     Геннадий Гор.
     Мальчик


     1

     Герман Иванович принес в  класс  стопку  наших  тетрадей.  Взяв  одну
тетрадь, он сказал обычным своим тихим, усталым голосом:
     - Если Громов не будет возражать, я прочту вслух его домашнюю работу.
Она заслуживает внимания.
     И он начал читать. Читал он здорово, и мы сразу же почувствовали, что
речь  идет  о  чем-то  очень  странном  и  необыкновенном.  О    мальчике,
затерявшемся в холодных просторах вселенной.  Сам-то мальчик не знал,  что
он затерялся.  Для него все началось там, в пути, в беспрерывном движении,
и он сам тоже там начался.  Начался? Человек редко  задумывается  о  своем
начале. Для него нет начала, как, в сущности, нет и конца.
     Мальчик родился в пути, среди звезд, и то, с чем  за  десять  лет  не
могли свыкнуться взрослые - его мать, и отец, и спутники, - было для  него
родным и привычным,  как  для  нас  школьный  двор:  космический  корабль,
повторяющий в миниатюре оставленную планету.
     Где-то в бесконечности вселенной  остались  густые,  пахнущие  теплой
хвоей и озоном леса, синие реки, дома, веселые,  шумные,  длинные  дороги.
Все это мальчик видел на экране, но для него это были обрывки  сновидений.
Может быть, всего этого на самом деле не было?
     Спутники с большой настойчивостью стремились доказать  мальчику,  что
все это было, и лучше всех это удавалось мечтателю музыканту.  Слушая  его
музыку, мальчик ощущал леса и реки, дома и дороги далекой планеты, которую
экспедиция покинула задолго до его рождения.  И  тогда  мальчику  хотелось
протянуть руки и дотронуться  до  мерцающего  на  экране  мира,  столь  не
похожего на жизнь корабля, но даже если бы руки  протянулись  на  миллионы
километров, все равно не дотянуться было до лесов и рек, домов и  дорог  -
так далеко все это было.
     Да,  все-таки  было.  Это  утверждала  музыка,  утверждал  экран    и
подтверждали знания: ведь мальчик не  просто  жил  в  стремящемся  куда-то
корабле, он еще и учился.
     С мальчиком занимались все - и родители и остальные взрослые,  в  том
числе  всегда  занятый,  всегда  чем-то  озабоченный   командир.   Приборы
искусственной памяти бережно хранили и щедро отдавали  мальчику  знания  о
прошлом.  Но мальчику порой казалось, что можно отдать все знания за  один
только час в лесу на  берегу  стремительной  речки.  О  береге  и  о  лесе
рассказывала музыка.  Музыкант тоже тосковал  по  покинутой  родине  и  не
старался скрыть своей тоски.  Он  имел  на  то  право,  он  был  музыкант,
мечтатель,  его  грусть  не  мешала,  а  даже  помогала  жить  и  работать
спутникам.
     Мальчик учился.  У него не было сверстников, он видел детей только на
экране, как реки и леса.  Ему не с кем было играть, разве что с роботом  -
забавной игрушкой, придуманной специально для него, но робот  был  слишком
серьезен и деловит. И однообразен.
     Иногда мальчик принимался бегать по кораблю (он  мог  бегать,  потому
что  на  башмаках  у  него  были  гравитационные  подошвы),  ему  хотелось
пошалить, поиграть в прятки или <пятнашки>,  и  тогда  робот  обеспокоенно
ковылял за ним следом, растопырив руки, - он боялся, бедняга, что  мальчик
невзначай налетит на какой-нибудь прибор и сильно ушибется.
     Мальчик спрашивал себя: какие они, дети? Он все хотел увидеть  их  во
сне, но ни разу ему не удалось увидеть  во  сне  детей.  Он  видел  только
робота, хотя  робот,  возможно,  чем-то  походил  на  детей  и  на  самого
мальчика.
     Мальчик спрашивал о детях у всегда ласковых и внимательных взрослых и
у всезнающих машин, но никто  не  мог  рассказать  что-нибудь  толковое  и
вразумительное.  Ни взрослые. Ни машины. Ни экран. Ни  даже  музыка.  Дети
были слишком далеко, там же, где реки, и  деревья,  и  отраженные  в  воде
облака.  Взрослые, наверное, забыли  о  том,  что  были  когда-то  детьми.
Впрочем, может быть, они просто не  хотели  напоминать  мальчику  о  своем
детстве.  Ведь их детство прошло ни на  космическом  корабле,  падающем  в
ледяную черную бездну.
     Но мальчик не так уж часто думал о бездне. Космический корабль сам по
себе был для него целым миром, и в этом мире были запретные  уголки,  куда
взрослые не  пускали  мальчика,  всякий  раз  обещая  впустить,  когда  он
вырастет.
     Вырастет? Это слово  и  пугало  и  радовало  мальчика  своим  чуточку
странным и неожиданным смыслом. Ведь на корабле никто, кроме него, не рос,
все давно успели вырасти дома, на своей  планете,  задолго  до  отлета.  И
только он один рос, быстро менялся, и все это замечали с  легкой  грустью,
как примету неумолимого хода времени,  еще  более  неумолимого  здесь,  на
корабле, чем дома, на своей планете.  Да, мальчик менялся, и ему еще долго
нужно было расти и меняться, чтобы стать взрослым.
    Куда двигался корабль, зачем?  Мальчик  инстинктивно  чувствовал,  что
взрослые не любят отвечать на эти вопросы, и потому он спрашивал не их,  а
самого себя.  Эти вопросы не были  под  запретом,  но  в  них  было  много
неясного и спорного.  Корабль должен был доставить экспедицию на  одну  из
планет в окрестностях Большой Звезды, чтобы выяснить, есть ли там разумные
существа.  И вот часть экипажа считала, что разумные существа там есть,  а
другая часть в этом сильно сомневалась.  Мальчик тоже немножко сомневался,
может быть, потому, что в числе сомневающихся был его отец. Мальчик больше
всех на свете любил своего отца, больше даже, чем  музыканта,  хотя  и  не
смог бы себе объяснить,  за  что  он  его  любит.  У  отца  было  нервное,
дергающееся от тика лицо.  Но и  лицо  его,  несмотря  на  тик,  нравилось
мальчику.
     В глазах отца появлялся иногда странный блеск, и  мальчик  знал,  что
отец в отличие от многих не умеет и не желает  скрывать  свое  нетерпение,
свое страстное стремление поскорей достичь планеты в окрестностях  Большой
Звезды.  Мальчик прощал отцу его нетерпение, потому что он  догадывался  о
его причинах. Отец мальчика был геолог, и очень уж большая часть его жизни
уходила на ожидание в корабле, где он никак не мог применить свои знания и
свой труд. Уже много лет отец тосковал по любимому делу. Мать мальчика, по
специальности знаток лесов и деревьев, тоже проводила годы  в  томительном
ожидании.  По-видимому,  она  рассчитывала,  что  на   планете    окажутся
необыкновенно большие и густые леса с незнакомыми деревьями, которые целые
века ждут, чтобы им дали название и определили их породу.  Ведь на планете
могло и не быть разумных существ.
     Было просто удивительно, что почти все уже названо и,  чтобы  назвать
неназванное, нужно преодолеть миллионы миллионов километров и десятки лет.
Мальчик жил среди имен и названий.  Он давно понял и привык  к  тому,  что
названия и имена облегчали его родителям и спутникам общение друг с другом
и с вещами. А что было бы со всеми, если бы ни у кого не было ни названий,
ни имен? Мальчик даже боялся это себе представить.  Имело название даже то
бесконечное  и  бездонное,  что  было  за  стенами  корабля.  Его  назвали
<вакуум>, <пустота>.  Звучно назвали! И от этого  она,  пустота,  казалась
мальчику чуточку менее пустой и чуточку менее страшной.
     Да, мальчик жил среди всего названного.  Но из  всех  живых  существ,
населявших корабль, он один почти не нуждался в имени.  Все  называли  его
просто мальчиком, даже мать и отец.
     - Мальчик! - окликали его спутники.
     - Мальчик! - обращался к нему робот-игрушка.
     Со стороны неодушевленного  предмета  это,  конечно,  было  несколько
фамильярно.  Но мальчик не обижался. В конце концов робот не был  хозяином
своих слов, слова произносились роботом только согласно программе.
     - Мальчик, - говорили взрослые, - ну как ты провел день?
     И их лица, он не мог этого не заметить, светлели и становились  менее
озабоченными.  Почему? Кто знает? Может, и потому, что, глядя на мальчика,
они вспоминали себя такими, как он.  И только лицо  командира  корабля  не
светлело при встречах  с  мальчиком.  Он  оставался  таким  же  строгим  и
озабоченным, каким был всегда.  И мальчик понимал и одобрял его поведение.
Командир не позволял себе мысленно уноситься в прошлое  и  этим  облегчать
свое пребывание здесь.  Щадя других, он никогда не щадил  себя,  постоянно
думая о той ответственности, которая на нем лежала.
     Командир уходил к себе, к своим  приборам  и  помощникам.  А  мальчик
оставался там, где его настигал интерес к вещам, явлениям  или  спутникам.
Он постоянно был чем-нибудь занят.
     - Мальчик! - окликали его спутники.
     Вещи тоже окликали мальчика,  даже  те  вещи,  которые  не  умели  ни
говорить, ни думать.
     И мальчик отзывался.

     2

     В этом месте рассказа Герман Иванович остановился и опустил тетрадь.
     - А дальше? - спросил кто-то из учеников.
     - Дальше, - ответил Герман Иванович, изменив голос и снова став  тем,
кем он был до чтения: обыкновенным старым, уставшим учителем, - дальше нет
ничего и стоит точка. Надо надеяться, что Громов напишет продолжение. Пока
рассказ без конца.
     Учитель снова стал самим собой, а ведь  только  что  он  казался  нам
артистом.  Более того, он казался нам чем-то вроде посредника, помогавшего
ученикам понять странный мир корабля, летящего  много  лет  в  пустоте,  и
живущего в этом странном мире мальчика.
     Герман Иванович покачал головой и посмотрел в угол на сидящего у окна
Громова, явно предлагая нам всем вспомнить, что истинным  посредником  был
не он, Герман Иванович, а Громов.
     И все вспомнили о Громове, хотя во время чтения  все  о  нем  забыли.
Громова и  все  остальное  заслонил  мальчик,  голосом  Германа  Ивановича
захвативший наше внимание.  Теперь  мальчик  исчез,  и  перед  нами  сидел
Громов, делавший вид, что он не имеет к мальчику никакого отношения.  Лицо
у него было настороженное, и он смотрел на нас, словно ждал  какого-нибудь
подвоха.  Но, честное слово, никто из нас не собирался  его  подводить.  И
если уж на то пошло, подвел он себя сам, написав такую  странную  домашнюю
работу.
     Зачем он это сделал? Я не знал, не знали и  другие,  не  знали  и  не
догадывались.  И странно, что он написал в своей домашней работе не о себе
и не о своих знакомых, как мы все, а о каком-то необыкновенном мальчике  с
другой планеты.
     И вот, когда наступила  тишина,  Громов,  наверное,  чувствовал  себя
неловко и невольно заставлял этим чувствовать себя неловко и всех нас,  не
исключая Германа Ивановича. Громов сидел в своем углу у окна, но казалось,
что  он  где-то  далеко,  за  миллионы  километров  от  нас,   со    своим
необыкновенным мальчиком.

