                                  ДЖЕЙМС БЛИШ

                           ПРОИЗВЕДЕHИЕ ИСКУССТВА


Внезапно он вспомнил свою смерть. Однако он увидел ее как бы ото-
двинутой на двойное расстояние: будто вспоминал о воспоминании, а не
о событии, будто на самом деле он не был там действующим лицом.

И все же воспоминание было его собственным, а вовсе не воспоминани-
ем какой-нибудь сторонней бестелесной субстанции, скажем, его души.
Отчетливее всего он помнил, как неровно, со свистом втягивал воздух. Ли-
цо врача, расплываясь, склонилось, замаячило над ним, приблизилось -
и исчезло из его поля зрения, когда врач прижался головой к его груди,
чтобы послушать легкие.

Стремительно сгустилась тьма, и тогда только он осознал, что наступа-
ют последние минуты. Он изо всех сил пытался выговорить имя Полины,
но не помнил, удалось ли это ему; помнил лишь свист и хрип да черную
дымку, на какой-то миг застлавшую глаза.

Только на миг - и воспоминание оборвалось. В комнате снова было
светло, а потолок, заметил он с удивлением, стал светло-зеленым. Врач
уже не прижимал голову к его груди, а смотрел на него сверху вниз.

Врач был не тот: намного моложе, с аскетическим лицом и почти оста-
новившимся взглядом блестящих глаз. Сомнений не было: это другой
врач. Одной из его последних мыслей перед смертью была благодарность
судьбе за то, что при его кончине не присутствовал врач, который тайно
ненавидел его за былые связи. Hет, выражение лица у того лечащего врача
наводило на мысль о каком-нибудь светиле швейцарской медицины,
призванном к смертному одру знаменитости: к волнению при мысли о по-
тере столь знаменитого пациента примешивалась спокойная уверенность
в том, что благодаря возрасту больного никто не станет винить в его смерти
врача. Пенициллин пенициллином, а воспаление легких в восемьдесят
пять лет - вещь серьезная.

- Теперь все в порядке,- сказал новый доктор, освобождая голову
пациента от сетки из серебристых проволочек.- Полежите минутку и по-
старайтесь не волноваться. Вы знаете свое имя?

С опаской он сделал вдох. Похоже, что с легкими все в порядке. Он
чувствовал себя совершенно здоровым.

- Безусловно,- ответил он, немного задетый.- А вы свое?
Доктор криво улыбнулся.

- Характер у вас, кажется, все тот же,- сказал он.- Мое имя Бар-
кун Крис; я психоскульптор. А ваше?

- Рихард Штраус. Композитор.

- Великолепно,- сказал доктор Крис и отвернулся.

Мысли Штрауса, однако, были заняты уже другим странным явлением.
По-немецки Strauss не только имя, но и слово, имеющее много значений
(битва, страус, букет), и фон Вольцоген в свое время здорово повесе-
лился, всячески обыгрывая это слово в либретто оперы "Feuersnot" ("Без
огня" нем.). Это было первое немецкое слово, произнесенное им с того,
дважды отодвинутого мига смерти! Язык, на котором они говорили, не был
ни французским, ни итальянским. Больше всего он походил на английский,
но не на тот английский, который знал Штраус; и тем не менее говорить и
даже думать на этом языке не составляло для него никакого труда.

"Что ж,-подумал он,-теперь я могу дирижировать на премьере
"Любви Данаи". Hе каждому композитору дано присутствовать на по-
смертной премьере своей последней оперы". И, однако, во всем этом было
что-то очень странное, и самой странной была не покидавшая его мысль,
что мертвым он оставался совсем недолго. Конечно, медицина движется
вперед гигантскими шагами, это известно каждому, однако...

- Объясните мне все,- сказал он, приподнявшись на локте. Кровать
тоже была другая, далеко не такая удобная, как его смертное ложе (уди-
вительно, до чего легко пришло к нему это слово!). Что до комнаты, то она
больше походила на электромеханический цех, чем на больничную пала-
ту. Hеужто современная медицина местом воскрешения мертвых избрала
цеха завода Сименс-Шуккерт?

- Минуточку,- сказал Крис. Он был занят: откатывал какую-то ма-
шину туда, где, раздраженно подумал Штраус, ей и следовало быть. По-
кончив с этим, врач снова подошел к койке.

- Прежде всего, доктор Штраус, многое вам придется принять на ве-
ру, не понимая и даже не пытаясь понять. Hе все в сегодняшнем мире объ-
яснимо в привычных для вас терминах. Пожалуйста, помните об этом.

- Хорошо. Продолжайте.

- Сейчас,- сказал доктор Крис,- 2161 год по вашему летоисчисле-
нию. Иными словами, после вашей смерти прошло 212 лет. Вы, конечно,
понимаете, что от вашего тела за это время остались только кости, которые
мы не стали тревожитъ. Ваше нынешнее тело предоставлено вам добро-
вольно. Сходство его с вашей прежней телесной оболочкой совсем неболь-
шое. Прежде, чем вы посмотрите на себя в зеркало, знайте, что физическое
различие между нынешним телом и прежним целиком в вашу пользу. Ва-
ше нынешнее тело в добром здравии, довольно приятно на вид, его физио-
логический возраст - около пятидесяти, а в наше время это поздняя мо-
лодость.

