
                                П.АМНУЭЛЬ

                                КАББАЛИСТ




                                    1

     Роман Михайлович Петрашевский встал, как всегда, в шесть. По утрам он
обычно писал черновики, долго думал над каждым словом, получалось немного,
страница или две, и Роман Михайлович считал это хорошим результатом. Уходя
в  институт,  он  оставлял  написанное  справа  от  машинки,  чтобы   Таня
перепечатала набело. Сегодня он сделает это сам, на  работу  не  пойдет  -
библиотечный день.
     Р.М. заканчивал книгу. Впрочем, книга - это слишком  сильно.  Брошюра
на четыре листа. Осталась последняя глава,  описание  прогноз-матрицы.  Не
самое сложное, работа над задачами  и  анализ  пошагового  алгоритма  куда
труднее. Прогноз-матрица была единственным звеном,  зависевшим  от  знаний
читателя в своей области науки.  Для  решения  учебных  задач  специальных
знаний не требовалось, физики,  биологи  и  даже  издательские  рецензенты
справлялись с упражнениями равно успешно. Но чтобы составить матрицу  -  а
без   нее   к   прогнозу   открытий   не   подступиться,   -   требовались
профессиональные  знания.  Отвечая  на  десятки  наводящих  и  проверочных
вопросов, читатель, если бы добросовестен,  выкладывал  все,  что  знал  и
умел. Но беда заключалась  в  том,  что  каждый  знал  и  умел  разное,  и
составление матрицы, хочешь-не хочешь, оказывалось процессом субъективным.
     Текст сегодня давался особенно трудно, Роман  Михайлович  около  часа
думал над одним-единственным предложением, и в конце концов убедился,  что
последний вариант ничем не лучше первого. Он проверил, плотно ли  прикрыта
дверь спальни, и сел к машинке. Подумал, что после завтрака  нужно  будет,
пожалуй, вернуться к предыдущей главе. Если  изменить  упражнения,  станет
яснее, почему плохо работает прогноз-матрица.
     И только теперь Р.М. вспомнил: после завтрака он не  сможет  заняться
делом, потому что к десяти его ждет следователь  в  районной  прокуратуре.
Странная история.  Вчера,  уже  под  вечер,  позвонил  некто,  назвавшийся
Сергеем Борисовичем Родиковым. Голос у следователя был сухим, как  солома,
казалось, что Родиков долгой тренировкой вышелушил из  своего  голоса  все
обертона.
     - Не могли бы вы, Роман Михайлович, - сказал следователь,  -  подойти
ко мне в прокуратуру завтра к десяти? Собственно, мне нужно только кое-что
уточнить, но по телефону не получится. Я задержу вас минут на  десять,  не
больше.
     - Почему же, -  сказал  Роман  Михайлович,  -  по  закону  вы  можете
задержать меня и на сорок восемь часов.
     Родиков хмыкнул, слышно было, как он перелистывает бумаги.
     - Значит, договорились?
     - А в чем дело? У меня завтра свободный день, и я хотел поработать...
     - Странную фразу вы сказали, если вдуматься, - проговорил следователь
Родиков. - Если уж у вас свободный день, тем лучше, не  придется  сочинять
справочку на работу... В общем, жду.
     Вспоминая этот разговор, Роман Михайлович прошел на кухню,  где  Таня
готовила традиционный завтрак - яйца всмятку и крепкий кофе.  Диалог  тоже
был обычный, утренний, касался пустяков, и  Р.М.  одновременно  раздумывал
над задачкой по курсу развития воображения: вас вызвал следователь и задал
вопрос...
     - Танюша, - сказал он, - я ненадолго выйду,  вернусь  к  одиннадцати.
Беловик на сегодня я сделал сам... А ты пока займись письмами, хорошо?


     До прокуратуры пошел пешком. Это оказалось недалеко - минут двадцать,
если не торопиться. Старый, дореволюционной постройки, дом был не из  тех,
что объявляют памятниками зодчества. Заурядное двухэтажное строение, но на
углу перед входом сохранилась единственная, пожалуй,  в  городе  настоящая
каменная афишная  тумба,  на  которой,  впрочем,  давно  не  клеили  афиш,
сохраняя, видимо, как реликвию. Это, однако, не помешало кому-то вбить  на
куполообразную  вершину  тумбы  огромный  металлический  крюк  непонятного
назначения. Получилось вполне эклектическое сочетание  -  хоть  сейчас  на
выставку модерна.
     Следователь  оказался  немолод,  худ  и  Петрашевского   встретил   с
недоумением.
     - Садитесь, пожалуйста, - пробормотал он, - я сейчас закончу...  Пять
минут.
     Родиков писал быстро, то и дело решительно вычеркивая слова  и  целые
строки. Повесть он, что ли, пишет в рабочее время, - подумал Р.М.,  -  или
обычный рапорт требует столь кропотливой работы над словом? Жду ровно пять
минут, - решил он, - и ухожу.
     До назначенного срока оставалось двадцать секунд,  когда  следователь
внимательно  перечитал  написанное,  скомкал  лист  и  бросил  в  корзину.
Посмотрел на посетителя и улыбнулся.
     - Не жалко? - спросил Роман Михайлович.
     - Жалко, - буркнул  Родиков,  улыбка  его  мгновенно  выцвела.  -  Не
бумагу, а себя.  Знали  бы  вы,  на  что  уходит  время...  Присаживайтесь
поближе.
     Следователь  вывалил  на  стекло  стола   десятка   два   фотографий.
Раскладывая их перед Петрашевским, он говорил:
     - Читал я ваши вещи, не  все,  конечно...  Представлял  высоким  и  с
пронзительным взглядом, пронзительный взгляд - обязательно.
     - Вы, значит, любитель фантастики? - с раздражением, которого не  мог
скрыть, спросил Р.М.
     - Сын любит. Я тоже вынужден читать, чтобы не отстать в  развитии.  К
вам вот какая просьба. Очень внимательно посмотрите на снимки  и  скажите:
знакома ли вам кто-нибудь из этих женщин?
     На фотографиях были женские лица - молодые  и  не  очень.  Старых  не
было. Самой молодой из женщин можно  было  дать  лет  восемнадцать,  самой
старшей - около тридцати. Никого из них Р.М. раньше не видел. Он, впрочем,
догадывался, какая именно фотография интересует  следователя,  потому  что
лишь  одна  была   любительской.   Сфотографирована   была   девушка   лет
восемнадцати, миловидная, со светлой челкой и  большими  темными  глазами,
очень серьезная девушка, грустная даже. Играть с  Родиковым  в  логические
игры желания не было, и Р.М. покачал головой:
     - Никого не знаю. И не знал.
     - Посмотрите внимательно, - настойчиво повторил Родиков.
     - Послушайте, товарищ, - сказал Р.М., - память у меня хорошая. В свою
очередь, могу ли я получить объяснение,  что  за  фильм  вы  тут  со  мной
разыгрываете? Времени у меня нет.
     -  Не  нужно  сердиться,  Роман  Михайлович,  -  сказал   следователь
примирительно. - Знали бы вы, какие штучки  иногда  проделывает  память...
Ну, хорошо. Яковлева Надежда Леонидовна - это имя вам что-нибудь говорит?
     - Нет, не  говорит.  Я  никогда  не  знал  женщину  с  таким  именем,
отчеством и фамилией. Все?
     -  Все,  -  согласился  следователь.  -  Сейчас  я  оформлю  протокол
опознания, вы подпишете, и потом мы будем говорить только о литературе.
     - В том случае, если вы мне объясните, что означает эта выставка. Они
что - все Надежды Яковлевы?
     - Нет... Видите ли, одну из фотографий  нам  переслали  из  Каменска.
Надя Яковлева, восемнадцати лет, покончила с собой на прошлой неделе.  Вот
здесь  подпишите,  пожалуйста...  Спасибо.   Мать   подала   в   Каменскую
горпрокуратуру заявление. Начали разбираться. В  бумагах  Нади  обнаружили
папку, полную бумаг, изрисованных странными рисунками. На обложке надпись:
"Роману  Михайловичу  Петрашевскому   (Петрянову)".   Видимо,   фотографии
разослали всюду, где по адресам значится  Роман  Михайлович  Петрашевский.
Вероятнее всего, кстати, в возбуждении  уголовного  дела  будет  отказано.
Эксперты квалифицируют случай как типичное самоубийство. Но мать, конечно,
можно понять...


     Р.М. вернулся домой не сразу. Побродил по городу, заглянул в  книжные
магазины. Полки, как  обычно,  ломились  от  томов  и  томиков,  брошюр  и
альбомов, и Р.М., как обычно, ничего не купил. Из художественной прозы  он
собирал лишь  фантастику.  Классику  и  современных  авторов  тоже  читал,
конечно, - книги ему приносили знакомые или сослуживцы,  на  день  или  на
неделю, срок вполне достаточный, Р.М. был в курсе  новинок.  А  фантастику
брал у спекулянта, с которым свел знакомство давно, еще на  заре  книжного
бума...
     Красивая девушка, думал он, перебирая книги. Глаза добрые. Печальная.
А может,  он  ошибся?  Следователь  так  ведь  и  не  показал  нужную  ему
фотографию. Не положено? Зачем тогда  сказал  о  самоубийстве?  Разве  это
положено, когда идет следствие? Впрочем, следствие, кажется, еще не  идет,
есть только заявление матери, уголовное дело не  возбуждено.  Что  было  в
папке? И кому она в действительности предназначалась?  Роману  Михайловичу
Петрашевскому, да еще и Петрянову. Допустим, что в стране  есть  семьдесят
человек  с  такими  параметрами.  Но  псевдоним?  Р.М.   публиковал   свои
фантастические рассказы под фамилией Петрянов. Сначала,  когда  работал  в
"Каскаде", псевдоним был нужен,  чтобы  начальство  не  догадалось  о  его
второй  профессии.  Потом  привык.  Сейчас-то  многим  уже  известно,  что
Петрашевский и Петрянов - одно и то же  лицо.  Вот  и  девушка  эта,  Надя
Яковлева из Каменска. Откуда она знала? В прессе псевдоним не раскрывался.
Нет ли все-таки второго Петрянова-Петрашевского?
     Домой он вернулся к двенадцати. Таня сидела над  ворохом  писем.  Это
были, в основном, ответы на викторину,  которую  Р.М.  второй  год  вел  в
детском журнале. Читать письма было удовольствием, до  чего  же  некоторые
дети были умны, до чего любили фантазировать! Но удовольствие это отнимало
много времени, и часть работы Р.М. переложил на Таню.
     - Вот, - сказала она, когда муж, переодевшись в домашнее,  сел  рядом
на диван. - Послушай, что пишет Ия Карпонос, шестой класс,  между  прочим.
"Ваша задача о грузе очень легкая.  Я  ее  решила  за  пять  минут.  Нужно
увидеть, что противоречие такое: груз должен  падать,  потому  что  должен
быть удар, и груз не  должен  падать,  потому  что  удар  может  разрушить
основание. Значит, груз нужно разделить в пространстве. То есть -  на  две
части. Нижняя должна падать,  а  верхняя  должна  оставаться  на  месте  и
поддерживать установку."
     - Доподлинно, - пробормотал Роман  Михайлович.  -  Девочки  почему-то
лучше мальчиков усваивают  приемы.  Систематичнее  они,  что  ли?  Должно,
вроде, быть наоборот?
     - Ты всегда недооценивал девочек, - Таня улыбнулась.
     Р.М. промолчал. Надю Яковлеву он тоже недооценил? Не шла она  у  него
из головы, лицо так и стояло перед глазами, он был уверен,  что  правильно
угадал фотографию.
     Однако нужно было работать. До  обеда  он  подбирал  новые  задачи  к
предпоследней главе. В запасе у него было штук двадцать пять -  по  разным
наукам и даже по философии. Лучше всего получались задачи астрономические,
причину Р.М. понимал, и она была не в  пользу  его  теории:  в  астрономии
проще предсказывать и труднее проверять.
     Он отобрал две  задачи,  но  дальше  дело  застопорилось.  Таня  ушла
куда-то по хозяйственным делам, Роман Михайлович сидел за столом, думал. И
понял, наконец, что думает не о задачах и не о книге, а о  некоей  Надежде
Яковлевой.  Отчего  может  добровольно  уйти  из  жизни  молодая  девушка?
Несчастная любовь? В таком возрасте  это  воспринимается  с  такой  острой
пронзительностью, что кажется: если он изменил, зачем жить?
     Зазвонил телефон. Р.М. подождал, пока Таня поднимет трубку, вспомнил,
что жена ушла, и, ругнувшись, вышел в прихожую.
     Звонил Женя Гарнаев. Голос у него был громким и бодрым, но  звонок  в
неурочное время свидетельствовал о каком-то происшествии.
     - Что случилось? - спросил Роман Михайлович. - Тебя уволили?
     - Нет, - сказал Гарнаев, - но к тому идет. Пока получил строгача.
     - За что?
     - Сказал этим подлецам, что они подлецы.
     - Понятно, - Р.М. вздохнул. - Ты еще не усвоил, что когда  у  подлеца
власть, ему нельзя говорить, что он подлец?
     - Разве я не должен говорить правду?
     - Должен, - согласился Роман Михайлович.
     История была давней и началась с ошибки, чуть менее  масштабной,  чем
поворот сибирских рек, но для десятков людских судеб не менее драматичной.
Лет двадцать назад надумали в республике  построить  обсерваторию.  Однако
место для нее выбрали наспех и неудачно, да и коллектив был подобран вовсе
не из энтузиастов своего дела.  Сотрудники  половину  времени  тратили  на
работу, а половину - на склоки. Евгений уверял Романа Михайловича, что это
типично для многих обсерваторий:  оторванность  от  города,  необходимость
почти всегда быть  вместе  и  на  виду,  а  люди  ведь  разные,  и  многие
психологически   несовместимы...   Перспективной   и   единой    программы
исследований не существовало. Началось  многотемье,  все  были  недовольны
всеми и, прежде всего, директором.
     Р.М. плохо представлял себе, что там,  в  обсерватории,  происходило.
Знал,  что  на  директора  писали  анонимки.  Жалобы,  которые  сотрудники
подписывали, годами лежали без движения. Точно такие  же  жалобы,  но  без
подписи, вызывали немедленную проверку.
     Анонимки директора и доконали. Р.М. не знал точно, за что его в конце
концов сняли. Вовсе, однако, не за то, что не сумел создать научной  школы
и  плодил  мелкотемье.  Что-то  было,  с  наукой  не  связанное,  какие-то
хозяйственные упущения. И тогда назначили астрономам в начальники  физика,
специалиста по монокристаллам. Ни одной работы по астрономии,  но  зато  -
апломб: "Астрономия? Понадобится - через десять дней буду знать  назубок!"
И желание сделать карьеру. Руководил лабораторией в физическом  институте,
перспектив роста никаких, несмотря на то, что был  "национальным  кадром".
Стал директором и был уверен, что выговорами заставит  людей  делать  все,
что он захочет.
     С Женей Гарнаевым Роман  Михайлович  познакомился  как-то  во  Дворце
пионеров - обоих пригласили рассказать ребятам  о  космосе  и  фантастике.
Евгений был  моложе  всего  на  несколько  лет,  но  из-за  непрошибаемого
оптимизма казался юнцом. К Петрашевским он заходил довольно часто, увлекся
теорией открытий, хотел даже помогать в разработке, но  все  же  настоящим
помощником не стал - достаточно у него было и своих  проблем.  Вот  снимут
директора, - говорил он, - и можно будет  работать.  Р.М.  живописал  ему,
что, с точки зрения  науковедения,  произойдет,  когда  директора  снимут:
полный хаос, развал и  взаимное  озлобление.  Нет,  -  уверял  Евгений,  -
тогда-то все и придет в норму.
     А пока, впрочем, Гарнаев получил очередной выговор. Все по  прогнозу.
Р.М. предсказал этот выговор еще месяц назад, потому просто,  что  Евгений
старался держаться в стороне от склок, воображал, что если  он  никого  не
трогает и занимается своей диссертацией, то и его трогать не  станут.  Это
было  ошибкой.  Если  склока   захватила   коллектив,   то   неучаствующий
приравнивается дезертиру.
     - Я загляну к тебе, ты не занят? - спросил Евгений.
     - Заходи, - согласился Роман Михайлович.
     Все сегодня шло кувырком, книгой придется заниматься  вечером,  когда
стихнет уличный шум и придет второе дыхание. Если придет. А завтра -  идти
в институт, и неизвестно, удастся ли вырваться хотя бы после обеда. Плохо.
     Все же до  прихода  Гарнаева  удалось  немного  подумать.  Задача  об
излучении  квазаров  в  конце  концов  получилась.  Он  применил  обходное
решение, систему стандартов, и задача поддалась. Во всяком случае, то, что
получилось в результате, вполне могло существовать и в природе. Оставалось
главное - обсчитать идею. Все, что делал Р.М.  до  этого  момента,  наукой
почти никем не считалось. Наука - это идея плюс  математика.  Идея  -  вот
она, а считать Р.М. не  собирался.  Пусть  этим  действительно  занимаются
специалисты. Попросить Евгения? Не возьмется.  Его  тема  -  туманности  и
молодые звездные комплексы. Ну  хорошо.  Пусть  читатель-астрофизик,  если
какой-нибудь астрофизик эту книгу прочитает,  наводит  математику  сам.  А
ведь, скорее всего, пока книгу будут  печатать  -  целый  год  впереди!  -
кто-нибудь из реальных специалистов по квазарам  задачу  эту  решит,  ведь
задача настоящая, кто-то наверняка над  ней  бьется.  Опубликует  решение,
причем почти наверняка то самое,  о  котором  Р.М.  напишет  в  книге,  не
имеющей к астрофизике прямого отношения...
     Гарнаев ввалился в квартиру и поволок на кухню две тяжелые сумки,  за
ним шла Таня.
     - Слушай, - сказал Евгений, который всегда говорил подлецам, что  они
подлецы, - почему ты разрешаешь своей жене таскать такую тяжесть? Своей  я
не позволю. Если женюсь.
     - Ничего-ничего, - поторопилась Таня, - я шла за хлебом, а это просто
случайно. Помидоры выбросили по тридцать копеек государственные, да еще  в
гастрономе мясо без талонов давали. И потом, Женя, кто же  у  нас  тяжести
таскает, если не женщины? Мужчины тащат на  своих  плечах  страну,  а  мы,
женщины...
     - ...Мужчин, а с ними и всю страну, да? Вот только, почему  не  в  ту
сторону?
     Р.М. повел Евгения в кабинет, Гарнаев был громогласен,  перебить  его
могла  лишь  сирена  воздушной  тревоги,  и  Роману  Михайловичу  пришлось
безропотно выслушать  рассказ  о  том,  как  Евгений  потребовал  протокол
заседания аттестационной комиссии,  постановившей,  что  он,  Гарнаев,  не
соответствует  занимаемой  им  должности  младшего  научного   сотрудника.
Сначала ему сказали, что протокол в сейфе, а ученый секретарь болен. Тогда
Евгений нашел ученого секретаря на его личном огороде  и  потребовал  либо
протокол, либо сатисфакцию. Ученый секретарь  предпочел  выдать  протокол,
видимо, не зная, что означает иностранное слово "сатисфакция". И  что  же?
Вопросы в протоколе были сформулированы иначе, чем на самом деле. А ответы
перефразированы или  сокращены  до  неузнаваемости.  Гарнаев  заявил,  что
отправит эту фальшивку в  Отделение  Академии.  Тогда  началась  небольшая
потасовка: ему отказались выдать копию, после  стычки  он  и  обозвал  всю
директорскую мафию подлецами. Сказано это было во всеуслышание, немедленно
составили акт, и директор заполучил на Евгения компромат.
     Что тут можно было сказать?
     - Так и дальше будет, - резюмировал Р.М.  -  И  поделом.  Потому  что
позитивной программы  ни  у  кого  из  вас  нет.  И  демагогу  вашему  вам
противопоставить нечего, кроме того, что вам он не нравится.  Единственный
аргумент - не  специалист.  Ты  лучше  мне  другое  скажи...  У  тебя  вот
племянница девятнадцати лет...
     - Огонь-баба, - сообщил Евгений.
     - Вот и скажи мне, по каким причинам, кроме любовной, может покончить
с собой современная девушка?
     - Ты и психологические задачи  хочешь  включить  в  книгу?  Они  тоже
решаются по приемам?
     - Сначала ответь, - попросил Р.М.
     - Ну... Во-первых, связалась с подонками, что-то натворила,  а  потом
испугалась... Или наоборот, не она, а с ней что-то  сотворили,  и  она  не
выдержала... Или еще - наркотики. Сошла с  катушек,  и  того...  Дальше  -
алкоголизм. Впрочем, я ведь не по методике рассуждаю.
     - Жуткие вещи ты говоришь, - пробормотал Р.М. - Я и не  подумал...  А
если у нее потом  находят  папку  со  странными  рисунками  и  посвящением
некоему Петрашевскому Роману Михайловичу, прозванному Петряновым?
     - Какие рисунки-то?
     - Понятия не имею. Странные.
     - Наркотики, - убежденно сказал Гарнаев. - Видения, бред и  фантазии.
И посвящение фантасту, который может во всем  этом  разгадать  смысл.  Тем
более, что в городе только один писатель-фантаст.
     - И в стране тоже?
     Гарнаев понял, наконец, что речь идет не о решении учебной задачи.
     - Ну-ка, - потребовал он.
     Р.М. рассказал о посещении прокуратуры.
     - В этом  есть  нечто  загадочное  и  даже  романтическое,  -  сказал
Евгений.
     - Романтика самоубийства? - возмутился Р.М.
     - Я имею в виду обстоятельства. Папка, что ни говори, адресована тебе
и никому другому. Неужели ты не хотел бы поглядеть, что в ней?
     Роман Михайлович промолчал.  Не  встретив  поддержки,  Евгений  опять
переключился на обсерваторские темы,  и  Р.М.  сказал,  что  он,  пожалуй,
поработал бы еще над последней главой. Гарнаев  не  обиделся  и  пошел  на
кухню прощаться с Таней.
     До вечера работалось хорошо. Удалось подступиться к решению задачи  о
втором законе Ньютона. Задача была любопытна, учила даже к самым "стойким"
законам природы  относиться  с  долей  здравого  недоверия.  Р.М.  получил
удовольствие от хода рассуждений, методика не пробуксовывала ни  на  одном
шаге, даже прогноз-матрица на этот раз удалась.
     И тогда, под влиянием  неожиданного  порыва,  он  позвонил  Родикову.
Следователь был у себя и,  наверно,  опять  сочинял  какую-нибудь  бумагу.
Предложение побеседовать в неофициальной  обстановке  он  принял  сразу  и
сказал, что минут через десять закончит работу, и почему бы...
     Они встретились у афишной тумбы и медленно  пошли  по  направлению  к
драматическому театру.
     - Чего только я ни повидал, - говорил Родиков, - но  когда  так  вот,
совсем молодая... А что до той папки, то и мне ее  содержимое  практически
неизвестно. Рисунки. Карандаш, фломастеры, акварель... Вы девушку так и не
вспомнили?
     - Нет, - Р.М. покачал головой. - Но есть два вопроса. Первый:  почему
она это сделала? Второй: почему там  моя  фамилия?  Если  адресовано  мне,
значит, она что-то хотела этим сказать. И оттого, что я ее не знаю, ничего
не меняется. В общем, я хотел бы увидеть папку. Это возможно?
     Минуту они шли молча. Родиков обдумывал что-то,  никак  не  показывая
свое отношение к просьбе.
     - Почему она это сделала? - сказал  он  наконец.  -  В  запросе  было
сказано предположительно о психической болезни.  Только  предположительно.
Мое личное впечатление, из опыта:  она  столкнулась  с  жизнью.  Только  и
всего. Иногда это бывает убийственно. Девочка, над которой мать  тряслась,
отец с ними давно не  живет.  Матери,  знаете  ли,  иногда  большие  дуры.
Думают, что если дети у них живут  как  у  бога  за  пазухой  -  радостное
детство и  все  такое,  -  это  и  есть  правильное  воспитание.  А  потом
какой-нибудь подлец оскорбит, сам, может, и не заметив, - и все. Трагедия.
Жить не стоит. Пачка снотворного. Много таких случаев знаю. Большинство  -
девушки.  Практически  всех  откачивают.  Но  случается,  конечно,  -   не
успевают. Рисунки Нади тоже работают на эту версию. Реальности в них  нет,
жизни... А фамилия ваша... Может, и не ваша вовсе,  случаются  ведь  самые
удивительные совпадения. Это раз. А может, она любила фантастику.  Но  это
уже, понимаете, мои домыслы. А точно не знаю. Возбуждать дело прокурор  не
станет, забот и без Нади больше чем... Так что папка с рисунками останется
у матери. Попробуйте написать ей. Вы мне позвоните, я скажу адрес, секрета
здесь нет.



                                    2

     Р.М. был собой недоволен. Книгу он закончил и отослал, но,  перечитав
рукопись, понял, что в  нескольких  местах  все  же  недотянул.  Это  было
нормальное состояние. Если бы он был доволен сделанным, из этого наверняка
следовало бы, что книга - дрянь.
     В институт он теперь ходил ежедневно,  нужно  было  наверстывать.  За
прошедшие  месяцы,  пока  мысли  были  заняты  книгой,   появилось   много
публикаций по его плановой теме. Информационный бум, как говорили коллеги.
На самом деле никакого бума не было, потому что большую часть статей можно
было без вреда для науки сразу спускать  в  мусоропровод.  Избавляться  от
этого хлама Р.М. предлагал с помощью своей методики открытий.  Худо-бедно,
но работы нулевого уровня эта методика отсекала мгновенно.
     На работе к Петрашевскому относились как к человеку с приемлемыми для
ученого странностями. Никто - никто! - из сотрудников, высказывая уважение
к его работам по специальности, хроматографии  селена,  даже  не  пробовал
понять, чем он занимается дома. Никто не прочитал  хотя  бы  одну  из  его
брошюр или статей по прогнозированию открытий. Из  многих  городов  страны
незнакомые люди писали ему, спрашивали совета и советовали сами, а  здесь,
в родных пенатах, была тишь да гладь. Вот уже восемь лет он сидел за одним
и тем же столом  без  всякой  надежды  дослужиться  до  старшего  научного
сотрудника. Должности требуют локтей, а толкаться Р.М. не любил.  Когда-то
Таня ворчала: вот, мол, и этот лабораторию получил, и  тот,  оба  с  тобой
учились и уже доктора наук. Один, правда, национальный кадр, но  второй-то
-  русский.  Р.М.  устроил  семейную  сцену,  сказал  все,  что  думал   о
должностях, околонаучной возне  и  докторах-академиках  независимо  от  их
национальной принадлежности. Больше Таня об этом не заговаривала.
     Денег им, в общем, хватало  -  с  гонорарами.  Детей  не  было,  Таня
болела, потому и с работы ушла, а потом, когда можно было устроиться, Р.М.
не разрешил: помощь ему нужна была не деньгами.
     За две недели после отправки рукописи Р.М. отыскал и решил  еще  одну
задачу на прогнозирование открытия. Таня распечатала сотню экземпляров,  и
Р.М.   разослал   решение   с   методическими   указаниями   всем    своим
корреспондентам. Позвонил Родикову, тот был  занят,  торопился,  но  адрес
продиктовал и  даже  просил  звонить  еще,  на  работу  или  домой,  можно
встретиться, поговорить...
     Отправив уже письмо, Р.М. раскаялся - не  нужно  было  этого  делать.
Ему, видите ли, любопытно, а матери каково? Набросился на Таню: почему  не
отсоветовала? Но дело было сделано, и оставалось ждать.
     В институте наступила спокойная  пора,  шеф  отбыл  на  совещание  по
сильным магнитным  полям,  и  в  лаборатории  много  говорили  о  футболе,
международных  событиях,  высоких  ценах,  гнилой  картошке  и   армянских
националистах,  почему-то  считающих  Нагорный  Карабах  частью   Армении.
Впрочем, бывало, и работали. Р.М. любил самостоятельность и дома имел ее в
избытке. В институте он предпочитал выполнять то, что хотел  шеф.  Он  так
привык, бурь ему хватало с методикой и фантастическими  рассказами,  а  на
работе хотелось чего-то спокойного.
     Как-то они пошли с Таней в кино, идти не хотелось, но жена  настояла,
иногда она умела быть упорной - в таких вот мелочах. Фильм был  серым,  но
незадолго до конца один из персонажей сказал своей дочери несколько  слов,
которые  заставили  Романа  Михайловича  вздрогнуть.   И   слова-то   были
необязательные, что-то вроде "Таких ведьм, как ты, еще поискать надо!"  Но
фраза из памяти не ускользала,  и  Р.М.,  привыкнув  доверять  неожиданным
впечатлениям, долго потом искал нужную  ассоциацию  или  аналогию,  слушая
одновременно Танины рассуждения о том,  что  такие  средние  фильмы  очень
точно рассчитаны на средний уровень зрителя, и  в  этом  проявился  талант
режиссера. Ассоциаций не возникло - то единственное,  что  он  должен  был
вспомнить, на ум не пришло.
     Еще через несколько дней позвонил Родиков и пригласил погулять  после
работы. Р.М. согласился с неохотой. Он злился, с  утра  пришлось  высидеть
больше трех часов  на  семинаре,  обсуждалась  дурацкая,  по  его  мнению,
работа, которая не могла быть верной потому  хотя  бы,  что  противоречила
всем правилам науковедения. Р.М. отмолчался, он приучил себя не вступать в
заведомо бесплодные дискуссии. Чтобы доказать глупость автора, пришлось бы
потратить много времени и нервов, этого Р.М. себе  позволить  не  мог.  Но
настроение испортилось.
     С Родиковым они встретились  у  афишной  тумбы  и  медленно  пошли  к
станции метро, где был небольшой сквер и можно было посидеть на скамейке.
     -  Мать  девушки  ответила,  -  сказал  следователь  после  недолгого
молчания. - В  возбуждении  уголовного  дела,  как  я  и  предполагал,  ей
отказали. Типичный случай, девушка была на учете в психдиспансере.
     - Почему она написала вам? Я ведь дал свой домашний адрес.
     - Вам писать она то ли не захотела, то ли постеснялась. Ваши рассказы
из книги "Пространство мысли"  дочь  читала  последние  дни  перед...  Она
просит обо всем забыть, это, мол, ее беда и так далее...
     Ассоциация, которая таилась в дальних уголках  подсознания,  всплыла,
как всегда, неожиданно. Р.М. вспомнил и  удивился.  Конечно,  его  сбил  с
толку возраст Нади. Нет, идея нелепая... Впрочем, можно спросить.
     - Скажите, Сергей Борисович, фамилия у Нади, наверно, по отцу?
     - Вероятно, - Родиков пожал плечами.
     - А девичьей фамилии матери вы не знаете?
     - Нет.
     - А вы могли бы узнать? - настойчиво продолжал Р.М. - Если  я  напишу
ей сам, она может не ответить.
     - Вполне, - согласился Родиков. - А зачем вам?
     - Может быть, я знал мать Нади до замужества?
     Родиков внимательно посмотрел на Романа Михайловича.
     - Вам что-то пришло в голову? - спросил он.
     -  Привык  все  раскладывать  по  полочкам.  Вы  знаете,  что   такое
морфологический анализ?
     - Да так... - неопределенно отозвался Родиков. - У  меня  лежит  ваша
книга "Наука об открытиях", я взял ее в библиотеке еще до встречи с  вами,
но... Оглавление прочитал, помню, был так и этот  морфологический  анализ.
Кстати, я давно хотел спросить... У  вас  есть  рассказ  "Волны  Каменного
моря", я сам не читал, но сын...
     Р.М. думал о своем. Что-то отвечал Родикову, а  мысленно  просчитывал
схему. "Таких ведьм как ты..." В  этом  ключ,  интуицию  нужно  слушаться.
Узнать девичью фамилию Надиной  матери.  Еще  лучше  -  посмотреть  на  ее
фотографию или выяснить, где она жила двадцать лет назад. Может  ли  быть,
что дело в матери? Казалось бы, чушь. Но  все  объясняет.  Все?..  Девушки
нет. Нет Нади...


     Ему повезло с родителями. Это  он  сейчас  понимал  -  повезло.  А  в
детстве он отца боялся. Тянулся к нему, во  многом  подражал,  но  боялся.
Стоило  отцу  с  сумрачным  видом  войти  в  комнату,  где  Рома  играл  в
солдатиков, и у него начинали дрожать ноги.  Отец  садился  перед  ним  на
низкий продавленный диван и говорил "давай поиграем". Играли они обычно  в
шашки или в "логику".
     А маму Рома не боялся. Она ему все  разрешала,  а  он  хотел  сделать
что-нибудь наперекор и не мог, просто  руки  не  поворачивались.  Мать  он
жалел. Отец появился, когда Роме уже исполнилось четыре,  а  до  того  они
жили вдвоем, он знал, что матери трудно, она ему это часто говорила, и  он
знал, но не понимал. Еще он знал, что отец ни в чем не  был  виноват,  что
лучше его нет и не будет, но не понимал, в чем не виноват  отец,  которого
он никогда не  видел.  Когда  явился  незнакомый  мужчина,  и  мать  долго
плакала, Рома решил, что этот чужой дядя принес дурные известия  об  отце,
но оказалось, что бородатый  пришелец  и  есть  отец,  а  плачет  мама  от
радости. Рома не понимал, как можно плакать от радости, и потому ему долго
не верилось, что мать стала совсем другим человеком,  и  у  них,  наконец,
появилась семья. Позднее отца реабилитировали, но это трудное  слово  Рома
не мог в то время ни выговорить, ни понять.
     Отец пошел работать на завод - до ареста он был  инженером-механиком,
-  и  в  пятьдесят  пятом  они  впервые  "наскребли",  как  сказала  мама,
достаточно денег, чтобы снять на лето комнату в дачном поселке у моря.
     Рома отца боялся - так он считал, - но подражал ему во всем, впрочем,
этого он тоже не понимал. Отец не любил купаться, и Рома с утра до  вечера
строил с ним огромные замки из мокрого пляжного песка,  а  однажды  провел
насыпную "железную" дорогу через весь пляж до пионерского лагеря и  пустил
по ней "электричку" из спичечных коробков.
     Отец научил Рому читать и по десять раз на дню загадывал  загадки,  а
ответ требовал искать в книгах.
     - В книгах есть все, - уверял он, - нужно только не лениться искать.
     Однажды отец принес засвеченную фотографическую пластинку и предложил
Роме поглядеть на солнце. Они сидели на песке, к ним подходили  любопытные
и  просили  показать,  что  такого  интересного  можно  различить   сквозь
непрозрачное стекло.
     - Ну вот, - сказал отец, - а завтра будет главное событие - солнечное
затмение.
     День был обычным, рабочим, но Роме казалось, что  наступил  праздник,
что-то вроде Первого мая. Весь день они провели на пляже, погода  выдалась
великолепная: ни облачка, жарко, ходить босиком по песку было  невозможно.
Вскоре после полудня на диске  солнца  возникла  щербинка.  Наползала  она
медленно, никто  этого  не  замечал.  Но  день  постепенно  поблек,  стало
неестественно сумрачно. Отец  потом  говорил,  что  начали  лаять  собаки,
где-то  заблеяли  овцы.  Ничего  этого  Рома  не   слышал.   Чувства   его
сосредоточились  в  зрении,  потому  что  на  пляже  неожиданно  появилась
странная женщина. Вся в черном, закутанная в чадру, она  медленно  шла  по
берегу у самой воды и, наверно, смотрела в небо, а не перед собой,  потому
что босые ее ноги то и дело ступали в воду, она будто плыла в мелкой воде,
и была в ней  сила,  которая  не  позволяла  отвести  взгляд.  Она  прошла
недалеко от Ромы, и он почувствовал, что сейчас пойдет следом. Женщина  ни
на кого не обращала внимания,  но  всюду  люди  оборачивались  и  смотрели
вслед.
     Неожиданно отец схватил Рому за плечо и что-то сказал,  и  мгновенно,
будто в театре перед началом спектакля, отключили лампы, и оркестр заиграл
вступление - крики животных и людей, наконец, достигли  слуха  Ромы,  -  и
сразу поднялся занавес, на месте солнца  осталась  густая  и  непроглядная
синева,  окруженная   махровым   ореолом,   будто   раскаленное   вещество
выплеснулось из сердцевины светила и  растеклось  по  полированному  столу
неба неровными потеками, а внутри не осталось ничего, дыра,  которая  тихо
звенела, женщина подняла руки, чадра  упала  к  ее  ногам,  распластавшись
черной кляксой.
     Женщина звонким голосом говорила что-то, Рома не понимал ни слова и в
то же время понимал все. Она обвиняла солнце  в  том,  что  оно  забыло  о
людях, о тех, кого само же создало, а люди перестали быть людьми  и  стали
скотами, и солнце серебристым звоном отвечало, что это не  так,  что  люди
прекрасны, и нужно только уметь видеть, а это не каждому дано. Я  вижу,  -
говорила женщина, будто пела, - я вижу их души и вижу, что они  черны.  Не
черны, - звенело в небе, - а только запачканы грязью, и нужно уметь видеть
сквозь грязь. Что же мне делать, - говорила женщина, будто молилась,  -  у
меня нет сил оттирать грязь с каждого. И не  нужно,  -  слышался  звон,  -
достаточно видеть и понимать. Главное - понимать.
     Из-за края лунного диска вырвался ослепительный  луч,  темень  канула
мгновенно, опять был день, таинство кончилось, и у Ромы подкосились  ноги.
Он сел на песок, а женщина,  стоявшая  по-прежнему  спиной  к  нему,  тихо
подняла с песка чадру и пошла дальше, вся теперь в белом, будто в  саване,
и черный шлейф волочился за ней.
     Отец ожидал, что Рома станет  восторженно  говорить  о  затмении,  но
услышал  только:  "Кто  эта  женщина?"  -  "А,  местная  ведьма,  -   отец
усмехнулся, - ну как тебе корона?"
     Это слово -  ведьма  -  еще  больше  взбудоражило  сознание,  и  Рома
принялся расспрашивать. Что он мог узнать - шестилетний мальчишка?  Только
то, что зовут ее Ульвия, что ей лет тридцать пять,  и  что  у  нее  дурной
глаз, не говоря о том, что она вообще психическая. Ребята, с которыми Рома
запускал змея, уверяли, что был такой случай. Они играли на улице  поселка
- это было весной, - а Ульвия шла мимо. Какой-то бес в них  вселился:  они
побежали за ней, кричали, строили рожи, хотя и слышали  от  взрослых,  что
Ульвии следует сторониться. Она откинула чадру и  посмотрела  на  старшего
среди них, Ильяса, ему было уже десять лет, и он учился в третьем  классе.
Ничего не сказала, но Ильяс сник и больше не бежал  за  ней.  А  несколько
дней спустя заболел. Болезнь была странная, Ильяс весь распух, его отвезли
в город, и он лежал в больнице, а на лето его отправили в санаторий.
     Рома еще несколько раз видел Ульвию. Она не снимала чадры, появлялась
всегда неожиданно и исчезала неизвестно куда. Рому - а он легко поддавался
влиянию - научили бояться ведьму, не подходить  к  ней  близко,  и  уж  во
всяком случае не попадаться на глаза. Отец, который, как верил Рома,  знал
все, рассказал ему о ведьмах, перемежая правдивую информацию рассказами  о
полетах на помеле, о шабашах на  Брокене  и  прочих  атрибутах  ведьминого
быта.
     Осенью Рома пошел в школу, и  началась  новая  жизнь,  но  Ульвию  он
помнил всегда. Много лет спустя он описал свои детские впечатления в одном
из фантастических рассказов, прекрасно понимая уже, что  именно  тогда,  в
день солнечного затмения, определилась его судьба.
     Отец приучил Рому  быть  самостоятельным  хотя  бы  в  мыслях,  хотел
научить сына быть талантливым, но не  знал,  как  это  сделать,  и  потому
считал, что своего в жизни Рома добьется только упорным трудом. Рома думал
немного иначе, ему трудно было  высидеть  за  книгами  больше  трех  часов
кряду. И он разбавлял усидчивость фантазией, которой  отец  его  не  учил,
потому что считал: воображение - от бога.
     К десятому классу Рома твердо знал, чем будет заниматься после школы.
Родители  нервничали,  их  беспокоило,  будет  сын  учиться   десять   или
одиннадцать  лет.  Школьная  реформа,  которая   привела   к   образованию
одиннадцатилеток, еще не кончилась, хотя и была на  излете,  поговаривали,
что с будущего  года  все  вернется  на  круги  своя.  Хорошо  бы  так,  -
рассуждали родители, - недопустимо терять лучшие творческие годы сначала в
школе,  а  затем,  возможно,  и  в  армии.  Они  считали  Рому   человеком
творческим, в чем сам он, однако, еще не был уверен.
     Рома объявил, что станет физиком, и отец усмотрел в  этом  лишь  дань
моде, а не лично выстраданное решение. Все  тогда  увлекались  физикой,  в
кино шли фильмы "Девять дней одного года", "Иду на грозу", "Улица Ньютона,
дом один", в  космос  летали  "Востоки",  а  "Комсомольская  правда"  вела
изнурительную дискуссию о физиках и лириках, причем  лирики  явно  сдавали
позиции. "Нужна ли в космосе ветка сирени?" -  вопрошал  инженер.  "Только
физика соль, остальное все ноль, а филолог, биолог - дубины", -  пелось  в
студенческой песне, и Роман считал, что это, конечно, грубо, но все же  до
некоторой степени верно.
     Цель он определил давно: разобраться, насколько связаны с реальностью
представления о ведовстве, о "дурном глазе", о влиянии одного сознания  на
другое. Он не мог забыть подслушанной беседы  Ульвии  с  солнцем,  беседы,
которой и быть не могло, и о которой он так никому и не рассказал.
     В то время газеты довольно  много  писали  о  телепатии,  о  феномене
Вольфа   Мессинга,   о   странном   явлении   чтения   пальцами,   которое
демонстрировала  некая  Роза  Кулешова.   Кто-то   фанатически   верил   в
паранормальные явления, кто-то столь же  уверенно  утверждал,  что  ничего
подобного быть не может, потому  что  никакая  телепатия  не  в  состоянии
отменить   известных   законов   физики.   Сомневающихся,   казалось,   не
существовало. Может быть, они сомневались молча, в  газеты  и  журналы  не
писали. Роман был сомневающимся, он вычитал  где-то,  что  сомневаться  во
всем - одно из качеств настоящего ученого, и  с  тех  пор  заставлял  себя
сомневаться даже в очевидных вещах.
     Никакой серьезной литературы о ведьмах он найти не мог. Говорили, что
такая литература, конечно, существует, но  она  прочно  заперта  в  тайных
хранилищах Фундаментальной библиотеки, ее не заносят в  общие  каталоги  и
выдают редким счастливцам по особому разрешению какого-то  ведомства,  что
ли не министерства обороны.  Роман  читал  популярные  журналы  и  балдел,
потому что не знал, чему верить. Поэтому он не верил никому, в том числе и
философам, объяснявшим мир  с  суровых  позиций  диамата.  Хотел  во  всем
разобраться сам, но - как?
     Пожалуй, следовало бы плюнуть на все это и заняться делами. Дел  было
достаточно. В школе Рома шел на медаль. Значит, нужно было работать. Но он
не мог заставить себя делать больше того, что получалось само собой.  Отец
уже не определял ни круг его чтения, ни  желаний  или  склонностей.  Роман
уважал отца, понимал теперь, что именно произошло в  сорок  девятом,  отец
как-то рассказывал друзьям о своих мытарствах. Долго  рассказывал,  он  не
любил вспоминать, но в тот вечер что-то нашло на него, и он говорил долго,
его ни разу не прервали, рассказ был страшен, и Рома слышал почти все - он
сидел, как мышь, на кухне и будто бы готовил уроки.
     После того вечера он другими  глазами  смотрел  на  отца,  в  мелочах
слушался его беспрекословно и, когда бывал не согласен или хотел вспылить,
вспоминал детали  отцовского  рассказа,  представлял  себя  стоящим  перед
членами Особого совещания - ему воображались три человека во френчах, и он
слышал, как тот, что  в  центре,  монотонно  читает  заключение  тройки  -
двадцать пять лет лагерей с последующим пятилетним поражением в правах  за
шпионскую деятельность в пользу английской разведки. С отцом Рома  никогда
больше не спорил, но, став старше и определив себе жизненный путь, он и не
советовался, потому что знал: отцу его планы не понравятся, а перечить  он
не сможет.
     Рома еще  в  восьмом  классе  понял,  что  задача,  которую  он  себе
поставил, скорее всего, не имеет решения.  Ни  доказать,  ни  опровергнуть
существование так называемых паранормальных явлений он не  сможет.  Верить
же или не верить - не желал.
     Он долго думал и пришел к мысли, вовсе не тривиальной для  его  юного
возраста. Нужно создать теорию, с помощью которой можно было бы  проверять
на истинность каждое явление в любой области науки.
     Тогда-то - Рома учился в девятом классе - он познакомился с Борчакой.
Тот был на два года старше и уже заканчивал школу. Разумеется, не этим  он
привлекал Рому. В  характере  Борчаки  были  два  качества,  которых  Роме
недоставало. Во-первых, Борчака был упорным до фанатизма. Рома считал, что
именно ослиного упрямства ему  не  хватает.  Борчака,  говорят,  несколько
суток провел под окнами одного старикана, который имел дома некий предмет,
необходимый Борчаке. Что это был за предмет, никто не знал, потому что, ко
всему прочему, Борчака умел молчать. Своего он добился  -  старикан  сыпал
проклятиями, но предмет отдал. Второй чертой  характера  Борчаки,  которой
завидовал Рома, была потрясающая коммуникабельность. Рома занимался своими
"метафизическими изысками" тихо, в школе о его увлечении  мало  кто  знал.
Осталось  неизвестным,  где  Борчака  проведал,  что  девятиклассник  Рома
Петрашевский увлекается телепатией, в которой ни бельмеса не понимает. Как
бы то ни было, Борчака  подошел  к  Роме  на  перемене  и  сказал:  "Давай
поговорим". Результатом разговора  стала  их  дружба,  продолжавшаяся  три
года.
     В судьбе Романа Борчака сыграл странную роль. Он служил  одновременно
примером и антипримером. Разумеется, примером упорства. Когда-то  в  город
приезжал Вольф Мессинг и  выступал  с  "психологическими  опытами".  После
концерта Борчака сказал: "Я научусь делать  то  же".  И  учился,  тренируя
чувствительность кожи ладоней,  пальцев,  наблюдательность  и,  как  потом
выяснил Рома, способность мистифицировать окружающих. Когда  Рома  впервые
попал  к  Борчаке  домой,  тот  уже  умел  ощущать  идеомоторные  движения
партнера, то есть, в сущности,  действительно  проделывал  то  же,  что  и
Мессинг:  держал  человека  за  руку,  повторял   "думайте,   думайте"   и
безошибочно находил заранее спрятанный предмет.
     Каждый вечер теперь Рома проводил у приятеля. Уроки и книги отошли на
второй план. Боря тренировался,  а  Рома  перепрятывал  предметы,  покорно
протягивал левую руку и усиленно думал, куда Борчака  должен  идти,  чтобы
найти спрятанное. Боря уверял, что каждый "простой советский человек"  при
желании и усердии сможет этому научиться. В отличие от  Мессинга,  он  был
убежденным материалистом. Впрочем, был он немного и фокусником,  вовсе  не
ограничивая свою деятельность  простым  повторением  опытов  Мессинга.  Он
научился читать записки в запечатанных конвертах, прикладывая их к затылку
и глядя при этом на какой-нибудь  блестящий  предмет.  Это  был,  конечно,
фокус, который получался лишь в хорошей компании, уже настроившей себя  на
то, что  Боря  умеет  все.  Вера,  как  убедился  Рома,  -  великая  сила,
заставляющая принимать за чистую монету даже явное жульничество.
     Как-то во время вечеринки  дифирамбы  Борчаке  превзошли  критический
предел, и он решил поднять  свой  престиж  на  бесконечную  высоту.  Рома,
привыкший к странностям приятеля, тоже растерялся, когда  Боря  неожиданно
заявил: "Да это что! Я и летать, вообще-то,  могу!"  И  пошел  к  балкону.
Стояла весна, балконная дверь была распахнута настежь, а квартира, где они
веселились, находилась на пятом этаже. Рома потом спросил приятеля, что бы
он сделал, если бы его не удержали двадцать  рук.  Борчака  только  махнул
рукой и сказал: "Да ну... Так и должно было быть. Людей чувствовать  надо,
понял? Все, конечно, материально, но есть еще психология, правильно?"
     С Борчакой Рома написал и свой  первый  фантастический  рассказ.  Оба
хотели не  только  делать  что-то,  но  и  сказать  нечто  важное  миру  и
человечеству. Борчаке предстояли  выпускные  экзамены,  но,  вместо  того,
чтобы готовиться, он приходил к Роману, и они, споря  и  выходя  из  себя,
написали  опус  о  том,  что  к  Вильяму  Шекспиру  явился   из   будущего
путешественник во времени и  надиктовал  великому  англичанину  не  только
сюжеты,  но  и  много  готовых  стихов  из  "Гамлета,  принца   Датского".
Фантастики в середине шестидесятых издавалось все больше,  интерес  к  ней
возрастал, но книги можно было еще покупать в магазинах. Читали они много,
но   сюжет   с   Шекспиром   им   не   встречался,   они   считали    себя
первооткрывателями, разумеется, ошибаясь в этом, как и во  многом  другом.
Они еще не знали, что дружбе их скоро придет конец, что каждому  уготована
своя судьба, что Боря поедет в Новосибирский медицинский, где есть кафедра
церебральных аномалий, и после этого они не будут видеться лет пятнадцать.
А встретятся в Москве, где Борис будет жить один после  развода,  вспомнят
прошлые забавы, и врач-психиатр Борис Наумович Шлехтер  расскажет  о  том,
что завтра уезжает насовсем и собирается открыть в  Нью-Йорке  собственную
клинику. О причинах решения друга Роман Михайлович спрашивать не будет.
     От  дружбы  с  Борчакой  осталось   у   Ромы   обширное   наследство:
материальным был только рассказ о Шекспире,  все  остальное  отложилось  в
характере - упорство, некоторый даже фанатизм в достижении цели. То,  чего
не мог сделать отец, добился друг.
     Рассказ был, конечно, плохим, не так давно  Р.М.  случайно  обнаружил
рукопись в кипе старых бумаг, которые Таня приготовила сдать в  макулатуру
в обмен на абонемент Пристли. Р.М. перечитал  рассказ,  тихо  ужаснулся  и
позволил  Тане  избавиться  и  от  рукописи,  и  от  скрепленного  с   ней
отрицательного отзыва из журнала "Техника-молодежи".
     После  того,  как  Боря  уехал  в  Новосибирск,  Роман  записался   в
Фундаментальную  библиотеку,  где  и  проводил  все  время,  свободное  от
школьных занятий. Первой книгой, которую Рома  прочитал  (впрочем,  не  до
конца), была "Белая и черная магия" издания  двадцатых  годов.  Книга  его
поразила - вовсе  не  глупостью,  как  он  ожидал,  а  точными  описаниями
процедур, которые необходимо выполнять, чтобы вызвать духов, впечатляющими
описаниями странных явлений и видений, возникавших у людей, общавшихся, по
их  словам,  с  потусторонней  силой.  Было  ли  во  всем  этом   какое-то
рациональное зерно или только и исключительно шарлатанство? Разумеется, за
один вечер Рома успел только перелистать  книгу  и  прочитать  две  первые
главы. Он отложил ее и пришел на следующий день. Однако, в подсобном фонде
книги почему-то не оказалось. Пришлось заполнять новое  требование.  Через
полчаса Роман получил отказ с припиской, что означенной книги вообще нет в
библиотеке. Рома кинулся к каталогам - вчера карточка  была,  сегодня  она
исчезла! Он обратился  к  библиографу  и  узнал,  что  книга  оказалась  в
основном фонде по ошибке, ее никогда не заказывали, Роман оказался  первым
за много лет. Ошибку обнаружили и исправили, потому что книги такого  рода
хранятся в спецфонде и выдаются только  по  особому  разрешению  и  только
тому,  кто  работает  над  диссертацией,  в  которой  клеймит   буржуазные
философские течения и всякое мракобесие.
     Клеймить Роман не собирался. Он не понимал: почему, если  у  человека
есть голова на плечах и желание разобраться в чем-то самому, он  не  может
доставить   себе   такое   удовольствие.   Объяснение   библиографа   было
исчерпывающим: "Ты поймешь так, другой иначе, что это  будет?  Читай  курс
философии, мальчик, там написано, как нужно понимать".
     Ничего другого ему и не оставалось. Но философия  ему  не  нравилась:
скучно. И нет конкретного объяснения.  Бога  нет?  Нет.  Черта  нет?  Нет.
Ведьмы есть? Откуда им взяться, если нет ни бога, ни  черта?  Значит,  все
сплошное надувательство и массовый психоз.
     Что ж, среди телепатов, наверно,  действительно  много  шарлатанов  и
фокусников. Может, даже все телепаты жулики. Но кто может утверждать,  что
из правила  нет  исключений?  Кто  проверял?  Роману  нравилось  ленинское
"доверяй,  но  проверяй".  Он  доверял  физикам   и   философам,   которые
утверждали, что ведьм нет и быть не может. Но ведь он доверял им и  тогда,
когда они утверждали, что кибернетика - порождение буржуазной науки.
     Он карабкался от мысли к  мысли,  понимая,  что,  не  прочитав  книг,
пылящихся в запасниках  или  в  чьих-то  скрытых  от  любопытного  взгляда
домашних библиотеках, он не сумеет ничего толком для себя уяснить. Он  мог
только доверять, не проверяя.
     Колеблясь и сомневаясь в собственном призвании, он заканчивал  школу.
Решил поступать на физический факультет: физика обещала более общий взгляд
на мир  и  явления,  хотя  к  тайнам  человеческого  сознания  ближе  была
биология. Роман, однако, решил, что близость эта только  формальна;  лучше
рассматривать мир как целое и не зашоривать  себе  с  самого  начала  поле
обзора постулатами биологической науки.
     Роман не вел дневника, у него была "Книга  приказов".  Он  писал  сам
себе задания, письменно, по пунктам, отчитывался в выполнении  и  объявлял
сам себе выговоры, если не успевал выполнить что-нибудь  в  срок,  который
сам и намечал. Все это было похоже на популярные в то время многочисленные
и бесполезные предупреждения китайцев американским агрессорам. Появилась в
"Книге приказов" и такая запись: "Готовиться к поступлению  на  физический
факультет университета. Поставить целью жизни  исследование  и  объяснение
ведовской силы, исследование  возможностей  человека  получать  информацию
внечувственным способом".
     Он понимал внутреннюю противоречивость  задания:  мир  дается  нам  в
ощущениях и никак иначе. Но сформулировать точнее  пока  не  мог,  хотя  и
знал, что ничего мистического в дурном смысле этого слова в его  жизненной
программе нет. Думать он кое-как  научился,  а  четко  излагать  мысли  на
бумаге еще не умел.