     Уж кому-кому, а Громову не следовало писать об этом мальчике.  Он был
сын известного ученого-археолога, и это все знали.  И еще все  знали,  что
несколько лет назад отец Громова сделал крупное открытие,  нашел  какие-то
загадочные предметы, вызвавшие спор.  В  вечерней  газете  и  в  двух-трех
журналах появились заметки о пришельцах с  других  планет,  следы  которых
якобы открыл отец Громова.  Но потом журналы почему-то замолчали, как  они
замолчали вдруг о снежном человеке, о котором сначала так много  писалось.
И в школе пронесся слух, что все это не подтвердилось: и пришельцы и  даже
снежный человек.  А ведь в снежного человека все уже  успели  поверить,  и
всем было очень жалко с ним расставаться.
     Никто из ребят не хотел бы оказаться на месте Громова, когда  журналы
вдруг замолчали об  археологических  находках  его  отца.  И  поэтому  при
Громове мы старались не говорить на  археологические  темы,  понимая,  что
Громов не виноват.  И отец Громова  тоже  был  не  виноват,  что  какой-то
нетерпеливый журналист поторопился раззвонить об этих  спорных  предметах,
вместо того чтобы благоразумно обождать, пока ученые договорятся и вынесут
свое авторитетное решение.
     Громов,  конечно,  страдал,  держался  он  отчужденно,  домой  всегда
возвращался один и никого из ребят,  кроме  меня  и  Власова,  к  себе  не
приглашал.  Но Власов был тихоня и от застенчивости вечно заикался,  а  не
приглашать меня Громову было просто неудобно.  Я жил  в  доме  напротив  и
однажды разбил в его квартире стекло - это случилось еще до того, как  его
отец сделал свое открытие. Громов опасался, что если он меня не пригласит,
то я подумаю, будто это из-за  стекла.  Стекло  стоило  дорого,  оно  было
толстое, как в витрине.
     Если не считать Власова, который  был  так  застенчив,  что  в  чужой
квартире боялся оглядеться, я один из всего класса  хорошо  знал  квартиру
Громова.  Это была большая старинная квартира. В ней всегда стоял какой-то
странный, незнакомый ни мне, ни Власову запах.  На шкафу торчало несколько
желтых и коричневых черепов с написанными на них цифрами, а на стене висел
деревянный божок, таращивший на всех светлые  жестокие  глаза,  сделанные,
как мне объяснил Громов, из обсидиана - вулканического стекла.
     В кабинет ни Громов, ни его отец не приглашали ни меня, ни Власова. И
я всякий раз с любопытством смотрел на дверь кабинета, думая про себя, что
за этой дверью,  наверное,  хранятся  всякие  редкости  и  даже  предметы,
вызвавшие ожесточенные споры специалистов.  В глубине души я очень  жалел,
что журналисты вдруг замолчали и не стали больше писать об этих  находках.
Мне почему-то очень  хотелось,  чтобы  отец  Громова  победил  всех  своих
противников и оказался прав.  Ребята объявили, что мне дорога не истина, а
самолюбие и тщеславие, ведь я приятель Громова.  Но это неправда, я  очень
дорожил истиной, и мне хотелось  только  одного:  чтобы  истина  оказалась
необыкновенной и интересной.  Обыкновенных и неинтересных истин и без того
слишком много на свете.
     А потом Громов вдруг перестал приглашать меня и даже Власова. И когда
мы спросили его, в чем дело  (спрашивал,  собственно,  я  один,  а  Власов
только стоял и застенчиво моргал глазами), Громов ответил:
     - У нас, понимаете, ремонт.
     - А долго он будет продолжаться, ваш ремонт?
     Громов странно посмотрел на Власова, потом на меня  и  ответил  тихо,
еле слышно. И мне и даже тихоне Власову очень не понравился его ответ.
     - Долго, - ответил Громов. - Ремонт почти капитальный.
     Он вежливо дал нам понять, что ходить нам к нему нечего.
     Я подумал, что все это из-за стекла, и обиделся.  Но Власов попытался
найти другое, более разумное объяснение.
     - Это, наверное, не Громов, - сказал он, - а  его  отец.  В  квартире
таятся загадочные ценности.
     - А мы что, украдем эти ценности?
     - Не в этом дело. Отцу Громова нужна тишина. Он работает. И наверное,
есть еще какие-нибудь веские причины.
     Я с удивлением посмотрел на этого застенчивого  человека.  Видно,  он
очень любил Громова, если плюнул на свою обиду и стал защищать его отца.
     Идея  Власова  о  веских  причинах,  однако,  почти  убедила    меня.
Действительно,  если  разобраться,  то  иначе  и  не  могло  быть.  Работа
археолога должна быть ограждена от посторонних, раз речь идет о предметах,
вызвавших сомнение специалистов. Мне даже стала нравиться эта мысль.
     Короче говоря, я тоже почти стал на точку  зрения  Власова,  забыл  о
когда-то разбитом стекле и рассчитывал, что и другие о нем давно забыли. И
однажды в скверике, где мы гоняли мяч, я спросил Громова:
     - Ну, как ремонт?
     И Громов ответил:
     - Еще продолжается.
     В сущности, я и не ожидал другого ответа.  Всего три месяца прошло  с
тех пор, как я последний раз  разглядывал  нумерованные  черепа,  дверь  в
таинственный кабинет и обсидиановые глаза деревянного бога.  И  мне  очень
хотелось побывать у Громова еще хотя бы раз, но я понимал,  что  пока  это
невозможно. Надо было ждать.
     Кажется,  я  уже  упоминал  о  том,  что  мои  одноклассники   любили
поговорить об истине.  И один из них,  Мишка  Дроводелов,  часто  повторял
где-то вычитанные слова.
     - Платон, - говорил он, подходя ко мне или к Власову с важным  видом,
- Платон, ты мне друг, но истина мне дороже.
     Это у Дроводелова неплохо получалось.  Но я лучше всех знал,  что  до
истины ему нет никакого дела.  Если бы  он  так  дорожил  истиной,  то  не
получал бы двоек.
     Но я истиной дорожил, честное слово.  Я  был  убежден,  что  археолог
Громов и через него чуточку его  сын  имели  отношение  к  истине,  но  не
торопились с ней, боясь навлечь на себя упреки специалистов,  и  тщательно
готовились, чтобы предъявить неоспоримые доказательства.
     Именно в это время Громов посвятил домашнее  сочинение  на  свободную
тему рассказу о мальчике.

     Класс сидел тихо под впечатлением рассказа. А Громов молчал. И тишина
была какая-то необычная.  Она томила нас, как ожидание несбывшегося.  Ведь
рассказ о мальчике оборвался на самом интересном месте.
     Загремел  звонок,  и  все  зашевелились.  Вдруг  Дроводелов  вскочил,
подошел к Громову и, вытаращив глаза, проревел во весь голос:
     - Громов, ты мне друг, но истина мне дороже!
     И я подумал, что теперь рассказ о  мальчике  не  будет  дописан.  Все
испортил этот дурак Дроводелов. И действительно, конца у рассказа не было,
но продолжение мне все-таки удалось услышать.  Правда,  это  произошло  не
скоро, уже после летних каникул.

     3

     В летние каникулы мне ни разу не удалось встретиться с  Громовым.  Он
уехал в Комарово, в пионерский лагерь Академии наук, а я в  Молодежное,  в
лагерь от завода, на котором работал мой отец.  Я, конечно, мог случайно с
Громовым встретиться, Молодежное было не так далеко от Комарова. Но за все
лето я не встретился ни с кем из наших ребят, кроме  Дроводелова,  который
попал вместе со мной в один лагерь.  Его мать работала кладовщицей,  и  он
жил не с нами, а с матерью во флигеле  для  обслуживающего  персонала,  но
встречались мы каждый день.
     В то утро, когда я  приехал,  он  подбежал  и,  сделав  важное  лицо,
пробубнил:
     - Платон, ты мне друг, но истина...
     Я не выдержал, схватил его за ворот рубашки и пригрозил:
     - Если ты еще раз скажешь о Платоне и об истине, пусть  меня  выгонят
из лагеря, но я тебя проучу!
     Он, видно, забыл, какое впечатление произвели на Громова  и  на  всех
нас после чтения рассказа его слова.
     Дроводелов очень обиделся, у него на глазах даже слезы  выступили,  и
он сказал мне:
     - Отпусти! Во-первых, эти слова принадлежат не мне, а Сократу.  А  он
был мыслитель.  А во-вторых...  Отпусти!  Ты  сейчас  не  на  улице,  а  в
пионерском лагере.
     - На этот раз ладно, - согласился я, - отпущу.  Только чтоб об истине
я больше ничего не слышал.
     И он действительно образумился,  перестал  говорить  об  истине  и  о
Платоне.  Но моей угрозы он мне не  простил.  Это  я  видел  по  лицу  его
матери-кладовщицы всякий раз, когда с ней  встречался.  На  ее  лице  было
написано все: и про истину, и про Платона, и про то, что я чуть не оторвал
воротник у ее сына.  Лицо ее, впрочем, было вполне благообразное, большое,
плотное и даже симпатичное, но оно выражало слишком много чувств.
     Нет, Дроводелов больше уже не упоминал об истине. И на том спасибо. Я
давно заметил, что, когда не очень умный человек  произносит  чужие  умные
слова, эти слова тоже глупеют, хотя говоривший  ничего  не  прибавляет  от
себя. Почему это происходит? Не знаю. Но хватит о Дроводелове. В лагере он
всем надоел,  вечно  торговался,  что-нибудь  выпрашивал,  сплетничал  про
команду, против  которой  играл.  В  конце  концов  он  добился,  что  его
оставляли стоять в стороне в роли болельщика. Вместо того чтобы упрекать в
этом себя, он сразу же обвинил меня.
     - А еще одноклассник, - нудил он, - разве это по-товарищески?
     Эти слова почему-то растрогали  меня,  и  я  стал  просить  ребят  не
выгонять его на мусор.
     Не хочется мне рассказывать о Дроводелове, честное слово, не хочется,
не очень-то это интересный человек.  Но так получалось, что без него никак
нельзя обойтись. В тот день, о котором я сейчас рассказываю, он подошел ко
мне, хлопнул по плечу ладонью и объявил:
     - Я вчера с матерью в город ездил.
     - Ну ездил, и что из того?
     - Новостишки есть!
     - Какие?
     - Громов переводится в другую школу.
     - Это почему?
     - Квартиру им новую дают, уже ордер выписали. Не будет же он с Черной
Речки ездить на Васильевский остров.
     - Не может быть, чтобы из-за квартиры он захотел уйти  из  класса,  -
сказал я, чувствуя, однако, всю неубедительность своих доводов.
     Дроводелов посмотрел на меня, и вдруг его лицо стало похоже  на  лицо
его матери.
     - По-твоему, он должен тебя предпочесть новой квартире?
     - Если бы  Громовы  собирались  переезжать,  вряд  ли  они  стали  бы
возиться с капитальным ремонтом.
     - Выходит, ты мне не веришь?
     - Не верю.
     - Разве тебе не известно, что я всегда говорю одну только правду.
     Дроводелов и в самом деле считал себя правдолюбом. В позапрошлом году
он перевелся в нашу школу откуда-то с Бабурина и  всем  хвастал,  что  его
мать самый крупный в Ленинграде инженер и работает на Металлическом в цехе
паровых турбин.  Но потом выяснилось,  что  она  торгует  зимой  в  пивном
ларьке, а летом работает кладовщицей в пионерских лагерях.  Мы  узнали  об
этом, но, чтобы не конфузить Дроводелова, всякий раз, когда речь  заходила
о паровых турбинах, начинали говорить о чем-нибудь другом. А тихоня Власов
даже высказал предположение,  будто  мать  Дроводелова  когда-то  работала
инженером, но дисквалифицировалась и переменила профессию.
     Но хватит о матери Дроводелова! Довольно!
     Известие про Громова очень огорчило меня.  Как  известно,  судьба  не
очень  балует  школьников.  Интересных  людей  с  загадочным  прошлым  или
настоящим чаще встречаешь в книгах, чем в школе.  А Громов давно привлекал
мое внимание не только в связи с находками его отца, но и сам по себе, как
самостоятельная личность.
     Если бы меня попросили описать наружность  Громова  и  его  характер,
вряд ли я бы справился. Наружность у него была самая обыкновенная, если не
считать седой прядки волос над  левым  ухом.  Поседел  Громов  сразу,  как
появился на свет, еще до того, как научился переживать и огорчаться. Седая
прядка и очки в зеленоватой оправе придавали лицу Громова серьезное и даже
солидное выражение.  Кто-то из ребят назвал его Академиком, но прозвище не
пристало.  К  Громову  ничего  не  приставало:  ни  грязь,  ни  пыль,   ни
завистливые и недобрые слова.  Он чем-то походил на  мальчика,  о  котором
писал в домашней работе.  Когда Герман Иванович  читал  его  сочинение,  я
мысленно представил себе мальчика с седой прядкой над левым  ухом,  как  у
Громова, хотя о прядке в рассказе ничего не  было  сказано.  Я  уже  давно
обратил на это внимание: когда читаешь повесть, рассказ или поэму,  всегда
ищешь у героя сходство с кем-нибудь из  твоих  знакомых.  Помню,  когда  я
первый раз читал <Евгения Онегина> Пушкина, я  сразу  догадался,  на  кого
похож Онегин.  Он был очень похож на одного щеголеватого красивого  парня,
которого я как-то видел на  Невском  возле  кафе  <Север>.  Парень  стоял,
отставив ногу в узкой штанине, а  на  лице  его  было  написано,  что  ему
наскучило все на свете и он не знает, чем бы заняться.
     Да, сейчас я убежден, что  Громов  был  похож  на  мальчика,  который
родился в космическом корабле.  Дело было не только в седой прядке, но и в
том, что Громов очень много знал.  Никто в школе не знал столько,  сколько
знал Громов.  Но он никогда не был первым учеником. То, что  он  знал,  не
имело никакого отношения к  программе.  Например,  он  откуда-то  знал,  и
совершенно точно, какой мозг у вымершего миллионы лет  назад  плезиозавра.
Этого не знал даже сам Иван Степанович, преподаватель биологии.  Но мы  не
понимали, какой толк от всех этих знаний, раз их не было в учебниках  и  в
школьной программе.  Учителя, за исключением Германа Ивановича, эти знания
не очень-то ценили.  Глупо было бы думать, что они ценят  только  то,  что
вставлено в учебники и программу.  Просто у них был житейский опыт, и  они
отлично  понимали,  что  знание  величины  мозга  у  плезиозавра  вряд  ли
пригодится Громову в его дальнейшей жизни и деятельности и что надо хорошо
знать то, с чем мы встречаемся на каждом шагу.  Вряд ли ему, или нам,  или
вам когда-нибудь доведется встретиться с плезиозавром.
     Я не удержался и  однажды  сказал  об  этом  Громову  при  Власове  и
Дроводелове, который, как всегда, оказался тут как тут.  Дроводелов совсем
некстати расхохотался, а Громов насмешливо посмотрел на меня, молча достал
из портфеля газетную вырезку и протянул нам.  Мы  прочли  и  от  удивления
вытаращили глаза.  В газетной вырезке говорилось, что на днях в  одном  из
шотландских озер обнаружен живой плезиозавр.
     На уроке  биологии  мы  показали  вырезку  Ивану  Степановичу,  и  он
почему-то очень смутился и, по-видимому, был недоволен  этой  находкой.  В
конце урока он нам сказал:
     - Это ничего не прибавляет.
     И затем добавил, подумав:
     - И не убавляет.
     Эти  его  слова  нам  показались  тогда  не  менее  загадочными,  чем
обнаружение плезиозавра.
     Пожалуй, довольно про плезиозавра.  О нем и без того  все  знают.  Но
Громов знал очень много такого, о чем даже  и  намеков  не  было  в  наших
учебниках.  Он знал, например, про воду, чего не знал никто из нас. И  про
лед он тоже  знал,  чего,  возможно,  не  знала  даже  наша  химичка  Вера
Николаевна.  И однажды на уроке химии он сказал, что лед вовсе не  твердое
тело, как думают многие.
     - А что же он такое? - заинтересовались мы.
     - Твердыми телами называются те вещества,  частицы  которых  образуют
регулярную структуру, кристаллическую решетку.
     Я вспомнил про стекло, вспомнил,  что  оно  такое  твердое,  что  его
приходится резать алмазом, и задал Громову коварный вопрос.
     - А стекло, - спросил я, - твердое тело или нет?
     - Нет, - ответил Громов. -  Стекло  -  это  переохлажденная  жидкость
высокой вязкости.
     Вера Николаевна не принимала участия в  этом  разговоре.  Когда  речь
заходила о химии и физике, с Громовым лучше было не связываться.  Никто не
знал, откуда он черпал свои знания, и проверить его было трудно.
     Первые ученики тоже много  знали,  они  посещали  разные  кружки  при
Дворце пионеров и следили за новинками.  Но, употребляя  полюбившееся  нам
выражение Ивана Степановича, эти знания  ничего  к  ним  не  прибавляли  и
ничего от них не убавляли.  Громов - другое дело. Знания превращали его  в
другого человека.  Что я этим хочу сказать? Сейчас  постараюсь  объяснить.
Пока Громов молчал, это был обыкновенный ученик, такой же, как мы все.  Но
стоило ему заговорить, как он становился  совершенно  другим.  Он  делался
много умнее и больше обыкновенного  ученика,  и  казалось,  что  такой  он
настоящий и есть, только до поры до времени скрывает это.
     Отвечая на вопрос преподавателя, Громов никогда не спешил, как первые
ученики и отличники.  Наоборот, он отвечал медленно, словно  еще  не  зная
правильного ответа и безмолвно советуясь с кем-то внутри себя.
     Что я еще могу сказать о Громове? Пожалуй, ничего. Пока. Вот когда он
переедет на Черную Речку и переведется в другую школу, тогда, возможно,  я
смогу сказать больше.  Ведь пока человек каждый день сидит с тобой в одном
классе со своей седой прядкой и раздвоенным подбородком и пока  ты  каждый
день видишь, как он пишет, постукивая мелом по  доске,  или  читает  новый
номер <Знания - силы>, трудно сказать о нем что-либо интересное.  А  может
быть, Громов и не переедет на Черную Речку и Дроводелов все это  придумал,
чтобы поделиться со мной новостишкой?