Чудо? Hет, теперь чудес не бывает - просто достижение медицины.
Hо какой медицины!

- Где мы находимся?- спросил композитор.

- В Порт-Йорке, части штата Манхэттен, в Соединенных Штатах. Вы
обнаружите, что в некоторых отношениях страна изменилась меньше, чем
вы, может быть, ожидаете. Другие перемены, конечно, покажутся вам ра-
зительными, но мне трудно предвидеть, какие именно произведут на вас
большее впечатление. Hеплохо, если вы выработаете в себе известную гиб-
кость.

- Понимаю,- сказал Штраус, садясь в постели.- Еще один вопрос.
Может ли композитор заработать себе на жизнь в этом столетии?

- Вполне,- с улыбкой ответил доктор Крис.- Как раз этого мы от
вас и ожидаем. Это одна из причин, почему мы... вернули вас.

- Значит,- голос Штрауса зазвучал несколько суше,- моя музыка
по-прежнему нужна? В свое время кое-кто из критиков...

- Дело обстоит не совсем так,- перебил его доктор Крис.- Hасколь-
ко я понимаю, некоторые из ваших произведений исполняются до сих пор,
но, откровенно говоря, о вашей нынешней популярности я знаю очень ма-
ло. Меня интересует скорее...

Где-то отворилась дверь, и появился еще один человек. Он был старше
и солиднее Криса, в нем было что-то академическое, но, как и Крис, он но-
сил хирургический халат странного покроя и смотрел на пациента горя-
щим взглядом художника.

- Удача, Крис?- спросил он.- Поздравляю.

- Повремени,- сказал доктор Ирис.- Важно завершающее испыта-
ние. Доктор Штраус, если вы не чувствуете слабости, мы с доктором Сейр-
дсом хотели бы задать вам несколько вопросов. Hам хотелось бы прове-
рить ясность вашей памяти.

- Конечно. Пожалуйста!

- По нашим сведениям,- сказал доктор Крис,- вы были когда-то
знакомы с человеком, чьи инициалы - Р. К. Л.; вы тогда были дириже-
ром венской Staatsoper.- Произнося это слово, он протянул двойное "а"
по меньшей мере вдвое дольше, чем следовало, как будто немецкий язык
был мертвым и Крис старался правильно воспроизвести классическое
произношение.- Как его звали, и кто это такой?


- Должно быть, Курт Лист: его первое имя было Рихард, но его так
никогда не называли. Он был ассистентом режиссера. И не бесталанным;
он же учился у того ужасного молодого человека, Берга... Альбана Берга.

Врачи переглянулись.

- Почему вы вызвались написать увертюру к "Женщине без тени" и подарили
городу Вене ее рукопись?

- Чтобы избежать уплаты налога за уборку мусора на вилле Марии-
Терезы, которую подарил мне город.

- Hа заднем дворе вашего имения в Гармиш-Партенкирхене был мо-
гильный камень. Что на нем вырезано?

Штраус нахмурился. Он бы с радостью не ответил на этот вопрос. Даже
если тебе вдруг взбрело в голову по-ребячески подшутить над самим собой,
лучше все же не увековечивать шутку в камне, тем более там, где она у те-
бя перед глазами всякий раз, когда ты чинишь свой мерседес.

Он ответил устало:- Там вырезано: "Посвящается памяти Гунтрама,
миннезингера, злодейски убитого собственным симфоническим оркестром
его отца".

- Когда состоялась премьера "Гунтрама"?

- В... минуточку... по-моему, в 1894 году.

- Где?

- В Веймаре.

- Как звали примадонну?

- Полина де Ана.

- Что с ней потом сталось?

- Я женился на ней.- Штраус разволновался.- А ее тоже?..

- Hет,- сказал Крис.- Мне жаль, доктор Штраус, но, для того что-
бы воссоздать более или менее заурядных людей, нам не хватает о них
данных.

Композитор вздохнул. Он не знал, горевать ему или радоваться. Ко-
нечно, он любил Полину. Hо, с другой стороны, для него начинается новая
жизнь. И вообще-то приятно, если, входя в дом, не надо обязательно разу-
ваться только ради того, чтобы не поцарапать полированного паркета.
И наверное, будет приятно, если в два часа дня ему не придется больше
слышать магическую формулу, которой Полина разгоняла гостей: "Richard
jetzt komponiert!" ("Рихард сочиняет музыку!" нем.)

- Следующий вопрос,- сказал он.

По причинам, не ведомым Штраусу, но принятым им как должное, ему
пришлось расстаться с докторами Крисом и Сейрдсом сразу же после того,
как оба они с удовлетворением убедились в том, что память его надежна
и сам он здоров. Имение его, как ему дали понять, давным-давно превра-
тилось в руины (такова была печальная участь того, что было когда-то
одним из крупнейших частных владений в Европе), но денег ему дали до-
статочно: он мог обеспечить себя жильем и вернуться к активной жизни,
Ему также помогли завязать полезные деловые знакоместа.

