
                               Кир БУЛЫЧЕВ

                          ВЕЛИКИЙ ДУХ И БЕГЛЕЦЫ




                                1. ИЗБУШКА

     Павлыш проверил анабиозный отсек, там все было  в  порядке.  Странно,
еще недавно  он  спорил  с  Бауэром,  доказывал  ему,  что  этот  отсек  -
анахронизм и, если уж переоборудовать корабль на гравитационный двигатель,
то можно и ликвидировать отсек -  лишнее  место,  лишний  вес...  И  Бауэр
сказал тогда: "Но может же  так  случиться...".  Хотя  оба  понимали,  что
случиться так не может. И случилось.
     Уже месяц, как "Компас"  падал.  Он  падал  и  неизвестно  было,  чем
кончится  это   падение.   "Компас"   проваливался   в   пространство,   в
бесконечность. Уже месяц, как он был объявлен пропавшим без вести, как его
разыскивали все станции и корабли сектора и не могли найти.
     Находят в  конце  концов  путешественников,  пропавших  без  вести  в
пустыне, находят самолеты, разбившиеся в горах, находят флайер,  унесенный
ураганом, находят затонувшую  субмарину.  Потому  что  место,  область  их
исчезновения конечны, ограничены  дном  моря,  горной  долиной,  пределами
пустыни. Космический корабль, пропавший без вести, найти нельзя. Особенно,
если он не выходит на связь.
     Надежность корабля, доведенная до совершенства,  таит  в  себе  риск.
Гравитационный отражатель надежен, связь, которую поддерживает корабль  на
гравитационных волнах, также надежна, но если система отказывает  в  одной
точке, возникает опасность цепной реакции. И, если не уловленный приборами
во  время  прыжка,  метеорит  из  антивещества  коснулся   гравитационного
отражателя,  и,  исчезнув  сам,  уничтожил  отражатель  "Компаса",  то  он
уничтожил и космосвязь, потому что отражатель - одновременно  антенна  для
гравитационных волн. И корабль,  прервавший  прыжок  в  точке,  установить
которую удалось не сразу и с недостаточной степенью точности,  оказывается
неуправляем, безгласен и слеп.
     "Компас" был жив, но не подавал признаков жизни. Он  будет  жить  еще
несколько дней или несколько лет, потому  что  он  -  высокоорганизованный
кусок металла, напичканный изысканной, но ненужной теперь техникой, потому
что он - корабль и  цель  его  перевозить  людей  и  грузы  между  портами
Галактики. Как только он лишается возможности делать это -  он  становится
лишь железной банкой с муравьишками внутри.  И  железная  банка  падает  в
бездонное пространство...
     Павлыш  остановился  перед  дверью  на  мостик.  Капитан  просил  его
проверить, как дела в анабиозном отсеке.  В  анабиозном  отсеке  все  было
отлично. Павлыш увидел свою руку, лежащую на ручке двери, и подумал о том,
что он сам, доктор Павлыш, молодой, красивый,  умный,  не  может  умереть.
Собственная смерть - беда, которая не может с тобой  приключиться.  А  так
как это теоретическое размышление не могло  изменить  действительной  сути
явлений, то Павлыш оторвал взгляд от своей руки и вошел на мостик.
     Капитан был  один.  Капитан  постарел  за  месяц,  прошедший  со  дня
катастрофы. Капитан был более одинок чем Павлыш, потому  что  он  разделял
одиночество и беспомощность своего корабля.
     - Все в порядке? - спросил он.
     - Да.
     Павлыш подошел к штурманскому столу  с  расстеленной  на  нем  картой
сектора. На ней был проложен путь "Компаса". Путь, по которому  он  должен
был идти; вычисленный путь, который "Компас" должен был пролететь во время
прыжка; приблизительная точка, в которой корабль прекратил  прыжок  и  еще
более приблизительный путь с того момента и до  сегодняшнего  дня.  Прыжок
должен был перенести его через весь сектор. Авария бросила  его  в  центре
сектора, на периферии  пылевого  мешка,  не  позволившего  ориентироваться
визуальными методами.  И  путь  от  точки  взрыва  был  проложен  условно,
пунктиром...
     - Слушайте,  доктор,   -   сказал  капитан.   -   Есть  шанс,  правда
небольшой...
     Несчастье случилось  с  "Компасом"  в  районе  малоизученном,  но  не
пустынном. Это давало  шансы  на  спасение  и  уменьшало  их.  Можно  было
надеяться на посадку на планету - тормозные двигатели остались целы. Но, с
другой стороны, "Компас" мог стать пленником звезды, притяжения которой не
смог бы преодолеть. Основная надежда была  на  то,  что  "Компас"  пронзит
сектор и окажется в районе обжитых путей системы  Второго  Союза.  Надежда
была реальна. Но с одним условием: достижение Второго Союза при постоянной
скорости займет восемь с половиной лет... И когда сознание этого пришло  к
космонавтам после недели расчетов, споров, сомнений  и  ложных  прозрений,
решено было использовать анабиозные ванны, те  самые,  само  существование
которых казалось Павлышу анахронизмом.
     Почти весь экипаж "Компаса" должен был уйти в сон. Почти  все,  кроме
капитана, дежурного механика и врача. И было  уговорено,  что  через  год,
если все будет благополучно, механика и Павлыша  сменят.  Капитана  менять
никто не будет. Это был приказ и воля капитана.
     За месяц, прошедший с того дня, Павлыш восстановил забытый  испанский
язык, выиграл у механика сто сорок партий в  шахматы  и  несколько  меньше
проиграл капитану. Он прибавил полтора килограмма в весе и порой подумывал
о том, что лучше аннигилировал бы весь корабль, чем ждать неизвестно  чего
восемь, десять... сколько лет?
     Шесть дней назад внезапно возникла возможность, что путешествие скоро
закончится. Впереди возникла небольшая желтая звезда с одинокой  планетой.
Звезда была почти на пути "Компаса" и корабль несся  к  ней  со  скоростью
чуть более ста тысяч  километров  в  секунду.  Шесть  дней  назад  капитан
впервые сказал своему экипажу - Павлышу и механику, что есть один шанс  из
десяти за то, что удастся опуститься на планете. Даже если она  необитаема
и непригодна для жизни, на ней,  вернее  всего,  действует  автоматический
маяк и можно будет дать о себе знать. Все зависело  от  того,  как  близко
пройдет "Компас" от планеты. Если достаточно близко, то мощности тормозных
двигателей может  хватить  на  посадку,  если  далеко,  то  топливо  будет
истрачено на коррекцию и садиться будет не на чем.
     - Так что же, капитан? Мы пытаемся сесть или летим дальше?
     - А вы бы что сделали, Павлыш?
     - Даже если у нас мало...
     -  Ты  молод,  Павлыш,  и  потому  годы  кажутся  тебе   длинными   и
невосполнимыми.
     - Я не так молод, но где гарантия, что после всех этих  лет  в  нашей
жестянке  мы  не  погибнем  от  голода  или  аварии,  которую  не   сможем
ликвидировать, не провалимся в какую - нибудь  дыру  и  не  пролетим  мимо
торгового пути, чтобы снова углубиться в пустоту?
     - Гарантии нет. Но дело вот в чем: для того, чтобы выйти  к  планете,
мы должны истратить почти половину мощности  тормозных  двигателей.  Из-за
гибели отражателя конфигурация корабля изменена и по расчетам  получается,
что остальное пойдет на  компенсацию  эксцентрического  вращения.  На  чем
будем садиться, не представляю.
     - А что за планета?
     - Если я не ошибаюсь, планета хорошая, нормальная, земного типа. Наша
беда, что ее открыли недавно и на ней нет ни станции, ни базы. Хотя должен
быть маяк.
     - Вы почти уверены?
     - Я могу предполагать, что это система  16-АПР8.  Погляди  в  индексе
сектора.
     Павлыш раскрыл звездный атлас.
     Под этим индексом значилась система желтой звезды с одной планетой  и
двумя астероидными  поясами.  Планета  земного  типа.  После  ее  краткого
описания шла короткая запись: "Закрыта для исследований".
     И все. Это могло означать что угодно - от наличия там разумной жизни,
до болезнетворных бактерий, опасных для человека. За справкой  шла  сноска
на последний том общего атласа, которого на "Компасе" не успели получить.
     - Через три часа начинаю эволюцию, - сказал капитан.  -  Механик  мне
нужен. Ты - нет.
     - Но мы не успеем разбудить  штурмана  и  второго  механика.  На  это
потребуется часов восемь. Почему вы не сказали раньше?