     4

     Когда начались занятия и я пришел в класс, я не очень-то  рассчитывал
увидеть Громова.  Но он спокойненько сидел на своем месте у окна и,  чтобы
не терять времени, читал какую-то книжку.
     Я поздоровался с ним, а потом, словно  потеряв  над  собой  контроль,
вдруг спросил:
     - Ну, а как мальчик? Будет о нем продолжение?
     Я думал, что Громов пропустит мой вопрос мимо ушей, но он ответил, и,
кажется, охотно:
     - Тетрадка у Германа Ивановича.  Летом мне  удалось  найти  кое-какой
материал о нем.
     - Но он же придуманный, этот мальчик, ты же писал  фантазию  или  там
сказку...
     Громов посмотрел на меня и ответил вопросом:
     - Ты в этом уверен?
     - А ты? Ты разве не уверен?
     Он усмехнулся и произнес слова, истинный смысл которых я, сколько  ни
старался, никак не мог понять.
     - Дело не в том, уверен кто-то или не уверен. Все гораздо сложнее.
     Я хотел переспросить, но не успел. Появился Дроводелов и сел рядом. А
при  Дроводелове  мне  не  хотелось  говорить  о   мальчике.    Дроводелов
обязательно бы вмешался и стал бы расспрашивать, он  всегда  любил  совать
нос в чужие дела.
     - Есть одна новостишка, - тихо сказал Дроводелов, наклоняясь ко  мне,
чтобы не слышал Громов.  -  После  уроков  Герман  Иванович  будет  читать
продолжение про мальчика.  Муть, правда? Выдумка. Неужели придется слушать
эту муть?
     Он говорил очень тихо, но  я  все-таки  боялся,  как  бы  не  услышал
Громов. Он в это время уже снова читал свою книжку.
     Дроводелов не ошибся.  Уроки  кончились,  и  Герман  Иванович  прочел
продолжение рассказа. В этот раз он читал намного хуже.
     Космический  корабль  продолжал  свой  путь.  Мальчик  успешно   сдал
экзамены и проводил каникулы тут же,  на  корабле.  Летние  каникулы?  Или
зимние? Это не существенно.  В космическом корабле не  было  ни  лета,  ни
зимы.  Кто экзаменовал мальчика? Все, кому не лень, начиная  от  командира
корабля и кончая поваром-фармацевтом.  А самыми  придирчивыми  и  строгими
экзаменаторами  были  памятливые  машины.  Одна  машина  задала   мальчику
каверзный вопрос.
     - Скажи, мальчик, - спросила она красивым мужским голосом, - в  каком
году изобрели колесо?
     Мальчик  смутился.  Он  мысленно  перебирал  все  даты   значительных
открытий и изобретений, но про колесо не вспомнил ничего.
     Машина долго ждала ответа, а потом сказала, почему-то переменив голос
на женский:
     - Не трудись.  Этого никто не знает, даже я. В ту эпоху жители  нашей
планеты не имели представления о датах.
     Машине, наверное, не следовало задавать мальчику вопрос,  на  который
не существует ответа. И при этом еще менять свой голос. Ведь мальчик и без
того волновался и переживал.  На все  остальные  вопросы  он  отвечал  без
запинки.
     Наступили каникулы, и мальчик сразу забыл о каверзном вопросе. Он был
счастливее всех на корабле,  потому  что  он  здесь  родился  и  обо  всем
остальном знал только от других.  В отличие от других на далекой планете у
него не было знакомой или знакомого, по которым он мог бы скучать. Все его
знакомые были здесь рядом с ним, на корабле.  Здесь  было  не  только  его
настоящее, но и прошлое, а что касается будущего,  то  о  нем  приходилось
только  гадать.  Будущее  зависело  от  теории  вероятностей  и  от    той
неизвестной планеты, на которую они летели. Об этой планете много говорили
на корабле.  Каждый, по-видимому, представлял ее  по  своему  вкусу.  Одни
считали, что там живут высокоразумные и  цивилизованные  существа,  другие
полагали, будто для разумных существ там еще не наступил черед  и  обитают
там пока только ящеры.  У мальчика тоже была своя гипотеза. Он был уверен,
что  планета  населена  детьми.  В  глубине  души  он  понимал,  что   это
невозможно. Но ему очень хотелось увидеть детей еще до того, как он станет
взрослым и состарится.  Мальчик никому не высказывал  своей  гипотезы,  он
боялся холодной и беспощадной логики взрослых, которые  докажут  ему,  как
доказывают теорему, что его мечта несбыточна.
     На корабле за  много  лет  беспрерывного,  безостановочного  движения
создался совсем особый ритм жизни. И этот ритм облегчал существование всем
членам экспедиции и команде, так что они почти не  чувствовали,  что  лишь
стены корабля отделяют их от холодной и страшной пустоты без дна.
     Для этого ритма, как узнал мальчик, существовало свое название.  Этот
ритм назывался обыденностью.  Сколько ни вдумывался мальчик, он  никак  не
мог понять истинный смысл  этого  слова,  хотя  другие  слова  и  названия
понимал сразу и без труда.  Он чувствовал, что это слово скрывало  в  себе
нечто необычайно важное и даже таинственное.  Может быть,  взрослые  сразу
сговорились между  собой,  едва  сели  на  корабль,  совсем  не  думать  о
бездонной пустоте,  а  потом  возник  этот  ритм,  который  отвлек  их  от
тревожных дум, как отвлекает сон или работа?
     На космическом корабле были представлены почти все профессии. Был там
и философ.  Он осмысливал все происходящее и с помощью  мысли  приводил  в
должный порядок.
     Однажды, встретив философа  в  отделении  логических  машин,  мальчик
набрался храбрости и спросил, что такое обыденность.
     Философ ласково улыбнулся мальчику.
     - Обыденность, - ответил он, -  это  цепь  привычек,  которых  мы,  в
сущности, не замечаем, как не замечаем одежды, когда мы  одеты.  Но  стоит
нам раздеться и выйти на мороз...
     Философ вдруг замолчал, вспомнив, что говорит не  со  взрослым,  а  с
мальчиком.
     Он улыбнулся еще раз и ушел.  Мальчик больше не спрашивал. И старался
не думать об этом.  Он догадался, что обыденность  существует  только  для
взрослых, а у детей ее нет и не может быть.  И действительно, все казалось
необычным и новым мальчику, даже то, что он видел много раз.
     Он видел, как все трудились, что-то вычисляя, изобретая  или  изучая.
Он заходил в лаборатории.  Ему везде были рады, и особенно почему-то  там,
где занимались исследованием самых сложных явлений, например в лаборатории
субмолекулярной  биологии.  Может  быть,  это  происходило  потому,    что
исследователи,  углубясь  в  невидимое  и  неведомое,  доступное    только
сложнейшим приборам, на целые часы  теряли  связь  с  окружающим  миром  и
мальчик являлся им как посланец этого прекрасного мира, напоминая об  этом
мире всем своим видом?
     Потом мальчик уходил, и в лаборатории наступала тишина. Но все знали,
что мальчик где-то рядом, потому что хотя корабль и был большой, но на нем
все было  рядом,  все  было  близко.  А  мальчик,  выйдя  из  лаборатории,
сосредоточенно думал о субмолекулярном мире, и мысль его уносилась уже  не
за пределы корабля в просторы вселенной, а в бесконечное малое. И тогда он
сам себе начинал представляться бесконечно большим, состоящим из множества
миров.
     В свободные  от  исследований  часы  некоторые  участники  экспедиции
играли в шахматы.  Мальчик через плечо игрока заглядывал на доску и гадал,
какой будет следующий ход.  Слабее всех играл в шахматы музыкант. Он  всем
проигрывал - и машинам и живым партнерам.  И очень огорчался  проигрышами,
но не в силах был удержаться от игры.  У  мальчика  его  частые  проигрыши
вызывали досаду.
     Проиграв партию, музыкант уходил в свое  помещение  сочинять  музыку.
Однажды  он  поманил  мальчика,  привел  его  в  свою  каюту  и    включил
проигрыватель, чтобы мальчик мог послушать новую мелодию.
     Мальчик слушал, и звуки лились, тонкие и светлые.  Это бились  где-то
друг о друга льдинки, это пела вода, то  журча,  то  гремя  и  налетая  на
камни.
     И постепенно мальчику представилась незнакомая планета  с  множеством
рек, речек и ручейков. Вода пела удивительную песню.
     И мальчик вдруг почувствовал, что песня уже есть, но нет  еще  уха  и
разума, чтобы понять ее и услышать.  На планете еще не наступил черед  для
разумных существ... Да, на той планете, о которой рассказывала музыка.
     А звуки лились, тонкие и светлые.  И  мальчику  казалось,  что  реки,
ручьи, потоки и льдинки - здесь, рядом с ним, такой ясной и красивой  была
мелодия.
     Потом наступила тишина.  Молчали оба - и  композитор  и  мальчик.  Но
мальчик все-таки был мальчиком, и он не мог долго молчать.
     - Расскажи, пожалуйста, - попросил он музыканта.
     - О чем?
     - Все о том же, - сказал тихо мальчик.
     И музыкант догадался, о чем просит мальчик,  и  стал  рассказывать  о
планете, на которой родился  и  провел  свою  молодость.  Он  был  хорошим
музыкантом, но рассказчиком неважным, часто сбивался, топтался на месте  и
все повторял одно и то же.
     Он родился в лесу под горой, на вершине которой было озеро.  Прямо от
дверей домика его отца, хранителя заповедника, начиналась тропка.  Петляя,
она уходила в лес и там терялась.
     Но, кроме тропки, деревьев и горы с озером  на  вершине,  рассказывал
дальше музыкант, было еще нечто  иное,  называемое  необходимостью.  Когда
будущий музыкант подрос, ему пришлось расстаться с  тропой,  с  речкой,  с
горой и с озером, которое было на  самой  верхушке  возле  синего  облака.
Быстрая, как молния, машина доставила его в  город.  В  городе  тоже  было
хорошо. Но там не было горы с озером на вершине. Жизнь отобрала у будущего
музыканта эту гору и это озеро.  Однако музыкант  не  отчаивался,  он  уже
догадался тогда, что жизнь состоит не только из приобретений, но и утрат.
     - Что же ты приобрел? - спросил мальчик.
     - Я приобрел опыт, - ответил музыкант.
     - Но ведь ты за него отдал гору с озером.
     - Может быть,  я  когда-нибудь  и  вернусь  к  этой  горе,  -  сказал
задумчиво композитор.
     - Когда?
     - Разве я это знаю? Нам еще  надо  побывать  на  загадочной  планете.
Потом много лет займет возвращение на родину. А жизнь коротка...
     Музыкант вдруг замолчал, и на его лице появилась тень заботы. На всем
корабле это был самый беззаботный человек.  Но сейчас  он  стал  похож  на
других.  И  мальчик  впервые  подумал,  что  расстояние,  которое    нужно
преодолеть кораблю, измеряется не пространством и временем,  а  жизнью.  И
это было удивительно... Годы уходят, и если даже музыканту удастся увидеть
еще раз гору своего детства, то только  тогда,  когда  он  станет  дряхлым
стариком. А может быть, он и не доживет.
     Желая сказать музыканту приятное и облегчить его тоску  по  озеру  на
вершине горы, мальчик сказал:
     - Если ты не увидишь, то, может, я увижу эту гору.  Я передам  ей  от
тебя привет.
     Наступила пауза.  Неловко почувствовали  себя  оба  -  и  взрослый  и
мальчик.  Потом мальчик  подумал,  что  музыкант  сказал  не  все.  Самого
главного он не сказал, и это хорошо.  Мальчик знал, что от музыканта  ушла
любимая женщина, предпочтя ему другого.  И если даже  она  и  раскается  в
своем проступке, дела уже не поправить - композитор теперь слишком  далеко
от нее и вернется домой стариком.
     На корабле был только один очень  старый  человек.  Это  был  главный
техник-вычислитель, специалист, распоряжавшийся вычислительными  машинами.
Все знали, что он уже не вернется домой, для этого он был слишком стар. Но
он  был  очень  крепкий.  И  повар-фармацевт,  не  отличавшийся    крепким
здоровьем, однажды позавидовал ему и сказал,  что  этот  старик  переживет
всех, даже мальчика, и если кому суждено вернуться домой, то именно ему.
     Мальчик украдкой разглядывал старика. Между ним и стариком было нечто
общее. Старик был всех старше, а мальчик всех младше.
     Было ли когда-нибудь детство у этого старика? Возможно,  и  было,  не
сразу же он состарился.  Когда он встречался с мальчиком, он с  изумлением
спрашивал:
     - Откуда ты взялся, мальчик?
     Мальчик понимал, что это была шутка. Но стоило ли повторять одно и то
же столько раз? И старик смотрел на мальчика, у которого не было прошлого,
а у старика его было почти столько, сколько в памяти у  машин,  хранителей
сведений и фактов.  Примерно года два назад старик уличил  одну  машину  в
неточности, и все долго смеялись и подшучивали, вспоминая этот случай.
     Глядя на старика, мальчик слышал прошлое.  Прошлое жило в старике,  в
его глазах, неласково смотревших из-под седых бровей. Оно хранилось в нем,
как в памяти машин.  Но оно молчало из чувства  собственного  достоинства.
Ведь старик не был памятной машиной, готовой отвечать всем  и  каждому  на
любой легкомысленный вопрос.  И прошлое в старике было совсем  другое,  не
такое, как в памяти информационных приборов.  Машины помнили даты,  факты,
события  и  происшествия.  А  старик  помнил  среди  всех  этих  фактов  и
происшествий еще и себя и других.
     Странно, что именно о старике мальчик  вспоминал  в  ту  самую  ночь,
когда бездна чуть не поглотила корабль. Но об этом будет дальше: о бездне,
о корабле и о мальчике.
     - Пока все, - сказал Герман Иванович, не то огорчаясь, не то радуясь,
и закрыл тетрадь. - Будем ждать продолжения.
     Все молчали.  Даже  первые  ученики  и  выскочки,  любившие  задавать
вопросы. Только Дроводелов не вытерпел и, наклонившись ко мне, сказал:
     - Муть! Ну и муть! Даже голова заболела от этой  мути.  При  чем  тут
старик или это озеро на вершине горы? Зачем оно там? К чему?
     Я тоже чувствовал: рассказу о мальчике  чего-то  не  хватает.  Громов
увлекся информационными машинами и стариком и ушел в сторону от  главного.
Нужно будет ему об этом сказать.