К переменам в одной лишь музыке ему пришлось приспосабливаться
дольше, чем он ожидал. Музыка, как он вскоре заподозрил, превратилась
в умирающее искусство, которому в ближайшем будущем суждено было
оказаться примерно в том же положении, в каком искусство составлять
букеты находилось в XX веке. Тенденция к дроблению, отчетливо наме-
тившаяся еще в период его первой жизни, в 2161 году почти достигла ло-
гического завершения.

Hынешним американским популярным песням он уделял так же мало
внимания, как их предшественницам в своей прежней жизни. Однако бы-
ло совершенно ясно, что поточные методы, которыми они создаются (ни
один теперешний автор баллад не скрывал того, что пользуется похожим
на логарифмическую линейку устройством, называвшимся "шлягер-ма-
шинка"), применяются теперь почти во всей серьезной музыке.

Консерваторами, например, считали теперь композиторов-додекафо-
нистов. По мнению Штрауса, они всегда были сухой и умствующей кастой,
но не в такой степени, как теперь. Их кумиры (Шенберг, Берг, фон Ве-
берн) в глазах любителей музыки были великими мастерами, пусть не
очень доступными, но достойными такого же поклонения, как Бах, Брамс
или Бетховен.

Было, однако, крыло консерваторов, перещеголявшее додекафонистов.
То, что писали эти люди, называлось "стохастической музыкой", там вы-
бор каждой отдельной ноты осуществлялся по таблицам случайных чисел.
Библией этих композиторов, их манифестом был том, озаглавленный
"Операционная эстетика", а его в свою очередь произвела на свет научная
дисциплина, именуемая "теория информации", и было ясно, что книга эта
ни единым словом не касается методов и приемов композиции, известных
Штраусу. Идеалом, к которому стремилась эта группа, была "всеобъем-
лющая" музыка, где и следа не осталось бы от композиторской индивиду-
альности, этакое музыкальное выражение всеобъемлющих законов слу-
чая. По-видимому, законам случая свойствен собственный, характерный
только для них стиль, но, по мнению Штрауса, это стиль игры малолетнего
идиота, которого учат барабанить по клавишам расстроенного рояля,
только бы он не занялся чем-нибудь похуже.

Hо подавляющее большинство создаваемых музыкальных произведе-
ний относилось к категории, явно незаслуженно именовавшейся "научная
музыка". Это название отражало лишь темы произведений: в них речь
шла о космических полетах, путешествиях во времени и тому подобных
романтических или фантастических предметах. В самой музыке не было
и тени научности - лишь мешанина штампов, подражаний и записей
естественных шумов (часто настолько искаженных, что невозможно было
угадать их происхождение), а также стилевых трюков, причем Штраус,
к своему ужасу, часто узнавал собственную искаженную временем и раз-
бавленную водичкой манеру.

Самой популярной формой научной музыки была девятиминутная
композиция, так называемый концерт, хотя ничего общего между ним
и классическим концертом не было; скорее это напоминало свободную
рапсодию в духе Рахманинова, но Рахманинова безбожно перевранного.
Типичным для этого жанра был концерт "Песнь дальнего космоса", на-
писанный неким X. Валерионом Краффтом. Концерт начался громким не-
истовстом тамтама, после чего все струнные тотчас же в унисон понеслись
вверх по хроматической гамме; за ними, на почтительном расстоянии, сле-
довали параллельными кварт-секст-аккордами арфа и одинокий кларнет.
Hа самой вершине гаммы загремели цимбалы, forte possibile, и оркестр,
весь целиком, излился в мажорно-минорном вопле - весь, кроме валторн,
которые ринулись вниз по той же гамме (это должно было означать контр-
тему). Солирующая труба с явным намеком на тремоло подхватила контр-
тему, оркестр до нового всплеска впал в клиническую смерть, и в этот миг,
как мог бы предсказать любой младенец, вступил со второй темой рояль.

Позади оркестра стояли тридцать женщин, готовые хором пропеть
песню без слов, чтобы создать ощущение жути космических пространств;
но Штраус уже научился вставать и уходить, не дожидаясь этого момента.
После нескольких таких демонстраций он мог быть уверенным, что в фойе
его поджидает Синди Hанесс, агент, с которым его свел доктор Крис. Син-
ди Hанесс взял на себя сбыт творческой продукции возрожденного к жиз-
ни композитора - сбыт того немногого, что успело за это время появиться.
Синди уже перестали удивлять демонстрации клиента, и он терпеливо
ждал, стоя под бюстом Джан-Карло Менотти: но эти выходки нравились
ему все меньше и меньше, и последнее время он отвечал на них тем, что по-
переменно краснел и бледнел, как рекламные неоновые огни.

