
   Возрожденное язычество? Подлинно арийская вера? Он молился  и  больше
не отыскивал среди обязанных умереть курчавых и тонколицых. Зачем? Отны-
не он был счастливым человеком: твердо знал, что делает великое и нужное
дело, занимает ответственный пост. Офицер. Руководитель. Человек миссии.
И ничто сверхчеловеческое нам не чуждо.
   Когда переворачивается  большой  мир,  невероятное  становится  твоей
явью. Увидев однажды Розенблюма в списке имен, он решил, что пришло вре-
мя второй раз в жизни совершать поступок (первый - вступление  в  ряды).
Он вызвал заключенного, тот был немолодым мужчиной с  выбитой  челюстью,
кривыми пальцами, слезящимися глазами, худым, на десяток лет  младше  по
возрасту, чем по виду, - это надо же, совсем не изменился, мерзавец!
   Бывший палач не узнал свою жертву. Стоящий напротив казался заключен-
ному очередным эсэсовцем,  просто  очередным.  Руны,  "мертвая  голова",
главнее остальных - ну и что? Поэтому он не верил своим глазам.
   Сумасшедший офицер встал на колени.
   - Зло есть лучшая сила человека - воистину так. Злой всегда  победит.
Ребенком я не знал этого и беспомощным входил в мир.  Благодаря  тебе  я
узнал правду и благодаря тебе я стал сильным, таким, как сейчас.
   Воткнув свой взгляд в уставшие глаза Розенблюма, он продолжал:
   - Я не могу убить своего учителя. Ты должен жить, потому что ты  нау-
чил меня жить. Я покажу тебе, как выйти отсюда. Не бойся, не обману.
   Отто не обманул еврея, предложив тому лучший способ.
   Но Арона Розенблюма все-таки пристрелила охрана. Пуля  в  голову  без
предупреждения, попытка к бегству не удалась.
   ...После войны, неузнанный союзниками и  трибуналом,  Отто  Розенберг
сидел на веранде своего дома. Он пытался вспомнить детские годы как луч-
шее время жизни. Но память старика была слабой, и многое вспомнить прос-
то не удавалось. Как жаль.
 



 
   Александр Силаев
   Правда о невинно убиенных
 
 
   Мальчик карабкался вверх по зеленому склону, наплевав на  расцарапан-
ные коленки. Мальчик был в белой футболке, грязных шортах и  без  страха
носил братовы сандалии на босых пятках. Где-то здесь, как ему  рассказы-
вали, жил старик-лесник, потрепанный и уставший, щетинисто-бородатый, но
много знавший, в том числе и правду о невинно убиенных.  Мальчик  лез  к
нему, уже с детства зная в себе любовь к крутой и бесповоротной  правде,
равнодушный к расцарапанной коже и прочим последствиям.  Он  улыбался  -
неужели ему так весело узнавать новое?
   Солнце прицельно било в макушку. Как жарко,  подумал  он,  и  хочется
пить. Но у лесника, кроме горькой тепловатой водки, должна быть вода.
   Пенсионер ушел в лесники, выбрав себе место подальше от шума.  Теперь
он жил среди зеленого цвета, тишины и невнятных слухов, самым знаменитым
из них слыло предание о невинно убиенных.
   В двух шагах поднимались вверх склоны гор. Он  не  обращал  внимания:
жил как жил, охотился на лесных зверей и раз в месяц выезжал в город  за
газетой, патронами и ящиком водки. Старик был худой и высокий, с мерзким
голосом и добрыми полуслепыми глазами. Дети его боялись, а собаки уважа-
ли, приветствуя подергиванием хвоста-бублика и заливистым лаем.  Окрест-
ные старухи в платочках считали его видным мужчином, но сходились в мне-
нии, что он психически нездоров.