     - Мы обойдемся вдвоем.
     Капитан уже четверо суток не спал и  инъекции  переставали  оказывать
действие. Он устал.
     - Дай мне еще шарик.
     - Опасно.
     - Потом вылечишь, если что. Сейчас у меня должна быть ясная голова.
     Павлыш был готов к этой просьбе. Шарики были  в  кармане.  Он  прижал
один из них к кисти капитана, лежавшей на пульте. Содержимое всосалось под
кожу.
     - Я принял решение раньше, но не  стал  вас  ставить  в  известность,
потому что возражения лишь отняли бы время  на  дискуссии.  А  сейчас  нам
некогда дискутировать.
     - Но все-таки?
     - Все-таки заключается в том, что посадка  будет  трудной.  Не  знаю,
останется ли что-нибудь от "Компаса".
     Голос капитана звучал равнодушно и холодно. Уже  много  дней  капитан
говорил так: он не мог побороть в себе глубокого и безнадежного  отчаяния.
Он не был виноват, но  его  корабль  разбит.  Право  судить  себя  капитан
оставил за собой.
     - Чем больше людей мы сейчас поднимем, тем больше людей мы подвергнем
опасности. Анабиозные камеры - самое защищенное место корабля.  Анабиозные
ванны - самое защищенное место в камере. Больше всего шансов выжить у тех,
кто находится в ваннах.
     - Я могу быть штурманом. Вы знаете, что я подготовлен к этому.
     - Не нужен мне сейчас штурман! Зачем мне штурман? Чтобы бросить,  как
вы выразились, жестяную банку, на пустую планету?
     - Да.
     - Слушайте меня, Павлыш. Вы судовой врач. Вы  отвечаете,  в  пределах
ваших возможностей, за здоровье и жизнь команды. Поэтому при посадке  ваше
место будет вместе с экипажем. В анабиозном отсеке.
     -  Вы  тоже  относитесь  к  команде.  И  механик.  Моя  помощь  может
понадобиться и вам.
     - Правильно. Но в таком случае мне нужен живой врач. Если надо  будет
собирать нас по частям,  для  этого  вы  должны  уцелеть.  Приказываю  вам
отправиться в анабиозный отсек. Я, конечно, хотел бы загнать вас самого  в
ванну, но боюсь, что это превышает мою власть над вами.
     - Вы правы. И я, возражая вам, руководствуюсь теми  же  соображениями
интересов экипажа. Мои услуги  могут  понадобиться  сразу  после  посадки.
Кроме того, вывод людей из анабиоза также труден без участия врача...
     - Ладно,  я  ведь  не  спорю.  Так  что  прошу  вас  через  два  часа
отправиться в анабиозный отсек, я сам спущусь туда и проверю,  надежно  ли
вы пристегнуты. И будьте разумны,  не  пытайтесь  прибежать  на  мостик  и
принять участие в наших скучных делах. Вы будете мне мешать...
     - Хорошо, - сказал Павлыш.
     - А  сейчас  займитесь-ка,  пожалуйста,  обедом.  Накормите  нас  как
следует. Нет никакой гарантии, что мы с вами доживем до следующего обеда.
     - Надо  будет  дожить,  -  сказал Павлыш.  - Мы отвечаем за тех,  кто
спит...
     - Не надо меня учить, - сказал  капитан.  Он  очень  устал.  -  И  не
теряйте времени даром.


     ...Тень "Компаса" добралась до Павлыша. Тень была длинной и  росла  с
каждой минутой. Целый день солнце ползло невысоко  над  горизонтом  и  вот
решилось, наконец, уйти на покой.
     Павлыша удручала предопределенность. Правда, она протягивалась  всего
на несколько  дней  в  будущее,  но  этого  достаточно  для  возникновения
неприязни к серому берегу и махине покореженного  металла,  именуемого  по
инерции кораблем "Компас".
     Страшная тварь вылетела из колючих зарослей, подступавших к пляжу,  и
уселась в тени корабля. Тварь была ростом с собаку, но хрупка и  члениста.
Она  пристально  смотрела  на  Павлыша  печальными  стрекозиными  глазами.
Мошкара смерчиком замельтешила над ней. Тварь, наконец,  приняла  решение,
подпрыгнула и принялась биться об обгоревший бок корабля, словно комар  об
оконное стекло.
     Можно было написать письмо. Вчера Павлыш  написал  уже  одно.  Склеил
конверт из чистого листа бумаги и  даже  нарисовал  на  нем  серый  берег,
зеленое море с полосками барашков, синие колючие кусты. И написал на марке
"Авиапочта. Планета Форпост". Все как в старые добрые  времена.  А  вместо
почтового ящика использовал остатки мусоропровода.
     Павлыш поднялся, стряхнул с колен песок и ракушки и  побрел  к  люку.
Четыре дня назад он открывал его больше часа, думал, что никогда не сможет
этого сделать. Тогда казалось, что открытый люк спасение.  На  самом  деле
это ничего не решало.
     Тварь стукнулась о шлем,  толчок  был  вял  и  Павлыш,  отмахнувшись,
сломал ее пополам. Туча мошкары сразу скрыла останки твари. Павлыш  закрыл
люк, припер его изнутри стальным стержнем. Мошкара боялась тени, внутрь не
залетала. Но  с  наступлением  вечера  мог  появиться  какой-нибудь  гость
покрупнее. Павлыш ощупью разделся, повесил скафандр в нишу.
     Аварийное освещение в  коридоре  работало  из  рук  вон  плохо.  Свет
мерцал,  терялся  в  углах.  Его  все  равно  придется  отключить.  И  это
прискорбно, - будет темно. Павлыш решил изобрести светильник на  сливочном
масле. Или спиртовку. Представил себя пишущим очередное письмо  при  свете
самодельного светильника, ударился о торчащий из стены обломок трубы.
     Корабль был разбит. Это никуда не годилось. Корабль создан для  того,
чтобы никогда не разбиваться. Если уж случается несчастье - он взрывается,
исчезает бесследно. Но корабль, разбитый как  автомобиль  о  столб  -  это
невероятно. Налетевший с моря ветер качнул развалину, на пол посыпался сор
и в перекореженных недрах судна что-то заскрипело, заныло.
     Не было энергии. Не было связи. Если  бы  капитан  остался  жив,  или
кто-нибудь из механиков, - может они что-нибудь и придумали. Хотя вряд ли.
Корабельный врач Павлыш придумать ничего пока не смог. Чтобы не раскисать,
он запускал зонды,  методично  обыскивал  трюмы,  привел  в  относительный
порядок мостик и вел корабельный журнал.
     Было еще одно дело. Главное и печальное. Анабиозные ванны. У них  был
автоматический блок  питания.  Температура  поддерживалась  на  нормальном
уровне. Так будет, подсчитал Павлыш, еще два месяца.  На  самом  экономном
режиме. И все. Павлыш останется последним человеком на этой планете. Потом
умрет тоже. Может быть, скоро, если не сможет  приспособиться  к  местному
воздуху. Может быть, проживет до старости.
     Павлыш представил себя  старичком  в  рваном  измызганном  скафандре.
Старичок выходит на лесенку перед вросшим в серый песок кораблем м  кормит
с ладони членистых тварей. Они толкаются, мешают друг дружке и  глядят  на
него внимательно и  строго.  Потом  старичок  возвращается  в  чистенькую,
ветхую  кабинку,  убранную  сухими  веточками   и   подслеповато   щурясь,
раскрывает дневник...
     Был, правда, еще один вариант. Отключить анабиозные ванны. Ни один из
спящих не заметит перехода к смерти. Энергию блока можно переключить тогда
на один из отсеков и  прожить  в  безопасности  несколько  лет.  От  такой
возможности стало еще паскудней. Павлыш заглянул в реанимационную  камеру,
бывшую реанимационную камеру. Он  каждый  день  заглядывал  сюда,  пытаясь
настроиться на возможность чуда. За дверью его встречала та же безнадежная
путаница проходов и осколки приборов. И сколько ни приглядывайся, ни  один
провод не вернется на место. Нет, разбудить экипаж он не сможет.
     И все-таки они были еще живы. И он был не  один.  И  пока  оставалась
забота о живых, оставалась цель.
     Павлыш вошел в отсек анабиоза. Отсек был спрятан  в  центре  корабля,
охвачен надежными объятиями амортизаторов и почти не пострадал. Здесь было
холодней,  чем  в  коридоре.  Под  матовыми  колпаками  ванн   угадывались
человеческие фигуры.