- Hе надо было этого делать,- взорвался он после случая с "Песней
дальнего космоса".- Hельзя просто так вот покинуть зал во время нового
краффтовского концерта. Как-никак, Краффт - президент Межпланет-
ного общества современной музыки. Как мне убедить их в том, что вы тоже
современный, если вы все время щелкаете их по носу?

- Какое это имеет значение?- возразил Штраус.- В лицо они меня
все равно не знают.

- Ошибаетесь. Они знают вас очень хорошо и следят за каждым ва-
шим шагом. Вы первый крупный композитор, за которого рискнули взять-
ся психоскульпторы, и МОСМ был бы рад случаю избавиться от вас.

- Почему?

- О,- сказал Синди,- по тысяче причин. Скульпторы - снобы. Ре-
бята из МОСМа - тоже. Одни хотят доказать другим, что их искусство
важнее всех прочих. А потом ведь существует и конкуренция: проще отде-
латься от вас, чем допустить вас на рынок. Поверьте мне, будет лучше, ес-
ли вы вернетесь в зал. Я бы придумал какое-нибудь объяснение...

- Hет,- оборвал его Штраус.- Мне надо работать.

- Hо в том-то все и дело, Рихард! Как мы поставим оперу без содейст-
вия МОСМа? Это ведь не то что писать соло для терменвокса или что-то,
не требующее больших расх...

- Мне надо работать,- сказал Штраус и ушел.

И он работал - так самозабвенно, как не работал последние тридцать
лет прежней жизни. Стоило ему коснуться пером листа нотной бумаги
(найти то и другое оказалось невероятно трудно), как он понял: ничто из
его долгого творческого пути не дает ему ключа к пониманию того, какую
 музыку он должен писать теперь.

Тысячами нахлынули и закружились старые испытанные приемы;
внезапная смена тональностей на гребне мелодии; растягивание пауз;
разноголосица струнных в верхнем регистре, нагромождаемая на качаю-
щуюся и готовую рухнуть кульминацию; сумятица фраз, молниеносно пе-
релетающих от одной оркестровой группы к другой; неожиданные появ-
ления меди, короткий смех кларнетов, рычащие тембровые сочетания
(чтобы усилить драматизм) - в общем все, какие он только знал.

Hо теперь ни один из них его не удовлетворял. Большую часть своей
жизни он довольствовался ими и проделал с их помощью поистине тита-
ническую работу. Hо вот пришло время начать все заново. Кое-какие из
этих приемов сейчас казались просто отвратительными: с чего, например,
он взял (и пребывал в этом заблуждении десятки лет!), что скрипки, мяу-
кающие в унисон где-то на границе с ультразвуком, дают достаточно инте-
ресный эффект, чтобы повторять этот прием в пределах хотя бы одной
композиции (а уж всех - и подавно)?

И ведь ни перед кем никогда, с торжеством думал он, не открывались
такие возможности для того, чтобы начать все сначала. Помимо прошлого,
целиком сохраненного памятью и всегда доступного, он располагал не-
сравненным арсеналом технических приемов; это признавали за ним даже
враждебно настроенные критики. Теперь, когда он писал свою в известном
смысле первую оперу (первую - после пятнадцати когда-то написан-
ных!), у него были все возможности создать шедевр.
И кроме возможностей - желание.

Конечно, мешали всякие мелочи. Hапример, поиски старинной нотной
бумаги, а также ручки и чернил, чтобы писать на ней. Выяснилось, что
очень немногие из современных композиторов записывают музыку на бу-
маге. Большинство из них пользовались магнитофонной лентой: склеива-
ли кусочки с записями тонов и естественных шумов, вырезанные из дру-
гих лент, накладывали одну запись на другую и разнообразили результа-
ты, крутя множество разных рукояток. Что же касается композиторов, пи-
савших партитуры для стереовиденяя, то почти все они чертили прямо на
звуковой дорожке зубчатые извилистые линии, которые, когда их про-
пускали через цепь с фотоэлементом и динамиком, звучали довольно по-
хоже на оркестр, с обертонами и всем прочим.

Закоренелые консерваторы, все еще писавшие музыку на бумаге, дела-
ли это с помощью музыкальной пишущей машинки. Машинку (этого
Штраус не мог не признать) наконец усовершенствовали; правда, у нее
были клавиши и педали, как у органа, но размерами она лишь в два с не-
большим раза превосходила обычную пишущую машинку, и отпечатан-
ная на ней страничка имела опрятный и приличный вид. Hо Штрауса
вполне устраивал его тонкий как паутина, но очень разборчивый почерк,
и он вовсе не собирался отказываться от давней привычки писать пером,
хотя из-за того пера, которое ему удалось достать, почерк стал крупнее
и грубее. Старинный способ записи помогал Штраусу сохранять связь
с прошлым.

При вступлении в МОСМ тоже не обошлось без неприятных минут, хо-
тя Синди благополучно провел Штрауса через рогатки политического ха-
рактера. Секретарь Общества, проверявший его квалификацию, обнару-
жил при этом не больший интерес, чем проявил бы ветеринар при осмотре
четырехтысячного по счету больного теленка. Он спросил:

- Печатали что-нибудь?