                                    3

     Из редакции журнала "Техника  и  наука"  прислали  верстку  статьи  о
прогнозировании в физике, и Р.М. воспользовался случаем, чтобы два дня  не
появляться в институте. Ему не мешали. Вернувшись  из  командировки,  шеф,
как обычно, отметил с удовлетворением,  что  в  его  отсутствие  работа  в
лаборатории не идет, и дал каждому из  сотрудников  задания  на  ближайшую
неделю. Таков был стиль его деятельности: на  словах  утверждать,  что  не
сдерживает ничью инициативу, на деле же навязывать всем лишь свое  мнение,
свои мысли. Ну, хобби - дело ваше, это  сколько  угодно.  И  даже  хорошо.
Можно и за счет работы, если не очень нахальничать. Самовыражайтесь  дома,
а в институте - полное подчинение. Романа Михайловича это устраивало.  Шеф
искренне считал, что Петрашевскому не хватает на жизнь, и потому он  время
от времени пишет и издает никому, в сущности, не нужные брошюры по  теории
творчества, каковое, как известно, непредсказуемо. Фантастические рассказы
Петрянова шеф, естественно, не читал тоже, но  с  удовольствием  цитировал
знакомых,  утверждавших,  что  писатель  Петрянов,  конечно,   не   братья
Стругацкие. Если бы Р.М. вздумал излагать начальству азы теории  открытий,
то остался бы непонятым. Он и не излагал.
     Годы назад Р.М. развил было кипучую деятельность, ему  казалось,  что
интенсивное изучение  методики  открытий  должно  начаться  именно  в  его
институте - где же еще? Его сочли нормальным гипотезоманом, ищущим в  небе
журавля, которого там и нет вовсе. На аттестациях его то и  дело  пытались
прокатить, перевести из научных в инженеры, шеф говорил:  да  бог  с  ним,
кому он мешает, жена у  него  не  работает,  а  заскоки  -  так  это  даже
интересно, и в общении он ведь не дурак, а что не пьет и не курит, так это
его личное дело,  иногда  прогуливает  под  предлогом  работы  над  своими
бредовыми  теориями,  но  кто  не  грешен,  лучше  прогулять   под   таким
благородным предлогом, нежели из-за тяжелой после попойки головы,  к  тому
же, брошюры его и рассказы выходят в  столице,  так  что  -  пусть  его...
Противники - их  было  немного,  да  и  те  какие-то  вялые,  отношений  в
институте Р.М. старался не портить - говорили, что, если  учесть  гонорары
за книги, получится, что Петрашевский зарабатывает в среднем как завлаб, и
разве это правильно?..
     Статью Р.М. отослал утром, по дороге в  институт.  Шеф  встретил  его
прохладным кивком, а Элла Рагимовна, работавшая в лаборатории всего  месяц
и  не  усвоившая  еще  тонкостей  в   манере   обращения   сотрудников   с
Петрашевским, сообщила:
     - Роман Михайлович, вами прокуратура интересовалась, знаете?
     - Да, - небрежно отозвался он, - у меня обыск был, всю ночь искали.
     - Оружие? - спросил теоретик Асваров, сидевший за дальним столом.
     - Нет, какое у меня оружие? Искали статью о фазовом переходе, которую
я до сих пор не закончил.
     Зачем понадобилось Родикову называть свою  должность?  -  раздраженно
подумал Р.М. Он разложил бумаги, к которым не прикасался несколько дней  и
попытался заново вникнуть в проблему. Шеф часто говорил, что  Петрашевский
мог бы достичь большего. Например, защитить диссертацию.  Разумеется,  шеф
был прав, но диссертация Романа Михайловича не интересовала. Он  делал  на
работе ровно столько, чтобы  его  не  трогали  на  аттестациях.  Здесь,  в
институте, он находил примеры  для  теории  открытий,  незаметно,  сериями
вопросов, которые казались многим несвязанными друг с  другом,  он  ставил
тестовые испытания собственных методик.
     Р.М. отловил в расчетах несколько ошибок -  это  было  нормально,  он
всегда  ошибался  в  выкладках,  лишь  при  десятой  проверке  все   блохи
оказывались  убитыми.  Родикову  он  позвонил  из  автомата,  выйдя  после
рабочего дня  на  шумную  площадь  перед  драматическим  театром.  Телефон
следователя не отвечал. Домой идти не хотелось, бывали такие минуты, когда
Роману Михайловичу было тоскливо. Без видимой причины. Он медленно  шел  к
центру города, погруженный в свои мысли. Не может  быть,  -  думал  он,  -
чтобы все оказалось именно так. Этого  не  могло  быть,  это  противоречит
материализму, биологической науке. Впрочем, точно ли противоречит,  он  не
знал. И не представлял, что станет делать потом.  Допустим,  что  фамилия,
которую ему назовет Родиков (а зачем еще он звонил?),  окажется  одной  из
тех... Что тогда? Все давно прошло, и мысли те, и состояние души, а записи
наверняка уже наполовину или целиком уничтожены Таней,  время  от  времени
очищавшей от завалов его  растущий  архив.  И  все-таки,  нужно  допустить
худшее. Что тогда? Нужно будет обязательно  найти  остальных.  Да,  и  что
тогда? Предупредить? О чем? Или оказаться перед свершившимися  фактами,  о
которых он просто не знал? А может, здесь  и  нет  никакой  связи  (скорее
всего!), и даже если фамилия - одна  из  тех,  разве  это  доказательство,
достаточное для выводов?
     Мысли сбивались, связи ускользали. В молодости он увлекался проблемой
ведовства - что есть ведьмы, откуда они берутся и что умеют на самом деле?
Искал ведьм, искал литературу  о  ведьмах,  о  тайных  силах,  не  понятых
наукой. А потом, как говорят в ученом  мире,  "после  обработки  исходного
материала", пытался сам создать ведьму из обыкновенной девушки. То, чем он
занимался тогда, выглядело сейчас непроходимой  кустарщиной,  доморощенным
дилетантизмом. Дань романтике и  моде.  Бросив  "эксперименты",  он  и  не
вспоминал о них многие годы. Не нужно было ему это, другие появились идеи,
выросшие из тех, вскормленные ими, но  более  значительные,  переросшие  в
конце концов в новую, как полагал Р.М., науку - науку об открытиях.
     На противоположной стороне  улицы  уже  видна  была,  будто  огромный
гриб-боровик, старая афишная тумба. Что бы ни сказал Родиков, -  может,  и
звонил он  по  совершенно  иному  поводу?  -  все  равно  этот  неожиданно
родившийся страх останется, и никуда теперь от него не деться. Р.М.  знал,
что эта нелепая мысль будет мучить его теперь, пока не окажется правдой (и
что ему  делать  тогда?)  или  заблуждением,  и  тогда  придется  написать
рассказ, потому что иначе от этой мысли и от этого страха не избавиться. И
лучше будет для всех, если придется писать рассказ.
     Р.М. позвонил из бюро пропусков.  Телефон  Родикова  не  отвечал,  но
следователь уже сам спешил к выходу,  с  видимой  натугой  неся  портфель,
куда, наверно, запихнул все дела, не раскрытые за последний год.  Портфелю
была  придана  значительная  инерция  движения,  которую  Родиков  не  мог
преодолеть. По улице они почти бежали. На автобусной остановке следователь
бросил, наконец, портфель на тротуар и только после этого протянул  Роману
Михайловичу руку.
     - В обед, - сказал он, - зашел в магазин и взял месячный запас  мяса,
все пять кило. И фрукты на базаре.  Дикие  цены.  Дочка  не  любит,  когда
персик чуть побит. А небитые - четыре рубля. Я ей  говорю:  ты  арифметику
учила? Учила, говорит, но мятые все равно есть не буду. Как по-вашему, где
выход?
     -  Если  такой  вопрос  задает  следователь   прокуратуры,   -   Р.М.
усмехнулся, - то выхода, видимо, действительно нет.
     - Ну, знаете, - неожиданно рассердился Родиков, - не ожидал,  что  вы
будете рассуждать как обыватель.  По-вашему,  я  могу  отменить  свободные
цены? Кстати, фамилия Надиной матери до замужества была Лукьянова. Вот вам
факт, и я решительно не знаю, зачем он понадобился.
     - Лукьянова, - повторил Роман Михайлович.
     - Совершенно верно, - голос Родикова стал требовательным. Следователь
ждал объяснений.
     - Галка, - прошептал Р.М. Он знал, что был прав,  он  и  тогда  знал,
когда спрашивал. Это ужасно. Этого вообще не могло произойти,  потому  что
это невозможно. Но он знал, что было именно так.  Только  имени  не  знал.
Теперь знает. Легче от этого?
     Галка  Лукьянова.  Она  была  маленького  роста,  полноватая,  всегда
улыбалась, когда ей бывало плохо. А ей частенько было  плохо,  потому  что
она обижалась на всех и по любому поводу. Она и на Романа  обижалась  чуть
ли не каждый день, он считал ее взбалмошной девицей, с которой  невозможно
говорить на серьезные темы, но  разговаривал  он  с  ней  только  на  темы
серьезные, иных Галка не признавала.
     - Что же вы молчите? - сказал Родиков. - Услуга за услугу. Я вижу, вы
знаете об этом деле больше, чем говорите. Мать Нади вам знакома, верно?
     - Я знал Галю Лукьянову, -  медленно  сказал  Р.М.  -  Было  это  лет
двадцать назад, я работал  в  "Каскаде",  а  она  училась  в  техникуме...
кулинарном или пищевом каком-то, не помню...
     - Так-так, - пробормотал Родиков заинтересованно.
     - У нас была компания. Собирались у меня по вечерам. Человек  десять.
Спорили, слушали музыку. Галка была в нашей компании  год...  может,  чуть
больше. Потом Лукьяновы получили  новую  квартиру  на  Восьмом  километре,
добираться больше часа. Галка стала реже появляться, а потом и вовсе...
     - А дальше? - осторожно поинтересовался Родиков.
     - Все, - сухо сказал Р.М. - Вы ожидали романтической истории?
     - Я ждал откровенности, - Родиков вздохнул. -  У  вас  есть  какая-то
странная предубежденность против меня. Почему?
     - Не против вас лично...
     - Вы мне позвоните перед тем, как ехать в  Каменск,  -  требовательно
сказал Родиков. - Я вам кое-что посоветую.
     - Я вовсе не собираюсь... - начал Р.М., но  Родиков  уже  не  слышал,
пытаясь протолкнуться в подошедший автобус.


     - Танюша, - сказал Роман Михайлович, - я решил  все-таки  плюнуть  на
институт. Теряю время, и той информации, что  надеялся  иметь,  больше  не
получаю. Служить из-за зарплаты...
     Они сидели вечером на кухне и пили чай.
     - Ты думаешь об этом уже полгода, - тихо сказала Таня, - и ни разу не
сказал мне...
     - Я? - искренне удивился Р.М.  Он  был  уверен,  что  решение  пришло
неожиданно, после расставания со следователем.
     - Как по-твоему, - продолжал он, помолчав, -  мы  сможем  выкрутиться
без моих стабильных ста шестидесяти?
     - Почему же нет? Я ведь шью, печатаю...
     Это было сказано, пожалуй, слишком сильно. Шить  Таня  умела,  но  не
занималась этим профессионально лет  пятнадцать,  после  болезни,  которая
лишила ее возможности иметь детей. Впрочем,  печатала  она  великолепно  и
могла бы действительно этим зарабатывать. Почему она не сказала  ни  слова
против? Р.М. готовился к долгому  разговору  и  был  немного  обескуражен.
Может быть, Таня понимала  его  без  слов  и  могла  угадывать  не  только
желания, но и непонятые им  самим  ощущения?  Или  ей  нестерпимо  надоело
заниматься квартирой и делами мужа, захотелось иметь свое  дело?  Р.М.  не
мог представить себя без своего дела, Таню - мог.
     Предстояло, впрочем, еще одно объяснение, и Р.М. решил  отложить  его
на день-два. Пусть все утрясется  с  работой.  Не  так-то  все  это  легко
переживается в их возрасте. Конечно, второй  вопрос  не  столь  масштабен,
всего лишь поездка на несколько дней в  некий  Каменск,  о  котором  Таня,
возможно, и  не  слышала  никогда.  Но  для  семейного  бюджета,  особенно
учитывая, что Р.М. неожиданно  решил  стать  вольным  художником,  поездка
могла оказаться сокрушительной. Придется,  пожалуй,  написать  статью  для
"Земли и Вселенной", это будет рублей сто пятьдесят, и расходы окупятся, а
статью ему давно заказывали, но он не хотел писать - ни времени  не  было,
ни желания.
     Все, вроде, было обговорено, слов сказано мало, но  оба  поняли  друг
друга. Таня мыла чашки,  Р.М.  смотрел  на  замедленные  движения  жены  и
подумал вдруг, что если бы познакомился с ней тогда, когда еще  собиралась
компания, когда весь он был в проблеме  ведовства,  то,  вероятно,  и  она
могла бы... И если бы у них потом родилась дочь...
     Он встал и пошел из кухни. Включил бра в кабинете и  начал  рыться  в
нижнем ящике секретера, он помнил, что старые  картотеки  складывал  сюда.
Фамилию он знал, и знал теперь, что искать.
     Первым стоял ящичек с карточками на тему "Случаи  "сверхчувственного"
восприятия". Слово  "сверхчувственного"  было  взято  в  кавычки.  Правда,
кавычки были сделаны чернилами другого цвета, Роман поставил  их  позднее,
когда убедился, что все случаи, занесенные им на карточки,  выписанные  из
книг, журналов, газет, почерпнутые из  рассказов  знакомых,  незнакомых  и
прочих  очевидцев,  имеют  разумную  интерпретацию  вне  всяких   "сверх",
поскольку нигде и никогда никто  не  проводил  совершенно  чистого  опыта,
полностью исключающего либо какой-нибудь фокус, либо  сговор,  либо  то  и
другое  вместе.  Редкие  случаи,  когда  опыт  выглядел  все  же   чистым,
заносились на карточки голубого цвета, но и  эти  карточки,  перечеркнутые
впоследствии желтым фломастером, напоминали о том, что даже  самый  чистый
опыт при скрупулезном анализе оказывался несовершенным или  был  связан  с
остроумной и трудно обнаружимой аферой.
     Р.М. вытащил картотечный ящик и поставил на  стол.  За  "Телепатией",
данью скорее моде конца шестидесятых годов, оказалась в ящике  и  коробка,
которую он искал. Единственная коробка,  накрытая  картонной  крышкой.  На
крышке  была  наклеена  фотография,  репродукция   с   какой-то   картины,
изображающей процесс сейлемских ведьм:  несколько  женщин  с  распущенными
волосами и безумными, то ли  от  общения  с  дьяволом,  то  ли  от  пыток,
взглядами стояли перед мужчиной в судейской мантии, который потрясал перед
ними Библией и изрыгал богоугодные слова, от которых ведьмы  обязаны  были
потерять свою колдовскую  силу  и  во  всем  признаться.  Но  признаваться
женщинам было не в чем, и безумие в их взглядах было  страхом  обреченных,
не понимающих, почему их выдернули из  привычной  жизненной  круговерти  и
ввергли в этот ужас, о возможности которого они и не думали до  той  самой
минуты, когда за каждой из них явились стражники и сказали нелепые  слова,
смысл которых они поняли значительно позднее, а  может,  и  не  поняли  до
конца.
     Внутри коробки было четыре  отделения  без  названий,  в  свое  время
Роману  не  пришло  в  голову,  что  он  может  забыть  последовательность
расположения  карточек.  В  ближнем  отделении  оказались   самые   ранние
карточки, еще институтские, - систематизация случаев ведовства. Выписки из
книг, журналов, газет, переводы, конспекты лекций... Ссылки  были  указаны
везде - анонимных случаев Роман не признавал.
     Картотека собиралась восемь лет. Начал он в университете, на  третьем
курсе, первым стал рассказ о солнечном  затмении.  Последнюю  карточку  он
вложил в эту коробку, когда  понял...  Что  он  понял  тогда?  Понял,  что
частную задачу решить не может, и нужно,  согласно  общей  теории  решения
задач, взяться за проблему, более общую. Оставить в покое цель и  заняться
надцелью. Тогда он сделал шаг, которого от него  не  ждали  -  перешел  из
"Каскада" в Институт физики, где и  проработал  пятнадцать  лет.  "Каскад"
свое назначение выполнил  -  Роман  поездил  по  Союзу  немало,  налаживая
электронную аппаратуру. Из каждой командировки привозил новые  записи  для
картотеки, новые мысли и идеи, а  затем  и  новые  вопросы  для  тестов  -
методику  выявления  ведьм  он   совершенствовал   постоянно.   Конкретное
тестирование заняло три года. Ему  было  тогда  двадцать  семь,  а  Галке,
кажется, лет двадцать. Как она попала в их компанию,  Р.М.  не  помнил.  В
компании всегда кто-то появлялся, а кто-то исчезал надолго или навсегда.
     Когда-то, пряча картотечный ящик вглубь секретера,  он  подумал,  что
работа эта научила его педантичности,  тщательности  в  отборе  материала,
умению систематизировать и отсеивать факты. Педантичности  оказалось  мало
для решения задачи, - так он решил, - но достаточно, чтобы написать роман.
Потрясающую   вещь   о   средневековье   с   жуткими,   леденящими   кровь
подробностями.
     Вот, например...
     В 1587 году в небольшом кастильском городе Паленсия судили  ведьму  -
молодую красивую женщину по имени Долорес. Судили  по  стандартному  в  то
время обвинению - за связь с дьяволом. Особое совещание - тогда,  впрочем,
этот орган назывался иначе - приговорило женщину  к  стандартному  по  тем
временам приговору: изгнанию  нечистой  силы  и  сожжению.  Бесконтрольная
власть во все  эпохи  приводила  к  одинаковым  результатам  -  келейности
вынесения   судебных   решений,   отсутствию   у    подсудимого    защиты,
предопределенности  всей  процедуры,  которая  ускорялась  настолько,  что
превращалась в простой и тривиальный до обыденности акт лишения жизни. Ах,
тебя видел Хозе Герреро в обнимку  с  Сатаной?  В  костер.  На  плаху.  На
виселицу. И практически всегда - ни за что. Роман решил даже  как-то,  что
ведьмами были женщины. Женщины, которые осмеливались остаться гордыми.  На
востоке, где женщины носили чадру, их не убивали с таким  ожесточением.  А
на цивилизованном Западе...
     В отличие от многих, Долорес, видимо,  действительно  была  в  чем-то
ненормальной. На антресолях у одного любителя старины в городе... да,  вот
на карточке написано, что это был Саратов... Роман отыскал книгу,  которую
никогда и ни у кого больше не видел. Книга называлась "Процессы  ведьм"  и
была издана в  Санкт-Петербурге  в  1875  году.  Свидетели,  факты,  даты,
рисунки... Женщина эта, Долорес,  могла  неожиданно  застыть,  вглядываясь
пристально во  что-то,  невидимое  для  всех,  глаза  ее  загорались,  как
написано было в книге, "мрачным бесовским огнем, пылали как два угля", она
не слышала окружающих,  начинала  как-то  странно  двигаться,  то  и  дело
останавливаясь и ощупывая пустое пространство, будто перед ней была стена.
И наоборот, тыкалась в стену, будто пыталась пройти сквозь нее, совершенно
не понимая, что преграда непреодолима.  Она  говорила  странные  слова  на
неизвестном никому языке (это почему-то больше всего  возмущало  судей)  и
прислушивалась к чему-то, будто разговаривала с кем-то невидимым. Впрочем,
ясно с кем - с дьяволом, конечно! Потом она приходила в себя  и  удивленно
оглядывалась кругом. Она говорила, что была в сказочной стране и  пыталась
описать ее, но слов недоставало, она пыталась нарисовать увиденное, но так
и не сумела это сделать. И ее сожгли.
     Р.М. перебирал карточки и ловил себя на мысли, что оттягивает момент,
когда все же придется от белых -  фактологических  -  карточек  перейти  к
розовым - тестовым, и искать на букву "Л" мать Нади Яковлевой.
     Р.М. собрал в молодости сотни карточек прежде, чем серьезно задумался
над тем, что все эти случаи носят женские имена. Сжигали женщин. А позднее
- сажали в психушки, лишали средств к существованию,  презирали,  боялись.
Нет, мужчин сжигали тоже, и даже в больших  количествах,  но  симптоматика
оказывалась иной, объяснимой  разумными  причинами,  не  связанным  с  тем
ведовством,  которое  интересовало  Романа.  Мужчины-ведьмаки  чаще  всего
занимались  магией  -   белой   и   черной,   прорицаниями,   чаще   всего
бессмысленными, хотя случались и гениальные прозрения. Мужчины  занимались
алхимией, за что тоже платили жизнью, метод во все века был прост: донос -
арест - пытки - признание - казнь. Роман часто думал о том, как  же  могло
общество  терпеть  все  это,  почему  не  восставало.  Это   было   начало
семидесятых, за  инакомыслие  не  расстреливали,  но  ходили  разговоры  о
специальных  сумасшедших  домах,  где  и  содержатся  те,  чьи  мысли   не
согласуются с общегосударственными. Но ведь  это  были  только  слухи,  им
можно было верить или не верить, а на самом деле общество было  стабильно,
средневековье варварство осталось в глубоком прошлом. Роман подумал тогда,
что каждое  поколение  заранее  готовят  к  его  судьбе.  Людей  исподволь
заставляют привыкать к мысли, что доносить - естественно и даже хорошо для
здоровья общества. И принципы оправдания насаждаются  заранее:  не  должен
человек, донося на соседа, мучиться угрызениями совести.
     Моральные проблемы, впрочем, Романа не очень  занимали,  куда  больше
времени он  убил,  чтобы  понять,  чем  женское  ведовство  отличается  от
мужского. Поняв, он получил первые данные  для  будущих  тестов.  Основной
вывод был: любая женщина, независимо от возраста, может стать ведьмой,  то
есть "заболеть"  странным  и  часто  необъяснимым  свойством  души,  тела,
разума. Любая. Хотя реально "заболевают" немногие. Очень  немногие.  Среди
тысяч случаев, собранных на карточках, лишь  десятки  можно  было  считать
действительно ведовскими по надежности данных и, главное, по симптоматике.
Все остальное Роман, вслед за многочисленными авторами  исследований,  так
или иначе объяснял либо действием реальных,  известных  болезней,  либо  -
выдумкой. В правом верхнем углу каждой карточки стояли цифры от 1 до  5  -
"веса доверия" материала. Долорес  он  поставил  пятерку,  рассказ  о  ней
показался ему тогда вполне достоверным и типичным. Он перечитал карточку и
похвалил свою память, все оказалось примерно так,  как  ему  и  помнилось.
Сходство с Надей сомнений не вызывало.
     Р.М. отложил карточку и, теперь уже  не  сомневаясь,  быстро  отыскал
среди  розовых  прямоугольников  карточку  Галины  Лукьяновой,  помеченную
красным крестиков - как и во всех других случаях, Галкины ответы ничего не
прояснили. Решительно ничего.  Собственно,  к  тому  времени,  к  которому
относилась история с Галкой, Роман был уже почти  уверен,  что  взялся  за
дело не с того конца. Методика, которую он разработал,  была  нацелена  на
то, чтобы ведьм  выявлять  -  типичная,  как  говорят,  методика  ad  hoc,
приспособленная только для данного и никакого иного случая, и  пусть  даже
основана она была на достаточно богатом статистическом материале, но  ведь
никакой иной проверке не поддавалась. Где ее еще можно было  использовать?
Да нигде абсолютно. Ни на чем  таком,  что  наверняка  существовало  бы  в
природе. Отрицательный результат тестирования ни о чем не говорил, из него
невозможно было извлечь реальной пользы. Но это  Роман  понял,  когда  уже
потратил годы... Впрочем, он не разочаровался ни в методе,  ни  в  задаче,
которую  поставил.  Это  было  разочарование  в   собственных   умственных
способностях.
     Р.М. затолкал коробку в ящик, а ящик протиснул  на  прежнее  место  в
глубине  секретера.  Сел  к  столу   и   положил   перед   собой   розовый
прямоугольник.
     Это было в семьдесят пятом, в мае. Роман собирал компанию у себя,  но
ездили к нему неохотно: довольно далеко от центра, добираться  приходилось
с одной-двумя пересадками.  Жил  он  с  родителями,  что  тоже  доставляло
неудобства. Р.М. вспомнил, что был день выборов - когда они сидели  в  его
комнате  и  спорили  о  чем-то,   в   дверь   позвонила   делегация:   два
мальчика-пионера  и  девочка  постарше.  Мальчик  держал  обшитый  красной
материей ящичек для голосования, куда Роман - родителей  дома  не  было  -
опустил три извещения. Процедура была знакома  и  бессмысленна,  потому  и
запомнилась. Ироничный Ариф Мирзоев не преминул спросить, за какую светлую
личность он, Роман, только что отдал голоса всей семьи. Разумеется,  Роман
не знал, ему было все равно. Весь вечер  потом  разговор  вертелся  вокруг
ритуалов,  среди  которых  процедура  голосования  была   признана   самой
бездарной. А Роман приглядывался к Галке. Она сидела на краешке дивана под
торшером, снимала с книжной полки то одну книгу, то другую.  Почувствовала
на себе взгляд Романа и нахмурилась. Он сел рядом.
     - Гала, - сказал он, - я на тебя смотрю уже пять  минут,  а  ты  лишь
сейчас обратила внимание. Что-нибудь почувствовала?
     - Отвечать четко и  точно,  -  улыбнулась  Галка,  отложив  книгу.  -
Отвечаю: мне показалось, что на меня смотрят. Четко?
     - Ага, - вздохнул Роман. - Четко. И так же, как все.
     - Не гожусь я в ведьмы, - сказала Галка. - Я  вся,  знаешь,  какая-то
земная. Никогда со мной не происходило ничего  необычного.  Вот.  А  зачем
тебе это нужно?
     - Что?
     - Ну, тесты эти... Вечно  в  книгах  копаешься  и  вообще...  Нет,  я
понимаю, хобби... Но у тебя уж слишком серьезно.
     - Значит, если я начну задавать тебе вопросы, ты сбежишь?
     -  Почему?  Как  раз  наоборот.  Скучно.  Может,  от  твоих  вопросов
встряхнусь, а?
     Галке первой Роман рассказал в тот вечер о женщине на пляже, о  своих
раздумьях, о телепатах, которые не дали ничего ни уму, ни сердцу, о тайнах
женской психики, которую трудно понять, потому что в каждой женщине скрыта
ведьма  со  всеми  ирреальными   возможностями,   о   Борчаке   и   первых
фантастических опусах, он впервые так вот выстраивал свою жизнь в  цепочку
и даже сам не ожидал, что цепь окажется такой прочной, и  то,  что  прежде
казалось ему пустой тратой  времени,  вдруг  стало  выглядеть  необходимым
логическим шагом. Его  удивляло,  что  Галка  не  прерывает  рассказа,  он
никогда  не  говорил  так  долго,  оказывается,  уже  вернулись  родители,
компания разошлась, на часах было одиннадцать, а он все говорил,  и  Галка
слушала молча и не торопила его, не спешила домой.
     - Цель  жизни  обязательно  должна  быть  недостижимой,  -  убежденно
говорил Роман. - Только тогда можно сделать что-то значительное. Я уверен:
у каждого из великих была цель, которой они так и не  смогли  достичь.  Но
они все время поднимались и поднимались и потому  так  много  сделали.  Не
смотри на меня, я знаю, что я не  великий  ученый.  Но  недостижимая  цель
должна  быть  у  каждого.  Может  быть,  ведьм,  таких,  какими  они   мне
представляются, никогда и не было. Значит, я угробил столько лет  впустую?
Ни одной ведьмы вокруг себя не нашел - либо их не бывает вообще,  либо  их
нет здесь, либо моя методика ничего не стоит. Но зато у меня  есть  теперь
классификация всех случаев, и есть  систематизация  ошибок.  Всякая  наука
начинается  с  систематизации  -  этим  я  и  занимаюсь.  Это  не  высокая
математика и не сложный физический эксперимент, и не громоздкий химический
опыт. Здесь  все  зависит  только  от  моей  добросовестности,  понимаешь?
Удивительные истории, и не только средневековые.  А  как  трудно  отделять
ложь от истины... Ну, например, описание случаев левитации, вот уж ерунда.
Или полеты на метле. С этим все ясно. А когда говорят о чтении мыслей  или
телекинезе - сразу трудности. Пока отсеешь, и ведь практически  ничего  не
остается.  Ничего!  Настоящие  ведьмы,  без  шелухи,  без  наносного,  без
шарлатанства - это  особое  состояние  психики,  всего  организма,  особые
умения,   очень   редкие.   Скажем,    умение    чувствовать    реальность
несуществующего, извлекать информацию из прошлого  и  будущего,  иногда  -
видеть  сквозь  преграды.  Ведьмы  -  от  слова  "ведать",  знать.  А   им
приписывают бог знает что. Знаешь, Галка, сколько здесь работы? Для целого
института. Но я рад, что один. Делаю что и как хочу... Плохо, что обсудить
не с кем. Но что делать, если наука наша так устроена?  Развивается  вовсе
не в ту сторону, в какую должна бы. Становится все более дорогой,  размеры
приборов и аппаратуры  растут.  Телескопы  -  огромные.  Синхротроны  -  в
десятки  километров.  Когда  подобная  ситуация   возникает   в   технике,
становится  ясно,  что  нужно  обновление,  качественный   скачок.   Читай
"Алгоритм изобретения" Альтшуллера, там все четко  изложено.  В  науке  не
совсем так, но сходство есть. Появился приборный гигантизм, значит,  нужен
качественный скачок. Техника стремится к идеальному конечному результату -
есть такое понятие. А наука  -  нет.  Какой  телескоп  идеален?  Огромный?
Стоимостью в миллиард рублей? Нет,  идеальный  телескоп  -  когда  все  во
Вселенной можно увидеть  своими  глазами  без  всякого  вообще  телескопа.
Глупо, да? В том-то и дело, что это, по-моему, единственно верный путь. Но
к идеальному  не  стремятся  -  стремятся  к  верному,  надежному,  быстро
достижимому. Никто не доказал, что ведьм нет. Говорят,  что  их  не  может
быть, потому что явление это противоречит известным  законам  природы.  Не
знают однозначно, что их нет, а верят, что их быть не  может.  Но  это  не
наука! Нет ни одного надежного случая? Нет. Но нет и ни одного надежного и
окончательного  доказательства,  что  ведьм  быть  не  может.  Я   говорю,
понимаешь, не об этих, что летают на помеле и пляшут на Брокене. Я  говорю
о ведовстве как о явлении биологическом...
     Р.М. вспоминал, глядя на розовую карточку, и ловил себя на том,  что,
конечно же, не помнит точно, о чем  он  в  тот  вечер  толковал  с  Галкой
Лукьяновой, может, вовсе не о том, о чем  сейчас  вспоминалось,  и  вообще
мысли эти возникли, скорее  всего,  позднее.  Из  того  вечера  он  помнил
наверняка, что провожал Галку до автобуса,  и  они  еще  долго  стояли  на
пригорке, откуда виден  был  весь  микрорайон  с  хаотично  расположенными
пятиэтажками. Логику строителей понять было трудно, как, впрочем, и логику
его тогдашних рассуждений.
     - Знаешь, Рома, - сказала Галка, - как тебя называют ребята?
     - Нет...
     - Каббалист.
     - Почему? - искренне удивился Роман. О Каббале он, конечно, читал и в
компании рассказывал,  но  связи  между  ведовством  и  Каббалой,  древним
еврейским учением, не видел. Каббала -  поиск  истины  в  духовных  мирах,
сложная игра символами и словами - казалась ему бюрократией средневековья.
     - Ну... Не знаю. Говорят, что ты немного загнулся на книгах и тестах,
и слова означают для тебя больше, чем... ну... дождь или даже война.
     - Чепуха какая-то, - пробормотал Роман, но потом, подумав, решил, что
прозвище,  вероятно,  имеет  смысл.  Перед  человечеством  открыта   книга
природы, и письмена в ней -  элементарные  понятия,  явления,  символы.  И
нужно понять их так же, как каббалисты пытались понять и  интерпретировать
Тору. И так же, как каббалисты-нумерологи  пытались  прочесть  имя  Божие,
манипулируя словами священной книги, ученые ищут абсолютную истину,  играя
законами природы. Истину, столь же недостижимую, как для каббалистов - имя
Бога. И его, Романа, занятия действительно подобны  поискам  своеобразного
тетраграмматона. И так же безнадежно бесплодны...
     Разумеется, с  Галкой  ничего  не  получилось,  как  и  с  остальными
девушками. Не была она ведьмой, и все тут. Роман не отчаивался, хотя  было
грустно.  По  его  "архивным"  изысканиям  выходило,  что   ведьма   может
встретиться на десяток тысяч обычных женщин. Значит, чтобы найти наверняка
(при безусловной правильности тестовой методики!)  нужно  опросить  десять
тысяч девушек... Пока в его картотеке было тридцать шесть "реципиенток", и
он решительно не знал, где взять еще. Подвела его первичная идея: он  ведь
исходил из  того,  что  каждая  женщина  является  потенциальной  ведьмой,
вопросы  призваны  были   не   столько   искать,   сколько   подталкивать,
активизировать подсознание. Читал он не только литературу о паранормальных
явлениях, но и психологов штудировал, и психиатров, и по гипнозу все,  что
смог отыскать. Иногда он сам поражался,  сколько  успел  прочитать  за  те
несколько лет, что разъезжал по командировкам.
     Р.М. взял карточку и пошел к Тане - она сидела  перед  телевизором  и
вязала. Он присел рядом на диван, спросил:
     - Ты помнишь Галю Лукьянову?
     - Нет. Кто это? Из университета или из редакции?
     - Значит, с тобой я познакомился позже, - сделал вывод Р.М.
     - А, это из твоей компании, - догадалась Таня. Она знала многих, хотя
и вошла в жизнь Романа, когда компания уже распалась  -  ребята  женились,
девушки повыходили замуж, собираться стало и труднее, и значительно  менее
интересно.
     - Галя училась тогда на четвертом курсе технологического. Она -  мать
Нади Яковлевой, понимаешь?
     Таня отложила вязание и, потянувшись к телевизору, приглушила звук.
     - Ну и что? - спросила она устало. - Я вижу, ты не в себе весь вечер.
Об уходе из института ты подумывал давно, а решение  принял  сегодня,  это
из-за Нади? Не пойму я, что здесь общего?
     - С решением уйти - ничего.  Но  проследи  цепочку.  Надя  кончает  с
собой. Среди ее вещей находят папку, на которой стоит  моя  фамилия  -  не
только псевдоним, но и настоящая. Откуда ей знать? Но мать ее...
     - Я поняла,  -  сказала  Таня.  -  Ты  по  своей  обычной  склонности
впутываешь себя в историю. И сейчас хочешь  поехать  в  эту  Тьмутаракань,
чтобы поговорить с Галей, которую ты не видел двадцать лет, о  ее  дочери,
которой ты не видел никогда. И только из-за надписи на папке. А писать  ей
не хочешь, боишься, что не ответит...
     - Удивительно, - Р.М. усмехнулся. - Ты всегда  догадываешься  о  том,
что я хочу сделать, прежде, чем я о том говорю.  И  никогда  не  понимаешь
истинных причин того, что я делаю. Как это вообще возможно -  догадываться
о следствиях, не подозревая, какими были причины?
     - Я женщина, - коротко сказала Таня.
     - И, следовательно, - ведьма, - пробормотал Р.М.