     - Бывают же случайности, - сказал Павлыш  термометру.  -  Сегодня  мы
сюда попали. Завтра еще кто-нибудь. Возьмет и попадет.
     Павлыш знал, что никто сюда не попадет. Незачем. Когда-то,  несколько
лет назад,  планету  посетила  разведгруппа,  провела  здесь  две  недели,
составила карты, взяла образцы флоры и фауны,  выяснила,  что  день  здесь
равен четырем земным дням, а ночь четырем земным  ночам,  установила,  что
планета пока интереса для людей не представляет. И улетела. А может даже и
группы не было. Пролетел автомат-разведчик, покружил...
     Павлыш  щелкнул  пальцем  по  матовому  куполу  ванны,  будто   хотел
разбудить лежавшего там Глеба Бауэра, усмехнулся и вышел.
     Солнце, по расчетам, должно опуститься уже к самой воде. Момент  этот
мог представить интерес для будущих исследователей. Так что  перед  ужином
имело смысл снова выбраться на пляж и заснять  смену  дня  и  ночи.  Кроме
всего, это могло быть красиво...


     Это было красиво. Солнце, беспрестанно увеличиваясь и краснея, ползло
по касательной к ярко-зеленой линии горизонта. Солнце было полосатым -  по
лиловым штрихам  бежали,  вспыхивали  белые  искры.  Небо,  ярко-бирюзовое
вблизи от солнца,  становилось  изумрудным,  глубоким  и  густым  по  мере
удаления от него, а за  спиной  уже  стояла  черно-зеленая  ночь  и  серые
облака, зарождаясь где-то на суше, ползли к морю, прикрывая и туманя яркие
звезды. Кустарник на дюнах  превратился  в  черный  частокол,  сплошной  и
монолитный, оттуда шло шипение, треск  и  бормотание,  настолько  чужие  и
угрожающие, что Павлыш предпочел не отходить от корабля. Он  снимал  закат
ручной любительской камерой -  единственной,  сохранившейся  на  борту,  и
слушал шорохи за спиной. Ему  хотелось,  чтобы  скорей  кончалась  пленка,
чтобы скорей солнце расплылось в оранжевое  пятно,  провалилось  в  зелень
воды. Но пленка не кончалась, оставалось ее минут на пять, да и солнце  не
спешило уйти на покой.
     Мошкара пропала и это было непривычным, -  Павлыш  за  четверо  суток
привык к ее деловитому кружению, к ее  явной  безобидности.  Ночь  грозила
чем-то новым, незнакомым, злым, ибо планета была еще молода и жизнь на ней
была погружена в беспощадную борьбу за существование, где побежденного  не
обращали в рабство, не перевоспитывали, а пожирали.
     Наконец, солнце, до половины погрузившись в воду,  распластавшись  по
ней чечевицей, уползло направо, туда, где вдоль горизонта тянулась  черная
полоска, - берег вдали загибался, образуя залив, на берегу  которого  упал
"Компас".
     - Ну что же, -  сказал  себе  Павлыш.  -  Доснимем  и  начнем  первую
полярную зимовку. Четыре дня сплошной ночи.
     Собственный голос был приглушен и почти незнаком. Кусты отозвались на
него вспышкой шумной активности. Павлыш не смог заставить  себя  дождаться
полного заката. Палец сам нажал на кнопку "стоп". Ноги сами сделали нужный
шаг к люку, надежному входу в пещеру, столь нужную любому троглодиту.
     И тут Павлыш увидел огонек.
     Огонек вспыхнул на самом конце мыса - черной  полоски  по  горизонту,
невдалеке от которой спускалось в воду солнце. Сначала Павлыш подумал, что
солнце отразилось от скалы или волны.  Подумал,  что  обманывают  уставшие
глаза.
     Через двадцать секунд огонек вспыхнул снова, в той же точке. И больше
вспышек Павлыш не увидел - солнце  подкатилось  к  мысу,  било  в  лицо  и
собственные его вспышки мельтешили  и  обманывали.  Павлыш  не  мог  более
ждать. Он вскарабкался в люк,  не  снимая  скафандра  и  шлема,  пробежал,
чертыхаясь и спотыкаясь  об  острые  края  предметов  на  резервный  пульт
управления. Основной мостик, где при неудачной посадке находились  капитан
и механик, был размозжен.
     Чуть фосфоресцировал в  темноте  мертвый  экран  телеглаза.  На  него
Павлыш и направил камеру,  проецируя  отснятое  изображение.  Может  быть,
камера, не отрываясь глядевшая на горизонт, заметила  огонек  раньше,  чем
Павлыш.
     Был снова закат. Снова солнце по  касательной  ползло  вдоль  зеленой
воды, разбрасывая слишком яркие краски, снова по нему бежали сизые  полосы
и вспыхивали искры. Глаз камеры последовал за солнцем.  У  Павлыша  устали
руки.  Они  немного  дрожали  и  оттого  волновалась  и  покачивалась   на
импровизированном экране изумрудная вода.
     - Смотрите,  -  предупредил  себя  Павлыш:  в  правой  стороне  кадра
обнаружилась черная точка, - оконечность мыса.  И  тут  же  в  этой  точке
безусловно и объективно увиденный камерой, вспыхнул огонек.
     Экран погас. Павлыш оказался в полной  темноте.  Лишь  перед  глазами
мелькали багровые и зеленые пятна. Он  ощупью  отмотал  пленку  обратно  и
остановил тот кадр, где вспыхнул огонек. На экране  застыло,  остановилось
солнце, застыла и белая точка у правой кромки экрана: огонек.
     Огонек должен был оказаться оптическим обманом, галлюцинацией.  Видно
Павлыш подсознательно боялся сказать - оттого убеждал себя в  нереальности
огонька. Если убедить себя, что это мираж... Но  огонек  не  был  миражом.
Камера тоже увидела его.
     - А почему бы и нет? - спросил Павлыш.
     Корабль ничего не ответил. Он надеялся на Павлыша.
     Чего же я здесь стою? Солнце уже спряталось и не мешает  смотреть  на
мыс. А вдруг огонька уже нет?
     Павлыш подумал, что если где-то неподалеку есть разумные существа, по
крайней мере разумные настолько, что обладают сильным источником света, то
ни к чему беречь аварийные аккумуляторы. Он наощупь отыскал кнопку, врубил
на  полную  мощность  освещение  и  корабль  ожил,  в  нем  стало  теплее,
раздвинулись стены и коварные предметы -  обломки  труб,  петли  проводов,
заусеницы обшивки - спрятались по углам  и  не  мешали  Павлышу  пробежать
коридором к люку, к вечеру, переставшему быть страшным и враждебным.
     Солнце и в самом деле село. Осталось лишь глухое  малиновое  пятно  и
облака, добравшиеся до него, образовали в нем темно-серые провалы.  Павлыш
оперся руками о края люка, высунулся по пояс наружу и считал:  один,  два,
три, пять... Вспышка!
     Огонек  продержался  с  секунду,  погас,  и  Павлыш  успел   усесться
поудобнее на край люка, свесить вниз ноги в тяжелых башмаках,  прежде  чем
он вспыхнул  снова.  У  огонька  был  чрезвычайно  приятный  цвет.  Какой?
Чрезвычайно приятный белый цвет. А может быть, желтый.
     А когда разгладилось и посинело пятно, оставшееся от  солнца,  огонек
перестал мигать. Он  загорелся  ровно,  будто  кто-то,  долго  шутивший  с
выключателем, уверился, наконец, в природе ночи и, включив свет на  полную
мощность, уселся за стол ужинать. И ждать гостей.
     Из темноты  к  Павлышу  бросилось  нечто  большое.  Павлыш  не  успел
подобрать ног и укрыться  в  корабль.  Лишь  вытянул  вперед  руку.  Нечто
оказалось уже знакомой тварью. Тварь опутала сухими тонкими  ножками  руку
Павлыша и стрекозиные глаза укоризненно сверкнули, отразив свет,  падавший
из люка. Павлыш стряхнул тварь, как стряхивают в кошмаре страшного  паука,
и та шлепнулась о песок. Закружилась голова.  Тут  только  он  понял,  что
забыл опустить забрало шлема и дышит  воздухом  планеты.  А  с  осознанием
этого пришла дурнота. Павлыш закрыл люк  и  уселся  прямо  на  пол  шлюза.
Опустил забрало и увеличил подачу кислорода, чтобы отдышаться.
     Теперь надо дать сигнал, думал Павлыш. Надо  пустить  ракету,  зажечь
прожектор. Надо позвать на помощь.