     5

     Конечно, Дроводелов был не прав, когда заявил, что рассказ о мальчике
муть и одна скука.  Но начало мне понравилось больше, чем продолжение.  Я,
как и все другие,  впрочем,  ожидал,  что  мальчик  совершит  какой-нибудь
героический поступок.  А поступка не было.  В  рассказе  все  шло  слишком
обычно и томительно медленно, как  перед  экзаменами,  и  только  к  концу
что-то случилось.  Но что именно - неизвестно. Выходило,  что  кое  в  чем
Дроводелов прав.  И со стороны Громова это была ошибка. Нельзя  допускать,
чтобы такие, как Дроводелов, могли хвастаться своей правотой.  Но довольно
о Дроводелове.  Тем более что он потом отсутствовал целую неделю, уехал  с
матерью к каким-то родственникам в Лугу.
     Громов отмалчивался и на все вопросы о мальчике отвечал кратко:
     - Я тут при чем? Не я же летел в этом корабле.
     К нему подошел первый ученик  Дорофеев  и,  улыбаясь,  спросил,  чем,
собственно, замечателен мальчик.
     Громов ответил:
     - Он замечателен тем, что родился  в  космическом  пространстве,  где
рождаются только звезды. А ты где родился?
     - Я родился на Васильевском острове в больнице имени Отто.
     - А как ты думаешь, - спросил Громов,  -  есть  какая-нибудь  разница
между больницей имени Отто и той точкой пространства, где родился мальчик?
     Дорофеев пожал плечами и ответил, что большой разницы  он  не  видит.
Ответив так, он посмотрел на всех нас свысока.
     Громов же никогда ни на кого не глядел свысока, даже когда в  газетах
писали о находках его отца. Но после того  как  перестали  писать,  Громов
немножко сник.  И мы тоже стали на него смотреть  так,  словно  между  его
поведением и судьбой всех находок тянулась какая-то ниточка и эта  ниточка
оборвалась. Вообще неясно все это было.
     Но с того времени, как он стал писать рассказ о мальчике, эта ниточка
вдруг снова появилась.  Тоненькая это была ниточка, невидимая, но  тем  не
менее ощущаемая  почти  всеми.  Кое-кому  хотелось  порвать  эту  ниточку,
особенно Дроводелову.  Эта ниточка мешала ему, такой уж он  был.  Ему  все
мешало, что можно  отрезать  или  порвать.  Однажды  он  срезал  трубку  у
телефона-автомата и принес в класс. Мы спросили его:
     - Тебе что, мешала эта трубка?
     - Нет, помогала, - сказал он.
     - А сколько людей из-за тебя потеряли время?
     - Мне на это наплевать, - сказал он, - время для того  и  существует,
чтобы его теряли.
     Возвратившись из Луги, куда он  ездил  с  матерью,  Дроводелов  опять
принялся за свои прежние  штучки.  Можно  было  подумать,  что  рассказ  о
мальчике нарушил нормальное  течение  его  жизни.  Он  приходил  в  класс,
садился и, вытянув длинные ноги, просил: пусть ему объяснят,  может  ли  в
космическом корабле родиться мальчик и жить так много лет, летя неизвестно
куда.
     И ему отвечали:
     - Как гипотеза это возможно.
     - Хорошо, это я еще могу допустить, - соглашался он, -  но  зачем  на
корабле философ, старик и композитор? Разве без них нельзя было обойтись?
     И мы отвечали:
     - Конечно, можно обойтись и без них.  Но все-таки с ними лучше.  Один
писал музыку, другой вспоминал, а  третий  силой  своей  мысли  боролся  с
предрассудками и суевериями.
     - Отлично, -  не  успокаивался  Дроводелов.  -  Композитор,  философ,
старик и еще мальчик, без которого тоже можно вполне обойтись.  Но  теперь
давайте подсчитаем, сколько на  корабле  ушло  энергии,  пищи,  кислорода,
медикаментов и других необходимых вещей.  Ведь корабль  находился  в  пути
много лет.
     - Может, и сейчас находится. Мы же конца еще не знаем...
     - Нет, давайте подсчитаем.
     И он брал карандаш и бумагу и начинал считать.  Разумеется, он  ждал,
что мы тоже присоединимся.  Сам он считал плохо и легко мог ошибиться.  Но
никто из нас не собирался заниматься такого рода бухгалтерией  и  считать,
сколько мальчик съел, выпил и надышал.  Пусть себе ест, пьет  и  дышит  на
здоровье.  Однако  это  не  давало  покоя  Дроводелову,  и  он  садился  с
карандашом, чтобы вести свои подсчеты.
     Мы тоже вели подсчеты, но совсем другие. Мы вычисляли, какой величины
должен быть корабль, чтобы нести все необходимое для столь длинного  пути.
То и дело спрашивали Громова, сколько  на  корабле  живых  единиц,  машин,
какой энергией пользовался корабль - фотонной,  атомной  или  связанной  с
использованием  антигравитационных  сил?  С  чем  имел  дело  корабль,   с
обыкновенным эйнштейновым временем? Или с нульпространством, о котором  не
раз уже писали фантасты?
     О нуль-пространстве у нас были большие споры.  Никто  толком  не  мог
понять, что это такое.  Первый  ученик  Дорофеев  сказал,  что  это  такое
понятие, которое еще пока никому не понятно, кроме самих фантастов.  Тогда
мы стали приставать к Громову.  Он объяснил, что  о  нуль-пространстве  не
может быть и речи, мальчик  жил  во  вполне  реальном  трехмерном  мире  и
двигался со скоростью, близкой к световой.
     Теперь вернемся к ниточке, которую так старался  порвать  Дроводелов.
Мы все чувствовали  ее.  Какая-то  странная  связь  -  не  телефонная,  не
телеграфная, не радио  и  не  квантовая,  а  чисто  психическая,  что  ли,
соединяла нас с мальчиком, который находился не то  в  прошлом,  не  то  в
будущем, где-то в неизвестной точке вселенной.
     Где-то я читал, что связь еще недостаточно изучена.  Ведь существует,
как утверждают некоторые ученые, поле-пси,  физическая  сущность  которого
еще не известна.  Космический мальчик приобрел реальность и прочно вошел в
нашу жизнь.  Чтобы понять обстановку, которая окружала мальчика, мы начали
следить за новинками науки и техники.  Нас всех  буквально  лихорадило.  А
Леонид Староверцев завел даже картотеку, записывая на  отдельную  карточку
каждое отдельное событие в науке и технике.  Карточки он  обычно  носил  с
собой, рассовав по карманам, и, щуря близорукие глаза, рассматривал их  во
время уроков.  О чем только не говорилось в этих карточках! Там было и про
сверхновые звезды, и про нуклеиновые кислоты, и про автоматическую родовую
память птиц, и про разумных животных дельфинов, и про язык древнего народа
майя, и про общественных насекомых - пчел  и  муравьев,  которые  общаются
исключительно при помощи ультразвуков.
     Староверцев сидел передо мной, и, заглядывая через его плечо,  я  мог
пополнить свои знания.
     Однажды я спросил Староверцева:
     - А про снежного человека у тебя что-нибудь есть?
     - Нет. Эту карточку я пока оставил незаполненной.
     - Это почему же? - спросил я.
     - Потому что я жду, когда наука решит этот спорный вопрос.
     Мне от этих холодных  слов  стало  как-то  не  по  себе.  Значит,  та
карточка, где должно быть  записано  об  открытии  Громова-отца,  тоже  не
заполнена и ждет, когда наука решит спорный вопрос.