                                    4

     Заявление об уходе шеф пробежал  взглядом  и  молча  спрятал  в  ящик
стола, а с Романом  Михайловичем  заговорил  о  расчетах  модели  решетки,
которую надо бы ввести в машину. Тогда Р.М. положил второе заявление -  об
отпуске на неделю  в  счет  очередного.  Шеф  прочитал  и  это  заявление,
спросил:
     - Отчего вдруг?
     На самом деле причина его не интересовала, точнее, он воображал,  что
знает  ее,  и  что  деликатная  эта   причина   как-то   связана   с   тем
обстоятельством,  что  Петрашевским   в   последнее   время   интересуется
прокуратура.  Вот  и  вчера  следователь  звонил.   Уверял,   что   ничего
серьезного, но все же из прокуратуры просто так звонить не станут.  Иногда
Петрашевский бывает невыносим, пусть себе идет в  отпуск,  посидит  неделю
дома, всем  спокойнее.  А  чем  он  дома  занимается,  и  что  у  него  со
следователем - кому какое дело.
     Подписанное  шефом  заявление  Р.М.  отнес  в  дирекцию,  о   другом,
спрятанном в ящик,  напоминать  не  стал,  через  день-другой  шеф  и  сам
перечитает  и  как-нибудь  обязательно  отреагирует.  Во  всяком   случае,
вернувшись, можно будет продолжить разговор.
     Собрался Р.М. быстро, в лаборатории все были уверены, что отъезд  его
связан с судебным делом, по которому он проходит свидетелем.
     С дневной почтой пришло  письмо  из  Министерства  электротехнической
промышленности.  Приятное  письмо,  но  и  опасное   в   некотором   роде.
Замминистра информировал, что в январе в Москве будет проведен семинар  по
изучению методики  прогнозирования  открытий,  одним  из  авторов  которой
является Р.М.Петрашевский. Означенный  Петрашевский  приглашается  принять
участие в семинаре и выступить с основным докладом.
     Таня обрадовалась необычайно - как же, признали  методику!  Соберутся
люди бог знает откуда и будут изучать теорию открытий, и это после  десяти
лет полного равнодушия. Признали! Значит,  перестройка  дошла  и  до  этих
бюрократических сфер?
     Р.М. по здравом размышлении  остудил  Танин  пыл.  Во-первых,  почему
министерство? Было бы естественно, если бы семинар провела Академия  Наук,
но она упорно молчит. Во-вторых, что  значит  "один  из  авторов"?  А  кто
второй? Видимо, там считают, что Петрашевский - член  большого  авторского
коллектива. Впрочем, кто знает, что именно считают там. Всесоюзный семинар
- его ведь нужно очень тщательно готовить, верно подобрать  участников  и,
главное,  содокладчиков.  Как  они  там  вообще  это  мыслят?  Предложение
выглядит несерьезным. Похоже, в министерстве спутали методику  открытий  с
чем-то сугубо техническим и прикладным. Поэтому нечего трубить в  фанфары,
нужно точно выяснить, что происходит.
     Однако, мысль о семинаре не отпускала, и Р.М. прикидывал  уже,  какие
материалы будут нужнее всего, и кого  из  энтузиастов  методики  в  других
городах необходимо пригласить.  Подумав  об  энтузиастах,  он  вспомнил  о
Гарнаеве, который давно уже не давал о себе знать. Стало немного стыдно  -
у того неприятности, и его исчезновение говорит о том,  что  вряд  ли  все
обошлось. Давно нужно было позвонить, привык, что Евгений обычно  является
сам.
     Гарнаев оказался дома и сообщение о семинаре воспринял  с  нормальным
энтузиазмом. Разумеется, он поедет с огромным удовольствием и даже за свой
счет, если министерство не оплатит дорожных расходов. И доклад "Открытия в
астрофизике" он подготовит. Как  дела  на  работе?  Вполне  нормально  для
такого директора. Далее последовал  рассказ,  суть  которого  сводилась  к
тому, что перестройка еще не коснулась  нашей  благословенной  республики,
если даже московская комиссия, приехав и осмотревшись, сначала  ужасается,
а потом, после "тайной  вечери"  у  президента  республиканской  Академии,
вернувшись в  Москву,  пишет  в  отчете  нечто  совершенно  неожиданное  и
диаметрально противоположное тому, о чем шла речь, когда комиссия покидала
обсерваторию. И тут уж одно из двух: либо правды на земле вовсе нет,  либо
то, что происходит, и есть правда, и тогда кому нужна эта  перестройка,  о
которой столько говорят, в том числе и директор, и московская комиссия,  а
все идет, как шло при дорогом Леониде Ильиче.
     И в этой обстановке Евгений вылез на семинаре с сообщением о методике
прогнозирования астрономических открытий. Разумеется,  привел  пример:  он
как раз доказал, что скопление звезд в Орионе  есть  молодой  комплекс,  и
сделал  это  вполне  по  методике,  пройдя,  не  споткнувшись,  все   шаги
алгоритма. Сам ходил окрыленный - так все красиво получилось! -  и  других
думал если не увлечь методикой, то хотя бы  заинтересовать  и  отвлечь  от
склок. В результате едва не схлопотал выговор по партийной линии. При  чем
здесь партия? Очень просто. В учебниках философии написано,  что  открытия
непредсказуемы. Это есть партийная линия. Гарнаев утверждает,  видите  ли,
что может открытия предсказывать. И ссылается не партийную  литературу,  а
на творения некоего Петрашевского, опубликованные почему-то  издательством
"Металлургия". Почему не "Наука"? Потому, что науки в этом нет. Сейчас, во
время перестройки слишком много  воли  дали  кое-кому  под  предлогом  так
называемого плюрализма. Подмазаться к перестройке захотели, естественно, и
всякие антинаучные элементы. Завтра, значит, Гарнаев начнет  читать  перед
наблюдениями тексты из Библии на том основании, что ведь книга же,  издана
на русском языке... В общем, вместо обсуждения методики обсудили  личность
докладчика, обещали еще и на будущей аттестации припомнить.  И  припомнят,
память у них хорошая.
     Сначала Р.М. слушал и посмеивался. Чтобы в наши дни такое, и где -  в
астрономии? Лет сорок назад такой сюжетец прошел бы на ура. Но сейчас?
     - А что сейчас? - сказал  Гарнаев  с  горечью.  -  У  нас  там  вроде
классовой борьбы. Шашки наголо - и  пошел!  Кому  пожалуешься?  Московской
комиссии,  которая   только   что   постановила,   что   директор   вполне
соответствует? В газеты писать? Писали уже. Что еще? В  суд  не  подашь  -
смешно. Демонстрацию устроить? Для этого разрешение нужно.
     Что посоветовать в подобной ситуации, Р.М. не  представлял.  Впрочем,
советовать Евгению что бы то ни было, смысла не имело - поступал он обычно
под влиянием минутного импульса.
     - У меня такое  впечатление,  -  продолжал  Гарнаев,  -  что  все  мы
находимся под колпаком у какой-то внеземной  цивилизации.  Она  специально
засылает к нам типчиков вроде нашего директора. Причем, это  массированная
диверсия, не у нас ведь одних такая ситуация, в науке это сплошь да рядом.
     - Мысль настолько не новая, - философски заметил Р.М., - что  ты  мог
бы ее и не повторять.
     Гарнаев обиделся и вспомнил, наконец, что Р.М. уезжает в Каменск.
     - Стоит ли? - засомневался он. - Девушки нет, мать ее  с  тобой  лясы
точить вряд ли захочет. Альбом? А что альбом? Подумаешь, рисунки. Я  тебе,
сидя на нашей горе, такие картинки нарисую, что  меня  кто  хочешь  психом
назовет. Иногда сидишь на семинаре и рисуешь, не глядя. Очень даже...
     Ни  спорить,  ни  рассказывать  Галкину  историю  Р.М.  не  стал.  Он
действительно не знал, как встретит его Галка. Могла швырнуть ему в голову
утюг (трагедия с дочерью, мать в состоянии аффекта), а могла броситься  на
шею.
     Вечер он потратил на то, чтобы разобрать с Таней почту и  решить  что
кому отвечать и что кому посылать. Среди писем от желающих  приобщиться  к
массовому производству открытий неожиданно оказался пакет с грифом журнала
"Знание-сила". Вернули рассказ, который Р.М. посылал  еще  весной.  Письмо
было стандартным: "Редакция согласна с  мнением  рецензента".  Разумеется,
согласна. Уже сам факт, что рассказ дали читать литконсультанту, говорил о
том, что публиковать  его  не  собирались.  Во  всякой  редакции  знакомых
авторов читают сами. Р.М. полагал, что в "Знание-сила" его знают. Впрочем,
с этой редакцией у него дела никогда не ладились. За двадцать лет он сумел
выпустить две книжки фантастики, несколько брошюр по методологии открытий,
три десятка рассказов в журналах и  альманахах  (даже  в  политиздатовском
сборнике "Современная антирелигиозная фантастика" - вот уж  чего  Р.М.  не
ожидал), но две вещи ему так и не удались: быть принятым в Союз  писателей
и опубликоваться в журнале "Знание-сила". В Союз он не  стремился,  а  вот
увидеть  свой  опус  в  "Знание-сила"  хотелось  хотя  бы  из  спортивного
интереса.
     Это была грустная фантастическая новелла  о  разочарованном  в  науке
ученом, который делает открытие именно тогда, когда,  будучи  в  состоянии
депрессии, решает бросить науку. Он понимает важность открытия - он  давно
к нему шел, - но решение принято, мир  науки  противен  ему,  за  открытие
придется бороться, а сил уже  нет.  Открытие  было  придумано  хорошее,  с
помощью методики, Р.М.  был  убежден,  что  именно  такое  открытие  будет
сделано в космологии лет через пять-шесть.
     Рассказ получился печальным, один из самых лиричных его рассказов,  в
этом Р.М. тоже был уверен. Рецензент, пересказав содержание и немного  его
переврав, показал, что ничего не понял ни в философии рассказа, ни  в  его
настроении. То есть - в сути.
     Что ж теперь? Спорить? В молодости Роман всегда спорил. Результат был
один: вторая рецензия оказывалась хуже первой.  Потом  Р.М.  начал  просто
пересылать рассказ в другую редакцию. Другие  люди,  другие  вкусы,  часто
рукопись шла в печать без единого замечания. А  если  возвращалась,  то  с
совершенно иной мотивировкой. Что не нравилось одному  рецензенту,  хвалил
другой...
     Р.М. переложил рассказ в новый пакет, написал новое письмо и попросил
Таню отправить бандероль в "Искатель".
     Потом начал собираться в дорогу. Таня  гладила  запасную  рубашку,  а
Р.М. заполнял портфель и думал о том, что вся эта история может  оказаться
простым совпадением - в жизни и не такое бывает. И Галка не та, и  надпись
на папке не к нему относится, и что тогда? Впрочем, тогда ясно - вернуться
домой и облегченно вздохнуть. А если все так,  как  он  предполагает,  вот
тогда-то что?
     Р.М. любил в своих рассказах писать об ответственности ученых за свои
действия. Ученые делали открытия, а страдали от этого невинные. Даже  если
ничего   не   взрывалось   и   не   исчезало,   последствия    оказывались
неблагоприятными, потому что авторы открытий не продумывали всех возможных
следствий. Бывало, что Р.М. оправдывал ученых - как в повести  "Лучистый",
- но чаще осуждал. Думать нужно, думать по всей морфологической схеме, шаг
алгоритма третий.
     Но как продумать следствия опыта, если эти следствия к самому  опыту,
казалось бы, не могут иметь никакого отношения. Согласно той же науке! То,
о чем Р.М.  сейчас  думает,  вспоминая  события  двадцатилетней  давности,
противоречит основным положениям биологии, хотя  -  вот  ведь  парадокс  -
полностью соответствует методике. От чего же отказаться?
     Он  аккуратно  сложил  теплую  проглаженную  рубашку  в  портфель  и,
конечно,  опять  помял.  Подумал,  что  Таня  многое  понимает  без  слов,
чувствует, что поездка для него очень важна, и ни  о  чем  не  спрашивает,
хотя и знает очень немногое, самое поверхностное. И он не должен оставлять
ее в неведении. Все рассказать? Но он еще сам  толком  не  продумал,  Таня
может неверно понять. Впрочем, ерунда. Просто он не хочет рассказывать.
     Утром  он  позвонил  Родикову  и   застал   следователя   на   месте.
Договорились о встрече. Когда Р.М. вошел в кабинет, Родиков стоял  у  окна
и, похоже, считал воробьев, рассевшихся на карнизе.
     - Вам для сведения, - сказал  следователь.  -  Галина  Константиновна
Яковлева живет сейчас одна, она разведена, бывший  муж  тоже  проживает  в
Каменске, но отношений они не поддерживают. О смерти дочери  он  узнал  от
сотрудников милиции. После  похорон  не  являлся.  Встречаться  с  ним  не
советую. Ничего толком о дочери не  знает,  бросил  их,  когда  Наде  было
тринадцать. К тому же попивает.
     - Эти сведения вам сообщили в той ориентировке? - усмехнулся Р.М.
     - Нет... Я потом запрашивал. И еще...  Хочу  вас  все-таки  спросить:
почему вы так ко мне относитесь?
     - Как?
     - Агрессивно. Мы ведь просто  разговариваем,  я  хочу  облегчить  вам
поездку, цели которой, кстати, не вполне понимаю. А вы ершитесь и смотрите
на меня как на классового врага.
     - Вы хорошо разбираетесь во взглядах, - сказал Р.М. - Именно  как  на
классового врага... Не сердитесь, это въелось в  меня  с  детства,  вы  не
виноваты, естественно. Видите ли,  мой  отец  сидел  при  Сталине.  И  про
следователя своего рассказывал.
     - Понимаю, - пробормотал Родиков, - хотя и не вполне. Судя по  вашему
возрасту, это было...
     - Посадили его в сорок девятом, дали четвертак, вышел он в  пятьдесят
четвертом, повезло, что вождь оказался не долгожителем.
     - Но времена меняются! Вы  такой  логичный  человек,  и  вдруг  такая
женская, по сути, реакция.
     -  Женская?  Вы  имеете  в  виду  эмоции?  Ну  конечно.  Это  детские
впечатления,  а  они  эмоциональны  и  потому,  кстати,  так   влияют   на
подсознание.
     - Отца били?
     - Нет, представьте, никто его, кажется, ни разу не ударил. Кстати, не
хотите ли вы сказать, что сейчас этим в вашем ведомстве не балуются?
     - Ничего я не хочу сказать, - с досадой произнес Родиков.  -  Люди  в
органах разные, как и везде. Бывает, бьют. Но при  следователях  стараются
не позволять себе... Следов нет. Иногда сам вижу: приводят  на  допрос,  а
человек уже сломан. Может, невиновен или арестован по ошибке, но - сломан,
и готов нести на себя все, что  угодно  следствию.  Это  милиция  нам  так
помогает... А  сами  следователи...  Не  знаю.  Везде  есть  гнилые  люди.
Встречаются ужасные учителя - сплошь и рядом. А врачи? В прокуратуре  тоже
люди.
     - Вы их оправдываете?
     - Хотите, чтобы я сказал "да"?
     - И сами вы не такой.
     Родиков неопределенно пожал плечами.
     - И все-таки вы мне не доверяете, - сказал он, помолчав.
     - В чем? - удивился Р.М. - Нам с вами не работать вместе.
     - Не доверяете, - упрямо повторил Родиков. - Едете вы в Каменск, имея
в мыслях какие-то обстоятельства, о которых я не  знаю.  Что-то  здесь  не
так. Что?
     - Думайте, - усмехнулся Р.М. - Есть причины,  по  которым  мне  нужно
посмотреть на рисунки и поговорить с матерью Нади.
     - Загадку загадываете?
     -  Вы  ведь  интересуетесь  моими  работами,  сами  говорили.  Вот  и
поломайте голову. Это поиск открытий, а не преступников.
     - Не знаю,  -  протянул  Родиков.  -  Может,  и  так.  Может  -  нет.
Пожалуйста, будьте осторожны.


     Р.М. пробыл у следователя больше времени, чем рассчитывал,  и  теперь
торопился. Хорошую задачку он Родикову подкинул, все  в  условии  четко  и
продумано. Вот только решения он и сам пока не знает.
     Таня проводила его до агентства Аэрофлота. Автобус-экспресс  плыл  по
шоссе как океанский лайнер, с едва  заметной  килевой  качкой,  укачивало,
хотелось спать, но Р.М. знал, что не уснет и будет  находиться  в  нервном
напряжении до тех пор, пока не надавит  на  кнопку  звонка  и  не  услышит
голоса Галки.
     Почему-то  именно  сейчас,  в  покачивании  экспресса,   в   сутолоке
аэропорта, в очереди  на  регистрацию,  ожидании  в  комнате  со  странным
названием "накопитель", а затем, наконец, в салоне  самолета  Р.М.  ощущал
любимое  им  состояние  какого-то  провала  в  собственные  мысли,   когда
рассуждения возникают не  вследствие  логических  умственных  операций,  а
являются  откуда-то  целиком,  их  нужно  только  обозреть  и   подивиться
неожиданному совершенству. Слово "вдохновение" Р.М. не любил: он занимался
методикой прогнозирования открытий, которая призвана была  изгнать  всякий
туман из этой  области  человеческой  деятельности,  оставив  рациональную
структуру. А вдохновение и все прочие словеса,  что  возле  этого  понятия
обычно  паразитируют,  относились  пока  к   области,   где   рациональное
отступает. Р.М. не любил слово  "вдохновение"  потому,  что  не  мог  пока
определить ему рационального выражения, описать алгоритмом, научить себя и
других приходить в это состояние по желанию и  в  любое  время.  Но  когда
такое  состояние  возникало  само,  Р.М.  испытывал  муки  счастья  -   он
действительно страдал, потому что хотел и мог в эти редкие  минуты  делать
все, и минут этих было мало, и случались они  вовсе  не  тогда,  когда  он
сидел за машинкой, а так вот, к примеру, как сейчас.
     Р.М. смотрел в иллюминатор на ослепительно фиолетовое небо  и  думал:
почему все-таки не Галка, а ее дочь? Объяснение уже  возникло,  но  он  не
анализировал его, старался пока просто запомнить. И одновременно  -  будто
работал параллельно еще один мозг - появлялся рассказ.



                                    5

     Наступил  День  узнавания.  Однако  прежнего  удовольствия  не  было.
Проснувшись, Кирр подумал  даже,  что  останется  дома,  хотя  приглашение
лежало на подносе -  почетный  листок,  один  из  пятидесяти.  Так  вот  и
подходит старость - когда уже не рвешься, как прежде,  первым  на  планете
узнать ответ на очередной сакраментальный вопрос. Он  должен  пойти,  ведь
задавать  будут  именно  его  вопрос,   впрочем,   искаженный   почти   до
неузнаваемости многочисленными поправками. Может, потому и не хочется идти
на церемонию? Уязвленное самолюбие. Нет, пожалуй.
     Кирр  заставил  себя  встать,  умыться  и  позавтракать.  Сел   перед
телеэкраном, но аппарат не включал, думал. Почему мир устроен именно  так,
а не иначе? Вот вопрос, на который никогда не будет ответа. Много  сезонов
назад, когда еще только был открыт этот закон природы - закон  вопросов  и
ответов, - одним из первых на  церемонии  узнавания  был  задан  вопрос  о
сущности всего. И это был единственный случай, когда прямой ответ  не  был
получен. Вместо этого каждый, кто присутствовал на церемонии, ощутил ужас.
Больше никто никогда подобных вопросов не задавал.
     Кирр  вышел  на  балкон.  Город  опустел,  на  улицах  не  было  даже
полицейских. Интересно, - подумал Кирр, - что спросит сегодня  полицейское
начальство? Вроде бы все в нашей  жизни  давно  регламентировано,  однако,
каждый раз после Дня узнавания в своде  законов  появляется  нечто  новое.
Даже подметальщики улиц собираются в этот день и задают  свои  вопросы,  и
получают ответы, так и достигается прогресс во всех сферах жизни, во  всех
без исключения. Месяц на обдумывание вопроса, и миг, чтобы  узнать  ответ.
О, это великий закон природы, более универсальный, чем законы  сохранения,
потому что ведь и законы сохранения стали известны  людям  в  какой-то  из
Дней узнавания.
     Тысячи  лет  назад  люди  молились  богам.  Богу-земле,  например,  и
Богу-плодородию. Собирались в храмах и возносили молитвы.  И  вот  однажды
священник церкви  Лунния,  придя  в  состояние  экстаза,  вместо  обычного
обращения к Богу-погоде с просьбой о  прекращении  дождей,  вопросил  его:
скажи, бог наш, ну  почему  третий  месяц  идут  беспрестанные  дожди,  ну
почему? И сотни молящихся одновременно с пастырем произнесли эти слова.
     И услышали ответ.
     Это не было гласом небес. Просто каждый, и в храме, и на поле,  и  на
городской площади, везде, на всей планете неожиданно понял, что  дожди  на
континенте идут потому, что над океаном Мира возник стойкий антициклон,  и
над береговой линией постоянно конденсируется влага.
     Никто  не  знал,  что  такое  конденсация,  невежество  древних  было
беспредельным. Тысяча лет  прошла  прежде,  чем  люди  отточили  искусство
задавать вопросы, прежде,  чем  люди  поняли,  что  логика  познания  мира
требует постепенности и продуманности. Можно задать  вопрос  и  не  понять
ответ. Можно задать вопрос и вообще не получить ответа.
     Сначала вопрошатели собирались в храмах и думали,  что  обращаются  к
богу. Но однажды был задан вопрос:  "Кто  ты,  Всемогущий?  Какой  ты?"  К
изумлению священнослужителей, ответ гласил: "Я  не  всемогущ,  потому  что
никто не может быть всемогущим. Я не бог, потому что богов не  существует.
Я - Природа, я - Мир, в котором вы живете, и во мне  нет  разума,  а  есть
одно только чистое знание, потому что природа знает о себе все".
     Вот так. Что осталось сейчас от церкви? Величественные здания храмов,
в которых разместили научные лаборатории и где ставили опыты, чтобы понять
ответы Природы. Понять, чтобы суметь задать  следующий  вопрос.  Искусство
задавать вопросы развивалось веками:  вопрос  нужно  было  поставить  так,
чтобы ответ не был ни тривиальным, ни непонятным.
     У Природы нет тайн от людей, - говорили философы, - у нее есть ответы
на все наши вопросы, нужно только уметь  правильно  их  задать,  а  это  -
великое искусство.
     Что же случилось? Почему Кирр не пойдет сегодня в Совет физиков и  не
будет вместе  с  другими  спрашивать  Природу:  какова  критическая  масса
обогащенного урана, необходимая для начала цепной реакции?
     Ответ получат, конечно, и без его, Кирра, участия,  в  Совете  всегда
избыток  избранных  на  случай  смерти  кого-нибудь,  болезни   или   иных
обстоятельств. У него, Кирра, иные обстоятельства. Он убежден, что  вопрос
о критической массе урана задавать нельзя. Природа слепа и  туга  на  ухо,
она слышит лишь общее мнение, а не мысли каждого. До каждого ей нет  дела.
Какова критическая масса? А через месяц  спросят:  как  создать  из  урана
взрывное устройство? То, что будет задан этот вопрос, Кирр не сомневался.
     Мысль, которая пришла ему в  голову,  выглядела  кощунственной  и  не
укладывалась в философскую концепцию Мира. Кирр это понимал  и  никому  не
рассказывал о том, над чем размышлял последние недели. Нужно ли  обо  всем
существенном и несущественном, главном и второстепенном в науке,  технике,
жизни   спрашивать   Природу?   Почему   бы   не   попробовать    ответить
самостоятельно? Может быть, не получится. Наверняка, придется потратить не
один месяц или даже не один год, чтобы самим отыскать  ответ.  Может,  это
вообще не удастся. Но нужно пробовать. Пытаться! Думать и искать...
     Что делать? Как убедить людей сначала думать самим, и лишь в  крайнем
случае - спрашивать? Почему обязательно - спрашивать? Почему нельзя самим?
Почему?


     Любопытная ситуация с этим неведомым Кирром. Он  не  человек,  схема,
человека нужно будет еще придумать. Расхожая форма "нужно  уметь  задавать
вопросы природе", если ей придать  прямой  смысл.  Что  это  за  мир,  где
природа прямо и недвусмысленно  отвечает  на  вопросы?  Природа-бог?  Нет,
конечно,  бог  неинтересен.  Может  быть,  этот  мир  находится  в  памяти
компьютера, и сам Кирр - всего лишь эвристическая программа,  способная  к
саморазвитию и по  мере  накопления  знаний  обращающаяся  с  вопросами  к
внешним запоминающим устройствам? Впрочем, это тоже не очень  интересно  -
было, старо, отличаются разве что нюансы. Нет. Самое интересное в  идее  -
ее возможная естественность. Реальный  мир,  похожий  на  наш,  в  котором
законы природы организованы именно таким образом. Какой мир лучше: наш или
мир Кирра, где природа изначально все о себе знает, и где познающий  разум
может развиваться, не экспериментируя, а лишь задавая вопросы и осмысливая
ответы, чтобы задать новые вопросы.
     Почему именно сейчас пришла в голову эта идея? Он все время  думал  о
Наде Яковлевой. И родился Кирр. Почему? Что общего? Может, если он ответит
на этот вопрос, то и с Надей станет яснее?
     Пропустить идею через проверочную  часть  алгоритма  открытий?  Найти
слабину и попытаться усилить позитивную часть?
     Р.М. привычно пробежал мыслью по ступеням  алгоритма,  но  ничего  не
получил в результате. Идея не изменилась, ее  способность  к  саморазвитию
оказалась небольшой. Нет, - подумал Р.М., - так нельзя. Нужно вернуться  к
начальной стадии алгоритма и переформулировать идею.
     Самолет  качнуло,  началось  снижение,  зажглось  табло  "Пристегните
ремни". Р.М. отвлекся от рассуждений и впервые зримо представил себе,  что
скоро окажется в городе, где не был ни разу в жизни. После  того,  как  он
ушел из "Каскада" и  перестал  мотаться  по  командировкам,  он  отвык  от
аэропортов, вокзалов, полтора десятка лет вообще никуда не выезжал,  кроме
редких  конференций,  а  там  все  расписано,  и  за   него   беспокоились
оргкомитеты. Он поежился, представив, как будет ходить из одной  гостиницы
в другую, и Галку  увидит  только  завтра.  А  если  и  вовсе  не  удастся
устроиться? Плохо, что  в  Каменске  нет  знакомых  -  энтузиастов  теории
открытий, готовых и место в гостинице выбить, и приютить, если нужно.
     Однако с жильем получилось как нельзя лучше. У выхода из  аэровокзала
Р.М. увидел вывеску квартирного бюро, и  еще  через  пару  часов,  оставив
портфель в небольшой комнатке, сданной ему на пять  суток  старушкой,  сын
которой укатил на север зарабатывать большие деньги, он шел по центральной
(она же  единственная,  хорошо  освещенная)  улице  города  и  смотрел  по
сторонам, стараясь "войти"  в  новый  архитектурный  стиль.  Было  еще  не
поздно, можно и к Галке явиться, но Р.М. не торопился.
     Каменск выглядел типичным провинциальным городом: широкая центральная
улица, названная, естественно, именем  Ленина,  и  множество  отходящих  в
стороны улочек и тупиков - похоже было на елочную ветку с  иголками.  Одна
из таких иголок, темная, одно- и двухэтажная, остановила  внимание  Романа
Михайловича, потому что на табличке он прочитал "Улица генерала Неделина".
Здесь жила Надя, и здесь сейчас его не ждет Галка.
     Р.М. зашел в пустое кафе на углу и съел порцию  сосисок,  разглядывая
обшарпанную стену дома напротив. Смеркалось,  в  окнах  начали  зажигаться
огни. Шел по улице, разглядывая номера домов,  поднимался  по  лестнице  и
звонил в обитую по-старинке дерматином дверь будто кто-то другой,  а  Р.М.
рефлексировал в сторонке и не мог остановить этого другого себя,  слишком,
по его мнению, торопливого.
     Звонок оказался резким, Р.М. не любил звонки, они  его  отвлекали,  в
своей квартире он давно оборвал провод, и гости сначала тщетно  давили  на
кнопку, а потом отчаянно стучали. Стук его почему-то не отвлекал.
     За дверью долго было  тихо,  и  Р.М.  с  некоторым  даже  облегчением
повернулся, чтобы уйти и никогда больше (такое у  него  возникло  странное
желание!) не возвращаться, но в это время послышались легкие  шаги,  и  он
понял, что кто-то за дверью смотрит в глазок. Дверь  открылась,  в  темной
прихожей можно было разглядеть только силуэт женщины. Сам-то он  стоял  на
свету, под тусклой лампочкой.
     - Здравствуй,  Рома,  -  сказала  женщина,  будто  они  только  вчера
расстались после вечеринки, и голос был тот же, Р.М. узнал его  сразу.  Он
ничего не сказал, неожиданно перехватило в горле.  Он  вошел  в  прихожую,
дверь захлопнулась. Несколько мгновений была  полная  темнота,  будто  его
просвечивали рентгеном - хотели разглядеть, что он  есть  на  самом  деле.
Возникло и исчезло ощущение ужасного падения в пропасть, а потом  вспыхнул
свет.
     Галка почти не изменилась за двадцать лет. Точнее,  изменилась  ровно
настолько, насколько изменился и он сам. Прическа только... Раньше  у  нее
была короткая стрижка, а теперь - локоны, спускавшиеся на плечи.
     - Здравствуй, Галя, - пробормотал он.
     - Ты все-таки пришел к нам, - странным голосом сказала Галка.
     Они прошли в комнату, где все было настолько стандартно, что  взгляду
не за что было зацепиться. Полированная стенка из четырех  секций,  диван,
стол, два кресла - нормальный  набор  современного  импортного  интерьера.
Галка подтолкнула Романа Михайловича к креслу, в которое он  и  опустился,
сразу почувствовав, что смертельно устал и никогда больше из этого  кресла
не поднимется. Галка вышла из комнаты,  дала  ему  время  придти  в  себя,
собраться с мыслями. А может, просто у нее чайник выкипал  на  плите,  кто
знает.
     Р.М. огляделся и понял, что  с  умыслом  был  посажен  именно  в  это
кресло, а не, скажем, на диван. Прямо перед ним в простенке висела большая
- в половину ватманского листа - фотография. На мосту через широкую реку -
Волгу, наверно? - стояла девушка. Снимок был  сделан  с  какой-то  странно
высокой точки, была видна и вода внизу, и даже теплоход. Надя -  он  узнал
ее - смотрела на фотографа, приподняв голову, и оттого, наверно, выглядела
упрямой и строгой. Она была в легком летнем платье без рукавов,  у  Романа
Михайловича заныло сердце, он подумал, что приезд его нелеп, сейчас войдет
Галка, они будут смотреть  на  фотографию  и  молчать,  потому  что  Галка
говорить не захочет, а он так и не найдет в себе сил спрашивать, посидит и
уйдет, опустошенный и проклинающий себя за душевную черствость, и  сегодня
же улетит, и впредь сто раз подумает, прежде чем являться куда  бы  то  ни
было незваным гостем.
     Вошла Галка с подносом, на котором стояли две  огромные  чашки  кофе,
блюдо с бутербродами, сахарница.
     - Может, тебе что-нибудь посолиднее? - спросила она. - Есть борщ. А?
     - Спасибо, Галя, не надо, - сказал Р.М.
     - Знаешь, Рома, с тех пор, как нет Наденьки, я заставляю себя  каждый
день  готовить  что-нибудь  вкусное...  Раньше  не  успевала,   а   теперь
заставляю. Ты поешь, хорошо?
     Пришлось ему есть  борщ,  а  Галка  сидела  рядом  и  пристально  его
рассматривала. Возникла неловкость: говорить с полным ртом  Р.М.  не  мог,
чувствовал себя глупо, а Галка все не отрывала взгляда.
     - Рома, - сказала  она,  -  давай  договоримся.  Ты  не  будешь  меня
утешать. От слов мне бывает плохо, я начинаю реветь.
     Р.М. кивнул. Потом они пили кофе, и Галка говорила - почему-то  не  о
дочери, а о бывшем муже.
     - Ты веришь в любовь в сорок лет? Я не верила. Потом пришлось. Как  у
нас с ним было раньше, в первые дни... Так у него с ней, с его новой...  У
нас это продолжалось месяц или  два,  потом  привыкли,  началась  семейная
жизнь... То есть, хочу сказать - семейный  стандарт,  который  иногда  как
кость в горле, и не сбежишь,  потому  что  стандарт,  а  от  стандарта  не
сбегают. Во всяком случае, такие, как я. Если бы я смогла  все  сохранить,
если бы он не ушел... хотя что я... все равно он бы ее встретил.  Но  если
бы... Мне все время кажется, что Наденька ничего бы не...  Понимаешь?  Так
мне кажется...
     Галка замолчала, смотрела в стол, мяла руками край скатерти,  и  Р.М.
неожиданно увидел, что ее всю трясет. Она не  плакала,  внешне  оставалась
даже спокойна, но ее била дрожь, и это оказалось  так  страшно,  что  Р.М.
растерялся  вконец.  Может,  именно   от   растерянности   он   и   сделал
единственное, что должен был сделать. Обошел стол, обнял  Галку,  заставил
пересесть на диван, и  Галка  прижалась  к  нему,  продолжая  дрожать,  он
чувствовал теперь, как ей плохо и только сильнее прижимал к себе.
     Постепенно Галка успокоилась, и Р.М. ощутил неловкость от  того,  что
делает нечто, логически необъяснимое, но отстраниться не мог,  нужно  было
какое-то действие или слово, или то и другое вместе.
     - Господи, - сказала Галка, уткнувшись носом в его плечо,  -  где  ты
был так долго, Рома? Ты же умнее нас всех, и ты бы еще тогда все  понял...
Я ведь понимать не хотела, только почувствовать и помочь. И другие тоже. А
нужно было именно понять... Только ты мог бы...
     - Галя, - медленно сказал Р.М., - я ведь ничего, ну совсем  ничего  о
тебе не знаю. Я и услышал о тебе, то есть понял, что это именно ты,  когда
мне сказали о рисунках... нет, и тогда не понял, потом...
     - Тогда, потом, - Галка вздохнула. - Спасибо,  что  приехал.  Ты  все
поймешь, потому что кроме тебя некому. А  я  ведь  сначала  боялась,  даже
отвечать на письмо не  хотела,  дура...  Они  ведь  все  решили,  что  моя
девочка... что у нее психическая болезнь. Все признаки нашли. Им надо было
как-то объяснить, почему она это сделала. Может, действительно я виновата?
А тебя не было. Ты бы посоветовал...
     - Но я даже не знал, где ты, - пробормотал Р.М.
     - Да нет, Рома, это я так... Хотела на школу в суд...  Будто  довели.
Господи, глупо как... Все время ищу виноватых. Я тебе все расскажу, только
не сейчас, ты ведь не уезжаешь? У тебя есть другие дела?
     - Нет.
     - А где твой чемодан?
     - Портфель... Я снял комнату у одной бабки.
     - Ты с ума сошел. Ты же ехал ко мне. Думал, я тебя в дом не пущу? Иди
и принеси свои вещи, а я пока все приготовлю... Нет, не ходи. Там  ведь  у
тебя ничего такого? Завтра заберешь. А то уйдешь и не вернешься. Сиди тут,
я сейчас... Хочешь еще кофе? Или чаю?
     - Галя, ну что ты суетишься?
     Сопротивлялся он, впрочем, слабо.
     - Где ты работаешь? - спросил он.
     -  Я  не  говорила?  На  кондитерской  фабрике.  Я   ведь   закончила
технологический, если ты не забыл. А потом пришлось переквалифицироваться,
это уже после рождения Наденьки. На химическом стало невмоготу,  постоянно
болела голова... Здесь тоже нелегко... Вот, пей  и  ешь,  печеного  ничего
нет, я завтра, после смены, мне в утреннюю...
     Они пили чай, говорили на посторонние темы: о том, кого  из  "бывших"
видит Роман, и что у  него  с  работой,  он  обязательно  должен  дать  ей
почитать что-нибудь свое, из нового. О Наде  не  было  сказано  ни  слова,
обоим нужно было привыкнуть друг  к  другу,  подождать,  чтобы  в  воздухе
возникли странные волны доверия, никем не определенные и все же  не  менее
материальные, чем мысль или чувство.
     Галка постелила ему на диване, и  он  с  блаженством  растянулся  под
одеялом. Галка возилась на кухне, потом в  ванной,  наконец,  все  стихло,
Р.М. услышал ее шаги в соседней комнате, он не знал, что  там,  и  пытался
представить. Наверно, такая  же  стандартная  спальня,  и  Галка  стоит  у
зеркала в ночной рубашке и думает - о чем?
     - Галя, - позвал он, зная, что не уснет, и она не уснет тоже, слишком
многое еще осталось несказанным.
     - Галя, - повторил он, - о чем ты думаешь?
     Она появилась на пороге - темный силуэт, тихий,  как  привидение.  Он
почему-то понял, что ей опять  плохо,  что  она  вся  дрожит,  и  вскочил,
подбежал к ней, не успев подумать, каким смешным выглядит в своих немодных
трусах, тощий и угловатый. Галка  плакала,  и  Р.М.  опять  не  знал,  что
сказать и чем помочь, и начал целовать ее в  глаза,  щеки,  губы,  на  миг
мелькнула мысль, что все это должно было произойти не сейчас,  а  двадцать
лет назад.
     Соседняя комната, которую Р.М. так и не увидел, была  совсем  темной,
сквозь тяжелые занавески не проникал свет уличных фонарей. Все здесь  было
сотворено из какого-то нереального  внепространственного  и  вневременного
материала.
     Р.М. пришел в себя много позднее, возможно, уже под утро, но еще было
все так же темно, и он  знал,  что  Галка  тоже  не  спит,  хотя  и  лежит
неподвижно, прижавшись лбом к его плечу. Он  тихо  провел  ладонью  по  ее
волосам, и она коротко вздохнула.
     - Рома, - сказала она едва слышным шепотом, - ты же фантаст... Почему
нельзя вернуть все назад?
     - На сколько? - спросил Р.М. - На пять лет? Десять?
     - На восемнадцать с половиной. В тот  вечер,  когда  ты  сказал,  что
ведьмы из меня не получится. И я поняла, что больше для тебя не существую.
     - Ты...
     - Не понимаю, как ты пишешь свои рассказы. Ты никогда не разбирался в
психологии.
     - У меня не люди, а  схемы,  -  пробормотал  Р.М.,  цитируя  какую-то
рецензию.
     Он чувствовал, что Галка глотает слезы и не знал, что делать,  потому
что самым естественным было бы обнять  ее  и  шептать  слова,  которые  от
частого употребления стали невыносимо банальными, но тем не менее остались
единственными, и он не мог их  произнести,  потому  что  знал:  тогда  все
изменится в жизни, и не нужно это. Что же делать, господи?
     Ему показалось, что Галка заснула, он и  сам  задремал,  снилось  ему
что-то глупое, а  потом  он  открыл  глаза,  и  было  уже  утро,  портьеры
раздвинуты, тонкий солнечный луч прорезал спальню по диагонали.  Галки  не
было.
     Прямо перед ним висел на стене рисунок в рамке. Пустынная  местность,
будто дно огромной чаши, края которой  угадывались  где-то  высоко  вдали.
Уходящая к краю чаши перспектива дороги, по которой шагали глаза. Р.М.  не
мог бы сказать, почему решил, что глаза движутся к зрителю - десятки глаз,
близких и далеких. Ничего больше, кроме  глаз,  на  дороге,  и  вообще  на
рисунке  не  было.  И  оттого  становилось   жутковато.   Какая   странная
фантазия... Каждое  утро  Галка,  проснувшись,  видела  перед  собой  это.
Укоряющие, осуждающие, зовущие, смеющиеся глаза. Так и рехнуться недолго -
если постоянно видеть это. Когда Галка повесила  рисунок?  До  или  после?
Если после - зачем? И если это рисунок Нади... А чей же еще? Была  ли  это
только фантазия, игра воображения или... Что - или?  Нет,  рано  об  этом.
Даже думать рано. Думать - значит анализировать.
     Вот странно, подумал Р.М. Ему  всегда  казалось,  что  только  анализ
способен проникнуть в суть чего бы то ни  было.  Даже  если  речь  идет  о
человеческих  отношениях.  Говорят,  что  женщины  способны  понимать,  не
анализируя.  Сердцем.  На   деле   -   тем   же   мозгом,   только   иначе
запрограммированным,  с  иной,   отличной   от   мужской,   логикой,   где
эвристические принципы, еще не познанные, играют значительно большую роль,
нежели формальная логика. К сожалению, он не женщина. Может быть, тогда он
понял бы все и сразу, и  не  мучился  бы  сейчас,  глядя  на  эту  нелепую
картинку.
     Р.М. оделся и пошел на кухню. Листок бумаги лежал на столе: "Рома!  Я
вернусь в четыре. Может, раньше, если  удастся.  Еда  в  холодильнике.  На
тумбочке в спальне две папки. Обе - тебе. Не удивляйся, там кое-что  твое.
Пожалуйста, будь дома, когда я вернусь."
     В спальне,  на  тумбочке  около  кровати,  действительно  лежали  две
картонные папки. На верхней ровным почерком, с правильным  наклоном,  было
аккуратно  написано:  "Петрянову   (Петрашевскому)   Роману   Михайловичу,
писателю-фантасту". Другая папка выглядела гораздо старше, надписи на  ней
не оказалось,  но  вся  обложка  была  изрисована  неправильными  линиями,
кругами, сложным орнаментом, будто кто-то бездумно водил ручкой,  сидя  на
скучном собрании и думая о своем.  Примерно  такие  каракули  рисовал  сам
Р.М., когда размышлял о чем-нибудь.
     Эту папку он и раскрыл первой. В ней оказались третьи  или  четвертые
экземпляры  отпечатанных  на  машинке  рукописей  рассказов.  "Электронный
композитор", "Пища", "Новый Герострат"... Господи, какое старье!  Как  эти
рукописи попали к Галке? Впрочем, кажется, он сам и подарил. В то время он
только пробовал  писать,  после  единственного  опыта  с  Борчакой  прошло
несколько  лет,  рассказы  были  слабенькими  настолько,  что  сейчас   их
невозможно было перечитывать без душевного кряхтения.
     Р.М.  обратил   внимание   на   несколько   листков,   почему-то   не
отпечатанных, а исписанных мелким неряшливым почерком. Это был его почерк,
никогда не отличавшийся четкостью, и это тоже был рассказ с  претенциозным
названием "Последнее творение гения". Вот уж действительно...
     "Великий  австрийский  композитор  Фридрих-Август  отбросил  перо   и
откинулся в кресле, закрыв  глаза.  Последнее  проведение  темы  в  басах,
небольшое скерцо, и все - симфония будет закончена. Он уже слышал  мелодию
этого  скерцо,  изумительную  и  щемящую   мелодию,   от   которой   слезы
наворачивались на глаза. Он должен был записать ее, чтобы не забыть,  и...
не мог."
     М-да. Потрясающе. Р.М. вспомнил: он  написал  это  в  день  Галкиного
рождения.  Написал  в  подарок  и  не  успел  перепечатать.  К  музыканту,
начавшему  писать  симфонию,  является   прорицатель   и   говорит:   едва
произведение  будет  закончено,  композитор  умрет.  Дело   происходит   в
восемнадцатом веке. Композитор считает себя человеком несуеверным, в  свои
пятьдесят умирать не собирается, симфонию ему заказал герцог к  рождеству,
нужно писать, и к дьяволу всякие глупости.  За  неделю  готовы  три  части
большой симфонии, ею мог бы гордиться сам Гайдн.  В  четвертой  части  уже
есть главная тема, есть развитие, но нет коды. Нет, и все тут.
     Наконец Фридрих-Август сам себе признается, что ему страшно.  Бросить
писать? Герцог и  не  поймет,  что  ему  подсунули  незаконченную  музыку.
Композитор оркеструет свое творение и несет партитуру  во  дворец.  Но  на
половине дороги  останавливается.  Герцог  ничтожество.  Но  он-то,  он  -
композитор! Что он делает? Он губит себя: достаточно один  раз  слукавить,
недосказать, недоделать - и конец. Дело не в самоуважении, хотя и оно тоже
уйдет. Он композитор. Его цель - совершенство. Он не сможет  жить,  потому
что уже слышит этот грандиозный финал, каждую его ноту, и пока не запишет,
не сможет ни есть, ни пить как все люди. Он уморит себя. А  если  запишет?
Умрет. Нет, глупости. Это суеверие, господь не может быть так  безжалостен
к своему сыну.
     Фридрих-Август физически не может ступить и шагу в направлении дворца
герцога. И поворачивает назад. Он измучен. Когда он садится за фортепьяно,
перо оставляет на бумаге кляксы вместо нот. Но к  утру  все  готово.  Весь
финал. Солнце встает в тот момент, когда  он  записывает  последнюю  ноту,
быстро выводит внизу "Fine" и отбрасывает перо. Ну? Что? Он  ждет,  в  нем
больше нет музыки, она вся вытекла на нотные листы. Он пуст, и  сейчас  он
умрет. Но ничего не происходит, и полчаса  спустя  композитор  несется  ко
дворцу герцога, сжимая в руке папку с клавиром, радуясь тому,  что  жив  и
будет жить, и еще напишет много симфоний, и завтра же возьмется за  оперу.
Он лишний раз убедился в том, что суеверия - ложь. Ему  перебегает  дорогу
черная кошка, и он с хохотом пытается поддеть ее носком туфли...
     На  этом  рассказ,  вообще  говоря,   кончался.   Этакий   бравурный,
написанный  второпях  финал,  некоторые  слова  он  даже  сокращал  -  так
торопился, Галка  звала  к  шести,  он  опаздывал,  не  хотел  являться  с
незаконченным подарком, как тот, придуманный им, композитор. Галка, он это
помнил, была очень довольна.
     Поздно вечером, когда  все  натанцевались,  и  разговоры  перешли  на
серьезные темы, он попросил у Галки рукопись и, сидя за  кухонным  столом,
вписал несколько строк. Симфония Фридриха-Августа была  исполнена  в  день
Рождества.  Едва  отзвучала  последняя  нота,  композитор,   сидевший   за
клавесином  и  показывавший  вступления,  поднялся,   чтобы   поклониться,
пошатнулся и упал лицом на клавиатуру. Когда  к  нему  подбежали,  он  был
мертв. Симфония была закончена,  ибо  произведение  искусства  лишь  тогда
может считаться завершенным, когда  его  услышали.  Не  композитор  ставит
"Fine", а слушатель...
     Новый финал рассказа был написан чуть получше, но тоже - полный короб
красивостей, литературщина. Р.М. уронил листы в папку и  поспешно  завязал
тесемки. К тому же, и идея стара как мир, не может быть,  чтобы  никто  из
классиков не написал чего-то подобного. Зачем  Галка  хранила  все  это  и
зачем отдала ему сейчас, вместе с рисунками?
     Он  вспомнил  глаза,  шагающие  по  дороге.  Если  сделать   человека
совершенно невидимым, он ослепнет.  Нужно,  чтобы  глаза  остались  видны.
Люди-невидимки? Это было бы слишком примитивно. Тогда что?
     Р.М. открыл папку, опасаясь, что увидит именно примитив  фантазии,  в
котором только взгляд следователя, к фантазиям вообще не  приученный,  мог
разглядеть что-то болезненно-отстраненное.
     Первый рисунок был вполне реалистическим портретом  Галки.  Карандаш.
Что-то в таком духе рисуют сейчас самодеятельные художники  на  Приморском
бульваре: "Портрет за 20 минут и 10 рублей". Галка улыбалась, позируя,  но
было  в  рисунке  нечто   странное.   Что?   Второй   рисунок   тоже   был
реалистическим, на этот  раз  Надя  изобразила  себя.  Хорошо  изобразила,
сходство с фотографией, висевшей в гостиной, было очевидным.  И  было  еще
нечто, делавшее рисунок необычным. Р.М. вышел в гостиную и сравнил рисунок
с фотографией. Судя  по  всему,  Надя  рисовала  себя,  глядя  в  зеркало.
Наверно, довольно естественный способ для новичка в живописи. Впрочем,  он
не знал точно. Но почему она и Галку нарисовала в зеркальном отражении?
     Следующий  рисунок  был  набором  цветных  пятен.  Акварель.   Полный
диссонанс.   Все   равно,   что   на   фортепьяно   взять   режущую   слух
последовательность нот. Будто  специально  подбирала.  Вряд  ли  Р.М.,  не
будучи знатоком ни в живописи, ни в музыке, мог  бы  точно  сформулировать
свое впечатление, но оно было именно таким: специально подобранная злость.
На кого? На что? Может, в последовательности цветов  был  смысл?  В  конце
концов, можно  ведь  и  каждую  букву  обозначить  цветом,  а  не  знаком.
Последовательностью цветов и оттенков писать вполне осмысленные  тексты  и
даже передавать тонкие движения души. Нормальная каббалистическая идея,  -
подумал Р.М.
     Четвертый рисунок был почти точным повторением предыдущего,  с  одним
отличием - почти по диагонали лист пересекала черная неровная полоса. Р.М.
быстро перевернул несколько листов. Это было похоже на мультик. Все те  же
цветовые пятна - Надя удивительно точно повторяла и расположение, и форму,
и главное, все оттенки цвета. Впрочем, главное ли? Менялось лишь положение
черной полосы. Будто змея извивалась, черная, неприятная, безглазая. Имеет
ли значение последовательность рисунков?
     Р.М. насчитал в папке двенадцать  рисунков  со  змеей,  а  всего  сто
шестьдесят три листа,  и  это  было,  пожалуй,  единственным  рациональным
выводом, который он сделал. Рисунки нельзя было определить как абстрактную
живопись или примитивизм. Во всяком случае, Р.М. на это не решился бы.  Он
видел картины абстракционистов, с недавних пор их выставляли даже в  залах
Музея искусств. Они не вызывали в нем никаких эмоций. В  Надиных  рисунках
было настроение. Или это ему только  казалось  -  тоска,  ощущение  осени,
дождя за окном, перестука капель?
     Несколько раз возникали на  рисунках  четко,  в  деталях  прописанные
глаза и уши. В самых неожиданных местах и всегда сами по себе.  Иногда  по
одному, чаще в паре, а то и целой вереницей. Р.М. подумал, что смысл здесь
должен быть - ведь это были единственные  реалистические,  а  может,  даже
узнаваемые, "предметы". Возможно ли, что все, изображенное на листах, Надя
сама видела и слышала? Можно спросить у  Галки,  остались  ли  после  Нади
какие-нибудь записи на магнитофоне? На большинстве кассет  наверняка  рок,
ансамбли, в  лучшем  случае  Пугачева,  Леонтьев  (или  Надя  предпочитала
"Аквариум" и "Машину времени"?). Можно пролистать все бумаги, но стали  ли
эксперты слушать подряд все записи? А слушал бы  он  сам  -  только  из-за
смутного предположения, что уши на рисунках означают нечто такое, что Надя
действительно слышала там, где она  действительно  видела  то,  что  потом
пыталась изобразить?..
     Каким бы ни был смысл рисунков, на папке стояло его имя. Значит, Надя
считала, что если кто-то и сможет дойти до  смысла,  то  именно  он.  Так?
Уточнение: только он или он - в числе прочих?
     Р.М. закрыл папку и пошел на кухню пить  чай  с  бутербродами.  Потом
отыскал в прихожей ключи и вышел на улицу. Утром все выглядело не так, как
вчера, даже сосисочная  на  углу  оказалась  не  мрачной  забегаловкой,  а
довольно милым заведением с яркой вывеской и тремя выносными столиками  на
тротуаре.
     Р.М. медленно брел по улице,  особенных  мыслей  не  было,  да  и  не
особенные проскакивали изредка, как разряды молний. Он знал,  однако,  это
свое состояние. Вот-вот должно было придти решение задачи, над которой  он
размышлял  все  утро.  Он   хотел   уже   не   столько   понять,   сколько
удостовериться, что понял правильно. Когда Галка согласилась участвовать в
"ведьминых тестах", у него сложилась уже система,  четкая  и  однозначная.
Галка была не первой и даже не десятой. Они работали больше двух недель  -
вопросник содержал около полутора тысяч вопросов, на  которые  нужно  было
отвечать, тщательно подумав.
     А самый первый тест из десятка вопросов Роман составил  -  он  это  и
сейчас помнил - в номере гостиницы "Россия", только не той, московской,  а
заштатного караван-сарая в городе с длинным восточным названием,  куда  он
приехал в  очередную  командировку.  Ребята-наладчики  здесь  были  вполне
толковыми, могли бы  и  сами  управиться,  но  по  инструкции  требовалось
присутствие представителя  головной  организации.  Обижать  их  недоверием
Роман не хотел - "ребята" были раза в  полтора  старше  него  -  и  только
следил  за  работой.  Вечером  он  потопал,  как   делал   это   во   всех
командировках, в местную публичку, где, к своему изумлению, обнаружил  две
редчайшие книги по черной и белой  магии,  изданные  в  середине  прошлого
века.
     Книги ему выдали только  после  того,  как  он  принес  из  института
бумагу, в которой было написано, что для наладки счетно-решающих машин ему
позарез  необходимы  дополнительные  знания  по  магическим   дисциплинам.
Справку ему выдали на удивление быстро, он думал, что ничего не получится,
но "ребята" были благодарны ему  за  то,  что  он  не  мешал  им  шевелить
мозгами, и сделали все сами, недоумевая, конечно, но не показывая  -  мало
ли какие хобби бывают у людей.
     Весь субботний день Роман провел в фонде редких изданий под неусыпным
взглядом библиографа, который, видимо, полагал, что приезжий специалист по
электронным системам послан специально для того, чтобы повредить старинные
книги, не  выдававшиеся,  судя  по  формуляру,  с  одна  тысяча  девятьсот
пятьдесят восьмого года.  На  форзацах  книг  синели  печати  "проверено".
Недоставало только  оттиснуть  "мин  нет".  Мин,  в  смысле  подкопов  под
марксистскую идеологию, в книгах  действительно  не  содержалось,  а  были
забавные наставления на  разные  случаи  жизни.  Роман  и  посмеивался,  и
призадумывался над иными советами.
     В прошлом веке, когда книги были изданы, к  этим  советам  относились
серьезно. Но сейчас? С детства каждый воспитывался в убеждении, что нет ни
бога,  ни  черта.  Непонятно:   запретители   наверху   больше   верят   в
идеологическую действенность этих вот книг, чем  в  собственное  оружие  -
ленинскую теорию познания? Роман не понимал, почему прячут от людей книги.
Даже Ницше или Гитлера. Люди вынесли  от  Гитлера  столько,  что  вряд  ли
найдется в Союзе идиот, который, прочитав "Майн кампф", воскликнет "А ведь
прав был этот Адольф!" А если и найдется, то сразу  будет  ясно,  чего  он
стоит. Тоже ведь тест.
     В науке - это Роман усвоил твердо - прогресс зависит  от  доступности
информации. Засекреченность той или иной области не позволяет,  во-первых,
другим научным дисциплинам развиваться  гармонично,  черпать  из  колодца,
забранного  решеткой,  и  во-вторых,  для  самой  этой  секретной  области
наступают не лучшие времена, поскольку отсутствие обмена  профессиональной
информацией  замедляет  и   ее   развитие.   Ну,   допустим,   секретность
ракетостроения или ядерной физики можно объяснить вражеским окружением (но
ведь не делятся и со своими!).  А  как  оправдать  глухую  засекреченность
работ Фрейда или Шопенгауэра? Если они были  идиотами,  то  читай  себе  и
хихикай, вооруженный знанием подлинного марксизма. Если же  ты,  читатель,
не в состоянии разобраться, где у Фрейда правда,  а  где  заблуждения,  то
грош цена всем нашим институтам - даром там хлеб едят,  если  не  способны
научить главному: способности отличать истину от  заблуждения,  плохое  от
хорошего.
     Он сделал выписки, а вечером, в номере гостиницы, пока  не  подселили
какого-нибудь пьяненького соседа, Роман составил свой первый тест, взяв за
основу вопросы к ведьмам, опубликованные в книжке.
     В проблеме ведовства Роман видел проблему сугубо  материалистическую,
даже прикладную, и долгом считал очистить ее от чуши и шелухи, которых  за
века накопилось столько, что сама проблема  перестала  быть  видна  в  том
первозданном виде, в каком ее создала природа. Проблема представлялась ему
не   психиатрической    и    даже    не    психологической,    а    именно
познавательно-логической,  какие  ему  всегда  нравились.  Его  привлекала
систематика, поиск общего в разнородных, казалось бы, явлениях и  задачах.
И здесь было чем  заняться.  Анализ  феноменов,  описанных  в  литературе.
Выявление объективных закономерностей. Использование их для обучения.
     В тот вечер, казалось, снизошло на него нечто  -  можно  назвать  это
вдохновением, хотя сам Роман это слово не любил. Впоследствии, когда  была
уже создана методика открытий, он оценил с ее позиций тот первый вопросник
и нашел, что сделано было все без единого сбоя.  Случайно?  Интуитивно?  В
конце концов, неважно, какое слово сказано, главное - в тот вечер началось
настоящее дело его жизни.
     А Галка  появилась  в  их  компании  позднее.  Кропотливая  работа  с
вопросами заставила ее проникнуться  к  Роману  не  только  уважением,  но
практически безграничным доверием. Среди вопросов были и такие, на которые
и наедине с собой не всегда решишься ответить. Но если решаешься, то идешь
и дальше. Как-то она призналась Роману, что, по ее мнению, духовная  связь
значительно больше сближает людей,  чем  физическая.  Физическая  близость
может возникнуть под  влиянием  ситуации.  Близость  духовная  несравненно
прочнее и глубже.  Если  муж  изменил  жене,  это  может  быть  глупостью,
порывом, не зависящим от разума, и черт  знает  чем  еще.  Если  же  он  с
трудностями своими, заботами идет не к жене, а к  другой  женщине,  и  она
становится ему советником и другом (вовсе не любовницей!), -  вот  измена,
которую простить нельзя, потому что это измена разума, продуманная,  а  не
случайная...
     Недели через две после начала  работы  с  Галкой  -  они  встречались
теперь каждый вечер - Роман уже не представлял, как сможет обходиться  без
этих бесед и неспешных прогулок. Ведьмы из Галки не получалось,  но  Роман
все еще полагал, что работа  только  начинается,  вопросы  не  отработаны,
статистика недостаточна для выводов. В общем, все впереди.
     Так он думал вплоть до того вечера -  это  было  года  через  полтора
после того, как они с  Галкой  расстались,  -  когда  вроде  бы  следовало
закончить анализ очередного теста. Неожиданно для себя Роман сказал  "все,
хватит!" Нужно двигаться иначе.  Разумеется,  нужно  двигаться.  А  работа
по-старому - это топтание  на  месте.  Количество  растет,  но  ничего  не
меняется. А уже пора.
     Что именно нужно делать, он тогда понимал еще смутно. Не было четкого
осознания, что впереди работа на  долгие  годы  -  теория  прогнозирования
открытий, куда  поиск  ведьм  входил  лишь  как  частный  случай  создания
алгоритма...
     Р.М. забрал у бабки  свой  портфель  и  вернулся  к  Галке.  Еще  раз
внимательно просмотрел все рисунки. Он  не  старался  понять  их  смысл  -
главное, как ему казалось, он разобрал, а в деталях теперь  не  разберется
никто.
     Неужели, - думал он, - цена должна быть так высока? То, что он  читал
когда-то о ведьмах, вовсе не наталкивало на мысль о том, что  они  сжигали
сами себя в молодости, если это не делало за них общество. Нет, доживали и
до глубокой старости, ведьме Нэнси из Кентукки, он помнил, было больше ста
лет. Значит, в случившемся виноват он, Роман Михайлович  Петрашевский,  ни
сном, ни духом ни о чем не подозревавший. В то время у него и в мыслях  не
было ничего подобного. В то время... Он и сейчас  с  трудом  мог  если  не
убедить себя, то уговорить, что тесты, с которыми два  десятка  лет  назад
работала Галка, отразились на ее дочери, которой  тогда  и  в  проекте  не
было. Незнание, неумение - разве это оправдание глупости? А разве, если он
будет так вот сидеть и повторять "я виноват", кому-то станет легче? К тому
же, и не уверен он вовсе в логике своих рассуждений.
     Р.М. ходил по комнате кругами - вокруг стола - и  думал,  что  уехать
нужно сегодня же. Больше, чем он узнал и понял, он здесь не  узнает  и  не
поймет.
     До возвращения Галки оставались еще  три  часа,  и  Р.М.,  достав  из
портфеля несколько листов бумаги, сел  за  кухонный  стол.  Писал  быстро,
мысли уже выстроились.
     "Система  тестов  должна  была  выявлять  и  стимулировать   свойства
психики,  позволявшие  некоторым  женщинам  в  редких  случаях   проявлять
неожиданные способности: уходить из реального мира в  иллюзорный,  ощущать
чужое состояние и даже  -  иногда  -  мысли,  предвидеть  будущее.  Тесты,
конечно, не могли возбуждать эти свойства, если их не существовало. Думать
иначе было бы антинаучно, граничило бы с попытками  лысенковцев  создавать
новые сорта пшеницы с помощью "воспитания". Так, во всяком случае, я думал
двадцать лет назад. Есть, однако, существенная разница  между  пшеницей  и
человеком. Словом можно загипнотизировать, можно включить  подсознательную
деятельность, словом можно даже убить. Значит, в принципе, слово (а  тесты
могли стать таким словом независимо от желания экспериментатора)  способно
пробудить  к  действию  неожиданные  возможности   психики,   если   такие
возможности потенциально существуют. Иными словами,  если  ведовство  есть
общее, хотя и глубоко запрятанное  свойство  женской  натуры,  тест  может
пробудить  его,  превратить  "нормальную"  женщину  в  ведьму.  Неудача  с
тестированием могла в свое время быть либо следствием  неверной  методики,
либо отсутствием среди тестируемых потенциальных ведьм,  либо  проявлением
неизвестных пока законов природы. То есть результат можно интерпретировать
как  угодно.  Я  интерпретировал  его   как   ущербность   методики,   как
необходимость перехода к решению более общей задачи -  к  созданию  теории
научных открытий.
     Решение этой задачи заняло  пятнадцать  лет  и  отвлекло  от  частной
проблемы,  с  которой  все  началось.  Частная  эта   проблема   стала   и
неинтересной, выглядела юношеским увлечением без реального смысла. В  этом
заключалась ошибка  -  нужно  было  вернуться  к  ведьмам  и  пересмотреть
концепцию  на  основе  методологии  открытий.  Возможно,  это  помогло  бы
избежать трагедии.
     Наука требует безусловной повторяемости и воспроизводимости событий в
эксперименте,  ведьмы  были  и   остались   явлением   непредсказуемым   и
невоспроизводимым. Противоречие: явление существует и в  то  же  время  не
существует, поскольку невоспроизводимо. Более того: явление существует как
нечто, данное нам в ощущениях, и не существует,  поскольку  объясняется  в
крайнем радикальном случае происками дьявола, а в наименее  радикальном  -
физическими законами, которые  противоречат  известным  (например,  закону
распространения     электромагнитных     волн).     Нарушается     принцип
последовательности в  развитии  науки  -  один  из  немногих,  на  которых
покоится все научное здание. Противоречие выглядит настолько глубоким, что
разрешить его пытаются на основе общефилософских принципов: частные  науки
пасуют. Кончается это навешиванием  ярлыков:  ведовство  есть  религиозный
дурман, либо просто невежество. Следствие: религии без  боя  отдается  то,
что может служить мощным оружием в борьбе с той же религией. Отдается  под
тем  лишь  предлогом,  что  явление  не  доказано  и,  следовательно,   не
существует. Доказывать, впрочем, обязана наука - религии достаточно  веры.
Самое страшное в этом: как могла наука сдать позиции без боя и утверждать,
что был закончен блестящей победой? Конкретно-познавательная проблема была
возведена в ранг мировоззренческой прежде времени,  хотя  всем,  наоборот,
казалось, что время упущено, и нужно было с  этими  мистическими  штучками
бороться и раньше, и эффективнее.  Там,  где  философия  торопится  занять
позиции, конкретные науки часто пасуют, заранее эти позиции оставляя..."