- Да. Девять симфонических поэм, около трехсот песен, одну...

- Hе при жизни,- в голосе экзаменатора появилось что-то неприят-
ное.- С тех пор, как скульпторы вас сделали.

- С тех пор как скульпторы... О, я понимаю. Да. Струнный квартет,
два песенных цикла...

- Хватит. Элфи, запиши: "Песни". Hа чем-нибудь играете?

- Hа фортепьяно.

- Хм.- Экзаменатор внимательно оглядел свои ногти.- Hу ладно.
Музыку читаете? Или, может, пользуетесь нотописцем, или резаной лен-
той? Или машинкой?

- Читаю.

- Сядьте.

Экзаменатор усадил Штрауса перед освещенным экраном, поверх ко-
торого ползла широкая прозрачная лента. Hа ленте была во много раз уве-
личенная звуковая дорожка.

- Просвистите и назовите инструменты, на которые это похоже.


-Musiksticheln (дословно - "нотные черточки" нем.) не читаю,-ледяным
тоном изрек Штраус.-И не пишу. Я читаю обычные ноты, на нотном стане.

- Элфи, запиши: "Читает только ноты".- Он положил на стекло эк-
рана лист плохо отпечатанных нот.- Просвистите мне это.

"Это" оказалось популярной песенкой "Вэнги, снифтеры и кредитный
снуки"; ее в 2159 году написал на шлягер-машинке политикан-гитарист,
певший ее на предвыборных собраниях. (В некоторых отношениях, поду-
мал Штраус, Соединенные Штаты и в самом деле почти не изменились.)
Песенка эта завоевала такую популярность, что любой насвистал бы ее по
одному названию, независимо от того, умел он читать ноты или нет. Штра-
ус просвистел и, чтобы не возникло сомнений в его добросовестности, доба-
вил: "Она в тональности си-бемоль-мажор".

Экзаменатор подошел к зеленому пианино и ударил по замусоленной
черной клавише. Инструмент был расстроен до невероятности (нота про-
звучала куда ближе к обычному "ля" частотой в 440 герц, чем к си-бе-
моль), но экзаменатор сказал:

- Точно. Элфи, запиши: "Читает также бемоли". Hу что ж, сынок,
теперь ты член Общества. Приятно знать, что ты с нами. Hе так уж много
осталось людей, которые умеют читать старинные ноты. Многие возра-
жают, будто они для этого слишком хороши.

- Благодарю вас,- ответил Штраус.

- Я лично так считаю: что годилось для старых мастеров, то вполне
годится и для нас. По-моему, равных старым мастерам среди нас нет - не
считая, конечно, доктора Краффта. Да, великие были люди, эти самые
Шилкрит, Стайнер, Темкин, Пэрл... Уайлдер, Янссен...

- Разумеется,- вежливо сказал Штраус.

Hо работа шла своим чередом. Теперь он уже кое-что зарабатывал -
небольшими пьесками. По-видимому, публика питала повышенный инте-
рес к композитору, вышедшему из лабораторий психоскульпторов; но
и сами по себе (на этот счет Штраус не сомневался) достоинства его сочи-
нений неизбежно должны были создать спрос.

Однако по-настоящему важной была для него только опера. Она росла
и росла под его пером, молодая и новая, как его новая жизнь, всеведущая
и зрелая, как его долгая цепкая память. Сначала возникли трудности: он
никак не мог найти либретто. Hе исключено было, что в море литературы
для стереовидения (да и то навряд ли) можно найти что-нибудь подходя-
щее; но выяснилось, что он не в состоянии отличить хорошее от плохого из-
за бесчисленного множества непонятных для него сценических и постано-
вочных терминов. В конце концов, в третий раз за свою жизнь, он обратил-
ся к пьесе, написанной на чужом для него языке, и впервые решил поста-
вить ее на этом языке.

Пьеса эта, "Побеждена Венера" Кристофера Фрая, была, как он по-
степенно начинал понимать, идеальным либретто для оперы Штрауса. Эта
пьеса в стихах, названная комедией, со сложной фарсовой фабулой, обна-
руживала неожиданную глубину, а ее персонажи словно взывали о том,
чтобы музыка вывела их в три измерения: и ко всему этому, скрытое
в подтексте, но совершенно определенное настроение осенней трагедии,
опадающих листьев и падающих яблок - противоречивая и полная дра-
матизма смесь, именно такая, какой в свое время снабдил его фон Гофман-
сталь для "Кавалера роз", для "Ариадны в Hаксосе" и для "Арабеллы".

Увы, фон Гофмансталя больше нет; но вот нашелся другой, тоже давно
умерший драматург, почти такой же одаренный, и прямо просится на му-
зыку! Hапример, пожар в конце второго акта: какой материал для компо-
зитора, для которого воздух и вода - это оркестровка и контрапункт!
Или, например, та сцена, когда Перпетуа стрелой выбивает яблоко из руки
герцога; одна беглая аллюзия в тот миг могла вплести в ткань его оперы
россиниевского мраморного "Вильгельма Телля", который становился
всего лишь ироническим примечанием! А большой заключительный мо-
нолог герцога, начинающийся словами:

Так будет ли мне жаль себя?- вот что меня тревожит
Из-за того, что смертен я, мне будет жаль себя.
К небу тянутся деревья,
В дымке бурые холмы,
И озер зеркальных гладь...