     Но ракет не было. А если были, поиски их займут еще несколько  суток.
Прожекторы разбиты. Есть фонарь, даже два фонаря, но оба довольно  слабые,
шлемовые. Ну что же, начнем со шлемовых фонарей.
     Павлыш довольно долго стоял у открытого  люка,  закрывая  и  открывая
ладонью свет и свободной рукой отмахиваясь от тварей, лезших на свет,  как
мотыльки. Огонек не реагировал, - светил так же ярко и ровно. Хозяева  его
явно не догадывались о  том,  что  кто-то  неподалеку  потерпел  бедствие.
Потом, хоть это уже вряд  ли  могло  помочь,  Павлыш  вытащил  из  корабля
множество предметов, которые могли гореть, и поджег их. Костер был вялым -
в воздухе было слишком мало кислорода, да и твари, слетевшиеся  словно  на
праздник, бросались в огонь и  обугливались,  шипели,  как  мокрые  дрова.
Павлыш перевел весь свой запас  спирта  и  после  десяти  минут  борьбы  с
тварями, бросил эту затею.
     Он отошел к люку и глядел на огонек. Он не  мог  к  нему  привыкнуть.
Огонек был из сказки, окошком в домике  лесника,  костром  охотников...  А
может быть отсветом под котлом людоеда?
     - Ладно, - сказал Павлыш тварям, шевелившимся живой кучей над теплыми
еще, обуглившимися дверцами шкафчиков, книгами и тряпками. - Я пошел.
     Ему бы прислушаться к внутреннему голосу,  который  по  долгу  службы
должен был объяснить, что путешествие разумнее начать через четверо суток,
когда рассветет и неизвестные ночные твари улягутся спать.  Но  внутренний
голос молчал - видно  и  ему  казалось  невыносимым  столь  долгое  пустое
бездействие.


     Хорошо, когда есть решение, которое можно принять. Раньше и этого  не
было. Решение требовало действий, многочисленных, разнообразных и спешных.
Чем-то это было похоже на отъезд в отпуск - надо убрать квартиру, оставить
корм рыбкам в аквариуме, договориться с соседкой,  чтобы  поливала  цветы,
выписать стереопленку, позвонить друзьям, позаботиться о билете...
     Во-первых, Павлыш отправился в анабиозную камеру. Поход к огоньку мог
продлиться часа три и за это время ничто не должно было нарушить спокойный
сон экипажа. Если что-нибудь с ними произойдет - пропал весь смысл похода.
Павлыш обесточил корабль и подключил к блоку питания камеры  уже  порядком
севшие аварийные аккумуляторы. Проверил стабильность температуры в ваннах,
контрольную аппаратуру. Насколько Павлыш мог  судить  -  камере  ничто  не
угрожало. Даже, если  Павлыш  будет  отсутствовать  целый  месяц.  Правда,
человеку, идущему в  трехчасовую  прогулку  по  берегу  моря,  не  к  чему
планировать  на  месяц  вперед,  но  прогулка   предполагалась   несколько
необычная. - Павлыш не без оснований думал, что станет  первым  человеком,
путешествующим ночью по берегу здешнего моря.
     Затем следовало позаботиться о собственном снаряжении, запасе воды  и
пищи, оружия (на корабле удалось отыскать пистолет).  Наконец,  надо  было
задраить сломанный люк так, чтобы даже слон (если по  ночам  здесь  бродят
слоны) не смог бы его отворить.
     Закончив дела, Павлыш выбрался наружу и неожиданно почувствовал почти
элегическую грусть. Затянувшиеся сумерки - а им видно и конца не  будет  -
окрасили негостеприимный мир во множество разновидностей черного и  серого
цвета  и  единственной  родной  вещью  в  этом  царстве  был  искалеченный
"Компас", печально гудящий под порывами ветра, одинокий и беспомощный.
     - Ну-ну, не расстраивайся, - сказал кораблю Павлыш и погладил корпус,
изъязвленный аварийной посадкой. - Я скоро вернусь. Дойду  по  бережку  до
избушки и обратно.
     Огонек горел ровно, ждал. Павлыш в последний раз проверил поступление
кислорода, - его хватит на шесть часов, в крайнем случае, можно  дышать  и
воздухом планеты. Хоть это  неприятно  и  весьма  вредно.  Павлыш  вытащил
пистолет, прицелился в камень на  берегу  и  выстрелил.  Луч  полоснул  по
камню, распилил его пополам и половинки засветились багрово и жарко.  Все.
Пора было идти.
     Павлыш разгреб башмаком кучу обгоревших тварей, -  костер  давно  уже
погас и остыл. Павлыш перепрыгнул через него - не из молодечества -  хотел
узнать достаточно ли надежно все приторочено?
     Удобнее идти было по самой  кромке  пляжа.  Здесь  волны,  забегавшие
языками вялой пены, спрессовали песок и он был упругим и  твердым.  Фонарь
был пока не нужен, - и так было видно все, что нужно видеть -  бесконечная
полоса песка, темная вода слева, черный кустарник на дюнах справа.  И  так
до бесконечности, до огонька.
     Павлыш прошел несколько десятков  шагов,  остановился,  оглянулся  на
корабль. Тот был велик, непроницаем и страшно одинок. Несколько раз Павлыш
оглядывался - корабль все уменьшался, мутнел, сливался с небом и где-то, в
конце первого километра пути, Павлыш вдруг понял, как он мал, беззащитен и
чужд морю. И ему стало страшно, и захотелось убежать к кораблю, скрыться в
люке. И он вдруг понадеялся, что забыл что-то очень важное для пути,  ради
чего хочешь - не хочешь, придется возвратиться.  Но  пока  он  придумывал,
обеспокоилось чувство долга,  зашевелился  стыд,  заскребла  под  ложечкой
совесть  -  возвращаться  никак  было  нельзя  и  тогда  Павлыш  попытался
представить себя женой Лота, уверить, что  обернись  он  -  превратится  в
соляной столб.  И  к  утру  его  слижут  жадные  до  кристаллической  соли
обитатели кустов.
     Павлыш решил петь. Пел он плохо. И после  второго  куплета  кустарник
замолк, затаился, прислушивался.  Кустарнику  пение  не  нравилось.  Песок
разматывался под ногами ровной лентой, порой язык волны доползал  до  ноги
путника и Павлыш сворачивал чуть выше, обходя пену. Один раз его  испугало
белое пятно впереди. Пятно было  неподвижно  и  зловеще.  Павлыш  замедлил
шаги, нащупал рукоять пистолета. Пятно  росло  и  видно  было,  что  нечто
черное, многопалое высунулось из него,  готовясь  схватить  пришельца.  Но
Павлыш все-таки шел, выставив вперед пистолет и ждал, чтобы пятно решилось
на нападение. Павлыш был здесь новичком, а для  новичка  самое  неразумное
первым начинать пальбу.
     Пятно оказалось большой  раковиной,  а  может  и  панцирем  какого-то
морского жителя. Несколько тварей  ползали  по  нему,  вытаскивая  тонкими
лапками остатки внутренностей. Они и показались Павлышу издали  щупальцами
пятна.
     - Кыш, несчастные! - сказал Павлыш  тварям  и  те  послушно  снялись,
улетели к кустам, приняв Павлыша, видно,  за  крупного  хищника,  любителя
морской падали. Из-под  раковины  прыснула  жадная  мелочь,  зарывалась  в
песок, удирала к воде. В темноте не  разобрать  ни  форм,  ни  повадок,  -
некоторые  тонули,  растворялись  в  пене,   другие   фосфоресцировали   и
светящимися пятнами суетились у берега.
     Почему-то,  после  случая  с  раковиной  Павлыш   почувствовал   себя
уверенней, - обитатели моря и  кустов  были  заняты  своими  делами  и  на
Павлыша нападать  не  собирались.  Павлыш  понимал,  что  уверенность  его
зиждется на заблуждении - ведь, если существуют раковины, то  есть  твари,
которые этими раковинами питаются. А если есть твари, то  кто-то  пожирает
их. И еще кто-то пожирает тех, кто питается тварями. И так далее.
     Прошел уже час с тех пор,  как  Павлыш  покинул  корабль,  позади  по
крайней мере пять километров пути. Единственное,  что  всерьез  беспокоило
сейчас Павлыша - то, что огонек не приближался. Так же  далек  был  черный
мыс, так же ровна полоса песка. Правда, это не могло  продолжаться  вечно.