     Р.М. вспомнил, как беседовал с деканом.  Было  это  на  пятом  курсе,
незадолго до зимней сессии. На семинаре по научному атеизму Роман поспорил
с преподавателем, отвечая по теме "Религиозные  предрассудки  и  борьба  с
ними". Когда преподаватель потребовал "а вы дурман-то развейте,  я  говорю
об экстрасенсах и о том,  какой  вред  эта  мода  наносит  антирелигиозной
пропаганде". Роман заявил, что никакого вреда атеизму экстрасенс  принести
не может по двум причинам. Если он шарлатан, то для  атеизма  это  хорошо,
потому что позволяет разоблачить его, показав, до  чего  опускаются  люди,
имеющие слабый научный багаж и  нечистую  совесть,  и  на  кого  опираются
сторонники мистицизма. И  второе:  если  экстрасенс  действительно  что-то
собой представляет, это тем более интересно и хорошо, поскольку  позволяет
узнать о природе  нечто  новое  и,  естественно,  материальное  и  к  богу
отношения не имеющее, ибо товарищ преподаватель не станет ведь утверждать,
что паранормальные явления, если они есть, свидетельствуют о существовании
нематериального мира.
     Преподаватель у них был средним, как все, спорить  со  студентами  не
считал нужным. Кто умнее - Энгельс или Петрашевский? Естественно, Энгельс.
Говорят, что в спорах рождается истина. Конечно. А если истина  давно  уже
родилась?
     Преподавателю было больше пятидесяти, и предмет свой он знал хорошо -
так хорошо, что однажды участвовал  в  публичном  диспуте  со  служителями
культа по поводу религиозных  праздников.  Служители  сыпали  цитатами  из
Евангелий и Пророков, из Корана и Торы, интерпретируя их очень оригинально
и проявляя гибкость мышления, граничащую с фарисейством.  А  преподаватель
выдавал цитаты из классиков марксизма-ленинизма,  но  интерпретировать  не
брался, ибо  это  грозило  более  серьезными  санкциями,  нежели  те,  что
последовали бы в случае провала дискуссии.
     - Вот что,  Петрашевский,  -  сказал  преподаватель,  выслушав  ответ
Романа, - о ваших странных увлечениях все знают. Это, допустим,  мода.  Но
нужно и разбираться в том, чем увлекаетесь. Иначе можете скатиться. Тройку
я вам ставлю потому, что вы человек соображающий, а не потому, что знающий
истину.
     - Никто истину не знает, - буркнул Роман. - Я хоть пытаюсь понять,  а
вы заранее решили, что не стоит?
     Ответа он не получил, но несколько дней спустя его вызвали к  декану.
Декана  Р.М.  помнил  лучше  -  звали  его  Абдулла  Рагимович,   был   он
физиком-теоретиком, довольно известным в  Союзе.  Абдулла-муэллим  спорить
любил, на семинарах по квантам даже требовал: "Спорьте, если не понимаете,
в споре поймете. Или я пойму - а вдруг мы неправы вместе с Ландау?" Роману
казалось  удивительным,  что  готовность  спорить  кончалась,  едва   речь
заходила об идеологических проблемах.  Роман  не  задумывался  о  сущности
времени, в котором жил. Как говорили позже, начиналась  эпоха  застоя.  Но
Роман, как многие другие, этого не замечал.  Нормальное  для  многих  было
время. Нормальное даже в том смысле, что говорить приходилось не  то,  что
думаешь, а то, что нужно, о чем пишут сегодняшние  газеты.  Это  считалось
естественным, потому что давно стало привычным. Что думал декан о ведьмах,
осталось неизвестным, Роман мог судить лишь о том, что было сказано.
     - У вас там конфликт произошел с... - Абдулла-муэллим назвал  фамилию
преподавателя, которую Р.М. так и не вспомнил. - Он  написал  докладную  в
деканат, просит обратить на вас внимание...
     - В каком смысле? - спросил Роман, хотя на языке вертелось другое.
     - В прямом, Петрашевский. Я давно за вами наблюдаю. Вы мне нравитесь,
умеете думать. Но разбрасываетесь. Есть ведь границы. Не мы их установили,
не нам отменять. Вы пришли учиться, верно?
     - Я учусь.
     - Учитесь, - согласился декан и, немного  помолчав,  продолжал.  -  В
общем, так. В докладной написано, что  вы  занимаетесь  богоискательством.
Что-то собираете о ведьмах. Извините, это  ведь  чушь!  Пришли  учиться  -
учитесь. Хотите в общественной  жизни  -  пожалуйста.  КВН  на  факультете
организовали - почему бы и вам не  поучаствовать?  Если  с  юмором  слабо,
идите в НСО, там все серьезно. Или вот вечер готовят к новому году,  танцы
там, песни... В общем, есть занятия, которыми должен заниматься студент, а
есть вещи, которые он делать не должен. И докладные эти мне ни к чему.
     - Но я...
     - Дома занимайтесь, чем хотите. Только тихо. А здесь нужно быть...
     - Как все, - вставил Роман.
     -  Ну  зачем  как  все?  Проявляйте  инициативу.  Но   в   правильном
направлении.
     Роман  промолчал,  потому  что  декан  его  не  слушал.  Он  проводил
разъяснительную работу и удивлялся, почему способный студент  не  понимает
очевидных истин.
     - Подумайте, - скучным голосом закончил декан. - Докладная у меня,  и
если что, понимаете... Подумайте, Петрашевский.


     И ведь сдержал слово! Месяца полтора спустя Роман получил выговор  по
комсомольской линии за низкий идейно-политический  уровень.  Причина  была
глупа до невозможности: на факультетском вечере по случаю окончания сессии
он во всеуслышание заявил, что ведьмы - явление вполне материального  мира
и к религии не имеют никакого отношения.
     Роман рассказал дома об этой истории, и отец долго  молчал,  а  потом
махнул  рукой  и  сказал:  "Ты  тоже,  Рома,  дурак,   извини.   Если   уж
интересуешься чем-то этаким, не лезь в бутылку". - "А  что,  сейчас  сорок
девятый год?" - агрессивно спросил Роман. "Время не то,  но  люди  те  же.
Сколько прошло? Двадцать лет. Даже  одно  поколение  не  сменилось.  А  за
пятилетку людей не переделаешь. Тем более, что  и  переделывать  никто  не
хочет. Удобнее". - "Что удобнее?" - спросил Роман. "Идти к  коммунизму,  -
пояснил отец, - чтобы в сторону не сворачивали.  Для  каждого  стада  свой
пастух". - "Это ты себя, что ли, стадом считаешь?" - возмутился Роман.  "И
себя, и тебя тоже, что ты обижаешься? Так оно  и  есть.  Если  в  обществе
главную роль играют запреты и ограничения, то  общество,  по  определению,
становится стадом. Или стаей. Видишь ли, на деле - сколько людей,  столько
и мнений. А цель у нас одна на всех. Коммунизм. Люди, однако, все  разные.
Одному коммунизм вообще ни к чему. Другой  рад  бы  строить,  да  неохота.
Таких, кстати, большинство. И так далее. Но невозможно всем идти  к  одной
цели, если мнений так много.  Разбредемся.  Вот  и  нужна  рука.  Пастырь.
Вождь. Как скажет, так и будет". - "Ну, сейчас  вроде  бы  не  так",  -  с
сомнением сказал Роман. "Так, так. Сталина нет, ну и что?  Пришел  Хрущев,
стал делать дело, но всем указывал - как. Теперь у  нас  Брежнев.  Заметь,
сначала он не выделял себя. Но со временем... Тенденция." - "Ну  допустим,
черт возьми, что в большой политике иначе не получается..." - "И не  может
получиться,  -  отрезал  отец,  -  потому  что  сейчас  научно-технический
прогресс намного опережает рост сознания. Нужен новый человек. Не один или
два, одного в любой эпохе найти можно, даже в Древнем  Риме,  если  хорошо
поискать. Нужно,  чтобы  большинство  понимало  и  думало,  как  надо  для
прогресса, и не по принуждению, а по собственной внутренней потребности...
А что на деле? У нас недавно мастера  уволили.  Знаешь,  за  что?  Слишком
хорошо работал. Давал восемь норм.  Зарабатывал  в  несколько  раз  больше
остальных. И что? Все бросились к нему учиться? Ни за что! Навесили  ярлык
рвача и хапуги. Дестабилизатор общества, вот как. И уволили по  сокращению
штатов. Меня вот не уволили, хотя работник я сейчас никакой, а  его..."  -
"Ну хорошо, - закричал Роман, - а я-то при чем? При чем здесь мои  ведьмы?
Я религию проповедую? Каждый  дурак,  если  разберется,  увидит,  что  все
наоборот. Лучший способ антирелигиозной пропаганды - исследовать  методами
науки все мифы, предания, христианские догмы и доказать,  что  нет  в  них
ничего нематериального, все из природы исходит и в природу  уходит,  какой
бы мистикой ни прикрывалось. Не так разве?" - "Так-то так. Но это  значит,
что каждый должен думать сам. Каждый. Должен иметь свое мнение,  и  не  по
книгам  зазубренное,  а  выстраданное.  Много  у  нас  таких  каждых?  Кот
наплакал. Собери всех преподавателей атеизма, и все будут говорить одно  и
то же. А если найдется такой, что станет говорить не по канонам, его  живо
сомнут. Сейчас не сажают, просто не  дадут  житья.  А  ты,  между  прочим,
вообще студент, а не академик". - "Значит, нужен академик?"  -  "Нужен,  -
подтвердил отец, - проще управлять, когда стандарт. Значит, и к коммунизму
так идти проще и быстрее. Если, конечно, идти правильно. А  наверху  лучше
знают, что правильно. Вы нам - стандарт, а мы вам со временем - коммунизм.
Фантасты, кстати, такой коммунизм не описывают. У фантастов при коммунизме
и всенародные диспуты, и полная свобода мнений.  Почему?  Да  потому,  что
пастырь не желает, чтобы стадо знало, что оно стадо. Надо внушать ему, что
стандарта вовсе нет. Я считаю, что  наша  утопическая  фантастика,  такая,
какова она сейчас, - реакционна." -  "Ну  знаешь..."  -  "Сам  подумай,  -
отрезал отец. - Ты же не стандарт. И посмотри, за что тебя  били  и  будут
бить. Этот твой атеист воображает, что ты веришь в бога? Нет, конечно.  Но
твой атеизм опирается на нечто, отличное  от  тех  фраз,  что  написаны  в
учебнике. А это уже опасно, ведь если ты  в  стаде,  то  должен  думать  и
говорить то, что нужно, и теми словами,  какими  положено.  Ты  где-нибудь
когда-нибудь видел, чтобы идея, высказанная на пленуме  ЦК,  излагалась  в
прессе иными словами, не наизусть, не так, как написано в  материалах?  Не
видел и не увидишь..." - "Что же ты мне предлагаешь?"  -  "Тебе?  Двадцать
лет назад я просто умолял бы тебя плюнуть на свои занятия, тем более,  что
и сам считаю их  блажью..."  -  "Значит,  ты  признаешь,  что  сейчас,  по
сравнению с сороковыми годами, есть, как говорят, определенный  прогресс?"
- "В чем? В догматах? Никакого прогресса. Полное единогласие." - "Но..." -
"Но сейчас не сажают. Вроде бы. Зато создают легкую жизнь..."
     Больше они с отцом на эту тему не разговаривали.  Не  успели  -  отец
внезапно скончался от инфаркта. Шел на работу - и  упал.  А  разговор  тот
Роман вспоминал потом не раз и не два.


     "Попробуем объединить  данные  по  ведовству  с  методикой  открытий.
Начнем с основного положения. Ситуация,  ведущая  к  открытию,  возникает,
когда "теория не может управлять по-старому, а факты не желают  по-старому
жить". Революционная ситуация в науке. Из недоказанности  ведовства  наука
делает  два  вывода:  а)  фактов  просто  нет,  все  сплошной  обман   или
заблуждение, б) то, что,  возможно,  имеет  место  в  реальности,  неверно
интерпретируется. Налицо конфликтующая пара:  представление  о  ведьмах  и
научное знание. Для устранения противоречия один из элементов пары  должен
быть изменен. Наука полагает, что ей меняться ни к  чему.  Идею  ведовства
нужно подгонять под научное знание. Если не подгоняется, то идея  попросту
неверна.  Иной  путь  -  возможность  изменения   методов   науки   -   не
рассматривается. Что делать? Речь идет  о  способе  познания  объективного
мира. Наука - так уж  сложилось  -  признает  лишь  факты,  подтвержденные
приборами. Зафиксировано, значит, существует. Приборами не  фиксируется  -
значит, субъективно, ненадежно, наукой не является.  Между  тем,  с  точки
зрения самого же науковедения, здесь просматривается противоречие.
     Первыми,  впрочем,  на  подобное   противоречие   обратили   внимание
изобретатели: противоречие между экстенсивным развитием технических систем
и необходимостью достижения  идеального  конечного  результата.  Идеальная
машина - когда тот же результат достигается сам собой,  без  использования
машины вообще. И в технике это удается. Паровозы-монстры, пожирающие тонны
угля, уступили место более элегантным  электровозам.  Химические  ракетные
двигатели со временем будут заменены ядерными. И так далее.
     Но что есть идеальный конечный результат  в  науке?  Ситуация,  когда
знание приобретается само, без использования монстрообразных  аппаратов  и
приборов.  Ученый  при  этих  словах  восклицает:  невозможно!  А  почему,
собственно? Идеальная ситуация: человек берет  в  руки  брусок  металла  и
говорит: "атомы в нем расположены так-то и так-то". Невозможно?  Да  -  на
сегодняшнем уровне отношения науки к человеку как к познающему субъекту.
     Что делает  наука,  когда  предлагается  способ  познания,  полностью
отвечающий представлениям об идеальном? Наука отвергает  этот  способ  как
субъективно-идеалистический.  Все  явления,  которые  можно  было  открыть
примитивными способами, открыты, мы проникаем все глубже в тайны  материи,
и  здесь  без  гигантских  капиталовложений  и  сложнейшей  аппаратуры  не
обойтись. Доведем ситуацию до абсурда: все деньги  идут  только  в  науку,
более того - в один какой-то  эксперимент.  Это  невозможно  так  же,  как
невозможно, чтобы все жители планеты были  учеными.  Да,  но  когда  нужно
остановиться?  Экспоненциальный  рост  сложности   аппаратуры   не   может
продолжаться вечно. Наступит  момент,  когда  природу  придется  познавать
как-то иначе. Придется перейти к идеальному способу познания или  хотя  бы
стремиться  отыскать  такой  способ.  Не   путать   идеальный   способ   с
идеалистическим!
     Каждый новый способ познания зреет, естественно,  в  недрах  старого.
Ведовство - в недрах научно-технического прогресса. Представим себе мир, в
котором господствует идеальный способ  познания  -  процветает  ведовство,
ясновидение становится основой для принятия решений, а Вселенная познается
интуитивно,  хотя  познание  при  этом  не  перестает  быть   объективным,
поскольку все владеют этими  методами  (именно  методами  познания,  а  не
психическими аномалиями), и хотя бы только из-за  колоссальной  статистики
повторяемость любого "экспериментального" результата обеспечена.  В  таком
мире получение информации с помощью приборов будет считаться варварством.
     В западной фантастике колдовские миры описаны  многократно,  и  из-за
этого проблема познания затемнена  еще  больше.  Ведь  описывает  западная
fantasy не способ познания, не альтернативу технологической науке -  наука
против науки! - но именно мистические миры, где возможно все,  где  способ
познания  путается  со  способом  производства:   творением   из   ничего,
волшебством. Научная же фантастика, следуя логике  нынешней  науки,  сдала
поле боя даже здесь, в области воображаемого.
     А противоречие зрело.
     Оно и сейчас не созрело окончательно. Это  -  противоречие  будущего.
Науке еще  долгие  годы  не  будет  противопоказан  технологический  путь,
движение по этому пути будет все более замедляться,  хотя  и  станет  даже
более впечатляющим, чем  сейчас  -  синхрофазотрон  размером  с  Солнечную
систему, радиотелескоп размером с орбиту Юпитера... Но выход нужно  искать
сегодня. И, как ни странно, - глядя  во  вчерашний  день.  Искать  переход
познания от технологического к идеальному.
     Познание без  познания?  Это  -  отказ  от  традиционных,  освященных
веками,  способов.  Пример  -  поиск  ведьм.  Тестирование  в  свое  время
показало: существует категория женщин, отличающихся  психофизиологическими
особенностями. Женщины эти способны предвидеть будущее, видеть "странное",
теряя при этом способность воспринимать реальный мир:  не  видят  его,  не
слышат, не осязают. Они - где-то. Мы приписываем ведьмам качества,  какими
они на самом деле не  обладают  -  способность  общения  с  несуществующей
нечистой силой (попытка объяснения феномена с религиозно-мистической точки
зрения) или способность вводить себя в психический транс, и не более  того
(попытка хоть что-то объяснить с точки зрения традиционной науки).
     Двадцать лет назад я решал ограниченную задачу - хотел найти  женщин,
реально или потенциально обладающих  подобными  способностями.  Глубже  не
забирался, общей задачи не решал. Открытие еще не было сделано,  а  я  уже
искал способы его применения. Это было ошибкой.
     Работа над теорией  открытий  и  стала  следующим  шагом  на  пути  к
идеальному познанию. С точки зрения теории  открытий,  ведьма  есть  ничто
иное, как "инструмент познания", идеальный  прибор.  Без  всякой  мистики.
Беда  в  том,  что  выбор  природы  здесь  случаен  и  чрезвычайно  редок.
Существует естественное противоречие. Природа женщин, какой мы  ее  знаем,
не нацелена на миссию познания в том смысле, какой мы обычно придаем этому
понятию. Женщина, наделенная редчайшим свойством  ведовства,  либо  просто
боится,  либо   интерпретирует   свое   умение   в   традиционных   рамках
сверхъестественного и начинает эксплуатировать уникальный дар тоже  вполне
традиционным образом. Женщина по природе  своей  склонна  к  стабильности,
отрицанию необычного. И вот - на ее долю пришлось самое неожиданное, самое
пока непонятное:  стать  инструментом  познания.  Все  следствия  нетрудно
предвидеть. Что и происходило во все века. Что и происходит. Что  и  будет
происходить?
     Два принципиальных вопроса.  Можно  ли  понять,  что  именно  познают
ведьмы? И почему, черт возьми, с Галкой не получилось  ничего,  а  Надя...
Случайное совпадение? Но тогда  нужно  однозначно  убедиться  в  том,  что
причинно-следственной связи  здесь  нет.  Существует  только  один  способ
убедиться, только один..."



                                    6

     Он понял, что пришла Галка, когда она села рядом и провела ладонью по
его волосам. Р.М. обернулся: Галка смотрела на него пристально и печально.
Он еще не видел ее при дневном освещении, и она показалась ему незнакомой.
Обыкновенная городская женщина с лицом существа из иного мира.
     - Сейчас будем обедать, - сказала Галка, не сводя с него глаз.  -  Ты
работай, а я буду на  тебя  поглядывать.  Только  ты  не  оборачивайся,  я
некрасивая, когда у плиты. Ты только говори со мной, ладно? О себе.
     Р.М. молча кивнул. Галка тяжело встала, и  он  хотел  остановить  ее,
пусть посидит, отдохнет, но неожиданно  походка  ее  стала  легкой,  Галка
будто вспорхнула, засуетилась.
     - Говори, - торопила она, и он вдруг начал рассказывать все.
     Путаясь и возвращаясь, вспоминал, как ушел в свое время из "Каскада",
потому что его увлечение ведьмами закончилось, - он понял,  что  все  надо
делать иначе. С ведьмами не разобраться, если не решить главную  задачу  -
научиться прогнозировать  открытия.  В  любой  науке.  Ведь  придумали  же
методику изобретений. Проблема эта оказалась такой обширной, что он не мог
больше таскаться по городам и весям, год вообще  не  работал,  перебиваясь
случайными заработками - писал рассказики, статьи в газеты, даже  сценарии
для  телепередач,  но  больше  сидел  в  библиотеке  или   дома,   вызывая
недоуменное раздражение у знакомых и даже у собственной матери. За год  он
сумел систематизировать около десяти тысяч открытий, собрал их в классы  и
подклассы, группы и подгруппы. А когда этот первый этап завершился, он все
же вынужден был пойти работать, потому что  положение  стало  бедственным:
мать болела, и его грошей  не  хватало  даже  на  полноценное  питание.  В
институте физики открылась вакансия младшего  научного  сотрудника,  и  он
вспомнил, что закончил физфак.
     Потом, в ответ на вопрос Галки, Р.М.  рассказал,  как  женился.  Мать
торопила: вот умру, а внуков не  увижу  (и  не  увидела,  впрочем).  Роман
осваивался на новом месте работы, физику твердого  тела  он  помнил  очень
приблизительно, приходилось наверстывать. За три месяца  мать  познакомила
его с пятью или шестью (точно не  вспоминалось)  претендентками,  и  Роман
обнаружил странную закономерность. Работая над проблемой ведьм,  он  легко
знакомился с девушками, запросто приводил их в свою компанию (ну, ты  ведь
помнишь, Галка?), но не воспринимал никого из них, как объект для женитьбы
(Рома, я знаю по крайней мере двух, кто пошел бы за тебя, если бы тебе это
пришло в голову... - Ты думаешь? - Не думаю, а знаю). А потом,  встречаясь
с кандидатками, он неожиданно становился косноязычен и не  мог  произвести
благоприятного впечатления. Таня была очередной знакомой,  с  которой  его
свели на каком-то киносеансе. Она не задавала дурацких  вопросов,  была  в
меру  естественна,  нравилась  ему  не   больше   предшественниц,   обычно
"линявших" после первого же свидания. С Таней почему-то было легко, и  эту
легкость общения он принял за любовь. Он никогда не спрашивал у Тани,  что
чувствовала она, боялся услышать в ответ вовсе не то, что предполагал. Как
бы то ни было, он сделал предложение, которое было незамедлительно принято
(вот ведь удивительно, Галка, мы до этого ни  разу  не  поцеловались!).  В
общем, через три месяца он был женатым мужчиной.
     На брак свой он пожаловаться не мог. Таня впитала все  его  привычки,
быстро поняла, что может  с  пренебрежением  относиться  к  его  работе  в
институте, но не дай бог задеть  неосторожным  словом  методику  открытий.
Постепенно она  приучила  Романа  к  мысли,  что  без  ее  помощи  ему  не
справиться с многочисленными карточками и тетрадками.
     Мать умерла, а потом случилось несчастье, и  Таня  долго  болела,  а,
поправившись, больше не пошла работать. В конце концов, если Роман не  мог
изменить своему призванию,  то  и  Таня  не  могла  изменить  своему.  Она
принадлежала к довольно редкой  категории  женщин,  для  которых  домашняя
работа - призвание и счастье.
     А теория открытий... Это  долгая  история  (Ты  действительно  умеешь
предсказывать открытия? - Умею, Галя, хотя далеко не всегда,  и,  если  не
получается,  пишу  фантастический  рассказ).  Не  то,  чтобы   теорию   не
признавали. Ни с ней, ни с  автором  предпочитали  не  связываться.  Когда
приводишь  пример  предсказания  открытия,  даже  фундаментального,   как,
например, открытие радиоактивности, оппонент отвечает, что  "post  factum"
рассуждать легко, а вы предскажите  то,  чего  еще  нет.  А  вот,  говорю,
предсказал столько-то лет назад. И видите - сделано именно  это  открытие.
Впечатляет? Нет, - говорят, - не впечатляет. Это  -  те,  от  кого  что-то
зависит в науке. А любителей-энтузиастов много. Слава  богу,  хоть  книжки
выходят. Нет, издатели тоже не  революционеры,  но  на  десяток  скептиков
находится один, который думает: "Если даже все  это  чушь,  почему  бы  не
напечатать?  Написано  интересно,  аргументация   оригинальна.   Вот   две
рецензии, одна разгромная, другая либеральная. Кому дать  на  третью?  Вот
доктор Н.Науковед, утверждает, что любит даже сомнительные идеи, если  они
непротиворечивы. Автор, кстати, упоминает его в  тексте  довольно  лестно.
Пусть даст рецензию." Так и выходил книга.  У  меня  их  две  по  методике
открытий. И обе - не в академических издательствах.
     На кухне стало жарко, все форсунки горели, Р.М. стоял,  прислонившись
к дверному косяку, чтобы не мешать Галке,  говорил  тихо,  ей  то  и  дело
приходилось переспрашивать. Наконец, испытание жаром  кончилось,  и  Галка
потащила его за рукав в комнату, усадила на диван и  присела  рядом,  руки
сложила на коленях.
     - Галя, - сказал Р.М., - лучше ты мне расскажи...
     - Хорошо, - Галка вздохнула. - Сначала о Наденьке.
     - Галя...
     - Ничего, Рома, я уже... Не знаю, что наговорил тебе следователь. Они
решили,  что  Наденька...  ненормальная.  Она  ведь  с  малых  лет   часто
задумывалась. Сидит, смотрит в одну точку, слушает что-то и  даже  пробует
потрогать... Будто какая-то преграда в воздухе. Или наоборот, смотрю,  она
пытается руку просунуть в стену, будто это воздух.  И  так  -  минуту  или
пять... А потом все нормально. Я спрашиваю: "Доченька,  что  с  тобой?"  -
"Ничего, мама, задумалась." - "О чем, родная?" - "Не помню..." Будто  сон,
а когда просыпаешься, все забываешь. Случалось это не так  уж  часто,  ну,
раз или два в месяц. Леня... Это мой  муж...  Он  говорил:  девочку  нужно
показать. Может, у нее с головой... А Наденька была  нормальным  ребенком.
Абсолютно нормальным, кроме этих пяти минут.  Может,  я  все-таки  сделала
ошибку, и нужно было... Нет, не нужно было, Рома. Они бы поставили  все  с
ног на голову. Я потом  насмотрелась  на  психиатров...  Они  бы  Наденьку
гораздо раньше... Я ведь и тогда, и потом все  понимала  лучше  врачей.  Я
всегда помнила твои вопросы. Меня только удивляло... Ты  искал  ведьму  во
мне, и я оказалась дура-дурой,  а  дочка...  Я  чего  боялась?  Ведьмы,  о
которых ты рассказывал, действительно доводили себя почти до сумасшествия,
потому что ничего в себе не понимали. Но ведь этого-то я уж совсем  никому
сказать не могла. Лет восемь Наденьке было, когда она научилась запоминать
кое-что из того, что видела или  слышала.  Сначала  пыталась  рассказывать
мне. Вместо того, чтобы просто слушать, я испугалась. Я тогда  первый  раз
испугалась, Рома. Потому что рассказы Наденьки были  такими...  ну...  без
смысла, какие-то  картины,  которые  невозможно  понять  -  кто-то  что-то
куда-то где-то. Обрывки. Однажды я оборвала ее и сказала: незачем тебе это
запоминать,  отвлекись.  Спорт   там,   все,   что   угодно,   только   не
сосредотачивайся на этом, и все пройдет. Спугнула. Она никогда больше  мне
ничего не рассказывала. Никогда. Любила меня безумно. Когда  Леня  от  нас
ушел, мы вообще стали неразлучны. Я все о ней знала. Кроме одного. Я  даже
не знала, когда с ней это случается, потому  что  лет  в  десять  Наденька
научилась вызывать в себе это сама. Когда захочет. Тогда  она  и  рисовать
начала. Ты видел рисунки. Их было гораздо больше. Сотни, может,  тысяча...
Не знаю, где они. Что-то Наденька с ними  сделала.  Только  одна  папка  и
осталась, на которой написано твое имя.
     - Но откуда...
     - Ты? Наденька читала все твои рассказы. И знала о тестах. Однажды  я
ей все рассказала. Не знаю, почему.  Сначала  мне  казалось  -  чтобы  она
поняла сама себя. Думала, это сблизит нас, она станет  более  открытой.  А
она...
     - Что?
     - Наоборот. Она даже рисунки стала прятать. Это был ее мир, и мне там
нечего было делать. А картину с глазами вдруг повесила  в  спальне,  чтобы
всегда ее видеть. Ты ведь тоже заметил... Что это, Рома?
     Р.М. промолчал.
     - А потом началось в школе. Ну, мы с Наденькой  поссоримся-помиримся,
а в школе... С ней ведь это и на уроках случалось. Все думали, что  она...
колется, представляешь? Однажды, это было  в  восьмом  классе,  им  делали
какие-то  прививки,  и  школьный  врач  очень   внимательно   разглядывала
Наденькины руки, смотрела вены, и это при всех девочках, Наденька  вырвала
руку и убежала, а потом плакала. Я  пошла  к  врачу,  а  та  говорит:  мне
сказали проверить, я и проверила. Кто сказал, зачем? Кто сказал,  говорит,
тот имеет право, а зачем - вам лучше знать, вы  мать.  Ну,  и  что  нашли?
Ничего, говорит. Но сомневается. Что-то, говорит, должно же быть.  Девочка
ваша явно не в себе. И муж от вас ушел, а это травма. Учиться стала  хуже.
Я говорю: возраст такой, все в этом возрасте учатся  не  так,  чтобы...  В
общем, это уже новый этап начался. Она ведь и  с  подругами  не  делилась.
Девочки стали ее сторониться. А это действительно такой возраст, когда без
подруг нельзя. Это ужасно, Рома, я сама себя плохо помню в этом  возрасте,
но помню, что от одиночества готова была повеситься, хотя и  дел-то  всего
было: с Сонькой поссорилась, была  у  меня  закадычная  подруга.  И  такая
тоска... А тут... Это сейчас мне кажется, что я все  понимаю.  А  тогда  я
только злилась. С  одной  стороны  -  самолюбие,  родная  дочь,  а  что-то
скрывает. С другой стороны - действительно стала хуже учиться.  В  десятом
классе в школу вызвали скорую из психушки. Школьная  врач  вызвала.  Я  ей
тогда чуть в волосы не вцепилась. Разве так можно с ребенком? Ну,  хорошо,
нажаловалась ей классная, тоже дура, господи, не  можешь  понять  ребенка,
иди в колхоз, а не в школу. Она у них математику преподавала. Наденька  до
девятого класса хорошо по математике шла, а  потом  сдала,  говорила,  что
математика ей ни к чему, она на филфак пойдет.  И  классной  говорила,  не
понимала, что той обидно. И еще трансы эти -  прямо  на  уроках.  Классную
тоже понять можно: сколько это продолжаться могло, девочка не колется, это
врач точно сказала, а будто рехнутый сидит, недолго,  правда,  но  все  же
заметно. А что не заговаривается, выглядит совершенно  нормальной,  так  в
этом, может, только специалисты разберутся. Она должна была  сначала  меня
вызвать, а не скорую. В общем,  что  говорить.  Приехали  те,  наслушались
рассказов. Взрослых слушали, детей - нет. Говорить с Наденькой в школе  не
хотели, поехали, мол, с нами, там побеседуем. Наденька ни в какую. Ну и те
не решились силой везти. Ребенок все же. Я домой с работы вернулась,  Нади
нет, пятый час, прибежала в школу, а они еще сидят. Наденька вся  бледная,
они ее по сто раз одно и то же спрашивают. Наорала я  на  всех,  пошли  мы
домой. Наденьку всю трясет...  Весь  вечер  проспала.  А  потом...  Что-то
сломалось, понимаешь? Прозвище у  нее  в  школе  появилось  -  "колдунья".
Сначала за глаза называли, потом - так. Раньше у Наденьки подруга была. Не
такая уж близкая, в кино они вместе ходили.  А  тогда  мама  ее  запретила
дочке бывать с Наденькой. Знаешь, почему? Сглазить может... Я Наденьку  ни
в чем не упрекала. Поняла,  что  она  уже  научилась  контролировать  свои
видения, вызывать их по желанию. Это было ужасно.  Тычется  в  стену,  как
слепая, будто никакой стены нет, пустота. Или  станет  посреди  комнаты  и
что-то нащупывает в воздухе, будто там преграда, которую она  видит,  а  я
нет. И что-то тихо бормочет. Я прислушиваюсь и не  могу  понять,  никакого
смысла. А она будто разговаривает с кем-то. Я тоже  готова  была  "скорую"
вызвать, но меня останавливало, что тогда Наденьку непременно  заберут  от
меня, и что там с ней сделают, не знаю. Не  верила  я  врачам,  психиатрам
особенно. Глухие люди. Я как-то говорила с одним,  светило,  профессор,  у
нас на фабрике лекцию читал о наркомании. После лекции я  его  остановила,
стала расспрашивать.  Слушал  он  очень  внимательно,  вполне  можно  было
подумать: какой прекрасный врач. А я смотрела в его глаза, и  они  мне  не
нравились.  Ему  было  все  равно,  он  слушал  и  в  уме  раскладывал  по
полочкам-признакам: это туда, это сюда, а это вот так. Он  не  чувствовал,
что я говорю, он это продумывал. И мне стало холодно. Никогда Наденьку  им
не отдам, никогда. Может, я все же ошиблась, Рома?
     Галка замолчала и неожиданно опять заплакала. Р.М. молча гладил ее по
голове.
     - Рома...
     - Что, Галчонок?
     - Ужасно домой хочется.
     - Домой? Ты...
     -  Я  уехала,  потому  что  вышла  замуж,  а  Леню  сюда  в  институт
пригласили. Привыкла за столько лет.  А  сейчас  поняла,  что  это  только
привычка. Нади нет, мужа тоже... Страшно мне здесь. И  уехать  не  могу  -
куда я уеду от Наденьки. И оставаться сил нет. Понимаешь?
     - Да...
     - Я ведь ни с кем не переписывалась из  прежней  компании.  Только  с
Марианной. У нее двое: сын и дочь. Сын старше, хороший парень. А с  дочкой
не заладилось... Господи, какое было время!
     - Ну, - Р.М. покачал головой, - это  сейчас  ты  его  романтизируешь.
Молодые были. А тогда ты, помню, жаловалась, что группорг прохода не дает,
и что тоскливо, и вообще все не так...
     - Да?.. Сейчас об этом не вспоминается.
     - Галка, а что у Марианны с дочерью? Ты сказала "не заладилось".
     - Не знаю, Рома. Она ведь у Марианны поздняя,  Марианна  старше  всех
нас, ей было больше сорока, когда дочку родила.
     - Не первый же ребенок...
     - Ну и что? Бывает и со вторым.
     - Что она писала?
     - Что мучается с ней. Сейчас девочке лет пять, а  тогда  было  меньше
двух.  Она  не  разговаривала.  Что-то  объясняла  по-своему,  но   понять
невозможно. И еще было плохо со зрением и слухом. А внешне очень  красивая
девочка, просто куколка. Сейчас покажу.
     Галка включила верхний свет - в  комнате  стало  уже  темновато  -  и
достала из серванта пухлый потрепанный альбом, в котором  фотографии  были
просто вложены между страницами. Они выпадали,  и  Галка  в  конце  концов
вывалила их на скатерть.
     Р.М. вспомнил Марианну, длинную и худую, как жердь, очень  быструю  и
ловкую в движениях -  иногда  она  казалась  лентой,  с  которой  работают
девочки-гимнастки, ее движения были так же  неуловимо  быстры  и  красивы.
Работа с ней не запомнилась, все было, видимо, как у прочих.
     - Вот, - Галка выудила цветную фотографию.
     Пожалуй, девочка выглядела неживой, будто кукла производства ГДР,  по
цене 15 рублей. Голова чуть больше - совсем чуть - чем нужно, и  выражение
лица такое же кукольное, довольное и  бесчувственное.  Огромные  кукольные
ресницы и резкий неприятный взгляд.
     - А почему вы перестали переписываться?
     - Так получилось... Она не ответила на очередное письмо, и  я  больше
не писала.
     Р.М.  отложил  фотографию  и   перевел   разговор.   Пожалуй,   Галке
действительно имеет смысл вернуться в родной город. У нее ведь там остался
дядя. Квартиру поменять,  хотя  это,  конечно,  непростая  проблема.  Р.М.
говорил, а думал о другом. Нельзя здесь больше оставаться.  Нельзя,  чтобы
Галка к нему привыкла. Но как ей об этом сказать?
     Галка положила ладонь ему на руку и спросила очень тихо:
     - Рома, ты где?
     - Что?
     - Рома, ты думаешь о том, что пора лететь домой?
     - Нет, Галя.
     - Думаешь. И еще думаешь о том, что Светочка...
     - Светочка?
     - Дочь Марианны. Что она такая же, как Наденька,  даже  хуже,  потому
что в два года Наденька была совершенно здорова.
     - Почему ты так...
     - Ты не подумал об этом? Честно.
     - А ты подумала об этом только сейчас?
     - Нет, Рома, как только увидела фотографию. У них - у Светы и Нади  -
одинаковые глаза. Когда у Наденьки начиналось _э_т_о_... Такой вот взгляд.
Потом он менялся, даже цвет глаз, казалось, становился  другим.  Будто  на
время кто-то поселялся у Нади в мозгу и смотрел  оттуда...  Для  психиатра
увидеть такой взгляд - все. Хорошо, что они ни разу ее такой не видели.
     Когда это началось? - думал Р.М. До Галки  и  Марианны  были  другие,
вопросы тестов менялись постоянно, с какого  варианта  все  началось?  Как
узнать? Только проверкой. Найти всех. Достаточно только одного еще случая,
чтобы его  уверенность,  которая  возросла  после  рассказа  Галки,  стала
полной.
     - Ты ведь не уедешь, на ночь глядя, - сказала Галка.
     - Конечно, - быстро согласился Р.М.
     Когда это началось? - думал Р.М. До Галки  и  Марианны  были  другие,
вопросы тестов менялись постоянно, с какого  варианта  все  началось?  Как
узнать? Только проверкой. Найти всех. Достаточно только одного еще случая,
чтобы его  уверенность,  которая  возросла  после  рассказа  Галки,  стала
полной.
     - Ты ведь не уедешь, на ночь глядя, - сказала Галка.
     - Конечно, - быстро согласился Р.М.