     6

     Громов  аккуратно  посещал  все  уроки.  Должно  быть,  его  родители
отложили переезд в новый дом на  Черную  Речку  по  не  зависящим  от  них
обстоятельствам. Может, строители не выполнили обязательства закончить дом
к сроку или оказалась слишком непокладистой комиссия и не захотела принять
дом.  У меня лично не было никаких претензий к строителям и комиссии.  Мне
очень не хотелось расставаться с Громовым и перерезать ниточку.
     Громов приходил и уходил.  Он сидел на своем месте у окна, и, когда я
хотел посмотреть на Громова, я делал вид, что хочу взглянуть в окно.  Окно
было большое, широкое, светлое, а за окном вниз улица, и деревья,  и  люди
не тротуарах.  А напротив окна дом, а там тоже окно, и в окно  выглядывает
толстая старуха, и ест сливы, и выплевывает  косточки  прямо  из  окна  на
тротуар.  И, глядя на нее, можно подумать, что она  так  и  живет,  ни  на
минуту не отходя от окна, так часто ее видно.
     И,  глядя  в  окно,  я  думал,  что  мальчик  не  имел  ни  малейшего
представления об окнах (какие же окна в наглухо замурованном корабле?),  и
окна ему заменял экран, но, разумеется, не мог  заменить  полностью.  И  я
думал также, что окно прекрасная вещь, стены словно и нет совсем, и  видны
даль, небо, облака, деревья и старуха, которая  ест  сливы.  И  я  спросил
Староверцева, не написано ли в его карточках что-нибудь об окнах, в  каком
веке или тысячелетии появилось первое окно.
     Староверцева немножко смутил мой вопрос, и он сказал, что на эту тему
у него карточка осталась незаполненной.
     - Почему? - поинтересовался я.
     - Потому что окно - это изобретение далеких эпох, - ответил он. - А я
заношу в карточки только то, что имеет отношение к будущему.
     - А разве в будущем не будет окон?
     - Будут, но Другие.  Скажем, ты увидишь в окно не парикмахерскую и не
сапожную мастерскую, а кусок вселенной. Вот какие, наверное, будут окна.
     Громов прислушивался к нашему разговору, но ничего не сказал.  По его
взгляду я понял, что вопрос об окнах его заинтересовал.  Но он не вмешался
из  деликатности.  Ему  ведь  не  надо  было  рыться  в   карточках    или
справочниках, чтобы ответить на  вопрос,  в  каком  веке  или  тысячелетии
человек прорубил в стене первое окно. Громов об этом не мог не знать.
     Меня очень  мучил  этот вопрос,  но я все-таки воздержался и не задал
его Громову.  Тоже из деликатности. Некоторых раздражало, что Громов много
знает,  особенно  тех,  кто  не  мог  проверить и должен был верить ему на
слово.  Ребята считали,  что Староверцев немножко завидует Громову и хочет
его  догнать  при помощи своих карточек.  В квартире у него на всех столах
стоят ящики с этими карточками, как у какого-нибудь профессора, который не
доверяет  энциклопедии  и даже своей собственной памяти.  Все это так,  но
пока  Староверцеву  не  удалось  не  только  догнать  Громова,   но   даже
приблизиться  к  нему.  Ребята  спрашивали  у меня и у Власова,  есть ли в
квартире у Громова ящики с карточками. Но я не видел там ни одной карточки
и ни одного ящика,  за исключением того, в котором мать Громова выращивает
летом  цветы.  И  все  невольно  пришли  к  тому  выводу,  что  у  Громова
необыкновенная память.
     В памяти ли тут было дело или в чем-то другом -  не  знаю.  Но  когда
Громов   отвечал   на   вопросы   учителей,  с  миром  происходило  что-то
необыкновенное,  все вокруг менялось, и менялись мы, и даже сам учитель. И
всем казалось,  что существует не видимый никому провод, который соединяет
Громова  с  Луной,  с  самим  Наполеоном  или  Аристотелем.  Аристотель  и
Наполеон, пчелы и атом, луна или дно океана как бы общались с нами. Громов
у них был доверенным лицом.
     Отвечал на вопросы Громов только тогда, когда его спрашивали, никогда
не выскакивал, не поднимал руку, чтобы отличиться и показать, что он знает
больше всех.  Учителя тоже отчего-то редко спрашивали Громова, и некоторые
его ответы их почему-то смущали, хотя и радовали тоже. И самое необычное и
не совсем ясное было то, что Громов располагал таким же временем,  как  мы
все, и ни от чего, в сущности, не уклонялся:  ни  от  физкультуры,  ни  от
шахмат, ни от других дел.  Может, он гораздо меньше спал, чем  все  мы,  и
занимался в ночные часы, стараясь как можно больше узнать и запомнить?  Не
знаю, но очень сомневаюсь.  Ведь это не понравилось  бы  его  родителям  и
отразилось бы на здоровье.  Кто-то из одноклассников выдвинул  даже  такую
гипотезу, что мальчик, о  котором  читали,  существует  на  самом  деле  и
помогает  своими  советами  Громову.  Многие  стали  смеяться  над    этой
гипотезой, а Староверцев спросил:
     - Сколько же миллионов лет он существует?
     У гипотезы  нашлись  и  защитники.  Первый  ученик  Дорофеев  сказал:
возможно, отец Громова нашел информационную  копию  мальчика.  О  подобных
копиях уже не раз писалось в фантастических романах. Короче говоря, Громов
имеет дело не с самим мальчиком, а с его копией.  Внутренний мир  мальчика
был записан с помощью  кода,  и  двойник  мальчика  находится  в  квартире
Громова, а оригинал давным-давно исчез,  подчинившись  неизбежному  закону
разрушения.
     Мне эта  гипотеза  показалась  очень  наивной.  И  потом  со  стороны
громовского отца вряд ли было этично утаить информационную копию  мальчика
от науки и общества только ради школьных успехов своего сына.  Это  первый
довод против.  Было много и других. Откуда  копия  мальчика  могла  знать,
скажем, о Наполеоне и о многом  другом,  чего  могло  и  не  быть  на  той
планете? Разум и  логика  всячески  сопротивлялись,  но  сильнее  их  были
чувство и желание стать свидетелем и  участником  необыкновенных  событий.
Иногда  я  думал,  упрекая  себя  в  непоследовательности:  а  что,   если
громовский мальчик все-таки существует? Ну, скажем, не буквально, а только
как копия.  Предположим. А где же она находится,  эта  копия?  В  кабинете
отца? Допустим.  Ну и что же, она стоит там, эта копия, и время от времени
беседует с Громовым на разные научные темы?
     Но  оторвемся  от  фантазии   и    вернемся    к    действительности.
Действительность же была самая обыкновенная.  Я заболел ангиной и пролежал
несколько дней в постели.  Меня навестил Староверцев. Боясь заразиться, он
сидел в другом углу комнаты, которую мои мать и отец  в  силу  автоматизма
по-прежнему называли детской.  Сидел и просматривал карточки, а  иногда  и
записывал что-то в них, словно забыв о моем существовании.
     - Ты мог этим заняться дома или в библиотеке, - сказал я.
     - Если бы я был дома или в библиотеке, я не мог бы  сидеть  здесь,  у
тебя.
     - Согласен с тобой, - сказал я, - но раз ты сидишь здесь, у меня,  то
хоть спрячь свои карточки в  карман.  Можешь  ты  без  них  обойтись  хоть
минутку?
     - Я очень ценю свое время.
     - Ну и цени, - сказал я. - Это твое дело.
     - Не только мое, но и твое.  Я ведь ценю время не  для  себя,  а  для
других.
     - Для других? А не можешь ты немножко конкретнее? Не для  Дроводелова
же ты ценишь свое время...
     -  Для  Дроводелова?  Нет,  -  ответил  рассеянно   Староверцев.    -
Дроводелов, понимаешь, отрезал и принес в класс...
     - Опять телефонную трубку?
     - Нет, лисий хвост.  Говорит, в Зоологическом саду  отрезал  у  живой
лисы. Врет. От хвоста пахнет нафталином...
     - И это все новости? - спросил я.
     Староверцев почему-то обиделся, покраснел и даже уронил  от  волнения
несколько карточек на пол.
     - Меня не надо спрашивать о новостях. Я все это презираю. Презираю!
     - Почему же презираешь? За что?
     - Презираю! Новости  -  это  сплетни.  Это  еще  академик  Вернадский
говорил. В его биографии написано.
     Тут он совсем обиделся и, не подобрав с пола  карточек,  ушел.  Я  не
чувствовал себя виноватым.
     Я встал и подобрал карточки,  которые  уронил  Староверцев.  В  одной
карточке было написано  про  Собор  Парижской  богоматери,  в  другой  про
молекулу АТФ и про водородные связи, а в третьей  -  я  не  поверил  своим
глазам - про информационную копию мальчика.
     Первый ученик Дорофеев оказался прав.
     В карточке была ссылка на газетное  сообщение  о  находках  археолога
Громова и было упомянуто о копии  инопланетного  мальчика,  пролежавшей  в
земле со времени юрского периода.
     Я читал и перечитывал эту карточку, и рука моя дрожала. Потом я лег в
постель, зажег свет и опять читал.  И два голоса спорили в моем  сознании.
Один голос говорил, что все это чепуха и что Староверцев со слов Дорофеева
нарочно написал это на карточке  и  бросил  здесь,  чтобы  посмеяться.  Но
другой голос утверждал, что для Староверцева  карточка  слишком  священная
вещь, чтобы он стал ее портить.  Два голоса  спорили,  а  я,  как  арбитр,
слушал их доводы, еще не зная, какому из них отдать предпочтение.
     Голоса спорили, приводя сотни доводов <за>  и  <против>.  Потом  один
голос стал побеждать, тот голос, который рассуждал здраво и  логично,  как
наш преподаватель математики Марк Семенович.  Я сразу же  представил  себе
Марка Семеновича с мелом в одной руке и с мокрой тряпкой в другой, и числа
на доске, и его голос всегда с одной и той  же  сомневающейся  интонацией,
даже когда не в чем было сомневаться.
     Этот голос, голос Марка Семеновича, сидел во мне и рассуждал.
     <Предположим, -  говорил  он,  обращаясь  ко  всем  и  к  каждому,  -
предположим, что существование копии мальчика неизвестно, и  обозначим  ее
через икс.  Тогда спросим себя, зачем игрек, то есть Староверцев, поспешил
заполнить  карточку,  которую  столько  времени   хранил    незаполненной?
Предположим, что Староверцев...>
     Голос с сомневающейся интонацией убеждал  меня  в  том,  в  чем  меня
нетрудно было убедить.  Староверцев был не из тех,  кто  стал  бы  шутить.
Значит? Значит, пока я лежал  в  постели,  измеряя  температуру  и  глотая
таблетки, в газетах появилось сообщение о копии мальчика.
     Я позвал мать, которая была в столовой,  и  попросил  ее,  чтобы  она
принесла газеты.
     - Сегодня понедельник, - сказала мать, - газеты  не  принесли.  А  во
вчерашнюю я завернула обувь, когда носила в починку.