Хоть диаметр Форпоста больше земного, но он все равно круглый и достаточно
отдаленные предметы, хочешь тогда или нет, скрываются за горизонтом...
     И тут Павлыш увидел реку.
     Вначале был шум. Он  примешивался  к  однообразному  ритму  прибоя  и
насторожил Павлыша. Вливаясь в море, река разбилась на множество  рукавов,
мелких и быстрых. Берег здесь, подкрепленный речным  песком,  выдавался  в
море небольшим полуостровом. Между рукавами и с обеих сторон дельты  земля
была покрыта темными пятнами лишайника, травой, какие-то растения,  схожие
с трезубцами, гнездились прямо в воде. Переход  вроде  бы  не  представлял
трудностей, но, когда в нескольких  метрах  от  воды  нога  Павлыша  вдруг
провалилась по щиколотку, он понял, что от реки можно ждать каверзы.
     Уже следующий шаг дался труднее. Песок стал податливым, вялым,  он  с
хлюпаньем затягивал ногу и с сожалением выпускал ее.
     В конце концов, подумал Павлыш, мне ничего не грозит. Я в скафандре и
даже, если провалюсь где-нибудь поглубже, не промочу ног.
     И не успела эта мысль покинуть голову, как Павлыш потерял  опору  под
ногами и провалился по пояс. И это было еще не  все,  попытка  вылезти  из
этой ловушки вперед, заставила погрузиться еще на  несколько  сантиметров.
Скафандр был мягким и жижа, поймавшая в плен  Павлыша,  давила  на  грудь,
подбираясь к плечам. Павлыш вспомнил, что в  подобных  случаях  охотникам,
угодившим в болото, всегда попадается под руку сук или хотя бы куст.  Сука
поблизости не было, но куст рос впереди, метрах в трех.  Павлыш  рассудил,
что у куста должно быть тверже, и прыгнул вперед.
     Наверно со стороны прыжок его выглядел странно: существо, ушедшее  по
грудь в песок, делает судорожное движение, вырывает несколько  сантиметров
тела из плена, продвигается на полметра вперед и тут  же  почти  полностью
пропадает из вида.
     Прыжок был ошибкой, простительной только потому, что Павлышу  никогда
раньше ни с болотами, ни с зыбучими песками сталкиваться  не  приходилось.
Теперь  над  поверхностью,  чуть  колышащейся,  вздыбливающейся  пузырями,
виднелась лишь верхняя половина шлема и кисти рук. Павлыш скосил  глаза  и
увидел, что черная граница  песка  медленно,  но  ощутимо  поднимается  по
прозрачному забралу. Павлыш пока  не  беспокоился,  -  все  произошло  так
быстро и внезапно, что он просто не успел толком  обеспокоиться.  Стараясь
не делать лишних движений, потому что каждое движение лишь  погружало  его
глубже, Павлыш повернул голову  к  далекому  мысу.  Огонек  светил.  Ждал.
Пришлось задрать голову, над  песком  оставалась  лишь  верхушка  шлема  с
ненужной антенной, настроенной на корабль, в котором никто не  услышит.  И
еще через несколько секунд огонек  пропал.  И  все  пропало.  Было  темно,
страшно тесно и совершенно непонятно, что же делать дальше.
     Страх пришел с темнотой. Павлыш понял, что дышит часто  и  неглубоко,
не хватало воздуха, хоть это и было  неправдой,  -  баллоны  добросовестно
выдавали ровно столько воздуха,  сколько  положено.  Шлем  был  достаточно
тверд, так что угроза погибнуть от удушья не возникала. Погибнуть... И как
только это слово промелькнуло в мыслях, то зацепилось за что-то в мозгу  и
осталось там. Погибнуть. А ведь в этой яме можно в  два  счета  погибнуть.
Ведь останься здесь и погибнешь. Как рыба, выкинутая на берег, как мышь  в
мышеловке. Погибнуть...
     Слово имело какую-то магическую силу. Это было отвратительное  слово,
лживое, злое. Павлыш понимал, что оно не может к нему  относиться  потому,
что его ждут Глеб Бауэр и штурман Батуринский,  -  без  Павлыша  они  тоже
погибнут. И если  когда-нибудь  придет  сюда  корабль,  а  он  обязательно
придет, то будет поздно, если придет сюда корабль, то они найдут  людей  в
анабиозных  ваннах,  найдут  тела  погибших,  уложенные  им,  Павлышем,  в
морозильник, поймут, что кто-то оставался на  корабле  и  потом  исчез.  И
будут его искать - и,  конечно,  никогда  не  найдут.  Даже  если  планету
заселят, множество людей будет жить на ней - все равно  никто  никогда  не
найдет доктора Павлыша, шатена, рост 183, глаза голубые...
     - А ну хватит, - сказал себе Павлыш. - Так можно думать до рассвета.
     Надо было выбираться. Павлыш понял, что совсем не собирается погибать
в этой проклятой яме. Следовало отыскать выход из ловушки. Вот и все.
     Твердый песок за спиной. Больше рисковать  нельзя.  Никаких  движений
вперед, - только назад, к берегу.
     Павлыш попробовал поднять руки. Это можно было сделать, но с  трудом,
песок был тугим и тяжелым. Павлыш попытался подгребать руками  вперед,  но
лишь глубже ушел в жижу и пришлось снова замереть, чтобы побороть  вспышку
паники,  сжавшую  мозг.  Паника  была  иррациональна  -  тело,   ощутившее
опасность, начало метаться.  Бился  в  голове  мозг  и  сердце  колотилось
морзянкой.
     Павлыш переждал панику на борту. Он уже  знал,  что  сильнее  ее,  он
оставался на капитанском мостике - бунтари же бесцельно бегали по палубе и
размахивали руками. И тут, неожиданно, ноги ощутили твердую почву.
     -  Великолепно,  -  сказал  Павлыш,  успокаивая  бунтарей  и  трусов,
гнездившихся в его теле. - Я же вам всегда говорил,  что  эта  трясина  не
бездонная. Обычная яма. Мы стоим на дне и теперь пойдем обратно.
     Сказать было легче, чем сделать. Песок не хотел отпускать  Павлыша  и
тянул его вниз, в глубину, дно было  скользким  и  ненадежным.  Но  Павлыш
все-таки сделал шаг вверх по склону ямы  и,  сделав  его,  понял,  что  он
чертовски устал. Особенно мешал груз  жижи,  напор  ее,  тиски.  Почему-то
представился водолаз, медленно идущий по глубине...
     - Стойте, - сказал Павлыш. - Мы догадались.
     Через минуту правая рука пробилась сквозь  песок  и  нащупала  кнопку
подачи воздуха. Павлыш выжал ее до отказа  и  не  отпускал,  пока  воздух,
сдавливавший  горло,  грозящий  выжать  из  орбит  глаза,  останавливающий
сердце, не наполнил скафандр настолько, что  следующий  шаг  наверх  дался
значительно легче...
     Павлыш отпустил кнопку подачи воздуха лишь тогда, когда  вылез  почти
по пояс из зыбучего песка, и,  стерев  свободной  рукой  грязь  со  шлема,
увидел огонек. Тот горел.
     Павлыш  долго  сидел  на  берегу,  вытянув  ноги  и  позволяя  волнам
накатываться на них. Он улыбался, не мог  не  улыбаться  и  несколько  раз
поднимал руки, чтобы  убедиться,  как  легко  им  и  свободно  живется  на
воздухе.
     Река текла в  море,  так  же  спокойно  как  и  раньше  и  совершенно
невозможно было угадать  место  недавнего  заточения.  Песок  разгладился,
смирился с потерей пленника - ждал новых жертв.
     Но главная задача так и не была решена.  Река  преграждала  дорогу  и
реку  следовало  перейти,  чтобы  продолжить  путь  по   ровному   берегу,
начинавшемуся снова в каких-то ста метрах от Павлыша.
     Отдышавшись, Павлыш поднялся и пошел по песку,  к  кустам.  Раковинки
трещали под башмаками и шорохи впереди, треск ветвей,  писк  приближались,
становились все явственней. Павлыш остановился, вспомнил, что  в  пистолет
мог набиться песок. Вытащил, провел рукой по стволу. Ствол был чист.
     Павлыш шел, держась подальше от щебечущей, безобидной на  вид  речки,
поднялся на невысокий  холм  и  остановился  перед  стеной  кустов.  Кусты
протянули навстречу колючие и сухие ветви, они стояли тесно, словно воины,
встречавшие врага. Павлыш попытался раздвинуть кусты, но  ветви  цеплялись
колючками друг за друга, пришлось пожалеть, что не надел перчаток.