                                    7

     - Вы делаете ошибку, - сказал шеф, подписывая заявление. Пока  Романа
Михайловича не было, оно так и лежало без движения в ящике стола.
     - Возможно, - сказал Р.М., - но не думаю, что эта ошибка скажется  на
развитии  физической  науки.  Особенно  в  условиях  самофинансирования  и
самоокупаемости.
     - Ну-ну, - буркнул шеф. - Я вам  скажу  так,  Роман  Михайлович.  Как
сотрудник вы меня вполне  устраиваете,  несмотря  на  ваши  многочисленные
хобби.  Вы  твердо  знаете,  что  любая  работа  должна  быть  сделана  на
максимально возможном уровне. Другое дело, что самостоятельно вы  мало  за
что  брались  -  вас  постоянно  отвлекали  то  эта  ваша   методика,   то
фантастика... Но это ваши  заботы,  мои  поручения  вы  всегда  выполняли.
Одного я не могу понять: в институте вы  совершенно  безынициативны,  а  в
личных,  так  сказать,  изысканиях  проявляете  недюжинную  фантазию.  Ну,
результаты... Вы знаете, в эту вашу методику я  не  верил  и  не  верю.  А
фантастика у вас любопытная. Но куда  исчезала  ваша  фантазия  в  рабочее
время?
     - Вас это устраивало, - Р.М. усмехнулся.
     - Меня - да, - шеф кивнул. - А почему это столько лет устраивало вас?
     - Невозможно делать несколько дел с равной отдачей. Для  меня  теория
открытий  -  работа,  а  фантастика  -  хобби.  Институт  -  довесок,  для
поддержания финансов.
     - Понял, - с сомнением сказал шеф. - Как же вы теперь,  без  довеска?
Уверены, что ваша методика стоит того, чтобы из-за нее  жить  на  хлебе  и
воде? На масло, извините, ваших гонораров не хватит. Будь вы еще фанатиком
из тех, что присылают свои опусы... Чокнутые, что с них... Но вы же не  из
таких.
     - Со стороны виднее.
     - Ну, ладно. Если найдете вместо себя  толкового  сотрудника,  отпущу
хоть завтра. Если нет, придется отработать два месяца. Все.
     Р.М.  пошел  к  своему  столу.   Разговор   был   наверняка   услышан
сотрудниками и соответственно оценен. Когда шеф  вышел,  Р.М.  оказался  в
центре внимания.
     - Странный ты мужик, - сказал Асваров, тщедушного вида теоретик,  всю
жизнь занимавшийся тем, что рассчитывал для завлаба  вероятности  фононных
переходов. Как-то он заинтересовался  было  методикой  открытий,  прочитал
все, что дал ему Р.М., и сказал "Нет, это не по мне. Это - иллюзия".
     - А может, так и надо? - подала голос Элла Рагимовна.  -  Если  бы  я
могла, занялась бы чем-то более интересным, чем полупроводники.
     - Не понимаю, - заявил Асваров, откладывая лист с расчетами.  -  Люди
мы взрослые. Шли сюда не по принуждению. Я десять лет ишачу, ты -  больше.
Нет, я понимаю, что никакого роста. Сверху шеф, которому до пенсии  ого-го
и который считает себя ученым,  а  остальных  -  придурками.  По  бокам  -
аттестационные комиссии, у которых одна цель - не пускать. Должностей нет,
денег нет, академия наша бедная. Но здесь хотя бы твердая зарплата. А  что
ты будешь делать, Роман, когда проешь гонорары? Писать  для  газет  обзоры
новостей науки? Популярные статьи для  журналов?  Учеников  держать?  Ради
чего? Надо жить хорошо, Роман, а не правильно.
     - У тебя счет закончился, -  Р.М.  показал  на  цифры,  застывшие  на
индикаторе микрокалькулятора.
     Асваров торопливо переписал число в тетрадь и пустил счет дальше.
     - Возможно, на таких, как ты, держится мир, - сказал он, - но спасибо
тебе все равно не скажут. Даже если ты окажешься прав.  Что  маловероятно.
Ну, написал ты три книжки, по книжке в пятилетку.  За  это  же  время  шеф
выпустил четыре монографии -  не  без  нашего,  заметь,  участия,  -  стал
доктором, получил лабораторию, рвется в членкоры и станет им. А ты  заимел
несколько десятков последователей, которых никогда в глаза не видел. И кто
же прав?
     - Роман Михайлович, - сказала Элла Рагимовна, - вам опять следователь
звонил. Спрашивал, вернулись ли вы. Передавать ничего не просил.
     Р.М.  кончил  выгребать  из  ящиков  стола  бумаги  и  с   удивлением
обнаружил,  что  незаконченных  расчетов,  если  начать  сводить  концы  с
концами, как раз и наберется на два месяца. Придется досчитывать. А за два
месяца мало ли что случится...


     Домой из Каменска он вернулся под вечер и застал Таню  за  уборкой  -
воспользовавшись его отсутствием,  жена  мыла  окна,  по  комнатам  гуляли
сквозняки. Ужиная, Р.М. рассказал самое главное,  показал  рисунки  -  обе
папки он привез с собой. Потом вытащил  старую  картотеку  и  до  полуночи
переписывал фамилии и адреса.
     Тридцать семь девушек. Хорошо, если хоть  кто-то  из  них  остался  в
городе. А если уехали, как Галка и  Марианна?  Нужен  следственный  отдел,
чтобы раскопать хотя  бы  новые  адреса.  Может,  действительно  попросить
Родикова?
     Наутро Р.М. отправился на работу, и оказалось, что следователь звонил
сам.
     К прокуратуре Р.М. завернул по дороге домой, милиционер  в  проходной
не помнил, выходил ли Родиков, пришлось звонить. Следователь  оказался  на
месте.
     - Посмотрели рисунки? - спросил он, когда  они  минут  десять  спустя
встретились у афишной тумбы.
     - Да. В живописи я не разбираюсь, с этой точки зрения рисунки меня не
интересовали. А в остальном... Давайте сядем,  Сергей  Борисович,  я  хочу
рассказать вам историю двадцатилетней давности, вам она  может  показаться
неинтересной, и если мы будем стоять, вы уйдете.
     - А встать и уйти я, конечно, постесняюсь, - усмехнулся Родиков. - Ну
хорошо, только в темпе. Мы с женой сегодня в кино собрались.
     Они подошли к скверу и сели так, чтобы видеть подъезды  к  автобусной
остановке  -  Родиков  готовил  себе  путь  к  отступлению.   Р.М.   начал
рассказывать,  и  лицо  следователя,  сначала  вежливо-равнодушное,  стало
заинтересованным, потом хмурым. Родиков долго молчал, глядя  отсутствующим
взглядом на суету около автобусной остановки.
     - Что скажете, Сергей Борисович? - нетерпеливо спросил Р.М.
     - Не знаю, чем могу помочь, - Родиков пожал плечами. - Мысль  вашу  я
понимаю. Вы боитесь, что такая же история может произойти у всех женщин, с
которыми вы проводили... гм... испытания. Основан ваш страх на совпадении,
которое может быть случайным. И вы хотите, чтобы я помог отыскать  всех  с
помощью розыскного аппарата, который  я  в  силах  задействовать.  Но  вот
этого, извините, я как раз и не могу.
     - Вам же проще найти людей, чем мне...
     - Проще. Но чтобы искать, нужны основания. Факт преступления, хотя бы
попытка, нечто материальное, а не ваши интуитивные догадки,  которые  меня
совершенно не убеждают. Я так и не  понял,  каким  образом  ваши  вопросы,
пусть даже их был миллион, могли повлиять не на самих женщин даже, а на их
потомство  по  женской  линии.  Ну,  допустим,  вы  мне  это  когда-нибудь
объясните. Но, чтобы начать действовать, мне нужно  письменное  заявление,
скажем: "Такие-то женщины, как я подозреваю, украли у меня такого-то числа
алмазные подвески стоимостью полмиллиона франков. Прошу начать розыск..."
     - Очень смешно, - пробормотал Р.М.
     - Конечно. И прокурору будет смешно, когда он станет снимать  с  меня
стружку за самовольные розыскные действия.
     - Значит, помочь вы не сможете, - резюмировал Р.М.
     - Официально - нет. А неофициально... Объясните мне,  ради  бога,  вы
что, лысенковец?
     Р.М. изумленно посмотрел на Родикова и рассмеялся.
     - Да, - сказал он наконец, - это можно  и  так  интерпретировать.  Вы
правы. Извините, что отнял у вас время.
     Р.М.  встал,  но  Родиков  продолжал  сидеть  и  смотрел  на   Романа
Михайловича снизу вверх.
     - Сядьте, - попросил он, - мы прошли половину пути. Пройдем вторую.
     Р.М. послушно сел.
     - Получается, - продолжал Родиков, - по-вашему  же  получается,  что,
несмотря на заключение  экспертов,  в  смерти  девушки  косвенно  виноваты
внешние причины. Вы обвиняете себя и  боитесь  оказаться  виновным  еще  в
нескольких трагедиях. Независимо от правильности этого вывода, как  мне  к
вам относиться - с осуждением или сочувствием? Объясните мне,  ради  бога:
неужели человек, начиная что-то делать, не обязан обдумать все  следствия?
Ваши рассуждения о том, что тесты могли повлиять на детей, которых не было
и в проекте, меня не убедили. Предвидеть это вы не  могли,  это  и  сейчас
выглядит глупо. Но вы должны были предполагать, что кто-нибудь из  девушек
окажется потенциальной ведьмой. Будем называть так,  хотя  это  слово  мне
очень не нравится, существа дела оно не отражает. Чем кончались истории  с
ведьмами, вы знали... Как-то у  нас  по  одному  делу  проходила  женщина.
Скорее всего, она не была ведьмой в  вашем  понимании.  Но  что-то  в  ней
было...  Тяжелый  взгляд,  который  потом  долго  преследовал.   Если   вы
встречались с ней  взглядом,  то  потом  неделю  ходили,  щурясь.  Все  ее
сторонились, у нее не было  подруг,  мужа,  детей,  и  на  работе  ее  так
возненавидели, что решили засадить в  психушку.  Директор  вызвал  скорую,
она догадалась, устроила  дебош,  что-то  в  кабинете  разбила,  попала  в
милицию, а те отправили на психэкспертизу. Никаких существенных отклонений
у нее не нашли. Но как ей жилось, по-вашему?
     - Я понимаю, что вы хотите сказать... - начал Р.М.
     - Еще бы не понять.
     - То есть, сейчас понимаю. А тогда... Не стану ссылаться на молодость
- это глупо. Но я действительно в  мыслях  не  имел,  что  тесты  способны
возбудить то, что скрыто глубоко в подсознании или даже еще  глубже.  Речь
шла о проверке. Гипнотическое влияние вопросов я не рассматривал. Гипноз -
особая область. Впрочем, я не оправдываю ни себя, ни других, кто  проводит
опыт, не зная, чем он может кончиться. Но если  вы  так  смотрите  на  эти
проблемы, почему не хотите помочь найти остальных?
     - Официально не могу. Как частное лицо - попытаюсь. То  есть,  найду,
конечно, и надеюсь, что все окажутся живы и здоровы.


     Странное происходило в жизни. Р.М. хотел уйти с работы, и шеф не  был
от этого в восторге. Гарнаев хотел работать, не представлял себе жизни без
обсерватории, но его увольняли. По решению партийного собрания. Решение не
было направлено против Евгения  лично:  указали  на  несоответствие  шести
человек, среди которых были три бывших завлаба, не  прошедшие  аттестацию.
Эти люди четверть века назад первыми поднялись на плато,  поставили  здесь
палатки, а затем и телескопы. Люди, которые начинали дело.
     Конечно, они жаловались: сначала в партком Академии, потом в  горком.
Дальше обещаний разобраться дело  не  шло.  Гарнаев  не  жаловался  Роману
Михайловичу на жизнь, жаловаться он не умел, рассказывал о себе с изрядным
юмором, но чувствовалось, что человек опустил руки. Борьба со  "стариками"
велась под лозунгами перестройки, все, что  писалось  в  протоколах,  было
правильно по форме, хотя и полностью искажало суть дела.  Гарнаев  уже  не
верил, что до  этой  сути  докопается  какая-нибудь  комиссия,  тем  более
партийная, а не астрономическая.
     Р.М. переписывал для  Родикова  данные  из  картотеки,  когда  явился
Евгений, заполнив квартиру топотом и шумом. Таня приготовила кофе  и  сама
осталась  послушать.  После  возвращения  мужа  из  Каменска,  Таня   была
непривычно молчалива, рассказ о поездке выслушала рассеянно и ни о чем  не
расспрашивала.  Романа  Михайловича  это  удивило,  но  и  он   промолчал.
Чувствовал, что не сумеет рассказать все, как было,  потому  что  придется
коснуться и того, чего не должно было быть. Так они и  жили  второй  день,
сдерживая смутное ощущение недовольства друг другом. Когда пришел Евгений,
перечеркнув их зыбкую тишину  своими,  вполне  земными,  проблемами,  Таня
решила, видимо, что Гарнаев - именно тот третейский судья,  который  может
понять всех, кроме себя. Пили кофе, Таня рассказывала Евгению о  последних
событиях, и Р.М. удивлялся, обижался даже, потому что  точка  зрения  жены
неожиданно  оказалась  несходной  с  его  точкой  зрения,  Таня  могла  бы
объясниться с ним  наедине,  а  не  на  такой  вот  конференции,  когда  и
возразить толком не сумеешь. Она,  например,  считала,  что  уход  мужа  с
работы - поступок, который можно было  оправдать  в  тридцать  лет,  а  не
сейчас, когда жизненный уклад сложился, ломка его непременно  скажется  на
здоровье, о котором Рома не думает, воображая, что он вечен. И поездка его
в Каменск была ударом по семейному бюджету, причем в критический момент, и
ничего толком не принесла - разве что эти рисунки, которые бывшая знакомая
могла прислать и по почте.
     Р.М. не собирался  показывать  рисунки  Евгению,  а  теперь  пришлось
принести папку.  Евгений  набросился  на  рисунки,  будто  на  детектив  с
загадочной концовкой.
     - Ну, дает! - прокомментировал он.
     - Это ведь не произведения  искусства,  -  сухо  сказал  Р.М.  -  Она
пыталась изобразить то, что видела, потому что описать словами не могла.
     - Значит, у нее действительно с психикой было не в порядке, -  сказал
Евгений, - если, конечно, ты прав.
     - Замечательный силлогизм, - мрачно сказал Р.М.
     - Слушай, - спросил Гарнаев, - твоя поездка и уход с работы  случайно
совпали во времени, или здесь есть причинная связь?
     - Косвенная, - Р.М. кивнул. - И Таня  зря  вот  так...  Мы  ведь  все
обсудили прежде, чем я написал заявление.
     - Рома, - тихо сказала Таня,  -  я  не  умею  с  тобой  спорить,  мне
кажется, ты всегда прав, даже когда ты неправ, ведь и так бывает. Ты очень
убедительно говоришь, и я соглашаюсь, а потом ты  уходишь,  и  я  перестаю
понимать, а когда возвращаешься, я перестаю понимать  свои  сомнения.  Это
какой-то гипноз...
     - Гипноз творческой личности, - Гарнаев хохотнул.
     - Все гораздо сложнее, чем вы думаете, - сказал Р.М.  -  Мы  с  Таней
проживем, появится больше времени, значит, и писать буду больше,  гонорары
пойдут. Не в этом дело. А в том, что нужно отвечать хотя бы перед собой за
все, что творишь.
     - Непонятно, - сказал Евгений. - Ты-то что натворил?
     - Надя погибла потому, что двадцать лет  назад  я  проводил  тестовые
опыты с ее матерью. Наверняка есть и другие девочки или  девушки,  которым
грозит то же самое и по той  же  причине.  И  я  обязан  всех  отыскать  и
попытаться обезопасить. Ясно?
     - Неясно, - буркнул Евгений, переглядываясь с Таней.
     Р.М. перехватил этот взгляд и  подумал,  что  и  здесь  на  понимание
рассчитывать нечего. Для Гарнаева наука - то, что написано в книгах.  Хотя
он и изучил все, что сказано о психологической инерции, бороться с ней так
и не научился. А для Тани все это - давняя история, к которой не следовало
возвращаться: мало ли что может случиться с  человеком  за  двадцать  лет,
есть в жизни случайности, такие странные и непредсказуемые, что никогда не
поверишь, и разве можно из-за такой случайности ломать устоявшийся быт,  а
может, и жизнь?
     - Ну, ладно, - Р.М. вздохнул. - Придется вам поверить мне  на  слово.
Если все окажется так, как я думаю, тогда и сумею объяснить.  Да  тогда  и
объяснять не придется, потому что... начнется новая эра, понимаете?
     - Эпоха ведьм? - иронически спросила Таня.
     Романа Михайловича покоробила  эта  ирония,  которой  в  голосе  жены
никогда прежде не было.
     - Нет, не эпоха ведьм, - резко сказал он  и  встал.  -  Просто  новая
эпоха.
     Гарнаев начал прощаться и  неожиданно  попросил  на  время  несколько
рисунков из Надиной папки. Р.М. думал,  что  Евгений  выберет  те,  что  с
глазами,  они  действительно  впечатляли,  но  отложены  оказались  совсем
другие, с бессмысленным переплетением линий и цветов.
     - Бери, - Р.М. пожал плечами, - только не потеряй.
     Таня не сказала больше ни слова. Так и легли молча, впервые за  много
лет.


     С утра зарядил дождь. В былые годы именно в такую погоду Р.М. брал на
работе отпуск, садился за машинку и под шелест капель писал рассказы. Таня
это знала, и в дождливые осенние дни вставала поздно, стараясь  не  мешать
мужу даже шорохом. Рассказы Р.М. писал быстро, бывало, что  за  неделю,  а
"Ожог разума", лучший рассказ его сборника, был написан  начерно  за  один
день - но какой! Ураган, деревья вырывало с корнями, дом гудел.
     Все-таки Р.М. условился с Родиковым о встрече и передал ему список из
тридцати семи фамилий. Вернувшись, позвонил на работу и попросил отпуск на
три дня за свой счет. В ответ услышал длинную тираду, которую трудно  было
понять из-за нормально плохой работы телефонной линии. Р.М. тем  не  менее
решил, что разрешение получено и, отключив телефон, сел за машинку.
     Он писал рассказ о странном  мире,  придуманном  во  время  полета  в
Каменск. Впрочем, рассказ оказался немного другим  по  сюжету,  хотя  идея
сохранилась.  Идея  мира,  где  люди  не   занимаются   экспериментами   и
наблюдениями, потому что сама природа (или бог? или кто-то еще,  создавший
этот мир?) отвечает на прямо поставленные вопросы, нужно только суметь  их
верно задать и воспринять  ответ.  Люди  и  не  подозревают,  что  вопросы
природе можно задавать косвенно - экспериментируя и анализируя  увиденное.
Люди и в отношениях между собой ведут себя так же -  обо  всем  спрашивают
прямо, никаких недомолвок. Судить о человеке  не  по  его  ответам,  а  по
поступкам никому не приходит в голову. Поступки ведь не расходятся с  тем,
что люди сами говорят о себе. В мире существует Лад - особый  вид  мировой
гармонии.
     И однажды рождается Бунтарь,  хотя  никто  об  этом  не  подозревает.
Обычный ребенок, и задает он до поры  до  времени  обычные  вопросы.  Став
юношей, он  ощущает  смутное  недовольство  собой  (вот  с  какой  малости
начинается великое!) и почему-то не  спрашивает  отца  -  что  это  с  ним
произошло. Он не знает, что происходит  со  всеми,  не  знает,  что  нужно
делать в таких случаях, думает, что недовольство - лично  им  выстраданное
ощущение, которым делиться нельзя, а спрашивать о  причинах  бессмысленно.
Это первый шаг к ереси, но и этого он не подозревает.
     Что дальше? Он становится физиком, занимается исследованиями строения
вещества, его избирают в Совет, и он не  только  придумывает  вопросы,  но
задает их природе, участвуя в церемонии. Однажды  он  догадывается,  каким
должен быть ответ на еще не заданный вопрос. День Узнавания через  неделю.
Вопрос выбран, и Бунтарю видится идея  эксперимента  (он  не  знает  этого
слова и думает  так:  "самостоятельный  поиск  ответа"),  он  собирает  из
склянок, реечек,  металлических  тросиков  установку  и  ставит  первый  в
истории опыт. И получает  ответ.  Теперь  он  знает  о  строении  вещества
больше, чем все люди, и еще в течение недели он будет знать больше всех. А
если... Если его решение неверно, и ответ вовсе не  такой?  Какое  же  это
мучительное ожидание - будто висишь над пропастью на тоненьком  тросике  и
видишь, как конец его перетирается о камень, и думаешь - придет ли  помощь
раньше, чем тросик оборвется. Что-то похожее по остроте  он  испытал  пять
лет назад, когда просил Лию стать его женой, а  она  попросила  неделю  на
раздумья. О чем тут раздумывать - он  не  понимал  и  по  сей  день.  Либо
женщина любит, и  тогда  ей  самой  это  ясно,  либо  не  любит,  и  тогда
раздумывать унизительно для обоих. Но та неделя была для него ужасной. Как
и эта.
     В День узнавания он пришел в зал Совета  раньше  всех.  Члены  Совета
надели традиционные шлемы, устроились в Круге знания  и  вознесли  Вопрос,
выстраданный всей планетной наукой. Он ждал - что же случится в его мозгу,
ведь там уже есть один вариант ответа, и если  явится  второй,  если  этот
второй он ощутит как порождение собственного сознания, это будет  означать
крах его жизненной концепции.
     Но ничего не случилось. Его мысли и  чувства  остались  при  нем,  он
ждал, готов был кричать "Ну когда же? Когда?" И только после того, как все
стали снимать шлемы и обмениваться впечатлениями, он понял, что выиграл  -
ответ оказался именно таким, какой он нашел сам, потому-то с ним ничего не
произошло, ничего не изменилось. И значит, теперь изменилось все.  Мир,  в
котором уме жить, стал иным. И он знал, что погибнет  в  тщетных  попытках
убедить людей в своей правоте. Он видел свой путь так же ясно, как видел в
день свадьбы свою будущую жизнь с Лией: всплеск счастья и  разрыв.  Он  не
рассуждал о том, идти ли по этой дороге, он уже шел, и ему  было  страшно,
как бывает страшно человеку, бредущему по краю километрового обрыва, но не
идти он не мог, как не мог не дышать.
     Если мир меняется, то - навсегда...



                                    8

     Неделю спустя шеф нашел человека на его место, и Р.М. получил расчет.
"Экономика должна быть экономной", -  процитировал  он  классика,  отдавая
Тане последние заработанные на постоянной работе деньги. Таня не ответила,
и Р.М. опять подумал, что после его  возвращения  из  Каменска  она  стала
другой. Он думал об этом часто, но ничего не мог изменить, потому что знал
- или воображал, что  знал  -  причину,  и  понимал,  что  и  Таня  должна
перестроиться. Как бы она ни была ему  предана,  но  жизненный  уклад  для
женщины значит гораздо больше, чем для мужчины, и нужно с этим считаться.
     По вечерам они обычно сидели на кухне, чаевничали, Р.М. рассказывал о
сделанном за день, намечал программу на завтра, где и Тане хватало  работы
- что-то перепечатать, ответить тому-то на письмо, прореферировать статью.
Таня слушала, едва заметно кивая, и он знал, что она ничего не забудет.
     - Рома, - сказала она однажды, - может, мне пойти  работать?  Тамилла
говорит, что у них в институте есть вакансия старшего экономиста.  Я  ведь
все-таки...
     - Что, деньги кончились? - озабоченно спросил Р.М.
     - Нет, деньги пока есть. Но, понимаешь...  такая  жизнь...  случайные
заработки... все время думать, где и как перехватить...  Не  получается  у
меня.
     - Почему ты думаешь, что именно тебе нужно...
     - Я давно хотела. И не только из-за денег.
     - Конечно, тебе недостает толкотни в автобусах, и начальника, который
будет подсовывать тебе самую нудную работу, и...
     - Не знаю, может быть, и этого тоже, Рома.
     - Таня, ты что, твердо решила?
     - Нет, я ведь советуюсь.
     - Тогда не надо торопиться, хорошо?
     Таня кивнула, и разговор закончился, но Р.М. знал,  что  еще  не  раз
придется возвращаться к этой теме, прежде чем Таня сдастся.  Не  нужно  ей
работать. На жизнь хватает. А массивную глыбу переписки и перепечатки, всю
науковедческую канцелярию без Тани ему не сдвинуть. Р.М. гордился, что его
Таня  чем-то  напоминает  Склодовскую  -  идеальная  подруга   жизни   для
творческого человека. Оказывается, ее это тяготило? Эгоистом Р.М. себя  не
считал - ведь и он жил для Тани: приносил в дом деньги, старался быть жене
настоящим другом, а не только мужем, в доме всегда было ощущение  теплоты,
так ему, во всяком случае, казалось. Мысль  о  том,  что  ему  это  только
казалось, а на самом деле все, о чем мечтала Таня, может  быть,  проходило
мимо его сознания, - эта мысль угнетала, и утром Р.М.  не  смог  заставить
себя полностью углубиться в работу над рассказом.
     С дневной почтой пришло письмо от Галки. Адресовано оно было им обоим
- ему и Тане, которую Галка не знала. Написала  так,  наверное,  чтобы  не
возникло неловкости.  Галка  действительно  решила  вернуться  -  она  уже
списалась в дядей, который все эти годы жил на старом месте, и уволилась с
работы, и дала объявление об обмене квартир.  Последовательность  действий
выглядела странной - по идее, все нужно было делать в обратном порядке.  С
точки зрения Романа  Михайловича,  письмо  было  чисто  женским,  лишенным
последовательности  и  внутренней  логики.  На   Таню   письмо   произвело
двойственное впечатление. Она будто читала между строк, и хотя сам Р.М. не
видел  в  тексте  ровно  никаких  намеков  на  возможные  предосудительные
отношения, Таня весь день смотрела на мужа таким взглядом, будто перед ней
была картина "Предатель родины на  военно-полевом  суде".  Р.М.  решил  не
обращать на эти взгляды внимания, тем более, что в тот же  день  произошли
еще два события, заставившие забыть о Таниных подозрениях.
     Явился Гарнаев - конечно, без  предупреждения  и  в  самое  неурочное
время, оторвав Романа Михайловича от работы. Был он тих  и  благопристоен,
положение его на работе вроде бы стабилизировалось, точнее - не сдвинулось
с мертвой точки, и он  все  еще  ждал  решения  о  своем  освобождении  от
должности. Жаловаться перестал - бесполезно,  после  приказа  нужно  будет
начать новый тур.
     Они вместе пообедали, разговаривая о погоде. Таня начала мыть посуду,
а мужчины направились в кабинет.
     - Извини, - сказал Евгений, - я взял рисунки  на  день,  а  продержал
больше недели. Вот что: я запрограммировал их в координатах, каждую точку,
и ввел в машину. Слава богу, пока имею такую возможность.
     - Что значит - ввел в машину? - Р.М. поднял брови.
     - По строчкам, как телеизображение.
     - Зачем? Ты думаешь, это не рисунок, а код?
     - Всякое изображение - код, организованный просто или сложно.
     - Хотел расшифровать?
     - Это же не сообщение, а все-таки  рисунки,  сделанные  под  влиянием
каких-то эмоций. Есть игровая программа, называется "Война штабов", сложна
штука, поиск закономерностей  в  действиях  противника.  Игра  практически
бесконечная, потому что компьютер после каждого хода перестраивает тактику
-  все  время  разгадываешь  будто  сначала.  Я  эту   программу   немного
подработал, и... В общем, выяснилось, что в рисунках есть сложные числовые
последовательности.
     - Где именно?
     - Везде. В расположении линий, в их толщине, в комбинациях цветов,  в
оттенках...
     - Извини, но  еще  более  сложные  закономерности  можно  обнаружить,
наверно, в пейзажах Шишкина или Айвазовского.
     - О! - воскликнул Гарнаев. - Думаешь, ты  один  умный?  Я  попробовал
сделать это с картиной Левитана "Золотая осень".  И  -  ничего.  То  есть,
какие-то закономерности есть, особенно при линейной  развертке  с  тысячью
строками. Но значимость низка, я даже полутора сигма не получил.
     - Ты хочешь сказать, что в Надиных рисунках...
     - Самое меньшее - четыре стандартных отклонения. Встречаются места со
значимостью до пятидесяти сигма! Что скажешь?
     - Не знаю, - Р.М. покачал головой. - Как-то мне это...  неприятно.  Я
искал в рисунках смысл, понимаешь? Понять  хотел,  что  Надя  видела,  что
хотела передать. Настроение? Философскую  идею?  Или  нечто  конкретное  -
виденное ею именно так, а не иначе? И что мне дает знание  о  том,  что  в
развертке рисунка есть числа, скажем, натурального ряда?
     - Ну,  извини,  ты  все-таки  физик  или  гуманитарий  вонючий?  Тебя
послушать, так можно подумать, что я Сальери, разъявший музыку Моцарта.  А
почему я взял именно эти  рисунки?  Что-то  померещилось!  Подумал:  здесь
должно быть нечто четкое. Назови это ощущением гармонии. Музыка ведь  тоже
все-таки не один телячий восторг.  Это  -  гармония,  а  значит,  числовая
система, и что без нее твой Моцарт, а?
     - Евгений, я не отрицаю, ты прав. Но что мне с этим делать?
     - Думать.
     - Я думаю. О том,  например,  что  Надя  во  время  своих...  скажем,
трансов... совершенно не реагировала  на  окружающее.  Представь,  что  ты
стоишь в поле, до горизонта - ничего, хочешь сделать шаг и не можешь, руки
упираются во что-то, чего ты не видишь, и сердце  стучит  от  страха,  она
ведь девчонкой была, а не мужиком здоровенным, а потом все выключается,  и
ты видишь, что перед тобой стена  в  твоей  же  комнате...  Или  наоборот:
стоишь  у  замшелой  стены,  вся  она  в  потеках,   камень   потрескался,
протягиваешь руку, и она проходит насквозь, ты приходишь в себя и  видишь,
что стоишь посреди комнаты и нащупываешь пустоту,  воздух.  Представь  все
это, а потом вообрази, что видишь не поле с цветами, не скалу - это земные
явления, наш мир, - а нечто, чего  описать  словами  никогда  не  сможешь,
потому что ты не Лев Толстой, да и неизвестно, что сумел бы Лев Толстой  в
подобной ситуации. Слов у тебя нет, но ты хочешь понять, знаешь, что, если
не поймешь, то сойдешь с ума. И пытаешься нарисовать. Но и рисовать ты  не
умеешь. И то, что у тебя  получается,  так  же  похоже  на  истинное,  как
детские рисунок  льва  на  живого  царя  зверей.  Плачешь  от  бессилия  и
невозможности с кем-нибудь поделиться  и  знаешь  наверняка:  то,  что  ты
видишь, то, что можешь пощупать в  такие  минуты,  все  это  действительно
есть, и все это не менее реально, чем твой мир на  Земле.  Представь  себе
это и скажи: что мне делать с этими числовыми последовательностями?
     - Рома, - сказал Гарнаев, - то, что ей казалось реальным, было  игрой
сошедшего с катушек мозга. Поняв численные закономерности,  мы,  возможно,
разберемся в...
     - Ладно, - Р.М. махнул рукой. - Мы говорим о разных вещах. Надя  была
обыкновенной ведьмой, и с психикой у нее все было в порядке.
     - Ну конечно... Тебе ведь известно, что такое обыкновенная ведьма!
     - Господи, ведьмами я занимался в свое время больше, чем физикой.  Ты
думаешь, что ведьмы - это женщины, которые собираются на  Брокене,  летают
на помеле, ворожат, колдуют, напускают порчу, вызывают дьявола... Что еще?
     - Согласись, что в народных преданиях...
     - Народные предания сделали из древних ящериц драконов. А в  тридцать
седьмом многие - миллионы! - искренне верили, что каждый третий в стране -
иностранный шпион. Во время средневековой  охоты  на  ведьм  сожгли  около
десяти миллионов женщин, примерно столько же,  сколько  народа  погибло  в
сталинских лагерях. И методы следствия, допросов, сами судилища были очень
похожими - собственно, один к одному. Это плохо исследованная аналогия,  я
когда-то написал рассказ, и его, конечно, не опубликовали...
     - Расскажи, интересно.
     - После, - Р.М. отмахнулся. - Я  это  к  тому,  что  ведьмы  -  самые
обычные женщины. Никто из них не летал и не вызывал дьявола. Что до  порчи
и сглаза... Для этого не нужно быть ведьмой. У многих есть  дар  внушения,
не нужно путать  лошадь  с  мотоциклом.  А  ворожба  и  колдовство...  Ну,
представь, что ты живешь в четырнадцатом веке. И знаешь многое из того,  о
чем никто не догадывается. Тебя  принимают  за  ненормальную,  потому  что
иногда у тебя случаются, ну, скажем, приступы, когда ты  не  воспринимаешь
окружающий мир. Люди ждут от тебя определенного образа мысли, поведения...
Все дальнейшее определяется твоим характером.  Если  ты  независима,  если
тебе плевать на то, что о тебе говорят, ты стремишься  сохранить  себя,  и
тебе изредка это удается. Очень изредка, потому что ты женщина, и  значит,
эмоциональна, и  ты  ведьма,  значит,  эмоциональна  предельно.  Или  даже
беспредельно - до взбалмошности. До истерик. До исступления. Если тебя  не
сломит муж, не бросит любовник, не засадит в психушку  опекун,  все  равно
отношение  к  тебе  будет   однозначно   отрицательным.   И   какой-нибудь
благодетель непременно напишет на тебя донос  на  Лубянку...  то  есть,  в
святую инквизицию, и тебя возьмут, засудят и сожгут. А если ты  по  складу
ума практична, то быстро поймешь, чего от тебя ждут окружающие, и  станешь
вести себя соответственно. Научишься внешним атрибутам  ворожбы,  способам
прорицания, женская интуиция поможет тебе предугадывать если не многое, то
кое-что, достаточное, чтобы тебе верили и называли ведьмой. Впрочем,  и  в
этом случае кто-нибудь увидит тебя  летающей  на  помеле  и  донесет  куда
следует.
     - И на костры они шли, чтобы поддержать репутацию?
     - На кострах чаще всего сжигали вовсе не ведьм,  а  невинных  женщин.
Лес рубят - щепки летят. Знакомая поговорка?  А  ведь  это  были  женщины.
Господи, как ты понять не можешь - женщины!
     Р.М. замолчал. Не нужно было заводиться, - подумал он. Пусть  Евгений
сам соображает. Может, додумается.
     - Спасибо за работу, - сказал он. - Ты молодец, Женя, в этих  числах,
наверное, что-то есть. Я посмотрю на досуге, хорошо?
     - Рассказ, который ты написал... - напомнил Евгений.
     Но Р.М. уже остыл. Вспоминал неохотно -  раз  уж  обещал.  Был  такой
рассказ  -  один  из  первых  его  опусов,  вскоре   после   университета.
Стандартная история с использованием  машины  времени.  Герой  рассказа  -
физик. Время действия  -  середина  тридцатых  годов.  Герой  интересуется
ведьмами, но поступает иначе, нежели автор рассказа.  И  это  естественно,
автор ведь исследовал альтернативные возможности, в том числе и  бредовые.
Герой решает сконструировать машину времени (всего-навсего!) и отправиться
в пятнадцатый век "изучать натуру". Будто в двадцатом  ведьмы  перевелись.
Ну, это на совести автора. Кое-что в теоретическом  плане  герой  успевает
сделать прежде, чем за ним приходят. В тридцать седьмом.  Следователь  ему
попадается... Нормальный, наверное, как  другие.  Но  от  этого  герою  не
легче, верно? Автор выдал тут все,  что  помнил  по  отцовским  рассказам.
Ясно, что уже на этой стадии рассказ стал "непроходимым". Но автор не  мог
остановиться.
     Короче говоря, герой  без  всякой  фантастики  отсидел  до  пятьдесят
четвертого. А выйдя, довел-таки до конца  дело  жизни  -  построил  машину
времени.  Вот,  где  фантастика...  Ну,  ладно.   Он   постарел,   желания
изменились, в лагерях было как-то не до ведьм, зато ненависть к  некоторым
представителям аппарата НКВД, хотя и бывшего... Решает он  съездить  не  в
далекий пятнадцатый век, а в более близкий тридцать седьмой год. За  сутки
до собственного ареста. Подкарауливает следователя, идет за ним и в темном
переулке убивает ударом по голове. Это, конечно, глупо, но психика-то  уже
повреждена... Он намерен вернуться в будущее, с интересом рассуждая теперь
о  том,  что  может  произойти  -  ведь  воспоминания  его  нисколько   не
изменились, хотя следователя в этом мире уже нет... Арестовывают его почти
сразу, он не успевает пройти и нескольких кварталов. Судят  за  умышленное
убийство. Настоящий суд с государственным защитником! Конечно, лагерь,  но
теперь он попадает в "привилегированное общество". Разумеется  (рассказ!),
он оказывается в том же лагере, и естественно, наблюдает себя со  стороны,
даже уговаривает  уголовников  не  трогать  придурковатого  политического.
Начинается  война,  он  просится  на  фронт,  воюет  в  штрафбате,  и  его
благополучно убивают под Брянском. Тут  вольность  автора,  он  просто  не
придумал, что делать дальше. Ну, выйдут они оба из лагеря, и что?  Рассказ
кончался, показывая неспособность автора, раскрутив сюжет, связать концы с
концами...
     Вскоре после ухода  Гарнаева  позвонил  Родиков.  Голос  у  него  был
уставшим, и Роману Михайловичу почудился в интонации скрытый  упрек:  вот,
мол, заставил ты меня работать.
     - Если хотите, - сказал Родиков,  -  можете  зайти  ко  мне,  я  буду
допоздна.
     - Есть за чем?
     - Есть.
     - Приду, - пообещал Р.М.
     То ли следователь расколол в этот день особо опасного преступника, то
ли получил благодарность начальства - Роману Михайловичу  показалось,  что
на  Родикова  снизошла  благодать.  Следователь  вышел  ему  навстречу   в
проходную, держал под руку, улыбался чему-то, усадил гостя не к столу, а в
мягкое, хотя и продавленное, кресло.  Сам  продолжал  ходить  по  кабинету
молча, и лицо его быстро  меняло  выражение.  "Хамелеон",  -  мелькнуло  в
голове Романа Михайловича.
     - Вам что-то удалось? - спросил он.
     - Удалось, - бросил Родиков, продолжая ходить.  -  Впрочем,  не  все.
Семнадцать адресов - вот список. Весь вопрос в том, что мне с этим списком
делать.
     - Отдать мне, - простодушно предложил Р.М.
     - Зачем? Чтобы вы могли пойти или съездить  и  лично  убедиться,  что
плоды вашей деятельности  реально  существуют?  Не  знаю,  что  вы  делали
двадцать лет назад, но мне это не нравится.
     - Давайте не будем ходить вокруг да около, - попросил Р.М.
     Родиков сел за стол, придвинул к себе раскрытую папку. Насколько  мог
рассмотреть Р.М., в ней было всего два листа.
     - Масленникова Ирина Леонидовна,  -  начал  читать  Родиков,  опуская
детали. - Сорок лет... ммэ... вот. Дочь  Анастасия,  одиннадцати  лет,  на
учете  в  психиатрическом   диспансере...   Ммэ...   Карпухина   Елизавета
Максимовна, тридцати девяти... Дочери тринадцать,  сыну  девять  лет.  Сын
здоров, дочь второй год живет в интернате для... ммэ... вот так. Исмаилова
Севда Рамзиевна, сорок два. Детей нет, муж ушел. Ну,  тут  говорить  не  о
чем. Впрочем, сама она несколько лет  назад  обращалась  к  психиатру,  но
отклонений не нашли. Мнацаканян Людмила  Ервандовна,  сорок  один.  Второй
брак. Два сына, оба вполне здоровые парни. Некрасова  Марианна  Лукинична,
сорок  четыре.  Поздний  брак,  дочь  пяти  лет.  Психически  больна,   от
диспансеризации отказалась... ммэ... ну и так далее. У  всех  девочек  без
исключения - а у  Касимовой  их  две  -  есть  психические  отклонения.  У
мальчиков, тоже у всех, с психикой полный порядок.  В  двух  случаях  сами
женщины лечились от психических расстройств.  Девочек  и  девушек  в  этом
списке всего восемнадцать. И в списке уже  нет  Нади  Яковлевой.  Но  есть
Карина Степанян, которую муж выгнал из дома через  неделю  после  свадьбы,
потому что решил, что она шизофреничка. Дочь Аиды Нерсесовны Степанян. Вот
так. Вы такого результата ждали, Роман Михайлович?
     Р.М.  молчал.  Господи,  разве  этого  он  хотел?  Аида  Степанян   -
некрасивая, длинноногая, она занималась тестами с  удивительным  усердием,
каждый вопрос отнимал у нее втрое больше времени, чем у остальных,  потому
что она искала тончайшие нюансы. Что же это такое? Девчонки,  обыкновенные
девчонки. Красивые, как Лиза  Карпухина,  смотревшая  на  всех  свысока  и
ждавшая принца. Некрасивые, как Аида или Ира, но тоже ведь ждавшие чего-то
от жизни и помогавшие Роману потому, что это было  интересно,  романтично,
таинственно как-то, и наконец, модно - тесты!
     Что это? Бред? Наука? Лысенковщина? Заговаривание зубов? Что? Он  еще
мог сомневаться - с Галкой. Вдруг случайность.  Потом  -  Марианна.  Почти
уверенность. Но - почти. Вдруг, все же вдруг. Сейчас  ни  сомневаться,  ни
надеяться на чудесные совпадения нельзя. Он был прав, вот в чем  беда.  Он
хотел отыскать ведьм, и он отыскал их. Более того: он их почему-то  творил
сам. И не сразу, а во втором поколении. На детей действовал. Значит  -  на
гены. На гены - словом?? Если это не чушь и мистика, то что же тогда  чушь
и мистика?
     В любом случае, что бы это ни было, он виновен. Разбил жизни,  потому
что не ведал, что творил. И сейчас не ведает, что творил тогда.  Цепляется
за научные аксиомы, потому что в них  спасительный  для  совести  выход  -
случайность. Невероятная и жуткая,  но  случайность.  И  тогда  спасены  и
совесть, и наука. Но все это ерунда.  Потому  что  таких  случайностей  не
бывает.
     - Ужасно, - сказал Р.М.  севшим  голосом.  -  И  это  не  может  быть
совпадением...
     - Значит, -  резюмировал  Родиков,  -  записка  Нади  Яковлевой  была
адресована именно вам. Не потому, что вы фантаст, которого она  читала,  а
потому, что, по ее мнению, вы должны были знать.
     - Что знать?
     - Знать, что с ней происходит и почему она больше не может жить.
     - Если бы я знал это, девочка была бы жива.
     - Она адресовала рисунки вам.
     - Сергей Борисович, так мы часами будем ходить вокруг да около. Нужно
что-то делать! Пока еще кто-нибудь...
     - Думаете, до этого может дойти?
     - Да не знаю я! Нужно предполагать, что может. Понимаете?
     - Нет. Вы недоговариваете. Я охотник, а вы хотите  использовать  меня
как охотничьего пса.
     - Ну хорошо, я расскажу. Извините, если будет сумбурно. Как сумею...
     И рассказ действительно оказался сумбурным. Впрочем, Родиков ни  разу
не перебил.
     - Что же это было? - спросил  он,  когда  Р.М.  иссяк.  -  Преступная
халатность во время научного опыта? Если  уж  вы  при  помощи  вербального
теста сумели испортить жизнь стольким женщинам, то сейчас можете  захотеть
дать всему обратный ход - у вас есть методика открытий, с  ее  помощью  вы
можете придумать другой тест или что-нибудь в этом роде, и  опять  начнете
экспериментировать, чтобы вышибить клин клином, и кто  поручится,  что  не
натворите бед, еще худших? Вы и с работы ушли, чтобы иметь на  это  больше
времени, так я понимаю?
     - Нет. Мне это и в голову не приходило.  Но  в  ваших  словах  что-то
есть. Я подумаю над вашим предложением.
     - Да вы что! Я сказал в порядке предостережения, а не наоборот.
     - А я думаю, что как раз наоборот могло бы получиться.
     - Роман Михайлович, я вам официально предупреждаю! Ничего  такого!  С
женщинами этими встречаться запрещаю, во всяком случае, без меня. А то еще
наговорите, разбередите, психолог из вас никудышный...
     - Психология здесь не при чем. Дело гораздо серьезнее, чем мы с  вами
сейчас можем понять. Глупостей я делать не собираюсь, так что беспокоиться
вам не о чем. В другие города не поеду  -  не  настолько  богат,  особенно
сейчас. Помогите: нужны истории болезней девочек, если они есть и если  их
удастся достать.
     - Пожалуй, открою я на вас уголовное  дело,  -  Родиков  вздохнул.  -
Иначе под каким соусом я буду оформлять запросы?
     Р.М. пожал плечами.