   Старик сидел у костра, напряженно обнюхивая ближийший  воздух.  Тушка
поджаривалась. В одной руке лесник держал нож, а другой поглаживал  кни-
гу, нерусскую и неновую, с зелеными пятнами на обложке и готически непо-
нятными буквами: <Friedrich Nietzsche Also sprach Zarathustra>.
   Мальчик подошел со спины.
   - А книжка с картинками? - спросил он, замирая от своей наглости.
   - Да мне по хрену, - честно ответил тот. -  Я  все  равно  читать  не
умею. А книжку немец забыл. Сам подох как миленький, а книжка  осталась.
Но у меня быстро в дело пойдет: кончатся дровишки, займемся чтением.
   Старик захихикал.
   - Скажите пожалуйста, - обратился он, - а правда, что  здесь  убивали
людей?
   - Чистая правда, - с удовольствием ответил дед.
   - А как их убивали?
   Шумно вдыхая воздух, старик объяснил:
   - Сначала их лупили по башке и они теряли  сознание.  Но  это  только
сначала, а дальше шла такая забава, что тебя сейчас вырвет. Бедолаг свя-
зывали и раздевали. Одежку, сам понимаешь, зашвыривали в огонь: как  ни-
как, улика, да и положено. На алтаре им сперва вырезали знак Стервы,  ее
еще называли лунной богиней - как положено, его резали на  груди.  Затем
по очереди отрубали все пальцы: мизинец, безымянный и  что  там  дальше.
После того как все двадцать пальцев были  оттяпаны,  их  кастрировали  и
раздирали ноздри. Вот такие дела, брат, все по правилам. Не бай бог чего
перепутать. Тем же ножом отсекали уши. Как водится, вырезали глаза. Тебе
нравится мой рассказ?
   - Да, - восхищенно ответил мальчик. - То, что надо.
   - Слушай дальше, сынок, - предложил лесник. - Все  отрезанное  сжига-
лось в особом огне. Затем, вволю помолившись, разрезали живот. Так, дес-
кать, просила лунная богиня. Те, кому надо, вынимали кишки. Ну там  рас-
секали грудь, сердце доставали и так далее. Тоже все сжигали,  разумеет-
ся. Обычно бедолаги по ходу дела околевали от боли.
   - А как к этому относились местные жители?
   - Хрен их знает, местных никто не трогал.
   - А кого трогали? - спросил мальчик.
   - Обычно они сами приходили. Приходили и начинали расспрашивать о не-
винно убиенных. Кого, мол, здесь убивали, да почему... Обычно им сначала
объясняли, а потом самих. Слушай, я могу тебе показать  ту  пещеру.  Хо-
чешь?
   - Конечно! - воскликнул обрадованный парнишка.
   Они пришли минут через пять. Вход был завлекательно широк,  а  дальше
был надо было спуститься вниз и свернуть налево.
   - Пошли, пошли, - старик подтолкнул гостя к пещере.
   В окрестной траве лесник нашарил факел. Достал из кармана штанов  за-
жигалку, чиркнул.
   Через пятьдесят шагов они стояли напротив ниши. Старик обошел  вокруг
мальчика, заливая светом пещерную тишину, - теперь тот падал из пяти то-
чек, где вздрагивал зажженый огонь.
   - Вот алтарь, вот богиня, - показал он.
   Алтарь был вырублен из массивного камня, а изображение богини,  ловко
исполненное на деревянном щите, висело чуть слева.
   - Она красивая, - сказал мальчик.
   - Стерва всегда была того... сексуальной, - засмеялся дед. -  К  тому
же она богиня, а не хухры-мухры. Чего гляделками лупаешь? Не  смотри  на
нее слишком долго. Не зли луну. Один балбес, помнится, так  засмотрелся,
что захотел переспать со Стервой. И что ты думаешь? В лунную ночь  свер-
нул себе шею. На нее не положено так  любоваться,  это  не  девка  тебе.
Здесь поклоняться надо.
   - А зачем?
   Старик снова захихикал.