     Провозившись несколько минут у стены кустов, тщетно стараясь отыскать
в них лазейку, Павлыш с отчаяния полоснул  по  ним  лучом  пистолета.  Луч
прорезал в кустарнике узкую  щель,  поднялся  белый  столб  дыма  и  кусты
настороженно  затихли.  Павлыш  включил  шлемовый  фонарь  и  увидел,  как
кустарник - единое целое, залечивал рану, как тянулись через  щель  пальцы
ветвей, когти колючек, осыпались на землю мертвые  сучки  и  на  их  месте
вырастали свежие побеги.
     Луч фонаря привлек тварей и Павлыш впервые увидел, как  вылетают  они
из кустарника, сквозь возникающие в непроницаемой стене отверстия, которые
исчезают вновь, будто захлопывается дверь.
     Павлыш включил фонарь и  отступил,  отмахиваясь  от  тварей,  которые
стучали прозрачными крыльями по шлему и заглядывали в глаза.
     Он вернулся к берегу. Прямой путь через реку не годился. Сквозь кусты
не пробиться и не добраться до такого  места  выше  по  течению,  где  нет
зыбучих песков. Возвращаться нельзя. Оставался третий путь -  по  морскому
дну. Он не сулил удовольствий, но выбора не было. Павлыш ступил в воду.
     Дно понижалось полого, волны стучали по ногам, отталкивали к берегу и
чуть светились, очерчивая силуэт любого предмета, попавшего в воду. Павлыш
медленно переступал по твердому дну, стараясь держаться у края выступающей
дельты. Вскоре пришлось зайти  по  грудь,  -  движения  стали  плавными  и
неловкими, словно во сне.  Где-то,  шагах  в  пятидесяти  от  берега,  дно
неожиданно ушло из-под ног, метровой  ступенькой  и  Павлыш  был  вынужден
погрузиться в воду с головой. Плыть он не мог - скафандр был тяжел,  хотя,
к сожалению, не настолько, чтобы подошвы надежно припечатывались  ко  дну.
При каждом шаге Павлыш терял равновесие, его тянуло кверху, но  как  назло
не удавалось нащупать башмаками никакого камня, чтобы взять его в руку.
     Фосфоресцирующая жидкость прыскала в стороны от неуклюжего  человека.
Под водой было темно и Павлыш включил фонарь, чтобы  не  сбиться  с  пути.
Справа был песчаный откос, уходивший  кверху  -  край  дельты,  слева  дно
опускалось ступеньками. Течение речки ощущалось  здесь  явственно  -  вода
давила в бок, гнала в глубину  и  видно  было  как  по  дну  передвигались
струйки песка, уносимые течением.
     Спустившись еще глубже, Павлыш попал в джунгли водорослей,  мягких  и
податливых. Никто не мешал Павлышу идти по дну моря, никто  не  встретился
ему, но это не вселяло спокойствия, потому что Павлыш не мог отделаться от
ощущения, что за ним  следят,  пытаются  угадать,  насколько  он  силен  и
опасен...
     ...Морда глядела на него из  водорослей  единственным  узким  глазом.
Свет шлемового фонаря отразился в глазу и глаз еще более сузился,  силясь,
видно, разобрать, что же скрывается за пятном света.
     Павлыш замер  и  от  резкой  остановки  потерял  равновесие,  течение
подхватило его, приподняло и повалило вперед,  к  морде.  Павлыш  взмахнул
руками, чтобы удержаться на месте и задрал голову, опасаясь потерять морду
из луча света. Он был беспомощен и даже не мог достать пистолета, так  как
для этого сначала надо было вернуть руки к телу.
     Глаз закрылся, на его месте появился разинутый рот,  пасть,  усеянная
иглами. Павлыш отлично мог бы уместиться в пасти и мгновенно он достроил в
воображении морду, приставил к ней соответствующее тело и хвост  с  шипами
на конце. Морда закрыла рот и вновь открыла глаз.  Морда,  возможно,  была
удивлена странным поведением пришельца, - чуть касаясь  конечностями  дна,
пришелец  поводил  в  воде  руками,  качался,  поворачивался  и  при  этом
приближался к морде.
     Чудовище не выдержало этого жуткого зрелища. Чудовище, видно, решило,
что Павлыш хочет его съесть. Морда вдруг развернулась и бросилась  наутек.
У морды не было тела,  не  было  хвоста  с  шипами,  -  лишь  нечто  вроде
скошенного затылка, снабженного плавниками.
     Стебли водорослей завертелись в водовороте, поднятом мордой.
     Павлыш, наконец, встал на ноги. Перед тем, как  продолжить  путь,  он
постоял с минуту, отдышался, достал пистолет и решил не выпускать  его  из
руки, пока не выберется наружу.
     И через несколько шагов обнаружил, что был прав,  приняв  такую  меру
предосторожности. Хотя спасло его не  это  -  спасла  его  морда,  которая
спасаясь от него бегством, первой попала в ловушку.
     Паутина, вернее не паутина, а ловушка, напоминающая  чем-то  паутину,
почти невидимая среди схожих цветом стеблей водорослей была слабо натянута
и колебалась вместе с растениями, окружавшими  ее.  Испуганная  морда  без
туловища влетела в нее с размаху, оказалась  в  зеленом  мешке,  мгновенно
скрывшем ее, опутавшим зелеными стеблями. И теперь билась в  мешке,  а  по
поверхности его, шустро перебирая лапками, сбегались многоножки с тяжелыми
светящимися жвалами и впивались в морду, рвали ее, не обращая внимания  на
яркий луч фонаря, и вода мутнела от крови, и движения  жертвы  становились
все более вялыми, судорожными.
     Павлыш стоял, смотрел на гибель морды и им овладела  нерешительность,
- воображение немедленно населило подводные джунгли сотнями зеленых мешков
и казалось первый же шаг приведет  в  ловушку.  И  когда  Павлыш  все-таки
двинулся, он пошел назад, по  уже  пройденному,  известному  пути,  потом,
выбравшись из водорослей, спустился глубже, чтобы обойти джунгли по  краю,
- у многоножек были сильные и острые жвалы, - скафандр не приспособлен для
защиты от таких хищников.
     В глубине мешало идти  течение.  Оно  было  подобно  сильному  ветру.
Павлыш разыскал все-таки длинный, похожий на обломанный  палец,  камень  и
взял его в свободную руку, чтобы  не  всплывать  при  каждом  шаге.  Стена
водорослей покачивалась совсем рядом и Павлышу  показалось,  что  в  одном
месте, в  прогалине  между  растениями  он  увидел  еще  одну  паутину,  у
основания которой дежурили многоножки. А, может быть, показалось.
     Павлыш взглянул на часы. Уже прошло  два  часа  с  тех  пор,  как  он
покинул корабль, прогулка затягивалась. Заросли поредели, - видно им лучше
жилось в том месте, где пресная вода реки смешивалась с  морской.  Значит,
можно понемногу забирать к  берегу.  Скоро  путешествие  по  морскому  дну
закончится. Павлыш начал взбираться по пологим ступенькам вверх и, закинув
голову, увидел, что над головой сквозь тонкий слой  воды  видны  звезды  и
полоски пены на верхушках волн.
     И тут его сильно ударили в спину. Он  инстинктивно  качнулся  вперед,
ударился лбом о забрало и попытался обернуться,  -  и  злость  брала,  как
медленно он оборачивался, чтобы встретить лицом следующий удар.
     Сзади никого не было.
     Павлыш постоял с минуту, вглядываясь в  темноту,  поводя  фонарем,  и
снова почувствовал удар в спину. Словно некто быстрый и веселый  заигрывал
с ним.
     - Ах так, - сказал Павлыш. - Как хотите. Я пошел на берег.
     Он снова совершил оборот вокруг своей оси, но тут же резко  обернулся
и столкнулся нос к носу с тупорылым существом, подобным громадному  червю.
Существо, увидев, что обнаружено,  мгновенно  взвилось  вверх,  выскочило,
подняв столб брызг, из воды и исчезло.
     - Так и не познакомились, - сказал ему вслед Павлыш. - Хотя вы крайне
милы.
     Он сделал еще шаг и почувствовал, что вода расступилась. Павлыш стоял
по горло в воде. Берег был пуст и уходил  вдаль,  к  огоньку  (его  Павлыш
увидел сразу) ровной полосой. Река  шумела  сзади,  бессильная  остановить
его. Павлыш уронил камень и поднял ногу, чтобы выйти из воды. И тут же его
кто - то схватил за другую ногу и сильно рванул вглубь.