                                    9

     Шестеро его "девчонок" никуда не  уезжали.  Всего  шестеро.  Наиля  и
адреса не поменяла, жила в том же двухэтажном, с лепниной,  особняке,  что
стоял у въезда в крепость. Всего только раз Роман провожал Наилю домой,  и
сейчас живо вспомнилась узкая улочка, посреди которой на протянутом  между
домами тросике качался фонарь, чудом еще  не  сбитый  мальчишками.  Фонарь
тускло освещал улочку от угла  до  угла,  а  дальше  наверняка  притаились
"крепостные" - те, о ком судачили в городе,  кто  ходил  с  ножами,  курил
анашу и вообще занимался беззаконием и  развратом.  Впрочем,  таинственных
этих ребят Роман никогда не видел, о чем не очень жалел.
     Тане Р.М. списка не показал. Впервые за много лет между ним  и  женой
пролегла странная трещина, вроде и неглубокая, ведь и раньше Р.М. не  всем
подряд делился с Таней, но не в глубине было дело, а в том, что стояли они
по обе стороны трещины и смотрели, как она становится глубже, и оба делали
вид, что ничего не замечают. Такого прежде  не  бывало  -  если  случалась
размолвка, они выясняли отношения быстро и надежно. Как  же  иначе?  Иначе
трудно жить. Сейчас Р.М. затаился в кабинете, перечитывая список, а уж что
думала о его женщинах-ведьмах Таня, он не представлял, хотя что она  могла
подумать?
     Тамара  Мухина  (дев.  Каневская).  Была  замужем  три  года.  Дочери
восемнадцать. Живет  в  поселке  Разина.  Удивила  приписка:  "Дочь  Елена
занимается незаконным  промыслом,  предупреждалась  в  милиции".  И  нужно
учесть еще, что с четырнадцати лет Лена состоит на учете в психдиспансере.
Что значит "незаконный промысел"? Спекулирует?
     Начну с Тамары, - решил Р.М.
     Рассказ он почти  закончил.  С  утра  читал  беловик,  перепечатанный
Таней,  и,  в  общем,  остался  если  не  вполне  доволен,  то   хотя   бы
удовлетворен. Мир получился. Странный мир, конечно, но ведь  именно  таким
он и хотел этот мир описать. Хотя, возможно, было  бы  лучше  дать  больше
узнаваемых  деталей,  чтобы  читатель  понял:  речь  идет  не  о  какой-то
абстрактной планете,  а  о  нашей  Земле,  наших  отношениях  с  наукой  и
природой. Возможно. Но  ведь  и  игра  фантазии  тоже  кое  чего  стоит  в
эстетическом плане. А читатель, если не дурак, поймет. Дурак и  читать  не
станет.
     Ну, все. Теперь начинался  период  "вылеживания",  и  Р.М.  не  знал,
сколько он продлится. Может, уже через  неделю  появится  желание  достать
рукопись, а может, он вовсе к ней не вернется - бывало и такое.
     Папка исчезла среди бумаг, и Р.М. развернул таблицы.  Основная  часть
методики  открытий  была  сконцентрирована  в  этих  таблицах  и  строках.
Классификация научных противоречий. Система отбора противоречий, ведущих к
потенциальному открытию.  Система  отбора  выигрышных  ходов.  Лет  десять
назад, когда он конструировал таблицу из  отдельных  блоков  и  ничего  не
получалось, Р.М. думал, что может оказаться  неправ,  и  вовсе  не  анализ
противоречий  ведет  к  открытию,  а  действительно   слепой   случай,   и
разрабатывать нужно  не  алгоритмический  метод,  а  морфологический  -  с
перебором вариантов на компьютере.  Хорошо,  что  кризис  в  мыслях  тогда
миновал,  и  он  как  червь  продолжал  продираться  в  темноте   куда-то,
интуитивно чувствуя,  что  копает  в  нужном  направлении.  Откопал.  Даже
подсознание в этой таблице задействовано, ход 6а. Самый "провисающий" ход,
потому что подсознанию не прикажешь, и читатели жалуются, что ход 6а очень
расхолаживает,  все  этапы  проходят   нормально,   а   здесь   начинается
пробуксовка. Но пока без этого хода не обойтись. Пробовал: сразу переходил
к шестому "б" - анализу противоречий решения. И выяснялось - не идет.
     На книжной полке под стеклом стояла фотография диплома  на  открытие,
полученного Борисом Зверевым из Новокузнецка, химиком-органиком. Тот бился
над молекулярными связями, в одночасье прочитал книжку о методике открытий
и, придя в восторг от неожиданных перспектив, решил, что  сможет  обойтись
без этого пресловутого  подсознания,  которое  за  многие  годы  работы  в
эксперименте ничего ему не посоветовало. Он и сейчас в своих письмах и  на
занятиях по методике (стал ведь и преподавателем - открыл курсы у  себя  в
институте!) просто игнорирует  ход  6а,  потому  только,  что  самому  ему
удалось, пропустив этот ход, все-таки сделать открытие - обнаружить  новый
тип молекулярных связей, которые прежде в эксперименте не выявлялись. Р.М.
до сих пор не решил, чего  больше  в  выступлениях  Зверева  -  вреда  для
методики или безобидной бравады. Открытие было все же не очень-то высокого
уровня.
     Сейчас Р.М. застрял именно на ходе 6а и после возвращения из Каменска
не продвинулся ни на шаг  в  проблеме  ведьм.  Он  ждал,  прислушиваясь  к
внутреннему голосу, и все больше убеждался в том,  что  это  "провисающее"
место в алгоритме  нужно  срочно  подтягивать.  Всегда  убеждает  то,  что
испытываешь на себе.
     Ясны  две   вещи.   Во-первых,   информация,   получаемая   ведьмами,
объективна, это не шизофренический бред и не галлюцинации. И второе: нужно
четко разграничить методически поиск ведьм, точнее даже - их создание,  от
исследования сущности ведовства. Если открытие, которое следует ожидать от
исследования ведовства, будет иметь физический характер (да, физический, а
не психологический - шаг  3д),  то  открытие  способа  выявления  ведьм  с
помощью тестов - из области биологии, и подход  к  проблеме  здесь  должен
быть иным.
     Итак: что они видят, слышат, ощущают?
     И еще: почему - во втором поколении?
     Чтобы  ответить  на  первый  вопрос,  данных  недостаточно,  методика
подсказывает возврат от шага 2б к  шагу  1е:  к  морфологическому  анализу
экспериментальных фактов. Значит, без разговора с  Тамарой  и  другими  не
обойтись, что бы там ни говорил товарищ следователь.
     Чтобы ответить на второй вопрос,  нужно  основательно  поработать  на
шаге 2д: ослабление психологической инерции. Он ведь убежден  сейчас,  что
внушением невозможно что-либо изменить  в  аппарате  наследственности,  но
знает и  то,  что  после  его  тестирования  ведьмы  во  втором  поколении
появились! Типичное противоречие "этого нет, но это  есть".  Конечно,  он,
физик Петрашевский, профан в генетике, у него есть методика, но  будет  ли
она действовать без знания всех тонкостей работы генетического кода?
     Шаг 1к. Сам попался в ловушку. Я же знаю, - думал Р.М., - что  нельзя
отступать от решения задачи только  потому,  что,  как  кажется  решателю,
недостает профессиональных знаний. Методика должна вывести на ответ.
     Ну  хорошо,  пошли  еще  раз.  С  шага  1з.  Да,  ко  всему   прочему
исторический опыт тоже против него: Лысенко со своими завиральными идеями.
Метод, отвергнутый генетикой и почти забытый, разве что пару лет назад,  в
год столетия Вавилова, об этом вновь вспомнили, и тон статей был еще более
разоблачительным,  чем  прежде,  потому  что  стало  возможно  не   только
опровергать сам так называемый метод, но и показывать  истинное  лицо  его
авторов - бездарей и приспособленцев.
     Но до чего противоречивая вещь - наука, и все, что вокруг нее! И все,
что зовется лженаукой, а на самом деле  является  пока  чем-то  для  науки
новым, непривычным и даже вроде бы неприличным. И все,  что  действительно
является  лженаукой,  и   с   чем   нужно   бороться.   Приблизительность,
верхоглядство, все, что даже и зовется наукой, но  на  самом  деле  ею  не
является и выбывает из науки по прошествии времени и  жизней,  а  то,  что
полагалось ненаучным вдруг становится частью  настоящей  науки,  и  многие
думают, что так было всегда.
     Расфилософствовался, - подумал Р.М.  Вернемся  к  шагу  1в.  Пожалуй,
именно здесь и произошел первый сбой в анализе. Действительно,  он  прошел
этот шаг быстро, не обратив внимание на подвох: ведь и работа с тестами, и
проявление ведовства во втором поколении - это не  предсказания  открытий,
это и есть сами открытия, сделанные совершенно независимо от  методики.  И
речь-то на самом деле идет сейчас не  об  открытиях,  а  об  интерпретации
того, что сделано. И нужен иной подход, вовсе не этот. Значит, вернуться к
самому началу. Все - с нуля...


     Тамара жила неподалеку от станции электрички, на первом этаже старого
двухэтажного дома с садиком, где под тремя раскидистыми  айлантами  стояла
врытая в  землю  скамья.  На  скамье  сидели  мрачного  вида  мужчина  лет
шестидесяти,  весь  какой-то  скрюченный,  и  женщины:  совсем  молодая  и
старушка. Вошедшего в калитку Романа Михайловича встретили  настороженными
взглядами и дальше скамьи не пустили.
     - Вы к ей? - тоненьким голоском спросила старушка. -  Садитесь  тогда
вот за ним.
     - Простите, - сказал Р.М., - к ней - это к кому?
     Все трое посмотрели на него как на пришельца с другой планеты.
     - К Елене Анатольевне, - сказала старушка и отвернулась.
     Еленой звали дочь Тамары, и нетрудно было догадаться, что имел в виду
Родиков, когда писал о противозаконной деятельности  Мухиной.  Что  делала
Лена? Впадала в транс при клиентах? Вызывала духов? Предсказывала  судьбу?
Нужно  было  поинтересоваться  у   Родикова   прежде,   чем   идти   сюда.
Самостоятельности хотел. Скорее всего, разговора не получится.  Интересно,
сколько они берут за сеанс?
     Открылась дверь, и во двор  вышла  пара  -  девушка  лет  семнадцати,
которую  вел  под  руку  пожилой  мужчина,  вероятно,   отец.   Оба   были
сосредоточены, будто вышли из  кинозала  после  окончания  душещипательной
индийской мелодрамы. Пара быстро прошла к калитке,  мужчина  гулким  басом
повторял:
     - Видишь, как хорошо, а ты думала... Видишь, как хорошо, а ты...
     Старушка, сидевшая в очереди первой, суетливо  засеменила  к  входной
двери. На пороге появилась Тамара - ее Р.М. узнал сразу. За  двадцать  лет
Томка сильно изменилась - погрузнела, фигура потеряла прежнюю гибкость,  -
но черты лица, во всяком случае, при взгляде издалека, остались прежними.
     - Поторопитесь, бабуля, -  почти  не  изменился  и  голос,  такой  же
звонкий, полетный, голос  старшей  пионервожатой.  Она  тогда  работала  в
школе, - вспомнил Р.М., - и часто жаловалась на  своих  подопечных,  из-за
которых приходится срывать голос и  убивать  нервные  клетки,  которые  не
восстанавливаются.
     Пропустив старушку в прихожую, Тамара собралась захлопнуть дверь,  но
взгляд ее остановился на Романе Михайловиче. Он привстал было  со  скамьи,
но заминка была мгновенной, Тамара повернулась спиной, дверь захлопнулась.
     Девушка,  оказавшаяся  в  очереди  первой,  тихонько   всхлипнула   и
взглянула на ручные часики.
     - Сколько времени идет прием? - спросил Р.М., ни к кому конкретно  не
обращаясь.
     Девушка подняла на него припухшие глаза и ответила:
     - Да полчаса так, может, чуть больше...
     Р.М. задумался. Тамара узнала его, но показала этого. Пожелает ли она
узнать его, когда подойдет очередь?  Или  ему  придется  играть  глупую  и
нелепую роль пациента?
     А ведь Тамара наверняка живет лучше, чем он, лучше, чем многие из  их
прежней компании. Поступилась ли она чем-то  существенным  в  своей  душе,
своей совести? Вряд ли. Если  есть  спрос  на  такого  рода  деятельность,
неизбежно должно быть и предложение. Знахарство, шаманство  всякого  рода,
предсказания по  руке,  звездам,  картам  и  просто  так  -  это  ведь  не
компьютерные игры, и администраторам наверняка не докажешь,  что  и  здесь
спрос определяет предложение. Рынок неделим, он охватывает все, что  может
получить человек - как материальное, так  и  духовное.  Запрещают,  а  они
конспирируются, платят дань той же милиции (интересно, сколько дает Тамара
своему участковому, наверняка ведь дает), повышают цены, компенсируя риск,
и все равно желающий получает свое.  Черт  возьми,  а  куда  действительно
пойти этой девушке,  которую  бросил  ее  парень  после  первой  же  ночи?
Впрочем, может, это студентка, которая панически боится экзамена.  Или  на
работе  у  нее  неприятности.  Куда  ей  с  ними?  В   поликлинику   -   к
психотерапевту, замученному текучкой?  А  ведь  возможно,  что  почти  вся
психотерапевтическая служба страны сосредоточена в руках таких вот женщин,
и мужчин, впрочем, тоже, потому что вовсе не только ведовство здесь нужно,
а главное - милосердие.
     Дверь открылась, и давешняя старушка выпорхнула, легко просеменила по
ступенькам и чуть ли не побежала к калитке. Что ей сказали?  Глаза  сияли,
будто бабке действительно явилось  откровение  свыше.  Тамара  возникла  в
дверном проеме, сказала, глядя поверх голов:
     - Все, товарищи. На сегодня все, извините.
     Девушка и мужчина безропотно встали и потянулись к  калитке.  Девушка
только всхлипнула напоследок, предчувствуя еще одну бессонную ночь наедине
с нерадостными мыслями.
     Р.М. раздумывал, а Тамара стояла в дверях, глядя на  какую-то  тучку.
Унижаться Р.М. не хотел, направился к выходу.
     - Ну Рома, ты-то куда? - услышал он.
     Обернулся. Тамара  смотрела  теперь  на  него,  пристально  смотрела,
изучающе, в точности как в тот вечер, когда он объявил ей, что никакая она
не ведьма и не будет ею, потому что на половину вопросов ответила так, что
хоть караул кричи и тотчас назначай руководить атеистическим кружком.
     - Заходи, Рома, - сказала Тамара и посторонилась.
     - Здравствуй, Тома, - сказал Р.М. запоздало и поднялся по ступенькам.
     Неожиданно Тамара потянулась и чмокнула его в щеку.
     - Мог бы и раньше объявиться, - сказала она, пропуская гостя в темную
прихожую, - в одном городе живем.
     Минуту спустя Р.М. сидел в огромном кресле под торшером и оглядывался
вокруг. Квартира была похожа на музей современной мебели в стиле  "ретро".
Все  было  массивно,  безвкусно  даже  на  непросвещенный  взгляд   Романа
Михайловича, и главное - просто нелепо в комнате, где, по идее, и обедали,
и спали, потому что, судя по всему,  вторая  комната,  куда  Р.М.  не  был
допущен, предназначалась для приема страждущих.  Оттуда  доносились  тихие
голоса - Тамара разговаривала  с  дочерью.  Поневоле  Р.М.  сравнивал  эту
квартиру с уютными, какими-то воздушными комнатками Галки. И  поневоле  же
пришла к голову банальная мысль о несходстве судеб, и о том, что  характер
человека можно прочитать по обстановке в его квартире.
     На пороге возникла Тамара - успела переодеться!  -  и  юное  существо
почти без признаков своего пола, небольшое, лет пятнадцати на вид (а  ведь
Лене исполнилось восемнадцать), в джинсах, обтягивающих и без  того  узкие
бедра. Существо смотрело на Романа Михайловича  недовольно,  ему  не  дали
отдохнуть, оно устало и хотело спать.
     - Это Ленка, - сказала Тамара. - Знакомиться не желает,  но  посидит,
послушает.
     - А как же... - начал Р.М.
     - Эх, - Тамара нервно махнула рукой, - я тут за всех, и за мужика,  и
за эту прорицательницу.
     Лена поморщилась и села в кресло напротив Романа Михайловича. Взгляды
их встретились, и Р.М. понял, что говорить с этой девушкой не  нужно.  Они
поняли друг друга мгновенно, сцепились  взглядами,  мыслями,  сознанием  и
всем, что там еще в глубине, и Лена знала уже, зачем  пришел  этот  старый
мамин знакомый, о котором  мама  успела  только  сказать,  что  он  ученый
человек и когда-то творил любопытные и странные вещи. И Р.М. понял, что  к
бизнесу Тамары дочь не  имеет  отношения,  она  статистка,  просто  о  ней
слышали, а слухи как лавина, и ничего с ними не поделаешь, мама хочет жить
как все, Лена, когда ходят клиенты,  сидит  и  смотрит,  иногда  вставляет
слово, когда поймет вдруг, что  за  человек  перед  нею,  и  клиент  сразу
теряется, иногда пугается даже и начинает смотреть  затравленно,  и  готов
уже принять все, что скажет мама, а говорить она умеет  -  и  говорить,  и
заговаривать, она умная и тоже понимает людей, но не так, как  Лена,  нет,
не так, она видит внешнее, а Лена - не всегда, впрочем, - смотрит  вглубь,
и иногда ей становится страшно, иногда смешно, и она  смеется,  никого  не
стесняясь, а клиенты начинают суетиться, будто  догадываются,  что  именно
открыла в них эта девчонка, а  мама  потом  сердится,  потому  что  нельзя
смеяться во время сеанса, неприлично и возбуждает ненужные подозрения...
     - Вы, наверно, учитесь? - спросил Р.М.
     - На заочном в  университете,  -  сразу  откликнулась  Тамара.  -  На
биологическом.  Пару  месяцев  работала  в  институте,  склянки  мыла  для
справки, потом бросила.
     Лена молчала, Роману Михайловичу  показалось,  что  слова  матери  ее
забавляли.  Он  прекрасно  понимал,  что  никакой   телепатии   тут   нет,
чертовщиной и не пахнет. А чем же? Он догадывался  и  искал  слова,  чтобы
спросить у Лены прямо. Тамара мешала. Она ровно ничего  не  понимала.  Она
накрывала на стол,  появились  фужеры,  бутылка  "Чинара",  тарелочки,  на
середину был выставлен початый уже торт. Продолжая  рассказывать  о  своем
житье-бытье (замужем была  недолго,  не  сошлись  характерами,  просто  он
оказался дрянью, а потом с Леночкой было столько  сложностей,  что  не  до
мужиков, да и кому они, то есть вы, нужны), Тамара вышла на кухню, и тогда
Лена, все время не сводившая взгляда с Романа Михайловича, сказала тихо:
     - Вы принесли их, да? Пожалуйста, покажите...
     - Что... принес? - Р.М. рефлекторно коснулся стоявшего рядом с ним на
полу портфеля, где лежала папка с Надиными рисунками.
     - Я не знаю, - сказала Лена, чуть помедлив, - но вы принесли.
     Р.М.  кивнул.  Пожалуй,  она  действительно  должна  видеть.  Раскрыв
портфель, Р.М. достал папку и положил девушке  на  колени.  Тамара  внесла
чашки с чаем, когда Лена рассматривала первый лист, полностью уйдя в  свои
размышления. Рисунок она держала,  по  мнению  Романа  Михайловича,  вверх
тормашками, во всяком случае, он привык разглядывать эти линии и пятна под
иным углом.
     - Что это? - полюбопытствовала Тамара, заглянув в папку  через  плечо
дочери.
     - Так... - неопределенно отозвался Р.М. - Мысли кое-какие. Хотел  вот
узнать, что думает Лена.
     - А зачем ей думать? - засмеялась Тамара. -  У  нас  думаю  я.  Ленка
наивная - сил нет. Приходится обо всем думать самой.
     Похоже было на то. Из слов Тамары никак не  следовало,  что  ее  дочь
обладает   какими-то   необычными   способностями.   Нормальная   девушка,
стеснительная,  хрупкая,  какое  она,  действительно,  имеет  отношение  к
попыткам Тамары по-своему заработать на кусок хлеба с маслом? Р.М.  следил
за Леной - девушка  медленно  перекладывала  листы,  одни  переворачивала,
другие  ставила  боком,   переставляла   местами,   возвращалась   к   уже
просмотренным  рисункам,  была  предельно   сосредоточена,   движения   ее
становились все более замедленными, взгляд - неподвижным. Наконец  девушка
застыла, будто река, неожиданно скованная льдом.  Тамара  провела  ладонью
перед глазами дочери и вздохнула.
     - Господи, - сказала она, тяжело опустившись на стул и сразу постарев
на десяток лет, - просила же ее - не при людях.
     - Что? - тихо спросил Р.М.
     Тамара не ответила. Она устроилась рядом с Леной на  краешке  кресла,
обняла дочь, прижав ее голову к своему плечу.  Глаза  Лены  закрылись,  но
тело было напряжено, губы едва заметно шевелились. Где  она  была  сейчас?
Почему меняла  рисунки  местами?  Почему  переворачивала?  Р.М.  уже  знал
ответы. Думал, что знал.
     Лена протянула вперед руку. Движение  было  резким,  стремительным  и
сильным. Перед ней была какая-то преграда, которую  она  хотела  сдвинуть.
Рука с видимым усилием толкала воздух, капельки пота выступили на  висках,
усилие было не показным, настоящим, и Р.М. удивился  силе  -  не  Лены,  а
Тамары, которая обнимала дочь, не показывая, чего стоит ей  эта  небрежная
поза. Преграда не поддавалась, и Лена уступила. Руки упали на колени, едва
не сбросив папку с рисунками на пол. Р.М.  услышал  тихий  всхлип,  и  все
кончилось. Лена открыла глаза,  расслабилась,  поправила  прическу,  будто
только что вошла в комнату  с  улицы,  где  дул  ветер.  Тамара  встала  и
продолжила нарезать торт, будто ничего  не  произошло,  просто  выпали  из
памяти несколько мгновений, испарились, и вспоминать было не о чем.
     - Мамочка, - сказала Лена, - если бы я могла рисовать...
     - Что, доченька? - спросила  Тамара.  Она  взглянула  на  рисунки,  и
впечатления они не произвели. - Господи,  мазня  какая.  Нарисовать  такое
всякий сможет. Абстракционизм.
     Лена   прикрыла   рисунки   ладонями,   отгораживая   от   глупых   и
несправедливых рассуждений. Спорить не стала, Р.М.  понимал,  что  в  этом
доме с Тамарой не спорят.
     - Что ты ей принес, Рома? - требовательно спросила Тамара. - Что  это
за рисунки? Чьи?
     - Это - оттуда, - тихо сказала Лена.
     - Оттуда - откуда?
     - Оттуда, где я только что была, - спокойно сказала Лена.
     -  Леночка,  -  сказала  Тамара,  -  принеси,  пожалуйста,  еще   две
тарелочки. На кухне, в верхнем шкафчике.
     Лена послушно вышла.
     - Ты зачем пришел? - спросила Тамара неожиданно жестко. - Ты  знаешь,
что у Ленки пятый год эти припадки, когда она... ну, ты видел. Рисунки  ее
возбудили мгновенно. Значит, ты знал, что делал. Зачем?
     - А ты - зачем? Я тебе объясню, почему - рисунки. Но ты, Тома, ты  же
на ней деньги зарабатываешь. На дочери. Что ты делаешь, Тома?
     - Ничего, Рома, и не лезь мне в душу. Люди слышали о Ленке, а я  знаю
людей, ясно? И никогда, слышишь, я не довожу ее  до  такого  состояния.  Я
запретила ей это делать. Вообще запретила, понимаешь ты? Она просто сидит,
закрыв глаза - во время приема - и думает себе о лекциях, мальчиках или не
знаю о чем. А я работаю. Люди смотрят на нее и верят тому, что слышали  от
других, а не тому, что видят своими глазами.  Я  так  живу,  понял?  А  ей
запрещаю, потому что она после этого ненормальная  становится.  Вспоминает
что-то, воображает... Не хочу,  понял  ты?  Эти  рисунки...  Она  даже  не
спросила меня, ушла сразу, как отключилась. Опять твои дурацкие  штучки  с
тестами? Разве можно так? Ты же знал, что будет, не мог не знать. Ну,  что
молчишь? Совесть есть у тебя?
     Лена возилась на кухне, звенела посудой, кажется, что-то уронила. Она
специально не идет, - подумал Р.М., - поняла, что мать хочет  говорить  со
мной. И сказать мне нечего. Сам только что понял, в чем тут дело.  Сказать
о Наде? Господи, как все перепуталось...
     - Тома, - сказал он, - эти  рисунки  не  тест,  я  давно  тестами  не
занимаюсь.  Это  девушка  одна  рисовала.  Галкина  дочь,  помнишь   Галку
Лукьянову?
     - Галку? Ну, помню. Допустим. И что же?
     - Ничего, Тома.
     - Что - ничего? Галкина дочь - у нее тоже эта болезнь?
     - Это не болезнь, Тома, - устало сказал Р.М.
     - Конечно. Может, тебе эпикриз показать, а? Я Ленку в свое  время  по
всем светилам возила.
     - Это не болезнь, - упрямо повторил Р.М., понимая, что говорит сам  с
собой. - Тогда и Эйнштейна можно считать больным. Если что не как у  всех,
сразу - на костер, на эшафот,  в  больницу,  пальцами  показывать,  сеансы
черной магии и телепатии... Здорова твоя Леночка, и ты  сама  это  знаешь,
иначе - что же ты с ней делаешь? Сеансы эти, люди, весь этот балаган? Я не
понимаю тебя, Тома.
     - И нужно тебе меня понимать. Я  тебя  не  звала,  Рома.  Все  у  нас
устоялось, все путем. И дом, и  все  остальное.  Не  нужно  только,  чтобы
равновесие нарушалось. Понял? Равновесие. Это по-твоему, по-физически.  Не
мешай,  Рома.  Каждый  живет,  как  может.  Думаешь,  я  на   этом   много
зарабатываю? Я ведь не Джуна, клиентура у меня местная, и не каждый  день.
И еще участковому плати, и фининспектору. Что остается? Зарплата  младшего
научного сотрудника.
     Леночка вошла, улыбнулась виновато:
     - Мам, я блюдце разбила. Голубое, из сервиза.
     - Ничего, - рассеянно сказала Тамара, - Роман Михайлович вот  уходить
собрался. Ты еще зайдешь к нам, Рома?
     - Непременно, - заверил Р.М. и потянулся  к  папке,  но  Лена  быстро
накрыла ее обеими ладонями, взгляд ее был  по-детски  просительным,  будто
речь шла об игрушке, с которой трудно расстаться.
     - Роман Михайлович, - сказала она, - вы можете оставить это  на  день
или два? Хочется посмотреть внимательно. Можно? Я потом вам сама  привезу,
хорошо?
     - Лена, - мягко сказала Тамара.
     - Мама, пожалуйста. Мне очень нужно их посмотреть.
     - Да на что, господи, они тебе сдались?
     - Там... Нет, я потом... Вы оставите?
     - Ну хорошо, - неуверенно, не глядя на Тамару, согласился Р.М.
     Оставлять папку не хотелось, мало ли что может устроить Тамара. Но он
знал, что оставит, потому что Лена, в  отличие  от  всех,  понимала  смысл
изображенного.  Она  знала,  что  изображено.  Может,  и  она  хотела   бы
нарисовать нечто подобное, но не могла, не умела. Может, сама Лена  что-то
объяснит матери  в  его  отсутствие.  Возможно,  -  хотя  на  это  надежда
невелика, - удастся увидеться с Леной без  бдительного  присмотра  Тамары.
Есть о чем поговорить.
     Тамара проводила Романа Михайловича до двери.
     - Напрасно ты это  сделал,  -  сказала  она.  -  Лена  нервничает,  я
чувствую. Для нее в этих рисунках что-то есть. И ты знаешь - что. Завтра я
их тебе сама верну. Позвоню и передам. Запиши свой телефон  вот  здесь,  в
книжке... И не приходи больше, Рома. Сеансы магии тебе не нужны, а в гости
не зову.