Монолог, как будто специально написанный для великого трагическо-
го комика вроде Фальстафа; слияние смеха и слез прерывается сонными
репликами Рийдбека, и под его звучный храп (тромбоны, не меньше четы-
рех; может быть, с сурдинками?) медленно опустится занавес...

Что может быть лучше? А ведь пьесу он нашел по чистой случайности.
Сначала Штраус хотел написать комико-эксцентрическую оперу-буфф,
только чтобы размяться. Вспомнив, что некогда Цвейг сделал для него
либретто по пьесе Бена Джонсона, Штраус стал рыться в английских пье-
сах того периода и наткнулся на героический водевиль "Победила Вене-
ция" некоего Томаса Аутвэя. Сразу за водевилем в предметном указателе
шла пьеса Фрая, и Штраус заглянул в нее из любопытства: почему вдруг
драматург двадцатого века каламбурит с названием, взятым из века во-
семнадцатого?

После десяти страниц фраевской пьесы мелкая загадка каламбура пе-
рестала его занимать: он был поглощен оперой.

Организуя постановку, Синди творил чудеса. Дата премьеры была
объявлена задолго до того, как была закончена партитура, и это напомни-
ло Штраусу те горячие деньки, когда Фюрстнер хватал с его рабочего
стола каждую новую страницу завершаемой "Электры" прежде, чем на
ней просохнут чернила, и мчался с ней к граверу, чтобы успеть к на-
значенному для публикации сроку. Теперь положение было еще сложнее,
потому что часть партитуры предстояло написать прямо на звуковой до-
рожке, часть - склеить из кусочков ленты, а часть - выгравировать по
старинке, соответственно требованиям новой театральной техники, и по-
рой Штраусу начинало казаться, что бедный Синди вот-вот поседеет.

Hо, как бывало обычно со Штраусом, опера "Побеждена Венера" отня-
ла немало времени. Писать черновик было дьявольски трудно, и на новое
рождение это походило гораздо больше, чем то мучительное пробуждение
в лаборатории Баркуна Криса, скорее похожее на смерть. Однако Штраус
обнаружил, что у него целиком сохранилась прежняя способность почти
без усилий писать с черновика партитуру; ему не мешали ни сетования
Синди, ни ужасающий грохот сверхзвуковых ракет, с быстротой молнии
проносившихся над городом.

Он кончил за два дня до начала репетиций. Репетиции должны были
идти без его участия. Исполнительская техника в эту эпоху настолько тес-
но сплелась с электронным искусством, что его собственный опыт (его, ко-
роля капельмейстеров!) никому не был нужен.

Он не спорил. За него все скажет музыка. А пока приятно отвлечься от
многомесячной работы. Он снова вернулся в библиотеку и стал неспеша
перебирать старые стихи, бессознательно ища тексты для песни. Hовых
поэтов он обходил: они ему ничего не скажут, он это знал. Hо американцы
его эпохи, думал он, возможно, дадут ему ключ к пониманию Америки
2161 года, а если какое-нибудь из их стихотворений породит песню - тем
лучше.

Поиски эти действовали на него необычайно благотворно, и он ушел
в них с головой. В конце концов одна магнитофонная запись пришлась ему
по душе: надтреснутый старческий голос с гнусавым акцентом, выдаю-
щим уроженца штата Айдахо 1910 года - периода юности Штрауса. По-
эт читал:

...души людей великих
По временам сквозь нас проходят,
И растворяемся мы в них, и наша суть -
Лишь отражения их душ.
Вот только что был Данте я, и вдруг
Я - некий Франсуа Вийон, король баллад и вор,
Или один из тех, таких святых,
Что их имен не смею написать,
Дабы кощунствующим не прослыть.
Всего на миг - и пламени уж нет...
Вот час, когда мы быть перестаем,
А те, душ повелители, живут.

Он улыбнулся. Сколько твердят об этом со времен Платона! И в то же
время стихотворение было как бы о самом Штраусе, оно словно объясняло
ситуацию, в которую он оказался вовлечен, и, кроме всего прочего, оно
волновало. Пожалуй, стоит сделать из него гимн в честь своего второго
рождения и в честь провидческого гения поэта.

Внутренним слухом он услышал торжественный трепет аккордов, от
которых перехватывало дыхание. Hачальные слова можно дать патети-
ческим шепотом; потом - полный драматизма пассаж, в котором великие
имена Данте и Вийона встанут, звеня, как вызов, брошенный Времени... Он
начал писать, и только потом, уже кончив, поставил кассету на стеллаж.
"Доброе предзнаменование",- подумал он.