     Вода взбурлила. Павлыш потерял ориентировку и понимал только, что его
тащат вглубь, чего ему никак не  хотелось.  Он  старался  выдернуть  ногу,
включить фонарь, выстрелить в того, кто тащит его - все это одновременно.
     Наконец, фонарь вспыхнул, но в замутненной воде Павлыш никак  не  мог
разглядеть своего врага и тогда он, достав все-таки пистолет, выстрелил  в
ту сторону. Луч пистолета был ослепительно ярок,  хватка  ослабла,  Павлыш
сел на дно и понял, что его старался увлечь вглубь игривый  червь.  Теперь
же он извивался, рассеченный лучом надвое. Вода вокруг мутнела.  И  Павлыш
почему-то  пожалел  червя  и  подумал,  что  тому   просто   не   хотелось
расставаться с человеком, к которому он почувствовал симпатию. Вот  и  вел
познакомиться с семьей, - ведь не знал же, бедняга, за  какое  место  люди
водят друг друга в гости.
     Павлыш уже хотел было выходить на берег,  как  из  глубины  выскочила
стая узких, похожих на веретено рыб, привлеченных,  видно,  запахом  крови
червя. Веретена раздваивались, словно щипцы, впивались в  червя,  их  было
много, очень много и зрелище схватки  половинок  червя  с  хищниками  было
настолько страшно, буйно, первобытно, что  Павлыш  не  мог  оторваться  от
него. Стоял и смотрел. И лишь когда одно  из  веретен  метнулось  к  нему,
проверяя кто светится так ярко, Павлыш понял, что задерживаться  никак  не
следует, и поспешил к берегу, выключив фонарь и надеясь, что червяк  более
аппетитная пища, чем его скафандр.
     К сожалению, веретено думало иначе. Оно впилось в бок и рвало  ткань,
как злая собака. И Павлышу пришлось разрезать хищника лучом. Тут же, будто
услышав его крик о помощи, несколько веретен покинули  червя  и  бросились
вдогонку за Павлышем. Павлыш отступал к  берегу,  разя  лучом  по  ловким,
быстрым телам хищников, но,  казалось,  что  на  место  погибшего  тут  же
приплывает другой, да еще двое или трое принимаются пожирать  разрезанного
лучом собрата. Раза два хищники  добирались  до  скафандра,  но  ткань  не
поддавалась зубам и они продолжали дергать и клевать скафандр,  будто  его
упрямство прибавляло им силы.
     Одному из хищников  удалось  все-таки  прокусить  скафандр.  И  ногу.
Павлыш, рыча от боли, чувствуя как вода через отверстие льется в скафандр,
смешиваясь с кровью, как все новые и новые веретена впиваются  в  ноги,  с
отчаянием рвался к берегу, полосуя по воде слабеющим лучом, и вода  кипела
вокруг и фейерверком разлетались искры и клубы пара.
     Павлыш выбрался на  песок,  вытащив  вцепившихся  бульдожьей  хваткой
хищников, вернее не хищников,  а  их  части,  ибо  все  они  были  мертвы,
разрезаны лучом. Павлыш присел на песок и отдирал их от скафандра. Одна из
штанин по колено была полна водой и, освободившись от веретен, раскидав их
головы по песку (сразу из кустов прилетели членистые твари и  засуетились,
замельтешили лапками, благодаря Павлыша  за  угощение),  Павлыш,  обхватив
щиколотку двумя руками, провел ими вверх по ноге, чтобы вода  вылилась  из
скафандра.
     В месте разрыва икра саднила, - зубы  веретена  вонзились  в  мясо  и
Павлыш знал, что идет кровь, но остановить  ее  было  нечем.  Он  совершил
непростительную для врача ошибку - не взял с собой даже пластыря.
     - Гнать надо таких, - сказал Павлыш себе. - Ожидал провести  приятный
вечерок. Прогулку под луной.
     Он почувствовал, что страшно устал, что хочет лечь и никуда больше не
ходить. И даже возвращаться к кораблю, потому что возвращаться надо  снова
по морскому дну, а такие путешествия можно совершать только раз  в  жизни.
Просто закопайся в песок и спи, - подсказывало усталое тело. Никто тебя не
тронет. Отдохнешь часок - другой и потом пойдешь дальше. Немного мутило  и
было трудно дышать.
     Конечно же, понял  Павлыш.  Сквозь  дыру  идет  здешний  воздух.  Вот
неудача. Павлыш отмотал кусок шнура, висевшего аксельбантом через плечо  -
захватил, на случай, если понадобится веревка,  отхватил  лучом  пистолета
кусок с полметра и наложил пониже колена жгут. Это было очень неразумно  -
нога затечет и идти будет труднее, но на смеси своего и  местного  воздуха
тоже долго не протянешь.
     Отрезая шнур, Павлыш заметил, что пистолет дает совсем слабый луч,  -
но не понял, то ли слишком часто стрелял, то ли энергия утекла раньше, еще
на корабле. Павлыш спрятал пистолет. Оставался нож, но вряд ли  его  можно
считать надежным оружием.
     Затем Павлыш сделал еще одно неприятное открытие -  в  битве  на  дне
каким-то образом раскрылся ранец и запасы пищи  достались  рыбам.  На  дне
ранца обнаружился лишь тюбик с соком. И Павлыш выпил  половину,  тщательно
закрутив остатки и спрятав их понадежнее.
     Разумность  требовала  возвратиться   на   корабль.   Может   удастся
подзарядить пистолет и главное, возобновить запасы воды, сменить скафандр.
Дальше идти безрассудно. С каждым шагом возвращение становится  все  более
проблематичным, тем более неизвестно, что ждет впереди, и  что  скрывается
за огоньком. Может это просто действующий вулкан?
     Чтобы больше не рассуждать, Павлыш поднялся, - нога болела - и быстро
пошел по песку к огоньку, не оглядываясь назад.
     Хотелось пить. Когда знаешь,  что  осталось  на  два  глотка,  всегда
хочется пить. Чтобы отвлечься, Павлыш сконцентрировал внимание на  боли  в
ноге, хоть, впрочем, уже шагов через двести  не  надо  было  делать  этого
специально, - нога онемела и ныла, словно зуб. Еще не хватало,  чтобы  они
были ядовитыми, подумал Павлыш. И что мне стоило сразу побежать к  берегу,
как я только их увидел. А ведь стоял и смотрел, потерял целую минуту.
     Упрямства хватило еще на  полкилометра.  Потом  пришлось  присесть  и
распустить шнур, усилить приток кислорода, чтобы не стало  дурно.  Но  все
равно было дурно. Пожалуй, я потерял много крови, думал Павлыш
     Он снова затянул шнур, - все равно  отдых  не  помог,  лишь  кислород
зазря уходил в небо, - доковылял до кустов.  Кусты  изменились,  они  были
здесь выше, не такие колючие, больше похожи на деревья. Даже удалось найти
палку и Павлыш сначала хотел срезать  ее  ножом,  но  руки  не  слушались,
пришлось снова достать пистолет и отпилить ее лучом.
     Дальше Павлыш шел, опираясь на упругую палку и  подтягивая  с  каждым
шагом больную ногу, и был он наверно похож на умирающего путника в пустыне
или  на  полярного  исследователя  давних   времен,   из   последних   сил
стремящегося к полюсу. И если за полярным путешественником  положено  было
бежать верному псу, то и у Павлыша были спутники, не столь  приятные,  как
псы, но верные - несколько тварей прыгали по песку, взлетали,  поднимались
над головой и вновь  опускались  на  песок.  Они  были  неназойливы,  даже
вежливы. Но им очень хотелось, чтобы  двуногое  существо  скорее  упало  и
подохло.
     А когда-нибудь здесь будут жить люди, думал  Павлыш.  Построят  здесь
дома и дороги, может быть назовут какую-нибудь из улиц  именем  "Компаса".
Длинными вечерами будут приходить на берег моря, по тропинкам, проложенным
в  кустарнике,  будут  любоваться  полосатым  солнцем,  зеленой  водой   и
приученные твари будут присматривать за детьми или восседать на  хозяйских
плечах. Люди ведь быстро умудряются ставить все с  ног  на  голову.  Может
быть, даже научатся собирать зеленую паутину с водорослей и изготовлять из
нее изящные  шали,  вечные,  переливчатые,  легкие.  А  пока  он,  Павлыш,
ковыляет по песку и  его  преследуют  совершенно  неприученные  твари,  не
знающие, что человек  -  царь  природы,  полагают,  что  он  всего-навсего
потенциальная падаль. Совершенно один...