     - Звонила Галина, - сообщила Таня, едва он переступил  порог.  -  Она
приехала и хочет придти.
     - Что ты ей сказала?
     - Тебя ведь не было,  -  уклончиво  ответила  Таня.  -  Она  позвонит
вечером.
     Р.М. прошел в кабинет. Не нравилось ему все это, что-то он сделал  не
так. Он привык не доверять интуиции, она часто подводила,  особенно  после
того, как были сформулированы шаги алгоритма открытий, и он  приучил  себя
едва ли не все жизненные ситуации прогонять по шагам алгоритма, как солдат
сквозь строй. Каждая мысль получала свою долю тумаков,  и  либо  выживала,
либо падала в изнеможении.
     Он вспомнил, какие у Лены были глаза. В прошлом веке  за  один  такой
взгляд мужчины стрелялись  или  бросались  в  пучину,  или  совершали  еще
что-нибудь еще, столь же бессмысленное и никому  не  нужное.  А  на  самом
деле... На самом деле это был взгляд женщины, вернувшейся из другого мира.
Он не звал - он пытался рассказать и не мог. У всех ведьм во  все  времена
одна беда - они ничего не  могут  рассказать.  Ведь  почти  всегда  это  -
обычные женщины, часто даже  с  ослабленным  умственным  развитием  (Надя,
Наденька, какое редкое исключение!), Лена тоже вряд ли  блещет  умом,  то,
что она видит,  слышит,  осязает,  для  нее  потрясение,  которое  описать
невозможно, потому что нет ни слов таких, даже приблизительных, ни красок.
Может, поэтому Надины рисунки стали для Лены откровением. Она их узнала.
     Р.М. понял, откуда у него это смутное  беспокойство.  Не  нужно  было
оставлять рисунки. Впрочем, что может случиться? Разве что  Лена  еще  раз
побывает _т_а_м_, она умеет управлять своей силой, об  этом  ясно  сказала
Тамара. Может быть, завтра все же удастся расспросить девушку. Постараться
встретиться без опеки Тамары.
     Телефон зазвонил, когда Р.М. с Таней, поужинав,  сидели  на  кухне  и
пили чай. Женский голос в трубке Р.М. слышал впервые  и,  естественно,  не
узнал. Голос срывался на крик, и слова, которые  доносились,  трудно  было
разобрать. Чего хотела женщина, Р.М. не понял и положил трубку.
     Телефон зазвонил. Голос был тот же, но звучал теперь потише.
     - Это Тамара. Ты не узнал, конечно, - и опять в крик: - Что ты сделал
с Леной? Зачем? Я их порву сейчас же! Ее увозят, ты понимаешь?!
     - Что порвешь? Кого увозят? - Р.М. спрашивал, чтобы  сбить  у  Тамары
агрессивность, он сразу понял, что произошло, едва  Тамара  назвала  себя.
Слушая, он мысленно прикидывал путь и оценивал время на дорогу.
     В трубке замолчали, голоса доносились  издалека,  Тамара  говорила  с
кем-то.
     - Слушай меня, Рома, - сказала она наконец.  -  Мы  уезжаем.  Едем  в
психиатрическую клинику номер два. Это в нашем районе, Лена там на  учете.
Выезжай туда немедленно. Я буду ждать в приемном отделении.
     Трубку положили.
     - Что случилось? - немедленно спросила Таня.
     - Это Тома...
     - И говорит с тобой таким тоном?  Я  отсюда  слышу.  Что  происходит,
Рома?
     - Извини, Таня, я должен ехать.
     - Куда?! Десятый час! Ты соображаешь?
     - Таня, прекрати, пожалуйста. Я сам виноват. Не нужно было  оставлять
рисунки. Но ведь в первый раз все обошлось. Иначе я бы не оставил.
     - Я с тобой, - решительно сказала Таня.
     Спорить Р.М. не стал.
     Такси удалось поймать не сразу,  но  зато  по  тихим  улицам  мчались
быстро. Таня молчала, сумрачное напряжение мужа передалось и ей. В темноте
Р.М. нащупал ее руку и сжал, и Таня  сразу  придвинулась  к  нему.  Машина
подпрыгивала, на частых поворотах они валились друг на друга,  и  Р.М.  не
понимал, где они находятся, то ли еще на  Завокзальной,  то  уже  проехали
поселок Монтина.
     - Вам к приемному или главному? - подал голос водитель.
     - К приемному, - буркнул Р.М., и почти тотчас машина остановилась под
неярким фонарем, освещавшим полуоткрытую коричневую дверь, к которой  вели
с узкого тротуара три выщербленных ступени.
     В приемном отделении было пусто. Письменный стол, три узких топчана у
стен, зарешеченное окно на улицу - и пустота. В глубине комнаты  оказалась
еще одна дверь, и они вошли в коридор, казавшийся длинным  настолько,  что
дальний его конец терялся будто в тумане. У двери в коридоре  стоял  стул,
на котором сидел детина в грязном  халате.  Увидев  вошедших,  детина,  не
пошевелившись, коротко спросил:
     - Куда?
     - Здесь должна быть Тамара Мухина, - объяснил Р.М. - Недавно привезли
ее дочь, Лену, восемнадцати лет.
     - Ждите в предбаннике, - сказал санитар, - ничего я не знаю.
     Р.М. и Таня опять  оказались  перед  закрытой  дверью  и  присели  на
топчан.
     - Сумасшедший дом, - буркнул Р.М.
     - Объясни, наконец, Рома, - попросила Таня. - Почему? Ну, показал  ты
рисунки. Ну, посмотрела она. И что? Где  бывало,  чтобы  от  этого  с  ума
сходили?
     - А, черт, - Р.М. пнул ногой соседний топчан. -  Все  тут  рехнулись,
все, кроме Лены. Она просто  узнала  то,  что  было  нарисовано.  Для  нее
рисунки - самый настоящий реализм. Она бывала там. Это ее мир. Ее, и Нади,
и других. И неизвестно, какой из миров их больше привлекает. Это  ведь  не
состояние души, это -  реальность.  Для  мозга,  для  сознания,  для  всех
органов чувств, даже для осязания.
     - Господи, как это ужасно, - сказала Таня.
     - Ужасно?
     - Рома, они же девушки. Они все романтичны,  хотят  чего-то,  принца,
счастья, но все равно  они  -  земные.  Вымышленные  миры  -  для  мужчин.
Понимаешь? А тут... Как же они, бедные, мучаются...
     Р.М. промолчал. Он не был согласен, но сейчас это не имело  значения.
Ждать становилось невыносимо, Таня продолжала что-то говорить, но Р.М.  не
слушал. Он встал и начал ходить по комнате.
     Внутренняя  дверь  распахнулась  неожиданно,  и  в   приемный   покой
ворвалась Тамара, следом появился  мужчина  средних  лет  в  белом  халате
далеко не первой свежести. Похоже было, что он недавно в этом халате спал.
     - Рома! - воскликнула Тамара, не замечая Таню.  -  Скажи  им!  Может,
тебя послушают? Они не пускают меня к Лене! Говорят, что... Не нужно  было
везти ее сюда! Я дура, господи, знала ведь...
     Мужчина - врач? - слушал  сбивчивую  речь  Тамары  молча,  достал  из
кармана  халата  пачку  "Кента",  выбил  сигарету,  покосился  на   Романа
Михайловича и закурил. Потом сел за стол и сказал резко:
     - Хватит паниковать! Я объяснил вам? Объяснил. А вы кто? Вы и вы.
     - Друзья, - сказал Р.М. - И я не понимаю, почему девушку не отпускают
домой. Госпитализация, насколько мне известно, дело добровольное.  А  мать
против.
     - Девушка больна, - врач заговорил монотонно, будто гипнотизировал. -
Первичный диагноз был: маниакально-депрессивный синдром.  Сегодня  бригада
скорой отметила состояние бреда. Вызвали  спецбригаду,  все  по  правилам.
Девушку успокоили, сейчас она спит. Я объяснил это вам, мамаша?  Объяснил.
Как мы ее сейчас отпустим? Никак. Вот проснется, мы ее обследуем, и  нужно
будет лечить. Понимаете? Лечить нужно.
     Он махнул рукой и, достав из ящика стола несколько бланков,  принялся
быстро писать. Он был сосредоточен. Он делал дело.
     Тамара плакала. Она не видела уже ни врача,  ни  Романа  Михайловича,
плакала, как девочка, размазывая по щекам слезы.
     - Таня, - попросил Р.М., и Таня, которая тихо сидела, прислонившись к
стене,  поднялась,  обняла  Тамару,  повела  к  тахте,  усадила  и  что-то
зашептала ей на ухо, отчего Тамара примолкла, слушала  внимательно,  то  и
дело всхлипывая.
     - Рома, - сказала Таня несколько минут спустя, - ты бы поймал  такси.
Все равно до утра здесь не высидеть... Тамара поедет  к  нам.  Она  ужасно
боится этих больниц. Я тебе потом объясню.
     Она могла и не объяснять. Тамара уже имела дело с психиатрами -  Лена
состояла здесь на учете. Может, именно это общение и навело ее когда-то на
мысль использовать дочь для бизнеса. И она знала, чем это грозит.
     Р.М. вышел на улицу. Кругом было темно, лишь окна светились, и оттого
улица была похожа на морское дно, над которым  неподвижно  висели  плоские
глубоководные фосфоресцирующие рыбы странных прямоугольных форм. Ему  даже
показалось, что и воздух стал вязким, упругим, как  вода,  и  дышать  было
трудно. Машин поблизости не было -  место  для  психиатрической  лечебницы
выбрали достаточно уединенное.
     Он  свернул  за  угол,  здесь  горели,  хотя   и   редко,   аргоновые
светильники, и уже не было ощущения заброшенности, да и машины то  и  дело
проносились мимо - все почему-то грузовики.  Он  махнул  рукой  первой  же
легковушке, это оказался  частный  "Жигуль",  хозяин  которого  откровенно
зевал и на просьбу Романа Михайловича только клюнул носом.  Минуту  спустя
женщины сидели на заднем сидении, и машина резво мчалась по ночному шоссе.
Подъехали к развилке: прямая дорога вела в город,  а  направо  сворачивало
шоссе к рабочему поселку.
     - Пожалуйста, направо, - попросил Р.М.
     Водитель кинул на него удивленный взгляд - договаривались,  вроде,  в
город, - но свернул и почти сразу машина въехала в узкую улицу  почти  без
освещения.
     - Заедем к Тамаре, - не оборачиваясь, пояснил Р.М. - Заберем папку  с
рисунками.
     Он знал, что подумала Таня: нашел время беспокоиться о  рисунках,  но
объяснять ничего не стал. Тамара молчала. Не проехать бы, -  забеспокоился
Р.М., и тут же увидел слева знакомый палисадник.
     Тамара действовала как лунатик, выполняя указания Романа Михайловича.
Папка обнаружилась почему-то на кухне, несколько листов валялись на  полу.
Р.М. даже под плиту заглянул. Когда они мчались по ночным улицам -  теперь
уже домой, - он прижимал папку к груди и  думал,  что  больше  никогда  не
выпустит из рук, а Тамара сзади все время что-то шептала, она прихватила с
серванта какую-то безделушку, наверное, любимую  Леной,  и  теперь,  будто
помешанная, разговаривала с ней.
     В квартире надрывался телефон. Р.М.  поднял  трубку,  уверенный,  что
звонит Галка.
     - Приезжай сейчас же, - сказал он. - Ничего, что поздно. Бери такси.
     - Что-нибудь случилось? - едва слышно спросила Галка.
     - Приезжай, - Р.М. положил трубку и сразу поднял опять, набрал  номер
Родикова.
     Голос следователя был заспанным, проблемы службы и  преступности  его
по ночам, видимо, не волновали.
     - Я собираюсь нарушить ваши инструкции,  -  заговорил  Р.М.  -  Прямо
сейчас, ночью, потому что случиться может всякое, и времени нет.  Хотелось
бы, чтобы вы присутствовали.
     - Какие инструкции? - не понял Родиков. - А... Ну, это, знаете,  ваше
дело, в конце концов... А что случилось?
     - Лену Мухину увезли в сумасшедший дом сегодня вечером.
     - Незаконно?
     - У нее был приступ. Но...
     -  Послушайте  меня,  Роман  Михайлович,  и  ложитесь  спать.   Утром
позвоните мне на работу, я буду с восьми. Попробую разобраться.
     - Сергей Борисович, может случиться...
     - Что, господи, может случиться? Ложитесь спать.
     С каждой фразой голос Родикова  становился  все  более  раздраженным.
Р.М. услышал короткие гудки. Хотелось выругаться и что-нибудь разбить.  Он
стоял у телефона и думал. Алгоритм  пройден,  и  решение  ясно.  Даже  вся
девятая ступень с проверочными вопросами. Ясно все,  абсолютно  все,  даже
этот лысенковский финт с генетикой. Проверочный шаг  дает  предсказание  -
совершенно недвусмысленное. Может быть, он ошибается? Может быть. Но чтобы
это узнать наверняка, нужно действовать. Действовать быстро, потому что из
алгоритма следует - Леной дело не ограничится.
     Почему он думает,  что  эта  ночь  -  решающая?  Почему  ночь,  а  не
завтрашний день, когда Лена проснется и сможет  что-то  сделать  сама?  Об
этом методика не говорит ничего. Это - вне ее. И все же он уверен - что-то
случится. Не методика  утверждает  это.  Что?  Воспоминания.  Какие?..  Не
торопиться. Вспомнить. Иначе невозможно действовать. Только думать. Думать
- мое ремесло. Хотел опереться на  Родикова,  тот  умеет  действовать,  но
предпочитает спать.
     Где искать остальных? Они все связаны друг с другом - непременно, это
следует из последних шагов алгоритма! - и если  невозможно  воздействовать
сразу на всю цепь, то нужно ведь с чего-то начинать. Сначала вспомнить...
     Постучали в дверь - пришла Галка. Р.М. вышел в прихожую,  Галка  едва
заметно улыбнулась ему - у них были свои тайны. Таня уже постелила  Тамаре
на диване, и Галка, войдя в комнату, неожиданно опустилась  перед  Тамарой
на колени, что-то мгновенно поняв женским чутьем, и  Таня  подошла  ближе,
три женщины о чем-то тихо говорили, Р.М. не слышал и не слушал, потому что
он вспомнил.
     Это было в  книге  о  магии,  потрепанной  и  давно  одетой  в  чужой
переплет. Книгу он читал очень давно,  будучи  в  командировке  в  Москве.
Где-то должны сохраниться выписки.  Он  быстро  прошел  к  себе,  выдвинул
нижний ящик стола, где хранились старые тетради с выписками. Которая? Эта?
Нет, слишком древняя. Кажется, эта. Да, вот оно.
     "И приказал кардинал сынам Господа учинить священный Суд над ведьмою.
В тот же вечер Анну-Луизу привели к отцам  церкви,  которые  спросили  ее:
"Признаешься ли в сношениях с дьяволом?" Анна-Луиза не видела своих судей,
взгляд ее был обращен вглубь себя, она видела адское пламя,  терзающее  ее
плоть, губы ее бормотали нечто на языке, который никто не  понимал  -  это
был язык Сатаны. Потом она закричала: "Асмодей! Возьми нас всех к себе!" И
упала замертво к ногам судей. Судьи сочли случившееся ясным и  достаточным
признаком вины и постановили труп  ведьмы  публично  сжечь  в  полдень  на
ратушной площади.
     Однако в ту же ночь случилось иное чудо, повергшее в ужас горожан.  В
тот момент, когда Анна-Луиза пала замертво, в разных концах  города  шесть
женщин сошли с ума.  Жена  трактирщика  Якоба,  мать  двоих  детей,  вдруг
вскочила из-за стола, выбежала на улицу с криком "Час пробил! Вижу  пламя!
Горячо! Город горит! Спасайте детей!" Она рвалась сквозь невидимые  никому
преграды, будто силы  Господни  преградили  ей  дорогу.  Женщину  пытались
привести в чувство, но безуспешно. Она билась головой  в  пустоту  и  пала
мертвой к ногам мужа. Подоспевший цирюльник объявил смерть от ударов тупым
предметом - и верно, голова ведьмы была вся  в  синяках  и  кровоподтеках.
Повергнутые в ужас соседи сожгли жилище трактирщика, а заодно  и  трактир,
откуда едва успели спастись постояльцы. В то же  время,  по  свидетельству
очевидцев, нечто подобное произошло еще на пяти улицах города. Пять женщин
умерли с криками "Пожар! Спасайте детей!"
     Странное  это  происшествие   описано   в   записках   мэра   города,
достопочтенного Лориха Маазеля. Записки эти спасены были из огня два  года
спустя, когда  жарким  летним  вечером  взметнулось  над  домами  пламя  и
слизнуло сотни строений, погубило множество людей. Больше всего  досталось
детям, которых собрала супруга мэра  Марта  Маазель  на  благотворительный
вечер. Ни один из них не спасся. И вспомнили тогда странную смерть  женщин
два года назад, и удивительное пророчество, которое так страшно сбылось. И
люди, напуганные пожаром, решили, что то была порча, напущенная  на  город
ведьмами в отместку за гибель Анны-Луизы. И вера в это укрепилась,  потому
что все дома, где жили когда-то ведьмы, были  пощажены  огнем  -  мрачными
островами стояли они среди пепелища. И люди довершили содеянное  дьяволом,
и сожгли эти дома вместе с теми, кто в них жил.  Так  в  одночасье  умерли
восемьдесят семь слуг дьявола, среди коих были дети."
     Р.М. оторопело смотрел на его же рукой  написанный  текст.  Не  может
быть, чтобы ситуация повторилась. Не может быть. Во всяком  случае,  пожар
здесь не при чем. Что-то другое. Но  если  так,  то  уже  поздно.  И  это,
вероятно, так, потому что аналогичный вывод следует из шага 9в - одного из
последних в алгоритме, где рассматриваются  экспериментальные  возможности
проверки научного предсказания.
     Что же теперь делать? Р.М. положил перед  собой  список.  Ближе  всех
живет Наиля Касимова, минут двадцать на автобусе.  Впрочем,  какие  сейчас
автобусы? Замужем. Две дочери. Еще проблема.  Для  начала  нужно  хотя  бы
выяснить, все  ли  у  них  в  порядке.  Может  быть,  его  страхи  -  лишь
перестраховка мышления, сбой в алгоритме?
     Р.М. выглянул  в  гостиную.  Тамара  лежала  на  диване,  свернувшись
калачиком и закрыв глаза. Таня с Галкой сидели у стола,  выключив  верхний
свет, тихо разговаривали, у обеих женщин  над  головами  светился  неясный
нимб  -  странная  игра  лучей  от  включенного  торшера.  Обе   выглядели
спокойными - Таня еще просто не понимала до конца, а Галка  уже  отплакала
свое.
     Р.М. позвонил в справочную. Долго не отвечали, а потом  едва  слышный
женский голос назвал номер, и Р.М., боясь ошибиться и подумав  "только  бы
все было нормально", набрал шесть цифр. Трубку не брали. Первый час  ночи.
Выключили телефон? Спят без задних ног? Или... Набрав еще раз  и  послушав
долгие гудки, Р.М. положил трубку.
     - Рома, - позвала Таня. - Я вот думаю - куда положить Галочку. Может,
тебе постелить в кабинете на раскладушке, а Гале - со мной?
     В конце  концов,  может  это,  действительно,  единственный  выход  -
дождаться утра? Он подумал, что все равно не  уснет,  но  ведь  и  сделать
сейчас ничего не сможет, не врываться же среди ночи к ничего не понимающим
людям! А если что-то случилось?.. Вот так он и будет ворочаться, думать: а
если так? А если - нет?
     Пока Таня раскладывала постели, Галка подошла к нему.
     - Рома, - сказала она, - эта девушка, Лена, я ведь ее знаю. Не хотела
говорить Тамаре... Я не воспринимала Наденькины рассказы всерьез...
     - Какие рассказы? - Р.М. заставил себя сосредоточиться.
     - Наденька... Она иногда говорила, что у нее есть  подруга  по  имени
Лена. Они бывают вместе. Я не  помню  деталей...  Лена  -  такая  стройная
шатенка с длинными ресницами... Я думала,  что  это  игра  воображения.  В
школе у нее никакой Лены не было.
     - Я понял, Галя, - сказал Р.М. - А другие? Надя говорила о ком-нибудь
еще?
     - Да... Я всегда пропускала это  мимо  ушей.  То  есть,  думала,  что
Наденька играет... Это они, да? Они что - телепаты?
     - Телепаты? - удивился Р.М. - Нет, Галя.
     Подошла Таня, обняла Галку, сказала:
     - Рома, иди спать. Утром разберетесь.
     - Сейчас, Таня, одну минуту... Идем, Галя.
     Они прошли в кабинет, Р.М. взял в руки список.
     - Я буду называть имена, - сказал он, - а ты вспоминай, были ли такие
среди Надиных подруг.
     - Что это? - с испугом спросила Галка.
     - Погоди... Касимовы Рена и Наргиз.
     - Наргиз... Конечно. Надя часто называла троих - Лену, Наргиз  и  еще
Олю.
     - Олю Карпухину? - уточнил Р.М.
     - Не знаю. Я не знаю фамилий.
     - А Света и Карина?
     - Не помню. Кажется, были и они... Не  помню,  Рома.  Это  ведь  было
несколько лет назад, я думала, что все -  игра  воображения,  понимаешь...
Как-то удивилась даже: почему она придумала  нерусское  имя...  Рома,  что
это?
     - Я все объясню, Галочка. Утром. Нужно выспаться.
     - Думаешь, я смогу заснуть? Что-то опять происходит, да? Почему ты не
хочешь сказать?
     - Это дочери тех, кто тогда приходил к нам, ну, в нашу  компанию.  Их
матери... ну... я их всех спрашивал...
     - Как меня...
     - Как тебя. У многих из них потом родились дочери.
     - Как у меня, - повторила Галка.
     - Как у тебя.
     - Рена, Наргиз, Света и... кто еще?
     - Прочитать?
     - Не надо. Все они...
     - Все. То есть, я думаю, что все.
     - А... мальчики? Были ведь у них и мальчики.
     - Были. С мальчиками - ничего.
     - Почему?!
     - Долго объяснять, Галя.
     - Но ты знаешь...
     - Да.
     Галка неожиданно  успокоилась,  или  Роману  Михайловичу  это  только
показалось. Она долго молчала, глядя за окно во тьму улицы. Р.М. раздвинул
шторы, он любил,  чтобы  его  будили  яркие  утренние  лучи  или  хотя  бы
дождливый рассвет. Таня заглянула в кабинет,  удивилась  -  Р.М.  и  Галка
молча стояли у окна и смотрели в ночь, - обняла Галку и повела спать.
     Р.М.  разделся  и  лег  на  продавленную  сетку   раскладушки,   часы
показывали половину первого, сон не шел, Р.М.  чувствовал  себя  хорошо  и
мерзко. Возможно, в нормальном человеке  эти  два  ощущения  физически  не
могли совместиться, но Р.М.  нормальным  себя  не  считал.  Ощущение  было
таким, будто его  подвесили  высоко  над  землей  на  тонких  нитях,  нити
растягивались, и он рвался из них, чтобы хотя бы даже  и  упасть,  разбить
голову, только не висеть так, но нити не пускали, он чувствовал под  собой
пустоту и не мог понять - спит уже и видит бредовый  сон  или  это  вполне
реальное ощущение? Потом он все-таки проснулся - или, наоборот,  уснул?  -
потому что ощущение нереальности  исчезло,  а  осталось  четкое  понимание
всего, что происходит, он мог бы прямо сейчас прочитать лекцию с  анализом
как событийной, так и теоретической части, и понимал прекрасно, что сделал
именно открытие. И знал даже во сне - или все-таки наяву? - что всю жизнь,
сколько ее ни осталось, предстоит ему  мучиться  от  сознания  собственной
бездарности и недомыслия, неспособности предвидеть последствия. И в то  же
время - параллельно этому потоку не мыслей даже, а ощущений,  и  в  полном
противоречии с ними, - в мозгу формировался план последующих действий.
     А если бы я тогда провел не десятки тестов, а один-два? -  неожиданно
подумал он. Ничто не изменилось бы в мире, я и сейчас  считал  бы  ошибкой
юношеское мое увлечение.
     Р.М. подумал об отрывке из  средневековой  хроники,  -  наверно,  там
сильно преувеличены масштабы события. Десяток ведьм в одном провинциальном
городке - слишком маловероятно. А сколько  нужно,  чтобы  была  достигнута
необходимая концентрация? Три? Пять? И что же тогда творилось на  Брокене,
если вообще сборища на Брокене - не полная выдумка? Если  нет  -  тогда...
Конечно. Спонтанное влечение к объединению, усиливаются способности  всех,
и мир предстает всем, а не каждой, и что же они тогда видят, бедные?
     За стеной послышались голоса, шел седьмой час, никому в этой квартире
не спалось. Когда Р.М., умывшись, появился на кухне, женщины пили кофе,  в
ярком уже утреннем свете казались совершенно чужими  друг  другу,  и  было
очевидно - никто из них не знает, с чего начать день, что делать.
     - Мы с Томой, - сказал Р.М., - едем  в  больницу.  Таня,  пожалуйста,
поухаживай пока за Галей. Галя, там, в кабинете, есть бумага и ручка. Пока
нас не будет, вспомни и запиши все - все, понимаешь?  -  что  рассказывала
тебе Надя о своих несуществующих подругах. О чем она с ними разговаривала,
где бывала...
     - Рома... - слабо запротестовала Галка.
     - Я знаю... Ну, надо это. Обязательно.
     - Слушай его, Галина, - неожиданно вмешалась Тамара. - Он знает,  что
говорит. Поехали, Рома.
     Только бы ничего не случилось, - думал  по  дороге  Р.М.  В  приемном
сидел за столом все тот же заспанный врач, а перед ним на  кушетке  сидел,
раскачиваясь вперед-назад, здоровенный мужик и преданно  смотрел  врачу  в
глаза, пытаясь что-то прочесть в них о своей судьбе. На  соседней  кушетке
сидели и курили два санитара. Мужик не  казался  им  опасным,  они  лениво
перебрасывались фразами, поглядывая на пациента без интереса.
     Р.М. присел на край  ближайшего  к  двери  топчана,  Тамара  осталась
стоять. Врач  перестал  сверлить  взглядом  новичка,  сказал  "можете",  и
санитары, притушив сигареты в пепельнице на столе, подхватили мужчину  под
руки и повели к внутренней двери. Врач перевел взгляд на  Тамару,  и  Р.М.
мысленно перекрестился.
     - Спит, - сказал врач. - Рано  пришли.  Вечером,  после  пяти.  Будет
обход, может быть, консилиум, а после пяти все станет ясно.
     - Господи, - сказала Тамара, - до пяти я не выдержу. И так все  ясно.
Я хочу забрать Леночку. Если нужно, напишу любую расписку.
     - После пяти, - повторил врач и потянулся. -  Ничего  с  ней  тут  не
случится. Обследуем и выпишем, если здорова.
     Тамара, побледнев, прислонилась к стене, проглотила таблетку, которую
протянул ей врач, и медленно запила водой.
     - Как вас зовут? - спросил Р.М.
     - Жаловаться хотите? - усмехнулся врач.
     - Почему жаловаться? Если я разговариваю с  человеком,  то  хотел  бы
знать, как к нему обращаться. Меня зовут Роман Михайлович Петрашевский.
     Врач впервые  посмотрел  на  него  внимательно.  Р.М.  не  знал,  чем
отличается  профессиональный  взгляд  психиатра   от   непрофессионального
взгляда психа - врач смотрел внимательно, взгляд был усталым, вот и все.
     - Юрий Рустамович, - сказал врач. - Уверяю вас, Роман Михайлович, все
сделано правильно.
     - Я не сомневаюсь, - быстро вставил Р.М.
     - Сомневаетесь, - вздохнул врач. - Каждый второй думает, что в  нашем
заведении больных не больше трети. Остальные попали по  ошибке  или  злому
умыслу. Ну, женщина успокоится и будет ждать вечера или попытается поймать
главного после обхода. С мужчинами сложнее...
     - А что с мужчинами? -  спросил  Р.М.,  потому  что  врач  неожиданно
замолчал и погрузился в чтение бумаг.
     - Они  сразу  пускаются  в  обобщения.  Запущенность  психиатрической
службы, злоупотребления и все такое. Ну, есть. И я не уверен - может, и  я
злоупотребил. А что делать? Отпустить девушку домой? Так она ведь спит,  а
мать в истерике. Значит, невозможно. А потом будет  обход,  и  что  скажет
главный, я не знаю. У него свои взгляды. Совершенно нормальных  психически
людей, как известно, вовсе нет. Вот так.  И  если  уж  получилось,  попала
девушка сюда, то лучше подержать, полечить, тем более, что она все равно у
нас на учете. Успокоится, все лучше, чем...
     - У вас успокоишься, - буркнул Р.М.
     - Не скажите, вы же там не были...
     - А позвонить отсюда можно? - спросил Р.М.
     - Телефон только внутренний. У входа снаружи есть автомат.
     Р.М. порылся в кошельке, нашел  несколько  двушек  и  десятикопеечных
монет (двушек могло не хватить), Тамару оставлять одну не хотелось, но она
казалась спокойной, сидела, прислонившись к стене и закрыв глаза.
     Р.М.  вышел  на  улицу.  Телефон  под   пластмассовым   козырьком   с
обломанным, будто обкусанным, краем, висел на стене у входа. Сначала  Р.М.
позвонил домой - там  ничего  не  произошло.  Дома  у  Родикова  никто  не
отвечал, и Р.М. позвонил на службу. Голос у следователя  был  недовольным,
может, Родиков вел допрос (так рано?) или обдумывал  план  облавы  (почему
он?), а тут фантаст с идиотской просьбой, ну просто беда.
     - Роман Михайлович, - Родиков едва сдерживался, чтобы не вспылить.  -
Я  понимаю,  вам  это  кажется  важным  и  серьезным.  Ну,  посмотрите  со
стороны... Есть какие-то  совпадения,  да.  Но  все  остальное,  извините,
мистика. Да и не могу я  сделать  то,  что  вы  просите.  Не  в  моей  это
компетенции. Я ведь не милиция.
     Р.М.  повесил  трубку,  достал   из   внутреннего   кармана   пиджака
злосчастный список. Наиля Касимова, ей он безуспешно звонил ночью. На этот
раз трубку сняли мгновенно. Чей-то мужской голос выдохнул:
     - Да... Говорите, ну!
     - Мне... - Р.М. помедлил. - Мне нужна Наиля, если можно.
     - Нету, - отрезал голос.
     - Что значит - нету? - не удержался Р.М.
     - Послушайте, вы из милиции, да?
     - Нет, я... знакомый.
     - Знакомый? Нет у нее таких знакомых.
     Короткие гудки. Не  давая  себе  времени  на  раздумья,  Р.М.  набрал
ноль-девять и спросил номер телефона  Лианы  Комберг.  Пока  ему  везло  -
телефоны были у всех, могло ведь случиться и иначе. Не подходили долго, он
уже собирался повесить трубку, когда услышал голос  странного  тембра,  не
поймешь - мужской или женский. Р.М. попросил Аллу - так звали дочь Лианы.
     - Аллу? Да ну ее... С  вечера  дома  нет.  С  вечера,  представляете?
Девушка, называется. Шляться они все могут, а вот... А вы кто?
     Р.М. повесил трубку. Остались трое. У Изотовых телефона не  оказалось
- везение кончилось. У  Рады  Катерли  трубку  не  брали.  У  Минасовых  к
телефону подошел мужчина.
     - Назовите, пожалуйста, себя, - потребовал он.
     - Моя фамилия Петрашевский. Я старый знакомый вашей жены, хотел бы  с
ней поговорить.
     - У меня нет жены, - отрезал мужчина.
     - Простите... Я думал, что говорю с мужем Дины. Тогда ее дочь...
     - У Дины нет мужа, - сообщил мужчина. - А  дочь  ее  сука.  Кого  еще
позвать?
     - Они дома? - продолжал настаивать Р.М., надеясь, что хотя  бы  здесь
услышит, наконец, хоть что-то вразумительное.
     - Нет.
     - А когда я смогу...
     - Я и сам хотел бы знать, - сказал мужчина и бросил трубку.
     Все. Никого из них дома нет. Их  позвали  на  Брокен,  и  они  пошли,
потому что не могли иначе. Куда? Где их Брокен? Здесь? Хорошо, если здесь.
Сейчас Лена - центр всего. Правда, она спит. Точно ли -  спит?  Слышат  ли
они друг  друга  во  сне?  Это  ведь  не  телепатия.  Законы  явления  еще
совершенно непонятны. И есть ли какие-то особые законы?  Вот  сверхзадача,
как утверждает методика, и к этой сверхзадаче он еще и не подступился.
     Что делать? Брокенские ведьмы после шабаша возвращались в свои  дома.
Возвращались ли? Все легенды, и сейчас не до того, чтобы отделять зерна от
плевел. Ну, выразился - зерна от плевел. Рехнулся - сам с собой  заговорил
стилем романов. Сейчас нужно думать коротко и четко. Главное -  совершенно
успокоиться. Все должно решиться в ближайшие минуты. Именно минуты,  время
часов кончилось.



                                    10

     Р.М. вернулся в приемное отделение  и  встретил  раздраженный  взгляд
врача. Надоели мы ему с Тамарой, - подумал Р.М. А где  она,  однако?  Врач
был один.
     - Где... - начал Р.М.
     - Там, - врач махнул рукой в сторону внутренней двери. - Она главного
поймала. Поговорит и выйдет. Посидите.
     Сидеть не хотелось. Р.М. встал у зарешеченного окна.
     - Скажите, Юрий Рустамович... Такие вот молодые  девушки,  как  Лена,
часто к вам сюда...
     Эта тема вполне устраивала врача, она показалась ему нейтральной.  Он
подумал, даже перелистал бумаги на столе.
     - Да как вам сказать... Чаще, чем  хотелось  бы,  конечно.  То  есть,
случается. Психозы. Нервы сейчас у всех... А шизофрения реже. Значительно.
     - В последнее время было много случаев?  Я  хочу  сказать,  отчего  с
Леной вдруг так...
     - Странный вы вопрос задаете, - врач  пожал  плечами.  -  Это  же  не
грипп. Сейчас, кстати, вообще хорошо. Ваша девочка  -  первая  за  полтора
месяца. Больше стариков возят и алкоголиков.
     Он что-то говорил  еще  о  трудностях  профессии,  но  Р.М.  перестал
слушать, он узнал, что хотел.
     Из внутренней двери вышла Тамара,  не  глядя  ни  на  кого,  пошла  к
выходу. Р.М. двинулся следом.
     - Что? - спросил он.
     - Один нормальный человек  в  этом  бардаке,  -  буркнула  Тамара.  -
Сказал, что посмотрит Леночку, как только она проснется. И сразу выпишет.
     - Без "если"?
     - Какие "если"? Он так и сказал: раз здорова, выпишем немедленно.
     Господи, - подумал Р.М. - почему даже самые  умные  и  предприимчивые
женщины верят всему, что хотят услышать?
     - Тома, - сказал он, - бывало ли раньше, чтобы Лена, не  предупредив,
куда-то уходила? На несколько часов. Или на день.
     -  Рома,  отвези  меня  домой,  -  сказала  Тамара.  -   Нужно   обед
приготовить. И обратно за Леночкой.
     - Тома, я спросил...
     - Рома, ну что ты все о пустяках каких-то... Бывало,  пропадала  часа
на четыре. Года два назад - на целый день, утром ушла в школу, а к  вечеру
ее все нет. Оказывается, сидела у моря, тоска на нее, видишь  ли,  напала.
Ну, я ей показала тоску.
     - Это она сама сказала - у моря?
     - Конечно.
     Р.М.  не  хотел  уезжать.  Ожидать  нужно  было  здесь.  Они   должны
появиться. И тогда придется что-то делать,  потому  что  именно  здесь  им
появляться ни к чему. Может, действительно - отвезти Тамару  и  вернуться,
на такси это займет  полчаса.  За  прошедшие  сутки  он  уже  потратил  на
такси... ну, ладно, еще об этом думать. Если ночь прошла тихо (но где  они
блуждают, никого ведь не было дома!),  то,  возможно,  полчаса  ничего  не
изменят?
     В машине Тамара закрыла глаза,  но,  конечно,  не  спала,  просто  не
хотела  разговаривать.  Р.М.  подумал,  что  при  всей   своей   житейской
искушенности Тамара так и не догадывается, какая за всем случившимся стоит
давняя история, и какую роль эта история сыграла в судьбе Лены.
     - На твоем месте, Рома, -  неожиданно  сказала  Тамара,  не  открывая
глаз, - я бы повесилась.
     У  Романа  Михайловича  в  груди  взорвалась  бомба,   рой   осколков
стремительно проник в сердце, и в груди стало пусто, сердце  упало  в  эту
пустоту и забилось. Сказать он  ничего  не  мог,  понял,  что  Тамара  все
прекрасно знает,  сама  додумалась  или  Галка  сказала.  Умом  искушенной
прорицательницы она вмиг выразила все, что думает, и о чем думал сам Р.М.,
даже отдаленно не желая себе признаваться. Тамаре действительно  не  нужна
была Лена, чтобы вершить суд над клиентами, она сама была пифией, ведьмой.
Может, в этом единственном случае закон второго поколения  дал  сбой?  Или
Тамара лишь очень тонкий психолог?  Скорее  всего.  И  что  же  он,  Роман
Петрашевский,  будет  делать  после  того,  как  все   сегодня   кончится,
прояснится, и неизбежно  придется  обратить  мысль  извне  внутрь  себя  и
отвечать перед собой за поступки, в которых не  был  виновен,  но  которые
совершил?
     Четкость. Одно слово Тамары - и ничего не осталось, кроме смятения.
     Он почувствовал руку на своем локте и весь сжался.
     - Рома, - сказала Тамара, - я сама  не  своя,  не  обращай  внимания.
Просто я подумала, что никуда они Леночку не отпустят.  А  я  без  нее  не
могу. И ты здесь не при чем.
     Хорошо, что машина в это время остановилась -  приехали.  Р.М.  отдал
шоферу последнюю трешку и остался стоять на пустом тротуаре -  Тамара  уже
была в палисаднике. Здесь, по небольшому пространству, отделявшему дом  от
проезжей части улицы, бродили, не глядя друг на друга, несколько  девушек.
Лет им было по семнадцать-двадцать. Одна, одетая почему-то в теплую, не по
сезону, шубку, была совсем юная - лет пятнадцати на вид. Р.М. заметил, что
на одном и  том  же  месте,  в  полуметре  от  заборчика,  каждая  из  них
останавливалась, протягивала вперед руки и начинала  что-то  нащупывать  в
воздухе, будто здесь располагалась  невидимая  стена.  Ощупывая  преграду,
девушки приближались друг к другу, пока их пальцы не соприкоснулись.
     Сразу  изменились  выражения  лиц:  девушки  улыбнулись,   напряжение
исчезло, они обнялись и стояли  так,  и  о  чем-то  быстро  заговорили,  и
странным  был  этот  разговор,  будто   беседа   пятиклашек,   придумавших
тарабарский язык и говорящих на нем, чтобы учителя не выведали их  наивных
секретов.
     Удивило Романа Михайловича поведение  Тамары.  Она  тихо  присела  на
скамейку и внимательно слушала, будто понимала, даже кивала головой  время
от времени и шевелила губами.
     Ведьмы на Брокене, - подумал Р.М., - судя по легендам, были  активнее
в своих оргиях. Может потому, что их было больше? Или легенды, как обычно,
преувеличивают? Что случится, если он заговорит с кем-нибудь,  возьмет  за
руку? Их нужно увести в дом. На улице люди. Девушки уже начали  привлекать
внимание.
     Р.М. приблизился к ним и едва не упал от сильного толчка в бок.
     - Ты что? - прошипела ему на ухо Тамара. - Не трогай!
     - Нужно увести их...
     - Не нужно, - сказала Тамара. - Они не поймут.
     - С Леной тоже так бывало?
     Тамара кивнула:
     - Можно, конечно, потянуть волоком, но они будут сопротивляться.
     - Почему - тут? - раздумчиво сказал Р.М. -  Я  думал,  они  соберутся
около больницы.
     - Ты знал, что... И знаешь? - Тамара вцепилась в его рукав.
     - Ужасно, - сказал Р.М., - что они девушки, и напуганы, и  ничего  не
понимают, и не могут толком запомнить. И не для них все  это.  Но  так  уж
получилось... Природа, она не соображает в этике или морали...
     Девушки,  видимо,  что-то  услышали.   Они   повернулись   к   Роману
Михайловичу, но смотрели не на него, а выше, но  выше  было  только  небо,
совершенно ясное, без  единого  облачка.  Девушки  продолжали  следить  за
движением чего-то невидимого, и сами медленно передвигались  к  заборчику,
отделявшему палисадник от улицы.  Самая  младшая  первой  натолкнулась  на
забор и упала, а на нее повалились остальные,  и  все  это  происходило  в
молчании.
     Р.М. и Тамара бросились к ним, но рядом неожиданно оказался  старичок
в шляпе, шляпа падала, он поднимал ее и только мешал своей суетой. Девушки
не сопротивлялись, они просто не понимали, что нужно встать. Старичок охал
и ахал, Тамара что-то сказала, и он отошел.
     Девушки  поднимались,  улыбаясь  друг  другу,  и   осматривались   по
сторонам. Они вернулись.
     - Приема сегодня не будет, - сказала Тамара старичку.
     Р.М. понял, что это один из будущих клиентов  пришел  занять  с  утра
очередь.
     - А когда? - виновато спросил  старичок,  готовый  униженно  просить,
чтобы его приняли именно сегодня и без очереди.
     Тамара не ответила, обняла за плечи двух девушек, оказавшихся ближе к
ней, и повела их к дому, остальные тихо пошли следом, не обращая  внимания
ни на Романа Михайловича, ни на старичка, который так и остался  стоять  у
скамейки, провожая взглядом необычную процессию.
     В квартире все было как вчера, Тамара  провела  девушек  в  гостиную,
усадила на диване и в креслах, Роману Михайловичу места не осталось, и  он
встал у двери. Казалось, только теперь сами  девушки  впервые  рассмотрели
друг друга. Так, давно знакомые  по  переписке  люди  рассматривают  черты
лица, которые часто себе представляли и которые на  самом  деле  оказались
иными. Тамара тоже чувствовала  себя  неловко  и,  чтобы  оттянуть  начало
разговора, принялась возиться на кухне, ставя на  плиту  чайник  и  что-то
спешно доставая из холодильника.
     - Девушки, - сказал Р.М., - что вам сказала Лена?
     Все взгляды обратились к  нему.  Девушки  рассматривали  его  так  же
пристально и молча, как до этого глядели друг на друга.
     - Лена? - наконец прервала молчание самая старшая из них,  девушка  с
тонкими восточными чертами лица,  мохнатыми  черными  бровями  и  густыми,
спадающими на плечи, волосами. Р.М. подумал, что это, скорее всего, Наргиз
Касимова. - Лена? Надя, хотите вы сказать...
     - Надя? - у Романа Михайловича стало сухо во рту. - Нет,  я  хотел...
Надя ведь...
     Девушки  переглянулись,  Наргиз  грустно  улыбнулась,  ей  очень  шла
улыбка, именно такая, грустная, как ноябрьский дождь,  остальные  серьезно
смотрели на Романа Михайловича, даже самая младшая, похожая на Наргиз - ее
сестра Рена, сбросившая  шубку  прямо  на  пол  и  оставшаяся  в  школьном
платьице без передника.
     - Надя, - повторила Наргиз. - А Лена ничего  не  успела  сказать,  ее
усыпили. Она только позвала, мы пошли, и тут...
     - Как позвала? - спросил Р.М., краем глаза заметив вошедшую в комнату
Тамару.
     - Обыкновенно, - пожала плечами Наргиз. - Я спать собиралась, а  Надя
сказала, что с Леной плохо...
     Р.М. смотрел на Наргиз, пытаясь отыскать в ее словах если не  логику,
которой не было, то хотя бы намек на здравый смысл.
     - Девочки, - Р.М. поднял руки вверх, - ну давайте  по  порядку!  Ведь
Наргиз Касимова, верно? А это ваша сестра Рена?
     - А это Оля, - продолжила Наргиз, - и Света, и Алла, и Карина. А вы -
Роман Михайлович Петрашевский.
     - Откуда вы...
     Девушки переглянулись, как заговорщицы, - так  ему  показалось,  -  и
промолчали. Тамара все еще стояла у двери на кухню, что-то  сопоставляя  в
уме.
     - Наденька умерла, Наргиз, - сказала она, - а Леночка в  больнице.  И
вы это знаете. И вы могли бы туда... Если бы сейчас кто-то вздумал вызвать
скорую... Когда вы все там...
     - Тетя Тамара, можно чаю? - попросила Рена. - Так пить хочется.
     Тамара вздохнула и вышла, в сердцах загремев чем-то  на  кухне.  Р.М.
чувствовал себя полным идиотом, потому что новая  информация  ни  в  какие
схемы не  укладывалась,  противоречила  материализму  и  принять  ее  было
нельзя. Мудрили девушки, сочиняли. Зачем?
     - Надины рисунки у вас с собой? - спросила Наргиз.
     - Вы... ненавидите меня? - неожиданно для самого  себя  спросил  Р.М.
Почему спросил именно это? Подумалось на мгновение, что они все знают - не
только о себе, не только о подругах, не только  об  этом  мире,  какой  он
сейчас, но и том, каким мир был и каким будет, какими  были  и  будут  все
другие миры, растущие и умирающие в том, что мы зовем Вселенной,  и  тогда
как же, зная это, они сохранили разум, ну, если не разум в жестком мужском
понимании, то разумную интуицию, сознание истины и  правоты,  свойственные
женщинам? Мелькнуло в сознании и сорвалось с языка - ведь тогда они должны
знать, какую именно роль он сыграл в их судьбе.
     Реакция была неожиданной. Девушки бросились к нему, Наргиз  ударилась
об угол стола, зашипела от боли, но не остановилась,  подбежала,  чмокнула
его в щеку. За ней - остальные. Они обнимали его, и он  пьянел  от  запаха
духов и прикосновений губ. Он был в центре ведьминого веселья, будто Фауст
на том же Брокене.
     Сколько это продолжалось? Секунды. Потом он сидел  за  столом  и  пил
чай, приходя в себя, девушки смотрели на него и тоже тянули крепкий темный
напиток, который чаем назвать можно было  с  натяжкой  -  заварить  толком
Тамара не успела, получилась бурда, Тамара сновала из  комнаты  на  кухню,
приносила и уносила  подносы,  видела  ли  она  эту  вспышку  необъяснимой
симпатии, поняла ли?
     - А что же Надины рисунки? - спросила Наргиз. - Вы не ответили.
     - И вы, - огрызнулся Р.М. - От меня вам таиться нечего.
     - Вы наш папа, - Рена улыбнулась.
     Остальные рассмеялись.
     - Ну ладно, - остановила веселье Наргиз. - Веселиться и объяснять про
нашу жизнь будем потом. Сейчас нужно  Лену  спасать.  А  Роман  Михайлович
рисунков не  отдает.  Потому  что  они  у  него  дома.  Отпустим  папу  за
рисунками?
     Девушки закивали.
     - Мы бы все поехали с вами, - объяснила Наргиз, - но это глупо. Там к
вам заявится следователь и будет беситься.
     - Откуда вы это... - Р.М. оторопел. - Разве информация, которую вы...
Она что, и о будущем?
     Рена смешно надула щеки и сделала значительное  выражение  лица,  для
нее это была игра, почему-то для нее одной, она как-то  удивительно  легко
все воспринимала, возможно, сказывался характер.
     - У-у... - сказала Рена. - Я ясновидящая.
     - Очень иногда,  -  сказала  Наргиз.  В  речи  ее  изредка  возникали
неправильности, будто ей не так уж часто приходилось говорить по-русски. -
Сейчас некогда говорить. Пожалуйста - рисунки.
     Девушки смотрели на него, Тамара держала  в  руке  чашку  с  чаем,  и
тоненькая струйка стекала по платью. Р.М. отобрал у нее  чашку,  и  Тамара
очнулась. Сказала:
     - Я побуду с ними, не бойся. Все равно от тебя толку...
     Р.М. потоптался  на  месте,  соображая,  не  совершает  ли  очередную
ошибку, мало ли что здесь может произойти. Как он сам неоднократно писал в
своих рассказах, в такой  ситуации  нужен  иной  герой,  рефлексии  должны
остаться в подсознании, а у него они на поверхности,  и  похож  он  на  ту
сороконожку, которая вместо того,  чтобы  идти,  раздумывала,  какую  ногу
переставить первой.  И  потому  шла  с  той  ноги,  на  которую  показывал
пробегавший мимо жук.
     Р.М. думал  об  этом,  когда  почти  бежал  к  автобусной  остановке,
втискивался в переполненный салон - начался час пик - и  трясся  на  одной
ноге, прижатый к чьему-то жесткому портфелю. Как они все-таки находят друг
друга? Видят ли они друг друга - там? Знали ли они  друг  друга  раньше  -
здесь? И как ввести в схему ясновидение, о котором  они  тоже,  вроде  бы,
имеют представление, и понять это пока невозможно - весь  ход  рассуждений
нужно начинать сначала, с шага 1б, - а проверить нельзя и подавно,  потому
что не привык Р.М. просто так верить. Словам девчонок - подавно.
     Но следователь? Откуда они узнали о Родикове? Может - Тамара? Нет,  с
чего бы, у нее и времени не было. Р.М. подумал, что  оставляет  в  стороне
еще одну фразу, потому что большего бреда и придумать нельзя, и это  рушит
всю его относительно  стройную  картину,  которую  он  кое-как  нарисовал,
пользуясь своими пунктами, шагами и подшагами. Надя. Слова Наргиз.  Скорее
всего, она просто перепутала. Не скорее всего,  а  наверняка.  Господи,  -
подумал Р.М., - до чего я дошел за эту ночь, если вполне  серьезно  думаю,
верить или нет в потусторонний мир.
     От остановки он тоже почти бежал, собственный дом  почему-то  казался
ему огромной стокамерной тюрьмой, где должны произойти события, в  которых
ему не хотелось участвовать.
     Таня с Галкой сидели на кухне и разговаривали.
     - Родиков не появлялся? - спросил Р.М.
     - Нет, - сказала  Таня,  а  Галка  не  знала  никакого  Родикова,  ее
интересовала только Лена.
     - Спит, - успокоил Р.М. - Завтракать не буду, некогда.  Все  расскажу
потом.
     Взяв с письменного стола папку, он поспешил к выходу (идти со мной не
нужно, вернусь скоро, возможно, не  один,  вы  соорудите  пока  что-нибудь
вкусное человек на шесть-восемь). Он скатился с лестницы  и  столкнулся  с
Родиковым, который только что вошел в подъезд.
     Следователь выглядел вовсе не сердитым, скорее - скучным.
     - Поднимемся, Роман Михайлович, - предложил он. - Куда вы торопитесь?
Все, что вы могли сделать, вы уже сделали.
     - А в чем дело? - воинственно спросил Р.М., не успев сбиться с темпа.
     - Я же просил вас, - Родиков еще больше поскучнел, - не  лезть  не  в
свое дело. Просил не ходить по адресам. А вы не поленились и обошли  всех.
Зачем? Что за глупости вы вбили девчонкам в  головы?  Их  с  вечера  ищут.
Родители в истерике.  По  городу  уже  идут  слухи,  что  появилась  банда
насильников, и что за хутором нашли первый  труп.  Вы  знаете,  что  такое
слухи? Черт возьми, несколько лет назад я бы сунул вас в капэзэ и  устроил
промывку мозгов. Слов вы не понимаете.
     Слушая Родикова, Р.М. неожиданно успокоился. Все нормально - ситуация
доведена-таки до абсурда, как и положено по теории. Противоречия выявлены,
и решение очевидно. Не для  следователя,  однако.  А  что,  ведь  Родикову
могут, наверно, и уволить за служебный проступок? Впрочем, совершил ли  он
на самом деле проступок, не сгущает ли краски?
     - Так вы и поступали раньше? В камеру и на допросы?
     Они стояли в темном парадном, Родиков хотел  дать  выход  гневу,  но,
пожалуй, не здесь.
     - Надеюсь, - сухо сказал он,  -  вы  знаете,  где  сейчас  девушки  и
скажете...
     - Знаю, - сказал Р.М. - Я вам уже говорил, что со  вчерашнего  вечера
Лену Мухину держат в психбольнице,  и  что  все  случившееся  -  следствие
именно этого, а вовсе не моей гипотетической активности.  Надеюсь,  что  с
вашей помощью нам с Тамарой - это ее мать - удастся хотя бы увидеть Лену.
     - Роман Михайлович, не ставьте условий. Где девушки? Родители  с  ума
сходят.
     - Не все, - буркнул Р.М., вспоминая свои телефонные злоключения.
     На автобусе трястись не  пришлось.  Родиков  прикатил  на  "Жигулях",
принадлежавших, видимо, кому-то из коллег, а  может,  это  была  служебная
машина - в номерах Р.М. не разбирался. Он втиснулся на  заднее  сидение  и
назвал адрес.
     - Вы же сказали, что она в  больнице,  -  удивился  Родиков.  -  Зачем
нам...
     - Там остальные.
     - Сколько и кто?
     Р.М. рассказал. Опускал кое-какие детали, которые могли бы показаться
Родикову выдуманными. Следователь был мрачен, смотрел только на дорогу.
     - Вы понимаете,  Роман  Михайлович,  -  сказал  он,  -  все,  что  вы
говорите, в протокол не впишешь. Не поймут. Скажут - вводит в заблуждение.
А факты такие. Гражданин Петрашевский дает следователю прокуратуры  список
лиц женского пола и  просит  найти  адреса.  Следователь  использует  свое
служебное  положение  и  адреса  находит.   Передает   список   гражданину
Петрашевскому и просит последнего не вступать  в  контакты  ни  с  кем  из
означенных лиц без его, следователя,  ведома  и  разрешения.  Петрашевский
просьбу игнорирует, и шесть лиц женского пола в возрасте от пятнадцати  до
девятнадцати  лет  исчезают.  В  милицию  поступают  заявления  родителей.
Поскольку о сговоре следователя и  писателя  никто  не  знает,  розыск  по
каждому делу ведется в течение ночи раздельно. И лишь на утреннем отчете в
горотделе исчезновения связывают вместе, полагая, что и причина может быть
одной, хотя это и не доказано. Следователь узнает о происшедшем от коллег,
которым  поручено  вести  дело  совместно  с  органами   внутренних   дел.
Следователь понимает, что без писателя не обошлось и отправляется к  нему,
поскольку теперь все зависит для них обоих от  того,  как  быстро  девушки
будут найдены... Вам ясна картина,  Роман  Михайлович?  Вы  вообще,  когда
что-то делаете, думаете о том, как это отразится на  других?  На  девушках
тех же, на следователе знакомом...
     - Сергей Борисович, - сказал Р.М.,  -  можно,  мы  моральные  аспекты
обсудим потом? Что вы собираетесь делать сейчас?
     - Развезу девушек по домам.
     - Видите ли, скорее всего, они не  поедут.  Сначала  нужно  вызволить
Лену. И... еще им почему-то нужны Надины рисунки. Вот сюда, приехали.
     Хорошо, что они приехали именно в тот момент, когда Р.М.  упомянул  о
рисунках. Родикову пришлось тормозить, и пока он занимался парковкой, Р.М.
успел выскочить из машины. Он уже звонил в  дверь,  когда  Родиков  нагнал
его.
     Дверь распахнулась мгновенно.
     На пороге  стояла  Тамара,  но  в  каком  виде!  На  платье  огромное
коричневое пятно, будто его обмакнули в суп.  Волосы  встрепаны,  на  щеке
большая царапина.
     - Скорее, - не сказала, а вскрикнула Тамара, - скорее, папку.
     - Ну нет, - Родиков выступил вперед и протянул руку. - Папку  мне,  и
сначала пусть объяснят, для чего она нужна.
     Тамара попыталась взять протянутую ей Романом Михайловичем папку,  но
Родиков перехватил ее.
     - Пошли в комнату, - предложил он. - Где девушки?
     Вопрос был  справедлив.  За  столом  сидела  только  Наргиз,  положив
подбородок на  сцепленные  ладони,  и  смотрела  на  вошедших  пристально,
взглядом  равнодушным  и  ничего  не  выражавшим.  Но  Родиков  неожиданно
споткнулся, движения его замедлились, он  осторожно  опустился  в  кресло,
положив папку на колени. Р.М. встал у двери, Тамара прижалась к  нему,  ее
бил озноб.
     - Где... - начал было Р.М.
     - Тихо, - шепнула Тамара.
     И он замолчал, потому что в это время Родиков раскрыл папку и высыпал
рисунки на стол перед Наргиз. Он медленно  перекладывал  рисунки,  и  Р.М.
догадывался, какой из них нужен  Наргиз.  Скорее  всего,  тот,  что  вчера
выделила и Лена, рисунок, означавший нечто вполне  определенное  для  всех
девушек, некий ключ, будто к двери в  незнакомую  страну,  к  той  зеленой
двери, которую Р.М. и сам безуспешно искал всю жизнь.
     Вот он, рисунок. Кажется, он. Взгляд Наргиз  задержался  на  секунду,
пальцы  Родикова  продолжали  перебирать  листы.  Не  он?  Или  на  Наргиз
действует совсем иной ритм  и  цвет?  Уже  совсем  мало  осталось  листов,
несколько штук. Движения Родикова замедлились  еще  больше,  прямо  сонное
царство какое-то. Последний лист. Все.
     Наргиз подняла глаза - взгляд был растерянным, она смотрела на Романа
Михайловича и спрашивала о чем-то, будто именно он  должен  был  объяснить
неудачу. А Родиков, между  тем,  притянул  папку  к  себе,  собрал  листы,
завязал тесемки, сказал:
     - Черт знает... Ну ладно, поехали, девушка. Как ваше имя, а?
     Наргиз метнулась в угол комнаты, где между  сервантом  и  стеной  мог
втиснуться  человек.  Родиков  направился  к  ней,  но  в  движениях   его
чувствовалась опаска, он понимал, что ни смотреть на Наргиз, ни слушать ее
голос  не  должен,  иначе  опять  может  впасть  в   странное   состояние,
беспомощное и противное, когда все понимаешь и ничего не  можешь  сделать.
Р.М. топтался на месте, не представляя, как поступить в этой ситуации.
     Вперед вышла Тамара, и Р.М. услышал удар, Родиков повалился вперед  и
упал бы на девушку, если  бы  Тамара  не  перехватила  обмякшее  тело,  но
удержать не смогла, и оба они повалились на пол между столом и сервантом.
     Родиков бессмысленно шарил вокруг руками,  и  нужно  было  немедленно
что-то решать, Р.М. понимал, что выбора у него  нет,  и  нужно  удерживать
Родикова, пока Тамара  и  Наргиз  не  уйдут,  им  нужно  в  больницу.  Как
удерживать? За руки? Связать? Чушь какая-то. Когда нужно было не думать, а
действовать, решать не аналитически, а интуитивно,  он  сам  казался  себе
полным идиотом.
     - Да помоги ты, - задавленно сказала Тамара.
     Он все же сообразил, что для начала нужно положить Родикова на диван.
Едва приподняв тяжелое тело,  он  ощутил  крепкие  пальцы,  вцепившиеся  в
запястье.
     Родиков уже стоял на ногах, прижимая  их  обоих  -  Тамару  и  Романа
Михайловича - в себе, будто два громоздких рулона,  и  вырваться  Р.М.  не
мог, каждое движение вызывало почему-то резкую боль в руке.
     - Вы что? - прошипел Родиков. - Рехнулись оба?
     Тамара тихо  застонала,  и  Р.М.  обнаружил,  что  уже  не  стоит,  а
полулежит на диване, а Родиков  возвышается  над  ним  и  потирает  виски.
Наргиз в комнате не было.
     - Прямо цирк, - сказал следователь. - Что дальше? Девчонка убежала  и
папку взяла. Вы этого хотели, да?
     - Уходите, - сказала Тамара, - это моя квартира.
     - Куда они сбежали? - спросил Родиков,  морщась.  -  Да  поймите  вы,
наконец, что их все равно найдут в течение двух-трех часов.  А  что  потом
будет с вами, Роман Михайлович?
     - Она не нашла нужного рисунка, - пробормотал Р.М.
     Ну, конечно. Три листа у Евгения, он хотел еще поработать с  ними  на
компьютере. Нужно позвонить, и если  только  Евгений  не  в  обсерватории,
пусть немедленно берет рисунки и едет... куда?  Сюда  ни  к  чему.  Скорее
всего, в больницу.
     Р.М. потянулся к телефону, Родиков накрыл его ладонь своей, спросил:
     - Куда и зачем?
     - Нужно, Сергей Борисович, - устало сказал Р.М.  -  Не  мешайте  мне,
пожалуйста.
     - Все-таки - кому?
     - Другу. Если я правильно понимаю, здесь только его  не  хватает  для
полного счастья.
     Он набрал номер, после  нескольких  гудков  трубку,  наконец,  сняли,
голос был женским - мать или сестра.
     - Нет его. Только что ушел. Схватился и ушел.
     - Ему звонил кто-нибудь?
     - Нет, никто. Сидел, завтракал, вдруг вскочил и...
     - Куда - не сказал?
     - А он когда-нибудь говорил?
     - Извините...
     - Что, еще один пропавший? - осведомился Родиков.
     - Поехали в больницу, - сказал Р.М. - По дороге  попробую  что-нибудь
объяснить. Только не считайте меня идиотом.
     - Постараюсь, - сухо отозвался Родиков.
     Тамара села сзади, Р.М. - рядом со следователем.
     - Знал бы я, к чему это приведет,  -  сказал  Родиков,  выруливая  на
магистраль, - ни за что не  связался  бы  с  вами  и  с  этим  делом  Нади
Яковлевой. Ведьмы, господи, послушал бы кто...
     - Они совершенно нормальные  девушки,  -  сказал  Р.М.  -  Совершенно
нормальные. Только...
     - Ага, есть "только".
     - У них развита третья сигнальная система. От рождения.
     - Совершенно нормальные девушки, - буркнул Родиков, - только у каждой
по три руки...
     - Сергей Борисович, почему вы сегодня так? - сказал Р.М.
     Родиков хмыкнул и потрогал правой рукой  скулу,  на  которой  набухал
синяк.
     - Ну, ведь вы сами... То есть, я  хочу  сказать,  что  ничего,  почти
ничего от нас сейчас не зависит. Только мешать им не нужно. Только.  Прошу
вас. И все обойдется.
     - Вы это  скажете  Гамидову,  который  ищет  насильников,  похитивших
девушек.
     Р.М. замолчал. Бесполезно. Как жители двух миров.  Невозможно  понять
друг друга. Ни понять, ни объяснить. Никто из нас не приучен к необычному.
В жизни просто не может быть ничего этакого. А ведь то, что происходит,  -
вполне  естественно  и   нормально.   Именно   естественно.   Потому   что
продолжается это тысячи лет, сколько существует человечество.  Потому  что
без этой штуки, которую он назвал  третьей  сигнальной  системой,  видимо,
невозможна жизнь, невозможен этот мир, без этого  мир  был  бы  другим,  и
однако, это самое нормальное и естественное всегда  выглядело  и  выглядит
чем-то странным, непонятным, потусторонним. Наверно,  первобытные  люди  к
своим ведьмам относились все-таки иначе, чем эти современники,  готовые  в
лучшем случае использовать девушек для обогащения (собственную дочь!), а в
худшем - ославить как сумасшедших.
     По улице, на которой располагалась больница, целеустремленно двигался
от автобусной остановки - почти бежал - Гарнаев. По сторонам  не  смотрел,
наталкивался на прохожих.
     - Остановите! - воскликнул Р.М.
     Он выскочил, едва машина притормозила, схватил Евгения за рукав, тот,
не оглядываясь, рванулся, и Роману Михайловичу пришлось забежать вперед.
     - Черт! - сказал Гарнаев. - Это ты! Я правильно топаю, да?
     - Правильно. Садись в машину. Рисунки с тобой?
     - Конечно! А мы успеем?
     - Куда мы, однако, должны успеть? - буркнул  Родиков,  когда  Евгений
втиснулся на заднее сидение, рядом с Тамарой.
     Гарнаев посмотрел на следователя,  как  на  пустое  место,  и  сказал
весомо и точно, как не смог бы сформулировать и Р.М.:
     - Материальное единство и познаваемость мира.  Вот  туда.  Это  закон
природы. И мы с вами - носители этого закона.
     - Господи, - сказал Родиков.
     Светло-зеленый, с темными потеками, длинный корпус больницы показался
в середине квартала, и сердце Романа  Михайловича  сразу  ухнуло  куда-то,
хотя в глубине души он  и  ожидал  чего-то  подобного.  Девушки  стояли  у
закрытой двери, а на пороге перед  ними  возвышались  два  дюжих  молодца.
Девушки, впрочем, разглядывали не санитаров, а окна второго этажа.
     - Все здесь! - выдохнул Родиков: видимо, успел пересчитать.
     Взвизгнув тормозами, машина остановилась, и санитары  с  любопытством
воззрились на вновь прибывших.
     Родиков бросился к  двери  и  потребовал  телефон.  Гарнаев  выскочил
следом, и перед ним неожиданно встала Наргиз. Р.М. успел  лишь  удивиться,
как девушке удалось появиться здесь раньше них.
     Все, что произошло  потом,  Р.М.  вспоминал,  будто  отдельные  кадры
слайд-фильма. Даже пленка почему-то оказалась экспонированной  по-разному.
Одни кадры он помнил очень отчетливо. Другие - будто в дымке,  лишь  общий
план.  Третьи  -  совсем  блеклые,  он  с  трудом  вспоминал  потом,  что,
собственно, на них было изображено.
     И ощущение такое же, будто смотришь фильм: что-то происходит, а ты не
в силах ничего изменить.
     Слайд  первый  (красочный,  четкий).  Наргиз  рассматривает  рисунки,
остальные девушки следят за лидером (конечно, Наргиз у них  сейчас  лидер,
все, что она сделает, отзовется эхом,  поступком).  Родиков  скрывается  в
проеме двери, видна лишь его нога, а санитаров уже нет.
     Слайд второй  (смазанный,  вне  фокуса,  будто  разноцветные  пятна).
Девушки в быстром движении, нет системы, не танец, нечто бессмысленное.  И
еще - пятно рисунка на  бумаге.  В  чьей-то  руке?  Нет,  нет...  Где  же?
Впечатление: вот он, рисунок, и нет его.
     Третий слайд вовсе серый, с коричневыми потеками, будто после плохого
проявления. Несколько окон, а в них что? Пятно без формы и цвета  -  вода,
воздух?
     Р.М. почувствовал, что движется куда-то -  хочет  рассмотреть  ближе?
Картинка застыла, странно - почему он идет, а все остальное неподвижно?
     А следующий  кадр  был  жутко  передержан,  до  невозможности  что-то
увидеть в густой черноте: белесые штрихи, отдельные пятна света,  будто  в
темном лесу, лишь солнечные блики с трудом пробиваются сквозь густую крону
беспородных деревьев. Есть тут люди?
     Слайд-фильм кончился.
     Р.М. обнаружил, что сидит  на  кромке  тротуара  рядом  с  Гарнаевым.
Солнце поднялось высоко и слепило глаза. Р.М.  попробовал  встать,  ожидал
слабости, но ничего такого не было, будто его на какое-то время выключили,
повернув нужную рукоятку, а потом включили опять. Оказывается, они  сидели
у входа в больницу, но перед дверью теперь никого не было - ни девушек, ни
Родикова с санитарами, ни Тамары. Прохожие шли быстро,  бросая  любопытные
взгляды.
     - Где все? - спросил Р.М.
     - Разошлись, - осторожно сказал Гарнаев. - Во всяком случае... Лену с
матерью повез этот твой следователь. Не знаю куда. Это был гипноз? Главный
ведь сам девушку привел и передал матери. Спала  на  ходу,  еле  в  машину
усадили. А остальные разошлись. Да, кстати, где рисунки?
     - Вот так вот, - сказал Р.М. - Теперь мы им и не нужны.
     - Никогда не  видел,  -  сказал  Евгений,  -  как  это  получается  у
телепатов.
     - Каких телепатов? - удивился Р.М. - И ты туда же?
     - Ну...
     - Пойдем. Ты уверен, что здесь, в больнице, никого нет... из наших?
     Гарнаев покачал головой. Они  пошли  прочь,  и  обоим  казалось,  что
оставляют здесь некую границу между прошлым и будущим, и что не раз им еще
захочется придти сюда, не для того, конечно, чтобы войти внутрь,  а  чтобы
постоять на тротуаре  и  ощутить,  как  касается  щек,  лба,  ноздрей  жар
невидимых костров и  запах  сухого  дерева,  обращающегося  в  пепел.  Они
почему-то не стали ждать автобуса и  пошли  в  сторону  города  пешком.  В
памяти сами собой возникали слова, они рождались будто бы в  нем  самом  и
сейчас, хотя Р.М. читал их очень давно, записал когда-то,  а  потом  забыл
прочно, без надежды вспомнить.
     - Послушай, - сказал он. - "И к полуночи все ведьмы  собрались  около
церкви. Люди обходили их стороной, осеняли крестным знамением  в  надежде,
что нечистая сила сгинет, но в этот полуночный  час,  когда  все  смрадное
выходит из подземелий, победить нечисть было трудно.  Ведьмы  начали  свой
хоровод, взявшись за руки, и  был  он  странен,  как  все  дьявольское.  В
полночь раскрылись церковные двери, и на погост вышел отец Иероним,  глаза
его горели, дьявол вселился в  него.  Он  вел  за  руку  Агнессу,  ведьму,
которую днем раньше препроводили для  суда  божьего  и  людского.  Агнесса
вырвала свою руку из руки пастыря и вступила в  круг.  Долго  смотрели  со
страхом  жители  близлежащих  кварталов  на  оргию,  и   никто   не   смел
приблизиться, не смел разорвать бесовский  хоровод.  Лишь  когда  крикнули
первые петухи, ведьмы ушли. Прихожане увидели отца Иеронима,  лежащего  на
камнях с лицом, обращенным к небу. Тогда отправились люди к домам  бешеных
блудниц, но не застали никого. Пусты были дворы - ни ведьм, ни  детей  их,
ни стариков. Все сгинуло от утренней зари, будто и не было..."
     - Наизусть помнишь? - с уважением спросил Гарнаев.
     - Есть и еще, - вздохнул Р.М. - А что? Похоже?
     Они миновали  последнюю  улицу  поселка  Разина,  дальше  открывалась
прелестная панорама: вплотную к шоссе подступали мазутные лужи, в  которых
уныло стояли заброшенные буровые станки  без  вышек.  Запах  был  тяжелым,
машины прорывались сквозь этот участок дороги на большой скорости, а  идти
здесь пешком было поступком, достаточно безрассудным для каждого,  у  кого
еще  не  атрофировалось   обоняние.   За   пустырем   начинались   заводы:
переплетения серебристых труб, пальцы газгольдеров, шары нефтехранилищ. Из
трех  высоких  труб  вырывались  столбы  пламени,  будто  вечный  огонь  у
памятника неизвестному конструктору.
     Р.М. оглянулся, ближайшую остановку они прошли,  следующая  наверняка
по ту сторону мазутного заповедника. Они повернули назад, и в это время  к
остановке подкатил автобус.
     - Черт, - сказал Гарнаев, вышел на проезжую часть и  замахал  руками,
будто рядом с ним лежал умирающий.
     Автобус притормозил. Салон был полупустым - час пик кончился.
     - Сколько мы там торчали? - пробормотал Р.М.
     - Я вышел из дома в четверть восьмого, - сказал Евгений, -  а  сейчас
половина десятого.
     - Таня с Галкой с ума сходят, - резюмировал Р.М.  -  И  еще  Родиков.
Хотел бы я знать, что он сейчас делает.
     Гарнаев промолчал - Родикова он сегодня увидел впервые и не знал,  на
что тот способен.
     - Кстати, - сказал он, когда  автобус  миновал  мазутный  пустырь,  и
воздух в салоне немного очистился, - возьми меня к  себе  в  помощники,  я
ушел из обсерватории.
     - Бедлам, - буркнул Р.М. - Ты-то зачем? Ты ничего  не  умеешь,  кроме
наблюдений и расчетов.
     - Невозможно больше.  Меня  очередной  раз  понизили  -  от  старшего
инженера до простого. Научный стаж - кошке  под  хвост.  Почему  я  должен
заниматься технической работой,  когда  эти  неучи...  Ну,  ладно.  Я  еще
повоюю, но для этого  нужна  свобода  маневра.  Жаловаться  нужно  повыше.
Кругом перестройка,  а  у  наших  академических  чиновников  самый  разгар
застоя. Сдвиг по фазе.
     - Твой глупый поступок, - сказал Р.М., - мы  еще  обсудим.  Что-то  у
тебя в голове перепуталось... Я буду спрашивать, а ты отвечай. Почему взял
рисунки и пошел из дома?
     - Мне позвонили. Женский голос. Я снял трубку.  Хотя...  Знаешь,  тут
одна странность. Мама не  слышала  звонка.  Она  спит  около  телефона.  Я
подхожу, спрашиваю: почему не берешь трубку? А что, звонили? - говорит.  В
общем, женский голос назвал меня по имени, попросил взять рисунки и срочно
ехать в психушку.
     - Именно в эту? В городе их три.
     - Не... помню. Сказала - срочно.
     - Ты прежде бывал в этом районе?
     - Ни разу. Что это? Внушение? Я сейчас думаю, что и  звонка  никакого
не было.
     - Погоди. Ты говорил что-то  о  новом  законе  природы,  о  носителях
материального единства мира...
     - Я?!
     - Не помнишь? Ну  хорошо,  как  ты  сам  все  это...  все,  с  самого
начала... объясняешь? Ты ведь думал.
     - Конечно. Из теории, по-моему, однозначно... Я вторую  неделю  верчу
по  алгоритму  туда-сюда...  Девушки,  ведьмы  -  канал   связи   с   иной
цивилизацией.
     - Господи, - сказал Р.М., - великая идея! Занимался  бы  лучше  своей
диссертацией, больше пользы...
     - Я проверял несколько раз,  -  рассердился  Гарнаев,  -  каждый  шаг
алгоритма.
     - Значит, какой-то шаг дает осечку. Позднее сядем, пройдем вместе  от
начала до конца, расскажешь.
     - А что, у тебя другой вывод?
     - Конечно.
     - Какой?
     - Не забывай о презумпции естественности.
     - Ну... и что?
     Рассказывать сейчас не хотелось, нужно было бы все же  проверить  еще
раз. Должны быть иные решения, как бывало всегда, нужно опять и опять идти
по  алгоритму,  отыскивать  противоречия,  отсекать,  отсекать...   Должно
остаться единственное решение. Через пришельцев он тоже прошел  -  быстро,
без остановки, сразу обнаружив противоречие. Осталось единственное...  Это
плохо. Он думал, что это хорошо, но это плохо на самом деле. Где-то что-то
он пропустил. Или недодумал. Хочется верить, что анализ был верен,  и  это
тоже  плохо,  когда  хочется  именно  верить,  значит,  недостает  чего-то
неуловимого в доказательстве. А четкость нужна беспредельная.  Потому  что
это не гипотеза - это люди. Господи - девушки!  Можно  ли  вывести  их  из
этого... А захотят ли они - выйти?
     Гарнаев понял, что Р.М. не настроен отвечать, и  отвернулся  к  окну.
Они уже проехали станцию метро "Шаумян" и приближались к  железнодорожному
мосту, здесь нужно было выходить, до дома оставалось три квартала, можно и
пешком.
     - Куда направился Родиков? - вслух подумал Р.М.
     Эта мысль, оказывается, тревожила его все время. Взбешенный  Родиков,
одураченный Родиков, которого даже ударили  (женщина!),  заставили  делать
вовсе не то, что он хотел...
     Последние метры до дома он бежал, Евгений едва поспевал за ним.  Р.М.
открыл дверь и замер на пороге, прислушиваясь. В  квартире  стояла  гулкая
тишина, слышно было, как в туалете стекает в бачок вода. Затопал  Гарнаев,
и тишина взорвалась, выбежали Таня с Галкой, жена даже целовать бросилась,
видно, перенервничали обе. Но Родикова, судя по всему, в квартире не было.
     - Сейчас, сейчас, - бормотал Р.М.
     Он прошел на кухню и остановился на пороге: за столом  торжественные,
как на официальном приеме, сидели Тамара с Леной.
     - Девочки, - сказал Р.М. - Что это происходит? Почему вы бросили меня
посреди улицы? Леночка... с тобой все в порядке?
     В  кухне  возникла  невероятная  толчея,  шесть  человек   здесь   не
помещались, и Таня потребовала, чтобы все перешли в столовую.  Здесь  тоже
было тесновато, но  расселись,  и  чай  оказался  готов,  и  бутерброды  с
копченой колбасой. Р.М. только сейчас ощутил голод и начал  есть,  запивая
чаем и растягивая удовольствие. Он смотрел на Лену и  постепенно  понимал,
что она - вовсе не та девушка, которую он впервые увидел вчера  и  которая
показалась ему забитой  и  задвинутой  на  последний  план  ее  энергичной
матерью. Лена сидела, спокойно положив на стол  руки,  глядела  на  Романа
Михайловича, чуть наклонив голову, едва приметно улыбаясь,  хотела  что-то
сказать, он чувствовал это. Он спросил ее сам - глазами.
     - Все в порядке, - сказала Лена.
     - А что... - он хотел спросил о Родикове, о том, что произошло  в  те
минуты, когда он рассматривал свой слайд-фильм.
     - Этот ваш следователь,  -  тихо  сказала  Лена,  -  спит  у  себя  в
кабинете. И ничего не помнит...
     - Лена, - сказал Р.М.,  -  я  не  должен  был  этого  делать?  Тогда,
двадцать лет назад...
     Ему не нужно было  спрашивать  у  Лены,  малодушие  -  вот,  как  это
называется. Спросил, не подумав.
     - Не знаю, - сказала Лена, помедлив. - Иногда бывает тяжело... потом.
А иногда это - счастье. И больше ничего не нужно. И... Никогда не  понять,
как это будет в следующий раз.
     - Я думал, что это всегда одинаково, -  удивился  Р.М.,  -  и  Надины
рисунки - катализатор.
     - Рисунки, да... Только Надя сумела... Теперь всем легче... то  есть,
будет легче... мы так думаем...
     - Мы?
     - Ну, наша семерка.
     - А таких, как вы...
     - Не знаю. То есть, если по группам - ни одной. А если  поодиночке  -
много. А сколько... Не знаю. Иногда чувствуешь как отдаленное...
     - Так мы будем долго ходить вокруг да около, - вздохнул Р.М. - Может,
я буду спрашивать, а ты - отвечать?
     - Хорошо, - согласилась Лена.
     - Я спрошу первым, ладно? - неожиданно сказал Гарнаев.
     Методист, - подумал Р.М. Пока мы нащупываем подходы друг к другу,  он
что-то ковырял в уме, застрял на очередном противоречии и хочет избавиться
от него прямым вопросом. Только бы не  сморозил  глупость,  после  которой
Лена замкнется. Нет, не должен, он совсем не  по  той  линии  идет,  пусть
спрашивает, хоть какая-то разрядка.
     - Лена, - Гарнаев подался вперед, едва не перегнулся  через  стол,  -
будет ли коммунизм?
     Господи, придумал же... Ненужный вопрос, бессмысленный и вредный.
     Реакция  Лены  поразила  Романа  Михайловича.  Девушка  нисколько  не
удивилась, будто ждала именно такого вопроса, но и отвечать не торопилась,
то ли собиралась с мыслями, то искала нужные  слова,  хотя  сказать  нужно
было только "да" или "нет".
     - Нет, - сказала она.
     - Почему? - растерялся Гарнаев.
     Лена не ответила, чай ее остывал, и она начала  пить,  отхлебывая  из
чашки большими глотками.
     - Лена, - сказал Р.М., - давай пройдем в кабинет. Ненадолго...
     Он отгородил себя от всех. Лена тихо встала и пошла к  двери,  Тамара
проводила дочь взглядом, сказала:
     - Рома, нельзя ли потом?
     - Мы быстро. Отдохните пока, хорошо?
     В кабинете на Романа Михайловича неожиданно обрушилась усталость,  он
повалился на диванчик, привычная обстановка расслабляла.
     - Откуда ты знаешь, что коммунизма не будет? - спросил он.
     Лена присела рядом, сложив ладони на коленях, как девушка  с  картины
Рембрандта.
     - Через несколько лет... три или четыре... все развалится.  Советский
Союз. И... там плохо. Люди какие-то... злые. Помню город. Похож на Москву.
И какие-то улицы перегороженные. Как в кино, когда про революцию.  Но  это
двадцать первый век. Я не знаю, почему думаю, что двадцать первый...
     - Это все?
     - Другие девочки тоже видели... не это, конечно.
     - А почему ты решила, что это будущее?
     - Ну... Я не  решила.  Это  чувствуешь.  Когда  в  будущем,  когда  в
прошлом, когда в наше время. Совсем разные ощущения.  Когда  в  будущем  -
зеленое такое, а когда прошлое - скорее бордовое...
     - Зеленое ощущение? - с сомнением сказал Р.М. - Это как же - зеленое?
     - Ну... Я не могу объяснить. Мне кажется  -  зеленое.  Бывают  разные
оттенки, может, оттого, какое будущее - близкое, далекое...
     - Ты кому-нибудь рассказывала об этом?
     - Девочкам. И мне кажется... Вчера, когда меня привезли  в  больницу,
ужасно болела  голова,  кажется,  я  кричала.  Мне  сделали  укол,  что-то
спрашивали, и на меня вдруг напал говорунчик. Кажется, я все им  выложила.
Ну все-все. Потом уснула, спать хотелось смертельно, но мне казалось, я  и
во сне что-то рассказываю. Так что у них там, наверно, все записано...
     - Состояние бреда, - пробормотал Р.М. - Вот, что у них, скорее всего,
записано. А сейчас ты их чувствуешь - девочек?
     - Да... Наргиз. А она - Рену. А Рена - Олю. По цепочке.
     - И утром там было... ну, когда они тебя выручали?
     - Конечно. Ой, знаете, Роман Михайлович, я проснулась, а он смотрит.
     - Кто?
     - Врач. В палате темно, а он смотрит. Потом берет за руку и  говорит:
"Пойдемте, Елена, вас ждут". Кавалер. А  я  уже  знаю,  кто  ждет.  Говорю
"пошли", а встать не могу, ноги подкашиваются. Он мне руку подает, идем по
коридору, а у всех, кто навстречу попадается, лица тупые-тупые. Внизу меня
девочки подхватили, ну умора, все в нарядах, как в театр явились, я  одна,
как дурочка, в сером халате. Мама бросилась как сумасшедшая. Мы  ведь  еще
домой заезжали - переодеться. Нас следователь вез.  Это  я  все  помню.  А
потом... будто упало что-то с грохотом. И покатилось. А дальше  не  помню.
Иногда проблески какие-то, цепочка не совсем разорвалась,  и  я  видела...
Наргиз вбегает домой, а навстречу пахан ее с хулиганским видом, и  сделать
уже ничего невозможно, все кончилось. И Олю видела, с ней проще,  ее  дома
обожают, господи, как кинулись целовать, и  не  в  первый  раз  ведь,  она
всегда из дома убегает, когда накатывает...
     - А что врачи, следователь? - осторожно спросил Р.М.
     - Ну, это  как-то  само  собой  сделалось.  Еще  раньше,  когда  была
цепочка. Не знаю... Видела только,  что  следователь  так  и  захрапел  на
стуле, едва до кабинета добрался. Может, даже на пол свалился, почему нет?
А врачи... Не знаю, что врачи. Наверно, ничего. Вспомнят еще про меня. Про
девочек - нет, а про меня вспомнят. Я ведь на учете.
     - И ничего нельзя сделать? - всполошился  Р.М.  -  Они  же  за  тобой
явятся. Побег и все такое.
     Лена побледнела.
     - Господи, я не подумала.
     - Останешься здесь, - решил Р.М. - И мама  сейчас  домой  не  поедет.
Разберемся. Если нужно будет опять собрать цепочку, сможешь?
     - Конечно, есть ведь рисунки.
     - Почему рисунки, Лена? Что в них?
     - Вы же знаете - ключ. Туда. Обычно приходится воображать  себе,  это
трудно, а Наденька сумела нарисовать. Какая она талантливая! Никто так  не
умеет рисовать с натуры.
     - С натуры?
     - Конечно! И Надя там - она нас всегда встречает.
     - Кто? Где? - Р.М. почувствовал, что теряет логику разговора, хотя, и
это  он  чувствовал  тоже,  логика  именно  сейчас  и  появилась  в  хаосе
информации. Пятый шаг алгоритма, опять приходится возвращаться  назад.  Но
теперь-то действительно  все.  Сходится.  И  дальнейшие  шаги,  вплоть  до
заключительного.
     В дверь постучали. Р.М. крикнул "да!", и в кабинет заглянул Гарнаев.
     - Если я тебе не нужен... - сказал он неуверенно.
     -  Нужен,  Женя,  пока  нужен.  Мы  сейчас  выйдем.  Я  хочу  кое-что
объяснить. Тебе тоже, пока ты окончательно не уверовал  в  свою  версию  с
инопланетянами. Пойдем, Леночка, чаю выпьем. Или кофе?