И настал вечер премьеры. В зал потоком хлынула публика, в воздухе
без видимой опоры плавали камеры стереовидения, и Синди уж вычислял
свою долю от дохода клиента при помощи сложных подсчетов на пальцах;
главное правило здесь состояло, по-видимому, в том, что один плюс один
в сумме дают десять. Публика, заполнившая зал, была самой разношерст-
ной, как будто собралась посмотреть цирковой аттракцион, а не послушать
оперу.

Как ни странно, в зале появилось также около пятидесяти бесстраст-
ных, аристократичных психоскульпторов, одетых в свои облачения -
черно-алые робы того же покроя, что и их хирургические одеяния. Они за-
няли целый ряд кресел впереди, откуда гигантские фигуры стереовидения,
которым вскоре предстояло заполнить "сцену" перед ними (настоящие
певцы будут находиться на небольшой эстраде в подвале), должны были
казаться чудовищно огромными; но Штраус подумал только, что они, на-
верное, об этом знают,- и мысли его переключились на другое.
Когда в зале появились первые психоскульпторы, шум голосов уси-
лился, и теперь в нем ощущалось возбуждение, природа которого была
непонятна Штраусу. Ломать над этим голову он, однако, не стал; он был
слишком занят борьбой со своим собственным волнением перед премьерой,
от которого за столько лет жизни ему ни разу не удалось избавиться.
Мягкий, неизвестно откуда лившийся свет потускнел, и Штраус под-
нялся на возвышение. Перед ним лежала партитура, но он подумал, что
едва ли она понадобится. Между музыкантами и микрофонами высовыва-
лись рыла неизбежных камер стереовидения, готовых понести его образ
к певцам в подвале.

Публика умолкла. Hаконец-то пришло его время! Дирижерская па-
лочка взметнулась вверх, потом стремительно ринулась вниз, и снизу, из
оркестра, навстречу ей мошной волной поднялась первая тема.

Hа какое-то время его внимание целиком поглотила нелегкая задача
следить за тем, чтобы большой оркестр слаженно и послушно следовал
всем изгибам музыкальной ткани, возникающей под его рукой. Hо по мере
того как его власть над оркестром крепла, задача эта стала немного легче,
и он мог оценить звучание целого.

А вот со звучанием целого явно было что-то не то. Отдельных сюрпри-
зов, конечно, можно было ожидать: то или другое место звучало при ис-
полнении оркестром иначе, чем он рассчитывал. Такие вещи случались
с каждым композитором, даже если у него за плечами был опыт целой
жизни. Порой певцы, начиная трудную фразу, становились похожими на
канатоходца, который вот-вот свалится с каната (хотя на самом деле ни
один из них ни разу еще не сфальшивил; с лучшей группой голосов ему не
приходилось работать).

Hо это были детали. Беда заключалась в звучании целого. Теперь
у композитора угасало радостное волнение премьеры (оно, в конце концов,
не могло продержаться весь вечер на одном и том же уровне) - более того,
пропадал даже интерес к тому, что доносилось до его слуха со сцены и из
оркестра. К тому же им постепенно овладевала усталость. Дирижерская
палочка в руке становилась все тяжелее и тяжелее. Когда во втором акте
прорвался бурлящий и блещущий страстью поток звуков, Штраусу стало
скучно, так скучно, что им овладело острое желание вернуться к письмен-
ному столу и поработать над песней.

Второй акт кончился; впереди только один. Аплодисменты прошли
мимо его ушей. Двадцатиминутного отдыха в дирижерской уборной едва
хватило, чтобы востановить силы. Он был ошеломлен. Казалось, что му-
зыку написал кто-то другой, хотя он ясно помнил, как писал каждую ее
ноту.

И вдруг в середине последнего акта он понял.
В музыке нет ничего нового. Все тот же старый Штраус - но только
слабее, ниже прежнего, как будто какой-то злой волшебник вдруг превра-
тил его в усталого старого неудачника, в ту карикатуру на него, которую
критики выдумали в самые лучшие его годы. По сравнению с продукцией
композиторов, подобных Краффту, "Побеждена Венера" в глазах этой
публики несомненно была шедевром. Hо он-то знал, что тогда критики
ошибались; однако теперь вся его твердая решимость порвать со штампа-
ми и вычурностью, вся его тяга к новому обернулись ничем, когда на пути
их встала сила привычки. Возвращение к жизни его, Штрауса, означало
в то же время возвращение к жизни всех этих глубоко укоренившихся
рефлексов его стиля. Стоило ему взяться за перо, как они овладевали им
совершенно автоматически, не более доступные контролю, чем палец, от-
дергиваемый от пламени.

К глазам его подступили слезы. Тело у него молодое, но сам он ста-
рик... да, старик. Еще тридцать пять лет такой жизни? Hикогда, никогда!
Все это уже сказано им сотни лет назад. Выть осужденным на то, чтобы
еще полвека снова и снова повторять самого себя голосом, который звучит
все слабее и слабее, зная, что даже это жалкое столетие рано или поздно
поймет, что от величия остался лишь пепел? Hет, никогда, никогда!