   - Не задавай смешные вопросы, - попросил он.
   Малбчик молчал и пристально смотрел на алтарь.
   - Вот в эту ямку стекала кровь, - пенсионер оказался толковым экскур-
соводом. - А в углу обычно горел особый огонь. Можно  даже  его  зажечь,
чтоб ты лучше себе представил.
   В самодельной печурке весело заплясало  пламя,  питаясь  припасенными
ветками.
   - А чем он особый?
   - Да не знаю, чем, - вздохнул дед. - Просто его так принято называть.
Веками так говорили, а почему - хрен поймешь. Может быть, он волшебный.
   - Ну понятно, - сказал мальчик.
   - А делалось все вот этим ножом, - старик выставил перед ним  лезвие,
с которым сидел над тушкою зайца. - Это старый нож, но с последнего раза
хорошо сохранился.
   После короткого молчания мальчик спросил:
   - А когда был последний раз?
   - Я точно не помню, - ответил лесник. - Но года два-то уже прошло.
   - А зачем их все-таки убивали?
   - Видишь ли, это продлевает жизнь. Ну чего лыбишься? Я и сам  сначала
не верил, а потом оказалось: вот те на, действительно продлевает.
   - И сколько ж вам лет?
   - Да восемьсот стукнуло при Андропове, - рассмеялся он.  -  А  дальше
сбился.
   - Тогда все понятно, - сказал мальчик.
   Старик улыбался, в смущении поглаживая седую клочковатые волосы.
   - В ритуале есть какой-то порядок?
   - Ясно дело, сынок. Во-первых, дождаться  ночи  и  делать  все  перед
Стервой. Отрезать строго по порядку и не дурить. А вон видишь веревки  у
стены? Не сгнили. Раньше делать умели, не то что сейчас, сейчас-то  бар-
дак один...
   - Это хорошо, - сказал мальчик, - что не сгнили.
   - Тебе-то какая разница? - удивился старик.
   ...Он пришел в себя, чувствуя острую боль в затылке.  Связанные  ноги
не могли подняться, а связханные руки не могли им помочь.
   - До ночи еще далеко, - сказал мальчик, играя со старым ножом.  -  Но
мы подождем.
 



 
   Александр Силаев
   Братья во Христе
 
   Община Христовых Братьев жила в Курултайском краю три с половиной го-
да. И прекратила свое существование, как это иногда случается,  по  вине
женщины.
   Возникновение Христовых Братьев видится ясно. Сначала они  были  зау-
рядными  староверами,  если  мы  согласны  приписать  староверам   такое
свойство, как заурядность. Но что бы мы не думали о них, именно старове-
ры около трехсот лет назад стали первыми русскими поселенцами Восточного
Курултая. Напуганные жуткими, но никогда не бывшими репрессиями в запад-
ных территориях, они снимались с мест и уходили исповедовать веру в сто-
рону азиатской тайги. Три века назад они пришли на Курултайскую  низмен-
ность. Первые десятилетия жизни новых людей были тихими, как течение об-
любованной ими реки.
   Позднее назвавшими себя Христовыми Братьями и ушедшие с  этим  именем
еще глубже к истоку Далая с самого начала отличали  себя  большей  рети-
востью в вере, чем оставшиееся в Святониколаевке  и  двух  менее  значи-
тельных деревнях. Разница умещалась в том, что ушедшие  уже  чувствовали
дуновение Конца Света, а оставшиеся предполагали пожить.  Легко  понять,
что предполагавшие пожить грешили больше - им было проще нарушить пост и
забыть про постоянное присутствие Бога в зеленой тишине. В душах посели-
лась нелюбовь: обыкновенных людей раздражали поверившие в Исуса  пламен-
нее, чем они; стоит добавить, что будущие Христовы Братья держали их  за
отступников.