                                    11

     Минуту спустя все сидели вокруг стола, как на  спиритическом  сеансе,
когда нет больше сил, а  призрак  являться  не  желает.  Тамара  выглядела
постаревшей, ей можно было дать все пятьдесят, ничего общего со вчерашней,
уверенной в себе, особой. Галка сидела, подперев голову  кулачком,  взгляд
ее был грустным и заранее готовым принять любое слово,  сказанное  Романом
Михайловичем. Гарнаев покачивался на стуле  и  мысленно  просчитывал  шаги
алгоритма, искал, где мог ошибиться. Рядом с Романом  Михайловичем  сидела
Таня, готовая в любой момент вскочить и побежать на кухню, едва послышится
клокотание закипевшего чайника.
     - Я попробую кое-что объяснить, - раздумчиво начал Р.М.
     - Как Эркюль  Пуаро,  -  вставил  Евгений.  -  Собрал,  значит,  всех
участников,  недостает  только  представителя  Скотланд-Ярда,   Пинкертона
твоего...
     Р.М. не принял шутки.
     - Пуаро ставил точку, - сказал он, - а у нас все  впереди.  И  боюсь,
что ничего хорошего. Это ведь вечная проблема, была она и будет, пока есть
люди, пока есть женщины. Пока есть Вселенная, наконец.
     Странно, при чем тут  Вселенная,  да?  Она  где-то,  а  мы  тут.  Ну,
понимаете, Вселенная - это и то, что в нас. Это - мир, все, что было, есть
и будет. Говорят, что Вселенная многомерна, пишут о десятке  измерений,  и
все это лишь математические абстракции, ничего они не  дают  ни  душе,  ни
сердцу. Фантасты пишут о подпространствах, параллельных  мирах,  отдельных
от нашего, летают туда на звездолетах или еще каких-то машинах... Там свои
законы, здесь свои. И все забывают, что  мир  един.  Параллельные  миры  -
назовем их пока так, хотя название это нелепо, - не могут быть изолированы
друг от друга, не могут развиваться друг без друга, потому  что  Вселенная
едина. В каждом из миров свои законы природы? Да, но почему именно  такие?
Потому только, что в иных мирах другие законы, и именно такие, какие есть.
Все связано. Если у нас здесь действие равно  противодействию,  то  только
потому, что в каком-то ином мире есть, скажем, закон трансформации  заряда
в массу, а где-то в третьем сила (если там есть силы) зависит от  вращения
(если оно там существует), а в четвертом... Это я все  к  примеру,  потому
что мы ничего - ни-че-го - не знаем, что там есть на самом деле.  Мы  -  я
имею в виду науку.
     Пойдем дальше. В нашей  Вселенной  появляется  разум.  Тоже,  кстати,
потому, что в иной Вселенной появилось или, наоборот, исчезло  нечто...  А
может,  там  рождается  нечто,  потому  что  здесь  возникает  разум.  Где
следствие, где причина? Может ли наш разум познать свой мир,  понять  его?
Мы ведь явление не одной нашей Вселенной, но всей  совокупности  миров,  о
которых и вовсе не подозреваем. Мы все живем не только здесь,  на  планете
Земля, но в бесконечном многомерном мире, нам не нужно устанавливать там с
кем-то контакты, ведь это то же самое, что  установить  контакт  с  собой.
Если мир многомерен, а мы в нем живем, значит, и мы многомерны тоже...
     Знаете,  алгоритм  долго  не  срабатывал,  мне  тоже  все  мерещились
пришельцы или, когда я дошел до параллельных миров, то -  их  механическое
сложение, ну, существуют вроде бы разные разности сами по себе...  Это  их
единство, неразделимость,  цельность,  наша  собственная  многомерность  -
понять было трудно. Для вас эти миры  -  склад  кубиков...  Нет  отдельных
кубиков, понимаете?
     Впрочем, это все не так важно. То есть, важно для науки, для тех, кто
будет исследовать связи и взаимные закономерности. Для  тех,  кто  поймет,
что в  нашей  Вселенной  не  разобраться,  если  не  разбираться  во  всех
Вселенных сразу... А для нас важно иное: все разумное, что есть в каком бы
то ни было измерении, связано друг с другом, не  может  существовать  друг
без друга. Разум, на  самом  деле,  -  симбиоз.  Пока  не  возникает  этот
симбиоз, нет и разума. Нигде - ни в нашей  Вселенной,  ни  в  какой  иной.
Только -  вместе.  И  когда  рождается  симбиоз,  идет  непрерывный  обмен
информацией, совершенно неосознаваемый, это даже не инстинкты, это глубже,
но каждый из нас - ты, Галя, и Тамара тоже, и Евгений, и все -  связан  со
всем, что есть разумного в тех, параллельных, мирах, фу, это название  мне
очень не нравится, оно в зубах навязло, оно мешает правильно понимать,  но
другого я не придумал, не до того было, мне это название не мешает,  а  вы
не обращайте внимания...
     Я назвал эту связь третьей сигнальной системой. Первая  сигнальная  -
наши чувства, ощущения, то, чем мы осознаем этот мир. Вторая сигнальная  -
речь, то, чем мы связаны с себе подобными. И третья - то,  что  объединяет
нас, разумных, живущих во всех  мыслимых  и  немыслимых  измерениях  мира.
Человек не может жить без первой сигнальной системы - он будет слеп, глух,
не будет осязать, обонять, останется камнем. И без  второй  сигнальной  он
тоже не проживет - без общения с себе подобными. И, конечно, без третьей -
хотя общение это и  проходит  вне  сознания.  Таковы  уж  законы  природы.
Муравей, наверно, тоже совершенно не понимает, что сам по себе он - ничто.
     Но каждая система, особенно столь  сложно  организованная,  неизбежно
дает сбои. Рвутся какие-то тонкие нити или, наоборот,  что-то  соединяется
воедино. И редко,  очень  редко,  наше  знание  об  иных  измерениях  мира
всплывает в подсознание, еще реже - выше, в область сознательного. Так  уж
устроен мозг человека, что если это случается, то практически всегда  -  у
женщин. У женщин с их эмоциональным разумом, с их способностью принять, не
понимая, с их умением чувствовать глубину мира. И тогда рождается  ведьма.
Женщина, которая сознает то, что никому больше не дано  осознать  в  себе.
Всплывает знание, не переработанное разумом,  оно  первично,  как  мировой
шум, возникает то, что зовется ведовством, связью с дьяволом. Мы  глумимся
над всем этим,  не  понимаем,  откуда  что  идет,  и  почему  противоречит
известным физическим законам.  Ничего  ничему  не  противоречит  -  просто
явления эти описываются общими для всех измерений законами природы. А наши
- лишь  частные  случаи,  приближения  к  узким  физическим  условиям  той
Вселенной, где живем мы, люди. Законы  эйнштейновской  динамики  вовсе  не
отменяют известных законов Ньютона, просто люди ушли вперед - от  частного
знания к более общему. К общим же законам единого  мира  мы  и  близко  не
подступились. Собственно, только  сейчас,  может  быть,  поймем,  что  эти
единые законы вообще есть...
     Вот, к примеру, один из последних шагов алгоритма: среди измерений, в
которых мы существуем, не сознавая того, может быть - нет, наверняка есть,
теперь я уверен в этом - такое, где понятие времени как  свойства  материи
отсутствует, его нет, и это измерение способно стать - нет, не способно, а
действительно становится - мостиком между нашим прошлым и будущим...
     И уж совсем редко,  может,  раз  в  тысячу  лет,  рождается  женщина,
способная не только ощущать в себе нечто такое, способная не  только  быть
ведьмой, но и описать надежно и верно, нарисовать словами или красками. Во
всем ведь есть посредственности,  таланты  и  гении.  Наденька  -  так  уж
получилось - родилась гениальной. И - не выдержала. Вот так... А  во  всем
виноват я. Со своей интуицией, которая сработала, когда понять еще  ничего
было нельзя... Да и сейчас...
     - Любопытно, - один Гарнаев чувствовал  себя  вполне  комфортно,  ему
рассказали гипотезу, он искал возражения. - Как я понимаю, эта способность
не только воспринимать подсознательно, но и понимать информацию  оттуда  -
передается по наследству?
     - Видимо, - сказал Р.М., спорить и  доказывать  что-либо  у  него  не
осталось сил.
     - Ну-ну... - сказал Евгений. - А как это ты действовал своими тестами
на генетический аппарат? Создал некий  тетраграмматон,  слово,  способное,
будучи произнесенным, изменить мир? Для каббалистики  это  нормально.  Для
Трофима Денисовича Лысенко - тоже. И  почему  этот  механизм  сработал  не
сразу, а только во втором поколении?
     Р.М. молчал. Ну, откуда ему знать. Конечно, словом ген не заговоришь.
Но словом можно заговорить сознание, мозг, подкорку даже. Словом - гипноз!
- можно изменить физическое состояние организма. И тогда уж организм  сам,
если он и без того потенциально на это  настроен,  ведь  есть  в  нем  уже
работающие  гены,  осуществляет  симбиоз...  Тогда   организм,   возможно,
вырабатывает необходимые ферменты, а уж ферменты  влияют  на  ген.  Может,
потому и  проявились  тесты  во  втором  поколении,  что  воздействие  это
медленное, проходят годы, прежде  чем  генетическая  программа  включается
полностью. Именно полностью: ведь эти девушки  -  самые  сильные  медиумы,
может быть, за сто или больше лет...
     Ничего этого Р.М. говорить не стал. Не нужно было это сейчас.
     - Вот так, девочки, - сказал он. - Как жить теперь будем?
     - Как? - сказала Тамара. - Завтра участковый явится, вынь ему  сотню.
А тебя послушать, Рома... Высокие материи, хоть сейчас в академию: вот,  я
могу с иными мирами связываться, пустите работать телевизором. И оклад сто
пятьдесят в  месяц.  Если  вообще  разговаривать  захотят.  Ведь  это  все
шарлатанство, обман народа.
     - Рома, - сказала Галка, - я слышала, что... ну, что Наденька... там,
где-то, и что...
     Он понял. Несколько слов, сказанные Леной. Глупость.
     Стоп, - подумал он. Не ты ли говорил о возможности обратного выхода в
наш четырехмерный мир сквозь другие, где  нет  понятия  времени?  Говорил.
Тогда иди до конца. Можно вперед, можно назад. В то время, когда  Наденька
была жива, когда она была в цепочке, когда девушки чувствовали друг друга,
и это можно вернуть, и возвращать  постоянно...  Господи,  хорошо,  что  у
самой Галки нет такой способности. Иначе... Это было бы как наркотик.
     - Не знаю, Галя, - сказал он. - Думаешь, я уже все знаю?
     - Нет, - вздохнула Галка, - и ничего не можешь.
     Ему стало холодно - он действительно ничего не мог.
     - Девочки, - сказал Р.М. бодрым  голосом,  -  если  меня  Родиков  не
прижмет и не посадит, мы с вами справимся. Только вместе, хорошо?
     Таня испуганно вскинулась, мысль о том, что Родиков, обиженный  и,  в
сущности, одураченный, может устроить какую-нибудь пакость, ей в голову не
приходила. Возможно, это была действительно глупая мысль,  но  ведь  была,
никуда  не  денешься,  все  время  точила,  Родиков  просто  для  спасения
собственной репутации мог на что-то решиться.
     Р.М. посмотрел на Лену -  что  скажет  она?  Лена  молчала,  смотрела
усталым, ничего не выражавшим, взглядом.
     Р.М. встал и пошел в кабинет, потому что в мыслях сам собой  рождался
рассказ, редко бывало, чтобы рассказ появился как наваждение, от  которого
можно избавиться, только перенеся на бумагу. Он понимал, что -  не  время,
что ждут от  него  совсем  другого.  Думал,  что  запишет  сюжет  и  сразу
вернется. И ему  действительно  показалось,  что  вернулся  он  быстро,  с
легкостью, странной для его медлительного ума, исписав  пять  страниц.  На
самом деле прошли два часа, и в  комнате  были  только  Таня  с  Евгением.
Гарнаев  что-то  сосредоточенно  писал  за  обеденным   столом,   а   Таня
расставляла в серванте посуду -  бессмысленное  занятие,  к  которому  она
прибегала всякий раз, когда решительно не знала, чем заняться.
     - А где... - начал Р.М.
     Гарнаев пробормотал что-то неопределенное, Таня сказала:
     - Я всегда знала, что мессии из тебя не  получится.  Девочки  смотрят
тебе в рот и ждут откровения господня, а ты скрываешься  как  отшельник  и
молишься в пустыне своему богу.
     - Тамара решила увезти Лену к бабке в Ростов, -  сказал  Гарнаев,  не
поднимая головы. - От греха подальше.
     - Это Лена захотела, - поправила Таня.
     - Лена захотела, Тамара решила, - Гарнаев  точно  уловил  расстановку
сил в отношениях между матерью и дочерью.
     - А Галка пошла к родственникам. У нее с обменом сложности.
     Таня говорила осуждающим тоном, будто от Романа Михайловича зависело,
удастся ли Галке поменять квартиру.
     - Ну вот, -  сказал  Гарнаев,  -  я  тут  накатал  свои  соображения,
оставлю, хорошо? Поеду я. Засиделся... Кстати, все рисунки у Лены.
     - А мне-то что делать?  -  спросил  Р.М.  с  неожиданно  прорвавшейся
тоской. -  Я  все  заварил.  Если  что-нибудь  случится  с  девочками  или
Галкой... Идти к Родикову? Не поймет, не захочет. Никто не захочет.
     - Вот-вот, - отозвался Гарнаев. - Я все время об этом думаю. Приходит
мужик и говорит, что разобрался в том, что такое есть Вселенная.  И  несет
ахинею. Типичный чайник, хоть и автор какой-то там методики. А что ведьмы,
эти  симбионты-связники?  Девушки  и   женщины   с   явными   психическими
отклонениями.  В  одну  палату.  А  дядю  в  другую.  Палат  сейчас  много
освободилось, после того, как диссиденты выздоровели.
     - Что ты сам  себя  травишь?  -  сказала  Таня,  когда  за  Гарнаевым
закрылась дверь. - Знаешь ведь, что действовать - не  в  твоем  характере.
После сегодняшней ночи ты год будешь в себя  приходить.  Занимайся  своими
теориями. Все уладится.
     - Само собой?
     Таня посмотрела ему в  глаза,  и  он  понял,  что  она  знает  его  и
понимает, может быть, значительно лучше, чем он знает и понимает себя сам.
Таня тоже была ведьмой, тоже могла читать в душах, и никакие другие  миры,
и третья сигнальная система были ни при  чем.  Ему  захотелось  опуститься
перед женой на колени и покаяться во всем, что он сделал плохого в  жизни.
Ради идеи! Ради науки об открытиях, как он ее понимал. Проводил опыты,  не
думая о том, что это может вызвать последствия бог знает в  каком  колене.
Проповедовал  свою  методику,  но   никогда   не   поступался   ради   нее
благополучием.  Бессмысленно  вкалывал  в  институте,  потому  что   иначе
пришлось бы жить  впроголодь.  Терзал  собственные  рукописи,  потому  что
редакторы считали, что вот в  этом  абзаце  есть  ненужные  аллюзии,  а  в
этом... И он переделывал, чтобы напечатали. Господи, а как  он  испугался,
когда объявился Родиков! И всегда -  всегда!  -  что-то  придумав,  что-то
написав, ждал, когда  кто-нибудь,  прочитав,  загорится  идеей  и  положит
голову на алтарь - вместо него. Сначала Кузьминов из  Оренбурга,  который,
проработав книжку об открытиях, вот уже восемь лет живет  как  Диоген,  но
зато основал-таки в городе единственную в стране школу, учит, и люди  едут
к нему, а не к Петрашевскому. Ему только пишут, и он не всем  отвечает.  А
Рузмайкин из Ставрополя? Он, а  не  Р.М.,  ездил  в  Госкомитет  по  делам
изобретений и открытий  доказывать,  что  теория  существует,  и  что  для
перестройки она совершенно необходима.
     - Рома, - тихо сказала Таня. - Это на всю жизнь, да?
     - Что? - Р.М. очнулся. - А... Да, конечно.
     - А если кто-то не хочет? Что тогда?
     Таня посмотрела ему в глаза. Он искал  во  взгляде  жены  упрека,  но
разглядел лишь обычную кротость и рассердился.
     - Ничего, - буркнул он. - От себя не уйдешь.
     - Да, - сказала Таня, - это верно.
     Р.М. подумал, что сейчас вспылит, и начал считать до десяти,  а  пока
считал, ноги его двигались, и он оказался у телефона. Снял трубку и набрал
номер Родикова. Почувствовал, что ладонь стала влажной.
     - А,  это  вы,  -  хмуро  сказал  следователь.  -  Послушайте,  Роман
Михайлович, оставьте девушек  в  покое.  Это  приказ.  Не  знаю,  что  вам
мерещится по научной линии, но дайте людям жить.
     - С ними все в порядке?
     - Да, все вернулись, если вас именно это интересует.
     - Все? - настойчиво повторил Р.М.
     - Все, - отрезал Родиков и замолчал.
     Молчание длилось долго, Роману Михайловичу  показалось,  что  Родиков
положил трубку на стол и занялся своим делом.
     - До свидания, - сказал он в пустоту.
     - Увидимся, - отозвалась  пустота  с  хорошо  слышимой  угрозой.  Или
послышалось? Действительно ли Родиков ничего не помнит?  Напомнят.  Те  же
врачи в больнице. Коллеги. И что тогда?
     Р.М. отогнал эти мысли и сел за стол.
     Вроде бы конструкция понятна. И внутренне непротиворечива. Ну и  что?
Что с этим делать? Статью в "Знание-сила"? Или в "Вестник психологии"?  Ни
там, ни там не возьмут. Он бы и сам не взял на месте редактора. Разве  что
с грифом "фантастика". Нет, и тогда не взял бы. Не такая фантастика сейчас
нужна. После всего, что наслышались о тридцать седьмом и сорок девятом,  о
Рашидове и Адылове, Брежневе и Черненко, после откровений  о  самих  себе,
после знания, от которого волосы порой встают дыбом, после всего  этого  -
вдруг о ведьмах, о том, что женщина  -  мать,  работница!  -  оказывается,
связана с потусторонними мирами. Так и будут  говорить  -  потусторонними.
Механика известна,  традиции  враз  не  сломаешь.  Ученые  враз  определят
открытие в группу парапсихологических феноменов  и,  посмеиваясь,  запишут
свихнувшегося на своей методике Петрашевского в одну компанию с Мессингом,
Кашпировским и Чумаком. А экстрасенсы набросятся сразу, примут в свой клан
с удовольствием, не понимая сути и не признавая  того,  что  речь  идет  о
материальном  единстве  многомерного  мира,  и   вовсе   не   о   каких-то
внефизических законах передачи информации...
     Никого не убедить. И нельзя сейчас никого  убеждать.  Разве  жизнь  и
гибель Наденьки - не доказательство? Нельзя, не время.
     Что же делать? Все яснее Р.М. понимал, что делать нельзя ничего. Если
он хочет, чтобы девушки жили спокойно. Он подумал, что вывод этот  слишком
уж соответствует  его  личным  качествам,  его  характеру.  Может,  именно
характер, а  не  логика,  диктует  вывод,  и  на  самом  деле  действовать
совершенно необходимо?
     Р.М. встал, ходил по комнате, натыкаясь  на  стол,  стулья.  Ну  что?
Решил? Что? Молчать? Говорить?
     Подошел к окну, выходящему в переулок. На противоположной стороне был
молочный магазин, и здесь с  утра  выстраивалась  очередь.  Одни  женщины:
старые, молодые, средних лет, они вели себя  почти  одинаково,  дальние  в
очереди стояли молча, тянули головы, чтобы увидеть, долго ли  стоять,  или
тихо  беседовали,  передние  суетились,   отгоняя   нахалок,   старавшихся
проникнуть  без  очереди,  вынимали  из  сумок  пустые  бутылки,   шумели,
пересчитывая сдачу. Это была жизнь -  суета,  толкотня,  не  до  тончайших
движений души, не до того, чтобы прислушиваться к себе, и, услышав  нечто,
не слышимое никем, понять и передать другим. Неужели в каждой из них  есть
это - в толстой  бабе,  что  размахивает  кефирной  бутылкой  перед  носом
продавца, и которой ничего сейчас в жизни  не  нужно,  кроме  пяти  копеек
сдачи, и в той девочке, что стоит в  сторонке  и  пересчитывает  в  уме  -
сколько чего и почем. И если каждой из них  просто  намекнуть...  Господи,
одна обложит нецензурно, другая  рассмеется,  покрутив  пальцем  у  виска,
третья решит, что мужчина хочет поволочиться...
     Модель мира. Модель нашего мира. И в другом нам не жить. А коммунизма
не будет - не создан человек для коммунизма.
     Р.М. услышал позади себя  движение,  обернулся.  Таня  подошла,  тоже
поглядела на очередь, сказала:
     - Звонила Галя. Говорит: могут пока прописать к дяде, она  ведь  жила
там раньше.
     Чего-то она не договаривала - видно было по глазам.
     - Что значит "могут"? - механически переспросил Р.М.
     - Ну, Рома... Поговори с Родиковым. У него наверняка есть связи...
     Вот оно что...  Тоже  естественно.  В  конце  концов,  ему  отвечать.
Почему-то он вспомнил свой  старый  рассказ  о  тридцать  седьмом  годе  и
мысленно обозначил развитие сюжета: нет, в лагере они не  встретятся,  это
банально. Каждый проживет жизнь и будет сам отвечать за все, что  сделает.
Глупо убивать собственного следователя. Даже если осужден безвинно. Потому
что наверняка есть в жизни,  в  мыслях,  в  душе  нечто,  от  чего  хочешь
избавиться, за что должен судить себя. Сам.  Твой  следователь  все  равно
придет за тобой.
     - Хорошо, - сказал Р.М., вздохнув, -  я  позвоню  Родикову.  Если  он
прежде не...
     Таня на мгновение прижалась лбом к его плечу.
     - Рома, - сказала она, - хорошо, что у нас нет детей.
     - Почему?  -  не  понял  Р.М.  -  Тебя  я  ведь  не  допекал   своими
вопросами...
     - Все равно хорошо, - сказала Таня в ответ на какие-то свои мысли.
     К дому подъехала желтая милицейская машина и остановилась у подъезда.
     Р.М. отошел от окна, сел за стол и, обхватив голову руками, уставился
на почти исписанную страницу. Дальше... Единство Вселенной в нас  самих...
Так, дальше... Мы не понимаем собственного назначения. Выспренне. К черту.
Дальше... Надя, что ты сделала? И неужели ты все еще  где-то  есть?  Прочь
страницу. Не так резко - порвал край.  Другой  лист.  Думать...  Думать  и
решать.