     7

     Я набрал номер телефона и, услышав густой  и  низкий  мужской  голос,
сказал:
     - Мне нужно Староверцева.
     - Староверцев слушает вас, - ответил голос.
     От волнения я даже сразу не сообразил, что это отец  Староверцева,  и
удивился, почему у знакомого школьника такой  низкий,  незнакомый,  густой
голос.
     - Староверцев слушает вас, - раздраженно повторил голос.
     - Мне не вас. А вашего сына.
     - Его увезли в больницу, - ответил голос. - Приступ аппендицита.
     Он повесил трубку. Я тоже. И наступила тишина.
     Все на свете сговорились, чтобы мешать мне разгадать тайну. Я лежал в
постели, глотал таблетки, пил чай с  лимоном  и  ждал  врача  из  районной
поликлиники.
     Потом пришла врач - старая обиженная женщина - и стала  упрекать  нас
за то, что плохо работает лифт. В прошлый раз, когда она поднималась к нам
на шестой этаж, дверь лифта коварно захлопнулась за ней и  ни  за  что  не
хотела открыться; пришлось кричать, чтобы вызвали дежурного ремонтника,  и
она потеряла, стоя в лифте,  сорок  минут.  Сегодня  она,  боясь  потерять
время, поостереглась пользоваться лифтом и поднялась  к  нам  пешком,  без
всякой техники.  Она упрекнула мою мать за лифт и  попросила  ее  принести
чайную ложечку, а меня открыть рот.  Потом  она  сказала,  что  нужно  еще
полежать по крайней мере два дня, и ушла.
     Два дня...  Я лежал два дня  и  думал.  Я  думал  о  копии  мальчика,
которую, если верить карточке Староверцева, нашел отец Громова.  Со времен
юрского периода, того периода, когда на Земле  жили  ящеры,  прошло  много
миллионов лет.  Значит, копия лежала в земле и терпеливо ждала,  когда  на
Земле появятся разумные существа, способные понять ее язык и войти с ней в
общение.
     Мне захотелось узнать побольше о юрском периоде, и я  попросил  мать,
чтобы она принесла мне учебник палеонтологии, по которому  учился  старший
брат,  когда  был  студентом.  Мать  учебника  не  нашла  и  принесла  мне
<Палеонтологию позвоночных>.
     И  тут  я  узнал  о  странном  факте,  который  меня  прямо   потряс.
Оказывается, в юрском  периоде  существовал  динозавр,  имевший  маленькие
передние ноги с подчеркнутой хватательной функцией и не имевший  зубов.  И
этот маленький динозавр специализировался на том, что воровал  яйца  более
крупных динозавров.
     И автор книги высказывал предположение, что именно от этого  ящера  с
его необычайно  подвижной  нервной  системой  произошли  млекопитающие,  а
значит, и люди.
     И я подумал, что раз существует  информационная  копия  мальчика,  то
можно проверить, справедлива ли эта гипотеза. Мне самому она показалась не
совсем справедливой.
     Через два дня, придя в школу, я решил показать  карточку,  забытую  у
меня Староверцевым, самому Громову.
     Я чувствовал себя так, словно потерял под  ногами  почву  и  летел  в
пропасть, но я ничего не мог с собой поделать, желание выяснить тайну было
сильнее меня.
     Выбрав минуту, когда в классе не оказалось Дроводелова, я  достал  из
кармана карточку и молча протянул ее Громову.
     Я не сводил  глаз  с  лица  Громова,  и  сердце  мое  билось,  и  мне
становилось то жарко, то холодно, и я думал, что ко мне вернулась  ангина.
Такие случаи бывают.
     Эта минута показалась  мне  длиннее  часа.  Потом  Громов  отдал  мне
карточку и спокойно спросил:
     - Ну и что? Что тебя тут удивило?
     - Как что? - ответил я. - Разве с копией мальчика подтвердилось?
     - Подтвердилось.
     - Он ссылается на газету. Разве в газетах об этом было?
     - Нет. Староверцев узнал от меня. А на газету он сослался для большей
убедительности.  Ему не хотелось ссылаться на частное лицо. А я -  частное
лицо.
     Наш разговор был прерван звонком.  Вошел Марк Семенович, начертил  на
доске прямоугольный треугольник и голосом с вечно сомневающейся интонацией
стал доказывать нам теорему. Стуча мелом о доску, он доказывал так, словно
сам не  верил  своим  доказательствам.  Конечно,  во  всем  была  виновата
интонация, которая не соответствовала логическим  выводам,  вытекавшим  из
доказательств.
     Я совсем выключился и не слушал Марка  Семеновича  и  вместо  теоремы
думал о динозавре, воровавшем яйца более крупных своих  современников.  Не
может быть, думал я, чтобы от этого воришки произошли все млекопитающие, а
значит, и люди, меня вовсе не устраивал такой предок.  А установить истину
можно только  с  помощью  мальчика,  информационная  копия  которого  была
найдена отцом Громова.
     Только мальчик мог опровергнуть эту сомнительную гипотезу, потому что
он побывал на Земле еще в юрский период.
     При  одной  мысли  о  том,  что  копия  мальчика  существует  и   что
подробности я могу узнать от Громова,  как  только  окончится  урок,  меня
охватывал то сильный озноб, то не менее сильный  жар.  И  я  подумал,  что
врачиха, боясь коварных дверей лифта, выписала меня раньше срока. И за это
я мог быть ей только благодарен. Я не имел права терять ни одной минуты. А
минуты шли, и Марк Семенович все еще продолжал объяснять, удивленно  глядя
на свой треугольник на доске и как бы сомневаясь в том,  в  чем  уж  никак
нельзя было сомневаться.
     Я подумал, что он сомневается  в  теореме  и  в  ее  доказательствах,
разработанных еще Пифагором или Эвклидом, а  я  сижу  и  не  сомневаюсь  в
существовании копии мальчика только потому, что верю карточке и Громову.
     Потом  прозвенел  звонок.  Марк  Семенович  стер    мокрой    тряпкой
треугольник и свои доказательства, а затем ушел в учительскую.  И я  хотел
было подойти к Громову, но возле него уже стоял Дроводелов.  И стоял он не
просто так, как стоят все. В руке у него был листок, весь покрытый мелкими
цифрами.  Я решил, что это какая-нибудь задача, которую Дроводелов не смог
решить, но тут все объяснилось.  На  листе,  который  Дроводелов  протянул
Громову, были произведены расчеты, сколько мальчик съел, выпил и  выдышал,
находясь так долго в пути.  Дроводелов протягивал этот  листок  Громову  с
таким же видом, с каким, наверное, протягивает счет в ресторане  официант,
ожидая оплаты.
     Громов сделал жест рукой, как бы показывая, что  он  не  хочет  брать
этот счет. Но Дроводелов настаивал, чего-то требовал и не отставал.
     Я догадался, что в этот злополучный день мне не удастся поговорить  с
Громовым. Дроводелов от него не отступится.
     Возвращаясь  домой,  я  думал  о  той  ниточке,  которая    соединяла
млекопитающих с ящерами через того динозавра,  у  которого  передние  ноги
обладали хватательной функцией.  И если бы этот  динозавр  от  чего-нибудь
погиб, то на Земле не появились бы млекопитающие и в том числе даже я сам.
     Я думал об этом.  И опять два голоса в моем  сознании  спорили  между
собой.  Один голос был согласен с гипотезой о происхождении млекопитающих,
а другой ему возражал.
     Когда я вошел в парадное и хотел вызвать лифт,  оказалось,  что  лифт
испорчен.  Сигнальный фонарик не зажегся. Я  поднялся  на  второй  этаж  и
попытался открыть дверцу, но она не открылась. А внутри лифта кто-то сидел
и ждал помощи.
     - Кто там? - спросил я.
     - Я, - ответил обиженный женский голос.  И по голосу  я  сразу  узнал
районного врача.
     - Мы ведь больше не вызывали, - сказал я ей. - Я выздоровел.
     - Я шла не  к  вам,  а  на  четвертый  этаж.  По  срочному  вызову  к
Новотеловым.
     - Ладно, - сказал я, - немножко потерпите. Я сейчас поднимусь к себе,
и мы вызовем ремонтника.
     И я стал быстро-быстро подниматься по лестнице, уже  не  думая  ни  о
мальчике, ни о динозаврах.  Я думал о том, почему лифт действует исправно,
когда поднимаюсь я, моя мать и все жильцы и их  знакомые,  но  стоит  туда
войти врачу, как лифт принимается за свои подлые штучки.  Я думал об этом,
и о теории вероятности, и  о  теории  игр.  И  потом  снова  вспомнил  про
мальчика.

     8

     Дроводелову все-таки удалось всучить свой  счет.  Войдя  в  класс,  я
застал Громова с этой позорной бумажкой в руке. А Дроводелов стоял рядом и
ухмылялся.  Опять пришлось отложить разговор. Но потом Дроводелов со своей
бумажкой ушел, и я приблизился к Громову.
     - А нельзя ли, - спросил я, - повидаться с копией мальчика? Мне нужно
выяснить один вопрос.
     Вся эта фраза прозвучала очень глупо  и  дико.  Она  была  по-дурацки
выдернута из контекста моих мыслей.
     - А что это за вопрос? -  спросил  Громов  спокойно  и  как  бы  даже
безучастно.
     И я рассказал о динозавре, и его передних конечностях с  хватательной
функцией, и о млекопитающих, которым вряд ли могла  понравиться  гипотеза,
связывающая их происхождение с этим сомнительным животным.
     - И что же, - спросил Громов, - ты хочешь задать  этот  вопрос  копии
мальчика?
     - Хочу, - ответил я.
     - Тогда тебе придется немножко обождать.
     - Почему?
     - Потому, что ты не один  хочешь  задать  вопрос.  Это  во-первых.  А
во-вторых, мой отец и его сотрудники  уже  давно  бьются  над  тем,  чтобы
дешифровать код и понять язык, на котором думал и разговаривал мальчик.
     Но тут наша беседа опять прервалась. Начался урок. Я ждал перемены, а
урок тянулся и тянулся... Наконец прозвенел звонок, и я спросил Громова:
     - А нельзя ли все-таки с ним повидаться?
     - С кем?
     - С копией.
     - Это невозможно. Она находится в Институте археологии, и доступ туда
запрещен всем, за исключением сотрудников лаборатории.
     - А ты сам ее видел?
     - Разреши оставить твой вопрос без ответа.
     Я обиделся - как в тот раз, когда он намекнул насчет ремонта.  В  его
словах сквозило явное недоверие.
     По  выражению  моего  лица  Громов  догадался,  что  я  обижен.  Ему,
по-видимому, стало неловко, и он спросил:
     - Что же ты не заходишь?
     - Но у вас в квартире ремонт...
     - Ремонт давно кончился. Заходи хотя бы завтра вечером. Я буду дома.
     Он  что-то  еще  хотел  сказать,  но  не  успел.  В    класс    вошла
преподавательница  истории.  Она  стала  работать  в  нашей  школе  совсем
недавно, никого из нас еще не помнила по фамилии и  даже  не  подозревала,
что Громов много знает.
     Раскрыв классный журнал, она назвала первую попавшуюся фамилию:
     - Громов!
     Громов встал, и она задала ему вопрос  о  первобытном  обществе  и  о
чем-то еще более древнем.
     Я смотрел на ее лицо, пока Громов  отвечал.  Выражение  ее  лица  все
время менялось, и  на  лице  можно  было  увидеть  целую  гамму  чувств  и
переживаний.
     А Громов отвечал, как только он один умел отвечать во всей  школе,  а
может, и на всем Васильевском острове.  И казалось нам, отвечает не он,  а
те люди, которые жили в древнюю эпоху, отвечает сама  древняя  эпоха,  все
факты и события, сами, не очень громким размышляющим голосом Громова.
     И я подумал,  что,  наверное,  так  же  спокойно  и  задумчиво  будет
отвечать мальчик через свою копию, когда дешифруют его язык.
     Я не знаю, о чем думала преподавательница, слушая, как отвечает на ее
вопросы Громов.  Сама  она  молчала,  зато  безмолвно,  сменой  выражений,
говорило ее лицо.
     Потом  Громов  сел,  а  учительница  встала.  По-видимому,  она   так
растерялась, что забыла его фамилию.
     - Молниев? - обмолвилась она.  Никто из класса  не  рассмеялся,  даже
Дроводелов. Такой напряженной была эта минута.
     - Нет, я не Молниев, а Громов, - спокойно сказал Громов.
     - Благодарю, - сказала учительница.  Она почему-то сказала это  очень
тихо, так тихо, что слышали не все.
     А потом она целую минуту молчала, пока на лице ее не появилось то  же
самое выражение, с которым она вошла в класс.  По-видимому,  усилием  воли
она заставила себя  успокоиться  и  снова  обрести  обычное  состояние,  с
которым учителю легче продолжать урок.  Спрашивать она  больше  никого  не
стала. А стала рассказывать сама, спокойно, буднично, как и полагалось.
     Рассказывала она  о  далеком  прошлом.  Но  это  было  совсем  другое
прошлое, не то, о котором нам сообщил Громов.  В чем тут дело? Я  не  могу
объяснить.  Тому прошлому, о котором она рассказывала,  не  было  никакого
дела до нас.  И я думал, что и нам тоже нет  до  него  никакого  дела.  Но
учительница думала иначе, чем я.  Она рассказывала страшно спокойно, как в
учебнике, и даже еще спокойнее и очень методично, как, наверное, ее  учили
вести урок, чтобы мы могли его лучше усвоить.
     Громов же сидел у окна и, казалось, внимательно слушал.  А в окно мне
были видны небо  и  облака,  а  Громов,  наверное,  видел  и  прохожих  на
тротуаре, а также старуху, евшую сливы и выплевывавшую косточки.  Я думал,
что в прошлом, о котором рассказывала новая учительница, не было ни  этого
окна, ни тротуара с прохожими, ни этой старухи, евшей то вишни, то яблоки,
а то щелкавшей утюгом орехи на подоконнике.  И оттого, что всего этого  не
было в прошлом, прошлое становилось еще более странным, и неуютным,  и  не
совсем убедительным, таким, какое оно было в рассказе учительницы.