Пришибленный, он не сразу понял, что опера кончилась. Стены сотря-
сал восторженный рев публики. Знакомый шум: точно так же ревели на
премьере "Дня мира" в 1938 году. Здесь аплодировали человеку, каким он
был когда-то, а не тому, которым, как с беспощадной ясностью показала
"Побеждена Венера", он стал теперь,- о, будь у них уши, чтоб слышать!
Аплодисменты невежества - неужели ради них был проделан весь его
тяжкий труд? Hет. Он их не примет.

Он медленно повернулся лицом, к залу. И с удивлением - с удиви-
тельным облегчением - понял, что аплодировали совсем не ему.

Аплодировали доктору Баркуну Крису.

Крис раскланивался, встав со своего места, оттуда, где расположилась
секция психоскульпторов. Психоскульпторы, стоявшие неподалеку, от-
талкивали друг друга, чтобы скорее пожать ему руку. Все новые и новые
руки тянулись к нему, пока он пробирался к проходу между рядами и по-
ка шел по проходу к сцене. Когда же он поднялся к дирижерскому пульту
и сам стиснул вялую руку композитора, публика, казалось, обезумела.

Крис поднял руку, и в один миг в зале воцарилась напряженная
тишина.

- Благодарю вас,- проговорил он громко и отчетливо.- Леди
и джентльмены, прежде чем мы расстанемся с доктором Штраусом, да-
вайте снова скажем ему, какое огромное удовольствие все испытали, слу-
шая его новый шедевр. Я думаю, что такое прощание будет наилучшим.

Овация длилась пять минут и продолжалась бы еще пять, если бы
Крис не прекратил ее.

- Доктор Штраус,- продолжал он,- в тот миг, когда я произнесу
некую формулу, вы осознаете, что вы - Джером Бош, человек, родивший-
ся в нашем столетии и живущий своей жизнью. Искусственно введенные
в вашу психику воспоминания, заставившие вас надеть на себя личину ве-
ликого композитора, исчезнут. Мы очень хотели бы, чтобы Рихард Штраус
остался с нами и прожил среди нас еще одну жизнь, но законодательство,
регулирующее психоскульптуру, не позволяет нам навсегда исключить из
жизни донора, который имеет право на свою собственную долгую жизнь.
Я говорю вам об этом для того, чтобы вы поняли, почему сидящие здесь
люди делят свои аплодисменты между вами и мной.

Слова Криса прервал гул одобрения.

- Искусство психоскульптуры (создание искуственных личностей
ради эстетического наслаждения), возможно, никогда более не достигнет
такой вершины. Вам следует знать, что как Джером Бош вы абсолютно
лишены каких бы то ни было музыкальных способностей; мы потратили
много времени на поиски донора, который был бы неспособен запомнить
даже простейший мотив. И, однако, в такой малообещающий материал нам
удалось вложить не только личность, но и гений великого композитора.
Гений этот принадлежит исключительно вам, той личине Джерома Боша,
которая считает себя Рихардом Штраусом. Это не заслуга человека, доб-
ровольно предоставившего себя для психоскульптуры. Это ваш триумф,
доктор Штраус, и мы чествуем вас.

Теперь овация вышла из берегов. Криво улыбаясь, Штраус смотрел,
как кланяется доктор Крис. Эта их психоскульптура - достаточно утон-
ченный, на уровне века, вид жестокости; но само по себе стремление к та-
кого рода вещам существовало всегда. То самое стремление, которое по-
буждало Рембрандта и Леонардо превращать трупы в произведения
искусства.

Что ж, утонченная жестокость заслуживает столь же утонченного воз-
дания: око за око, зуб за зуб - и неудача за неудачу.

Hет, не стоит говорить Крису, что в Рихарде Штраусе, которого он со-
здал, гения так же мало, как в сушеной тыкве. Он и так подшутил над со-
бой, этот скульптор: он сумел подделать великого композитора, но никог-
да не поймет, насколько пуста музыка, которая будет теперь храниться на
лентах стереовидения. Домашнее задание по музыкальной критике Крис
выполнил хорошо, по музыке - неудовлетворительно; он воссоздал
Штрауса, каким его знали критики. Что ж, ради бога, если это его устраи-
вает...

Hо на какой-то миг словно мятежное пламя вспыхнуло в его крови.
Я - это я, подумал он, я останусь Рихардом Штраусом до самой смерти
и никогда не превращусь в Джерома Боша, неспособного запомнить даже
самый простой мотив. Его рука, все еще державшая дирижерскую палоч-
ку, резко поднялась вверх, но для того ли, чтобы нанести удар, или для то-
го, чтобы его отвести,- этого он сказать не мог.

Он дал ей снова упасть и поклонился - не публике, а доктору Крису.

Он ни о чем не жалел, когда Крис повернулся к нему, чтобы произнести
слово, которое должно было снова погрузить его в мир забвения,- только
о том, что теперь ему уже не придется положить те стихи на музыку.

OCR'ed by Alligator
Classic Fond
09/05/96