   Разрешить спор силой они не могли: все выросли христианами,  почитав-
шими доброту чувств первой заповедью. Тогда меньшая часть просто отдели-
лась от большей и ушла к истоку реки. Оставшиеся продолжали жить в  тру-
де, посту и молитве. А Христовы Братья начали готовться  к  Концу  Света
более ретиво, чем готовились до наступивших времен. Теперь им  никто  не
мешал. Три года и шесть месяцев триста человек  готовились  к  окончанию
мира сильнее, чем обычно это принято делать.
   Они считали себя избранными и знающими больше,  чем  остальные  люди,
которых не коснулась крылом благодать. Они чувствовали, что думают о Бо-
ге больше, чем о себе - может быть, единственные на  проклятой  земле...
Но тогда они должны служить Христу горячее, чем не  познавшие  настоящее
лицо Бога. А между тем они молились, подражая другим, постились как  все
и читали совершенно такую же Библию.
   Они могли годами жить в заунывном прошлом,  но  самый  старый  как-то
сказал: чувствую смерть и праведную жизнь позади, и  хочу  умереть,  как
Господь - распните меня! Община задумалось: не богохульство ли предлага-
ет старик? Но потом решили, что вторые крестные муки не могут  оскорбить
Христа, а любого из потомков Адама только  возвысят.  Особенно  крестные
муки, взятые добровольно, без принуждения, когда человек с улыбкой после
безгрешной жизни выбирает страшную смерть.
   На поляне сбили конструкцию  из  больших  неструганых  досок.  Старик
орал, когда его ладони приколачивали к дереву, но песнопения трех  сотен
человек заглушили неуместное в такую минуту. К вечеру он перестал  жить.
Душа отлетела в рай, а проводившие ее туда благодарили Творца за возмож-
ность пережить такое.
   Через месяц к общине обратился сын распятого. Он просил дать ему уме-
реть той же смертью. Он хотел скорее в рай, вслед за отцом. И снова пес-
нопения заглушали боль. Через два часа он благополучно умер.
   На следующий день уже трое человек попросили  распять  их.  Узнав  об
этом, к троим присоединилось пятеро, среди них два  мальчика,  девяти  и
одиннадцати лет. Община непреклонно определила: великой чести умереть на
кресте может удостоиться один избранник за месяц. Только один, причем он
должен быть самым праведным из оставшихся. Неважно, кто это будет:  муж-
чина, женщина или ребенок. Но он должен чувствовать  за  собой  безгреш-
ность. Тогда поселенцы и превратились в Христовых Братьев.
   Однажды распятие сорвалось: женщина должна была удостоиться  крестных
мук, но в последнюю ночь пала, не выдержав груза благочестия -  отдалась
когда-то любимому. Община изгнала прелюбодеев, и  несчастная  утопилась,
чувствуя за собой позор. Мужчина добрался до губернского города и  расс-
казал эту историю двум судебным канцеляристам, но ему не поверили, а  за
безумный вид приговорили к тюрьме.
   ...В последний день мальчик испугался распятия, убежал в лес. Его ис-
кали и привели обратно. Через две недели душа смирилась и он кротко под-
нялся на таежную Голгофу, прославляя Господа нашего Исуса Христа.
   По счету ему выпало стать тридцать шестым, но кровь тридцать седьмого
не пролилась. У ребенка осталась мать, способная усомниться в вере, каж-
дый день живя в страданиях сына. Из-за женщины и прекратилось  служение:
отступница смогла убежать, два дня шла по лесу, вышла на город и донесла
губернатору на общину. Поклонение Исусу на лесной поляне было запрещено,
но арестов, как легко понять, не последовало: убийцы и убитые  выглядели
неразличимо, поэтому говорить о  преступлении  казалось  нелепо...  хотя
многие полагали, что в Курултайской низменности происходило более страш-
ное, чем убийства.
   Об этой истории много писали столичные газеты начала века, но к  еди-
ному мнению общество так и не сумело придти.
  
 