     9

     Вот она, эта дверь, обитая сукном, с синим ящиком для газет и писем.
     Я звоню. Долго не открывают. Может, никого нет дома?
     Я еще раз звоню. Открывает сам Громов, не отец, конечно, а сын.
     - Проходи, - говорит он и ведет меня в переднюю.
     - Я у вас давно не был, - говорю я. - А родители дома?
     - Мать дома, отец в институте. А почему это тебя так интересует?
     - Да нет, я это так просто.  А божок с обсидиановыми глазами все  еще
висит?
     - Висит.  Сейчас ты его увидишь, вот вешай пальто сюда.  Староверцева
видел?
     - Откуда? У него аппендицит на днях вырезали.
     - Не аппендицит, а аппендикс.  Он сейчас уже поправляется и  карточки
заполняет. Прислал мне вопросник. Ты что остановился? Проходи.
     Мы пошли в бывшую детскую, где жил Громов. Прошли через столовую, и я
увидел прозрачные глаза деревянного божка и его узкую фигурку с тоненькими
ручками и слегка поджатыми ножками.
     - Ну, а что за вопросник? - спросил я.
     - Чудак он, этот Староверцев.  Задает  вопросы,  на  которые  мог  бы
ответить только мальчик или его копия. А главное, требует, чтобы я ответил
сейчас же и письменно, пока он еще не ходит в школу.
     - И ты ответишь?
     Громов удивленно посмотрел на меня и ничего не сказал.
     Тогда я спросил:
     - У тебя есть продолжение про мальчика?
     - Есть где-то, если не потерялась тетрадка. У нас ремонт был. А что?
     - Почитай.
     - Нет, - сказал Громов, - не хочется. Извини, настроения нет. И потом
я не люблю читать вслух.
     - Да нет, почитай! - стал просить я. - Почитай, пожалуйста...
     Мне стало противно от своих слов  и  от  голоса,  которым  я  просил,
словно просил не я, а Дроводелов, но я все-таки продолжал канючить.  Очень
уж хотелось мне послушать про мальчика еще до того, как дешифруют его код.
Ведь это будет не скоро.
     - Почитай, что тебе стоит, ну, почитай...
     - Нет, - сказал решительно Громов. - Читать я не буду. А если хочешь,
включу проигрыватель, и мы послушаем мелодию, которую сочинил  композитор,
который... У отца в кабинете есть запись. Только смотри, об этом никому...
     Он пошел в кабинет и скоро вернулся, бережно держа пластинку, а потом
включил проигрыватель, чтобы я мог послушать мелодию, которую сочинил один
композитор за много миллионов лет до того, как разум  и  человеческое  ухо
появились на Земле.
     Я слушал, и звуки лились, тонкие и светлые.  Это бились где-то друг о
друга льдинки, это пела вода, то журча, то гремя, то налетая на камни. Это
по-человечьи  билось  нечеловеческое  сердце  музыканта,  который  вопреки
законам времени и пространства сейчас, казалось, был рядом с нами.
     Звуки лились, объединяя необъединимое, они были тут, хотя  породившая
их мечта была неизмеримо далека от нас.
     Мальчиком называл в своем рассказе Громов того, кто  сумел  оказаться
рядом с нами.  Он и был мальчик, наполненный детством,  хотя  это  детство
продолжалось миллионы лет и до сих пор не кончилось.
     Мальчиком называли его на корабле. И он тоже так называл себя.
     И мы с Громовым тоже пока были еще мальчиками, но наше детство должно
было скоро кончиться.  Его же  детство  длилось  и  длилось,  сливаясь  со
звуками мелодии, которую я сейчас слушал.
     Когда мелодия кончилась, я спросил о  том,  о  чем,  может  быть,  не
следовало спрашивать:
     - Что же, эту запись отец нашел вместе с информационной копией?
     - Да нет, откуда ты это взял? Один отцовский приятель  сочинил.  Член
Союза композиторов. По моей просьбе.
     Я глядел на Громова, и, должно быть, лицо мое менялось, как  у  нашей
новой преподавательницы истории.  И Громову, должно быть, стало жалко меня
и досадно за свои слова, и он спросил:
     - А тебе, видно, хотелось, чтобы это тот  музыкант  написал,  который
дружил с мальчиком?
     - Хотелось бы, - тихо ответил я.
     - Но музыка же хорошая. Она тебе понравилась?
     - Да.  Но она понравилась бы мне больше, если бы  ее  сочинил  тот  и
тогда...
     - Когда еще не было разума и человеческого уха? - спросил Громов.
     - Да.
     - А ты представляешь себе, какой была тогда Земля?
     - Раньше не  представлял.  А  сейчас  представил,  когда  слушал  эту
мелодию. А ты представляешь?
     - Зачем мне представлять?  -  сказал  тихо  Громов.  -  Я  не  только
представляю, но и знаю.
     - Откуда?
     - Разреши мне не отвечать на твой вопрос.

     10

     И я разрешил. Разрешил ему не отвечать на мой вопрос.
     Я просто ушел.  Надел пальто в передней  и  ушел.  Не  мог  я  больше
канючить, выпрашивать, подлизываться.
     Но, наверное, не всякий бы ушел на моем месте, так и не узнав истину.
Какой-нибудь исследователь и крупный ученый ради науки плюнул бы  на  свое
самолюбие и остался.
     А я ушел. Правда, мне от этого было не легче. Я почти не спал ночь.
     На другой день в классе случилось неприятное дело.  Не знаю, почему я
назвал это дело неприятным. Впрочем, пускай. Вот что случилось.
     Пришел новый, очень молодой преподаватель  биологии  вместо  старого,
который ушел на пенсию.  При старом бы все сошло. Того ничем  нельзя  было
удивить.
     Этот новый задал Громову вопрос. И Громов, разумеется, ответил. Дело,
конечно, не в том, что Громов ответил не по программе.  Дело  в  том,  что
Громов знал, чего не знал и не мог знать никто.  И новый преподаватель все
это понял.  Я увидел это по его глазам. Таких глаз я не видел нигде - ни в
кино, ни в театре. Казалось, на лице у него ничего не осталось, кроме этих
глаз.  А в глазах было все: восторг и ужас, недоумение и гнев, отчаяние  и
радость и еще что-то, чего мне не передать с помощью слов.
     Я подумал, что он заболел или помешался.  Он стал ходить по классу из
угла в угол, словно забыв о нас.
     Минут пять прошло, а он все ходит и ходит.
     Потом он подошел к Громову.
     Он сказал что-то, но так тихо и невнятно, что я не расслышал.  Только
по ответу Громова я догадался, о чем идет речь.
     Речь шла о животных, вымерших миллионы лет назад.  И дело не  в  том,
что Громов рассказал о них обстоятельно, живо и слишком конкретно.  У него
вырвалось словечко, которое ему ни в коем случае не следовало произносить,
если уж он хотел все сохранить в тайне.  Когда учитель  ему  возразил,  он
сказал:
     - Вы знаете это из курса палеонтологии, а я помню...
     И он стал выкладывать одну подробность за другой.  Он словно решил на
все наплевать - на тайну, на учителя,  на  первых  учеников,  и  он  опять
употребил это выражение: <я помню>... Учитель прямо остолбенел, не в силах
ни слова вымолвить.
     Мне стало жалко учителя, а еще больше самого Громова. И я крикнул:
     - Да он просто оговорился!
     Учитель ухватился за мои слова, как хватаются  за  соломинку.  И  ему
кое-как удалось завершить урок. Громов тоже успокоился.
     Я был чертовски рад, что своей находчивостью дал им выйти из трудного
положения.
     Но тут выскочил Дроводелов. Лицо его ухмылялось.
     - Платон! - крикнул он на весь класс.  -  Платон,  ты  мне  друг,  но
истина мне дороже!

     11

     Я очень сердился на Дроводелова за его выходку.  И ребята  сердились.
Но истина, конечно, была не виновата.
     А новый преподаватель заболел.  Подцепил где-то воспаление легких.  И
говорят, из куйбышевской больницы писал Громову письмо.  Содержание письма
никому в классе было не известно, даже Дроводелову.  Но конверт  видел  на
столе у Громова Староверцев и по обратному адресу догадался, кто и  откуда
писал Громову.
     Я почему-то предполагаю, что учитель объяснял Громову свое  состояние
и почему он так волновался на уроке.  А это вовсе не надо было  объяснять.
Не знаю, было ли в письме что-нибудь об истине.
     А я думал о ней всякий раз, когда видел Громова.  Потом Громов  вдруг
тоже перестал ходить.
     Прошел  слух,  что  он  переезжает,  и  не  на  Черную  Речку,  а   в
Академический городок  под  Новосибирском.  Только  что  прошли  выборы  в
Академию наук, и  его  отца  выбрали  членом-корреспондентом  в  Сибирский
филиал академии.  А раз выбрали, то хочешь или не хочешь, ехать надо.  Так
мне  объяснил  один  ученик,  у  которого   отца    тоже    выдвигали    в
члены-корреспонденты, но не выбрали.
     Вот тут я снова вспомнил об истине.  Я понял, что Громов скоро уедет,
а Новосибирск далеко, и мне так и не удастся  ничего  узнать  о  мальчике,
пока  не  появится  о  нем  что-нибудь  в  газетах.  Мне  необходимо  было
повидаться с Громовым еще до его отъезда.  Я все ждал, что он  появится  в
классе, но он не появлялся.  Может быть, он уже оформил свои  документы  в
школе и ждал, когда отец сдаст дела.
     Новый учитель биологии поправился и выписался из  больницы.  Держался
он в классе как-то нервно, смущенно и время от времени бросал свой  взгляд
на пустое место возле окна, где раньше сидел Громов.  И тогда в его глазах
появлялось странное выражение, словно он там  видел  то,  чего  не  видели
другие.
     Я тоже смотрел туда и видел там пустое место и окно.  А за окном была
улица с пешеходами на тротуарах и окно  напротив,  возле  которого  сидела
толстая старуха, евшая яблоки или щелкавшая утюгом орехи на подоконнике.
     Но учитель видел там другое - об этом говорили его глаза. Может быть,
его глазам представлялась живая  и  впечатляющая  картина  древней  Земли,
Земли еще до человека и до  млекопитающих,  о  которой  рассказывал  тогда
Громов?
     Когда я  возвращался  домой,  позади  меня  застучали  каблуки,  и  я
догадался, что кто-то меня догоняет. Я оглянулся. Это был новый учитель.
     Он нагнал меня и некоторое время шел со мной рядом.  Мы оба  молчали.
Потом учитель спросил:
     - Что вы думаете о Громове?
     - Громов переезжает в Новосибирск, - сказал я.  -  Он  будет  жить  в
Академическом городке.  Там  есть  школа  для  талантливых  математиков  и
физиков. Он, наверное, туда поступит.
     - А вы думаете, ему нужна эта школа?
     - Туда все стремятся попасть, - ответил я, - но  не  всех  принимают.
Только талантливых. Уж кого-кого, а Громова примут сразу.
     - Я тоже не сомневаюсь, что его примут, -  сказал  учитель.  -  Но  я
сомневаюсь, нужна ли ему средняя школа. Он слишком много знает.
     - Да, - согласился я. - Он знает много, слишком много даже для самого
хорошего ученика.
     Лицо учителя оживилось. И он наклонился и доверительным тоном спросил
меня:
     - А откуда он все это знает?
     - Очень просто, - ответил я, - у его отца хорошая библиотека.
     - Вы думаете? - сказал учитель.  По его голосу я  догадался,  что  он
остался не совсем доволен моим ответом.  Но что он  думал,  когда  задавал
этот вопрос? Может, он думал, что я выложу ему все, что знаю и предполагаю
про мальчика? Слишком уж он многого хочет.
     Учитель сделал еще несколько неровных шагов, потом сказал:
     - Всего хорошего.
     И свернул на Пятую линию.
     Я мысленно похвалил себя за то, что не ответил на его  вопрос.  Потом
подумал: а что я мог, собственно говоря, ему  ответить?  Ведь  я  тоже  не
знал, откуда Громов черпает свои познания.
     Придя домой, я взял с полки подаренную мне на день рождения книжку  и
стал читать. Книжка называлась <Хочу все знать>. Название мне понравилось,
хотя и показалось немножко неточным.  Разве можно  знать  все?  Нет,  все,
наверное, знать нельзя.  А так в общем книжка была ничего. Познавательная.
Вроде тех карточек, которые заполнял Староверцев.
     Прочитал я   немножко,  потом  скучно  стало.  Я  подошел  к  окну  и
посмотрел.  Падал снег.  От снега улица стала  новенькой,  свежей,  словно
только  что возникла.  И неизвестно почему мне стало вдруг хорошо,  хотя я
жил не в летящем куда-то космическом  корабле,  а  в  самом  обыкновенном,
давно  не  ремонтированном доме.  И дому ничего не угрожало.  Ни случайная
встреча с метеоритом, ни другие опасности такого рода. Он не мог сбиться с
трассы и заблудиться в бесконечной вселенной.  Все было очень обыкновенно.
Внизу на той стороне я видел булочную со старинной  вывеской,  на  которой
нарисован вкусный крендель, и пошивочную мастерскую с восковым гражданином
в мешковато сшитом костюме в витрине,  и телефонную будку,  ту самую,  где
Дроводелов  отрезал  трубку.  Мне  стало  как-то уютно и радостно,  словно
завтра начинается праздник и  будет  длиться  долго-долго.  Но  затем  мой
взгляд упал на подъезд того дома,  где жил Громов. Радость и уют сдуло как
ветром.  И хотя это было обычное парадное в обычном жактовском  доме,  мне
казалось,  что за дверью начинается другой мир, мир, полный неожиданностей
и тайн.  Я и стоял у окна и думал,  какой из этих  миров  лучше:  этот,  с
булочной и пошивочной мастерской и телефонной будкой,  или тот, где вместо
пошивочной и телефона-автомата летают метеориты?
     И тут я вспомнил мальчика.  Ведь он был лишен  выбора.  За  него  все
выбрала судьба. Он родился на корабле в пути. А потом все летел и летел. А
за стеной того отсека, где спал мальчик, была не пошивочная мастерская,  а
ничто, именуемое вакуумом.
     Мне стало как-то неловко, словно я поделился своими мыслями  с  целым
залом слушателей.  Затем я стал надевать пальто. И ровно  через  минуту  я
стоял уже у тех самых дверей.
     Я стоял, все не решаясь поднести палец к кнопке звонка. В тот момент,
когда я решился, дверь сама отворилась.  Вышел отец  Громова.  Он  куда-то
уходил и был в пальто.
     - Дома, - сказал он мне. - Заходите.
     И я сделал шаг.  В то  мгновение,  когда  я  делал  этот  шаг,  я  не
подозревал о последствиях.
     Громов мне как будто даже обрадовался.
     - Заходи, - сказал он. - Раздевайся. У нас уже и вещи связаны.
     Зачем он добавил о вещах,  которые  были  действительно  связаны,  не
знаю.
     Когда мы проходили через столовую, я взглянул на стену.  Но божка там
уже не было.  Он лежал на  полу  рядом  с  чемоданом,  поджав  свои  узкие
деревянные ножки.
     Тогда я вдруг осознал, что Громовы переезжают. До того момента, когда
я увидел божка на полу рядом с чемоданом, я еще сомневался.
     Когда мы пришли в детскую и сели, Громов спросил:
     - Ты так или по делу?
     - По делу, - сказал я.
     Громов сразу же замолчал.  Я тоже не решался сказать, по какому  делу
пришел.
     - И черепа тоже везете? - спросил я.
     - Везем.
     - И божка?
     - Божка тоже.
     - А мальчика?
     Это слово само вырвалось у меня почти  невзначай.  Я  бы  много  дал,
чтобы вернуть его назад.  Лицо у  Громова  сразу  изменилось.  Его  словно
что-то отодвинуло от меня.  И казалось, я его  вижу  не  в  комнате  перед
собой, а на экране телевизора.
     - А зачем тебе мальчик? - тихо спросил Громов.
     - Я ему вопрос хочу задать.
     - Так задавай, - так же тихо сказал Громов. - Я отвечу.
     - Я хочу, чтобы сам мальчик ответил.
     - Я и есть мальчик.
     - Ты?
     - Да, я. Разве ты об этом не догадался?
     Я ничего не сказал.  Меня бросало то  в  озноб,  то  в  жар.  На  лбу
выступил пот.
     - Ну, что же ты не задаешь вопросы?
     - Я лучше потом, - сказал я.
     - Когда же потом?
     - В следующий раз.
     - Мы завтра уезжаем в Новосибирск.
     - Когда?
     - В девять вечера.
     - Тогда я после обеда забегу, можно?
     - Забегай.
     Но я, конечно, не забежал к нему после обеда.  Почему? Я сам не знаю.
Может быть, потому, что я не знал, о чем  его  спрашивать.  Не  мог  же  я
спрашивать про динозавра с хватательной функцией в передних ногах, который
воровал яйца у своих соседей.  Это было бы слишком мелко. А более  крупных
вопросов у меня в  сознании,  к  сожалению,  не  возникло.  Слишком  уж  я
волновался.

     12

     Я долго переживал и волновался. Дней пять или шесть. А потом перестал
переживать и больше ужо не волновался.  И как только перестал волноваться,
в моей голове появилось множество вопросов, которые  следовало  бы  задать
мальчику, то есть Громову.  Но Громов  был  уже  далеко,  в  Академическом
городке под Новосибирском. А в их квартиру въехала какая-то чужая семья. Я
видел, как подъехала трехтонка с вещами.  Но то  были  обыкновенные  вещи,
столы, кровати, стулья, диваны.  И конечно, среди этих вещей но могло быть
деревянного божка с поджатыми ножками и нумерованных черепов.  Я  смотрел,
как носили эти вещи, и сердце мое сжималось от тоски.  И я думал: вот была
в доме напротив необыкновенная квартира, и в ней жил Громов, а сейчас туда
въехала незнакомая  семья,  и  это  уже  необратимый  процесс,  как  любит
говорить наш учитель физики Дмитрий Спиридонович.
     Вообще настроение у меня было плохое в эти дни, и ребята это заметили
сразу.
     - Что нос-то повесил? - спросили меня.
     - Громов уехал, - сказал я.
     - Ну и что? Подумаешь! Вместо него другой уже сидит ученик. Новый. Он
тоже, кажется, много знает. Приехал из Горького. Говорит на трех языках.
     И действительно, на том месте у окна сидел новичок,  издали  он  даже
был чем-то похож на Громова.  Такое же задумчивое выражение лица. И волосы
жесткие, прямые, ежиком.
     И как Громов, он то и дело  смотрел  в  окно.  Потом  сделал  кому-то
гримасу и показал язык.  И я подумал, что он это, наверное, старухе в доме
напротив, которая ела яблоки или щелкала утюгом орехи.  Громов этого  себе
никогда не позволял.  Он ко всем относился с уважением, и к  этой  старухе
тоже.
     Да, неважное было у меня настроение.  А тут еще стали тревожить  меня
вопросы, которые я не успел задать Громову.
     Уроки тянулись долго.  А когда я возвращался домой, я увидел рядом  с
собой того, новенького, который сидел на месте Громова.
     - Ты далеко живешь? - спросил он меня.
     Я назвал улицу и номер дома. Он удивился.
     - Значит, ты живешь напротив, - сказал он.
     И я догадался, что это он поселился в квартире Громова.  Это их  вещи
привезла трехтонка.  Я смотрел на него и никак не мог  сообразить,  как  к
нему отношусь: хорошо или плохо? Два голоса спорили  во  мне.  Один  голос
говорил: он же не виноват, что сел на место Громова у окна и  поселился  в
его квартире.  И Громов все равно уехал бы  в  Академический  городок  под
Новосибирском, раз его отца выбрали в члены-корреспонденты. А другой голос
возражал: разумеется, он не виноват.  Но все равно что-то в  нем  есть.  И
наверное, задается.
     И я решил задать ему, этому новичку, вопрос,  один  из  тех,  которые
хотел задать Громову.
     - Почему, - спросил я его, - существует мир?
     - Потому, что существует, - ответил он.
     - А что было бы, - спросил я, - если бы мира не было?
     - Не было бы и нас, - ответил он.
     - Ну, это не ответ, - сказал я.
     - А почему ты об этом спрашиваешь? - спросил он.
     - Потому, что хочу знать.
     - Мало ли что ты хочешь!
     - А почему я должен хотеть мало? Я хочу много.
     - Но ты задаешь глупые вопросы.
     - Вовсе они не глупые. Ты ничего не понимаешь.
     - Глупые.  А главное, неконкретные. Разве  можно  спрашивать  о  том,
почему существует мир?
     - Можно.
     - Нет, нельзя.
     - Громов так бы не сказал.
     - Громов? Этот тот, что жил в нашей квартире?
     - Не он в вашей, а вы живете в его квартире.
     - Мы въехали по ордеру. А он выбыл.
     - Не выбыл, а уехал в Новосибирск.
     - Ну, уехал. Это все равно. А ты в пинг-понг играешь?
     - Играю.
     - Так заходи. После обеда заходи. У нас есть. Сыграем.
     - Может, и приду, - сказал я. - А как тебя зовут?
     - Игорь, - ответил он важно. - Игорь Динаев.
     Два голоса спорили во мне: идти или не  идти?  И  все-таки  я  пошел.
Больше из любопытства.
     В столовой вместо божка  с  поджатыми  ножками  уже  висела  картина.
Квартиру я  не  узнал.  Везде  мебель,  вся  новенькая,  как  в  мебельном
магазине. А ведь когда Громовы там жили, квартира походила чем-то на отсек
космического корабля.  Вещей почти не  было.  А  сейчас  от  мебели  и  от
картины, на которой была изображена  купальщица,  трогающая  воду  в  реке
длинной ногой, мне как-то стало не по себе. И даже в пинг-понг расхотелось
играть.  Почему-то захотелось пить. Но я вспомнил про пустыни  и  как  там
люди мужественно превозмогают жажду. И я тоже превозмог.
     - Что ты молчишь? - спросил Игорь.
     - Думаю, - ответил я.
     - А о чем ты думаешь?
     - Мало ли о чем я могу думать!
     - Ну, а все-таки? - спросил он.
     - Я думаю о пустыне Гоби.
     - А ты там бывал?
     - Нет, не бывал.
     - А почему же ты тогда о ней думаешь?
     - Я всегда думаю о тех местах, где не бывал.
     - Значит, ты псих. У вас все в классе какие-то
не такие.  Я сразу заметил.  А кто тот парень, про
которого у вас все так много говорят?
     - Громов.
     - А что в нем особенного? Почему про него так много говорят?
     Я взглянул на картину, на которой была изображена  купальщица,  и  на
новую мебель. Потом сказал:
     - У них не было столько мебели.
     - У кого?
     - У Громовых.
     - Что ты хочешь этим сказать?
     - Ничего.
     Я нарочно заговорил о другом.  Не  хотелось  мне  говорить  с  ним  о
Громове да еще в этой самой квартире.
     Потом я встал.
     - Ну, пока. Уроки учить надо. Сегодня много задано.
     А задано было совсем немного.
     Что еще осталось мне сказать? Почти ничего.  Без Громова в классе все
стало очень обыкновенным.  Все к этому скоро привыкли. И постепенно  стали
забывать о Громове.  И даже я редко о нем думал.  Слишком  задавать  стали
много.  Свободного времени совсем мало оставалось. Но я все-таки  старался
пополнять свои знания.  Читал разные  книжки,  в  том  числе  ту,  которая
называется <Хочу все знать>.
     И голос (один из двух спорящих во мне  голосов)  говорил,  что  всего
знать нельзя.  А второй возражал, напоминая о Громове,  и  утверждал,  что
можно.
     Из Академического городка под Новосибирском но было никаких известий.
Я уже стал думать,  что  Громов  просто  шутил,  когда  сказал  мне  перед
отъездом, что он и есть тот самый мальчик.
     Но вот что случилось в субботу после занятий.  Я  ехал  в  трамвае  с
матерью. Ехали мы на Черную Речку к знакомым поздравить их с новосельем. И
у матери на коленях в белом  футляре  лежал  огромный  торт,  купленный  в
кондитерской <Север>.  Вес было как обычно бывает  в  трамвае.  Одни  люди
стояли, держась за ремни, другие сидели.  И один из них  читал  газету.  Я
заглянул ему через плечо и посмотрел  на  третью  полосу,  и  буквы  стали
прыгать, словно я глядел на них через отцовские очки. Но я успел прочесть:
     <Найденные  профессором  Громовым  информационные  копии  пришельцев,
посетивших Землю в юрский  период,  изучаются...  Исследовать  возможности
восприятия человеком психологии и знаний  инопланетного  мальчика  помогал
коллективу  пятнадцатилетний  сын  ученого...  Резервы  памяти   оказались
огромны...>
     Слова прыгали.  И мне стало  холодно,  и  сразу  же  жарко,  и  снова
холодно.
     - Что с тобой? - спросила мать.
     Я не успел ответить и бросился бежать за гражданином, который встал с
места и быстро пошел к дверям.
     - Газету! - кричал я на весь трамвай. - Дайте, пожалуйста, газету!

     Сканиpовал:   Еpшов В.Г. 23/08/98.