     Но кто зажег  огонек?  Кто  ждет  путника  за  отворенными  ставнями?
Приветлив ли ? Удивится? Встретит выстрелом, испугавшись незнакомца?  Ведь
если разумные существа появились здесь сравнительно недавно, то они  могут
оказаться  недостаточно  разумными,  чтобы  спешить  на  помощь   каким-то
космонавтам.
     Но главное - дойти. Неважно сейчас, враг там ждет  или  друг,  просто
это вулкан или светящийся куст. Если начать  рассуждения,  дать  сомнениям
одолеть тебя, силы кончатся. Упадешь  и  доставишь  незаслуженную  радость
членистым тварям.
     А огонек между тем приблизился... Берег довольно  круто  загибался  к
мысу, в конце которого, невероятно далеко, но куда ближе чем раньше, горел
огонек. Кусты отступили от берега, разорванные невысокой скалистой грядой,
хребтом мыса. Включив на минуту фонарь,  Павлыш  разглядел  поблескивающие
черные скалы, однообразно  зубчатые,  как  старая  крепость  стена.  Потом
пришлось фонарь выключить снова - твари самоотверженно бросались на него и
если  раньше  их  удары  казались  легкими,  теперь  каждое   столкновение
отзывалось вспышкой боли, доползшей уже к бедру, и приступом тошноты.
     Стало еще темнее - облака превратились в сплошную пелену  и  принесли
дождик -  частый,  мелкий,  стекавший  по  забралу  ветвистыми  струйками.
Павлышу вдруг захотелось, чтобы дождь охладил лицо, он  ведь  должен  быть
свежим, живым... Павлыш поднял забрало шлема  и  наклонил  голову  вперед.
Капли, падавшие на лоб, были теплыми и удивительно - дождь пахнул, он  нес
странные,  дурманящие  запахи  земли,  скрывающейся  за  кустами,   запахи
дремучих лесов, сочных степей, громадных, распластанных  по  земле  хищных
цветов,   ущелий,   наполненных   лавой,   ледников,   поросших   голубыми
лишайниками,  гниющих  пней,   из  которых  ночами  вылетают  разноцветные
искры...
     Отчаянным  усилием,  теряя  уже  сознание,  одурманенный   видениями,
которые принес теплый дождь, Павлыш спустил  забрало.  Пришлось  сесть  на
песок и гнать видения, дышать глубоко и ровно,  и  бороться  с  неодолимым
желанием заснуть и забыться. И Павлыш старался разозлить  себя.  Он  ругал
себя, смеялся над собой,  издевался,  он  кричал  что-то  обидное  тварям,
рассевшимся в кружок на песке, терпеливым тварям...
     Потом он снова шел. И ему казалось, что за ним следует слон.  Большой
белый слон с упругим хоботом и  вислыми  ушами.  Слон  топал  по  песку  и
подгонял Павлыша. Слон был видением. Твари тоже были видением. Огонек  был
видением. Ничего в самом деле не было - только песок и вода. И  вода  была
зеленая и добрая. В ней мягко лежать.  Она  понесет  обратно,  к  кораблю,
положит у люка и  Глеб  Бауэр,  сам  своей  волей  вышедший  из  анабиоза,
подойдет, возьмет Павлыша на руки, отнесет в каюту и скажет:  ты  молодец,
Слава, ты далеко ушел.
     Потом было просветление. Боль.  Сизое  небо.  Жесткий  песок.  Скалы,
нависшие над узкой песчаной полоской, скрывающие огонек. И в этот  момент,
борясь с болью и благодаря ее за то, что вернула разум, Павлыш прислонился
к скале, достал тюбик с соком, допил его. И стало еще муторней, но  голова
просветлела. И Павлыш заспешил  вперед,  боясь  снова  потерять  сознание,
сойти с ума, поверить в ласковость волн и покой.
     Но слон все шел и шел сзади. Он остался от видений. И шаги  его  были
реальны, тяжелы, казалось, что песок вздрагивает и прогибается под ним.
     Беспокоило отсутствие огонька. Вдруг пройдешь мимо,  но  никаких  сил
повернуть,  взобраться  на  скалу,  осмотреться.  Павлыш  никак   не   мог
сообразить, сколько времени прошло с тех  пор,  как  он  свернул  на  мыс.
Провалы в сознании могли быть мгновенными, могли продолжаться долго.
     А слон совсем близко. Дышит в спину. И Павлышу всего-то нужно было  -
повернуть голову, и видение исчезнет. Но никак не мог заставить  себя  это
сделать. Он устал не только физически. Устало все, и разум, и воображение,
и чувства - и мозг отказывался впитывать новые образы, реагировать на них,
пугаться их или игнорировать. Было, в общем, все равно  -  идет  ли  сзади
слон или он - плод воображения, остаток бреда.
     И все-таки Павлыш оглянулся. Он надеялся, что никого там  нет,  кроме
тварей.
     Но слон был. Нет, не слон, никакой не слон. Просто  аморфная  громада
непонятным образом покачивалась сзади,  соизмеряя  движение  со  скоростью
человека, даже припадая на одну сторону, будто приволакивая ногу. У нее не
было  ни  глаз,  ни  хобота.  Только  в  самых  неожиданных  местах  вдруг
вспучивалась светлая оболочка, образуя короткие щупальца.
     Павлыш включил фонарь. И тут же пропала боль. Тут же  пришла  злость,
которую так безуспешно старался вызвать  в  себе  Павлыш.  Ведь  несколько
десятков метров, несколько шагов осталось до цели, до огонька. Так нельзя.
Это нечестно. Это просто нечестно со стороны планеты.
     Громада не отступила. Лишь в  том  месте,  куда  уперся  луч  фонаря,
образовалась впадина, словно свет ощутимо давил на оболочку. Павлыш провел
лучом по телу громады, и та с  неожиданной  легкостью  ушла  из-под  луча,
разделившись на две формы, став похожей на песочные часы.
     Павлыш выхватил пистолет, нажал гашетку, но луч пистолета  протянулся
тонкой полоской, нежаркой и нестрашной и оборвался у громады. Павлыш кинул
пистолет. Он был тяжел, он оттягивал руку, он был совершенно не нужен.
     Павлыш и громада стояли друг перед другом.  Павлыш  выключил  фонарь.
Громада расширилась в середине и снова стала  кулем  картошки  размером  с
избу.  Одна  из  тварей  неосторожно  подлетела  близко   к   громаде,   и
вытянувшиеся из оболочки щупальца подхватили ее и упрятали в тело.  И  нет
твари.
     - К черту! - сказал Павлыш, и громада качнулась, услышав голос.  -  Я
все равно дойду.
     Он  повернулся  к  громаде  спиной,  потому  что  ничего   иного   не
оставалось. И пошел. Дождь слишком громко стучал  по  шлему  и  звенело  в
ушах. Но надо было идти и не оборачиваться.
     Громада была ближе. Он чувствовал это и не оборачивался.
     Скалы расступились. Мыс кончался. Одна скала выше других,  с  плоской
вершиной, стояла на самой оконечности мыса. И  на  ней  горел  огонек.  Не
огонек, ослепительно яркий фонарь.  Фонарь  находился  на  столбе.  Вокруг
фонаря вертелись твари и основание  столба  было  усеяно  их  трупами.  До
вершины фонаря, до площадки, на которой он горел, было метров пять. Черный
кубик, метра в два высотой умещался на этой площадке рядом с фонарем. Там,
верно, находилась силовая установка, питающая фонарь. И все.
     Не было ни домика с открытыми окнами, не было пещеры, в которой горел
огонь,  не  было  даже  действующего  вулкана.  Был  автоматический  маяк,
установленный кем-то, кто живет далеко и вряд ли наведывается сюда.
     И путешествие потеряло смысл.  Павлыш  вполз  на  скалу,  -  с  одной
стороны она была пологой. Но этот последний отрезок пути отнял все силы  -
да их и неоткуда было брать - ты можешь пройти почти все и  вынести  почти
все, если впереди есть цель. А если ее нет...
     Громада тоже ползла на скалу, чуть быстрее, чем Павлыш.  И  когда  он
дотронулся, наконец, до столба,  металлического,  блестящего  под  дождем,
гладкого, громада выпустила щупальцы и дотронулась  до  ноги  Павлыша.  До
больной, онемевшей ноги. И жуткая боль заставила  вскрикнуть,  потому  что
щупалец накрыл дыру в скафандре и дотронулся до раны. И был он ядовит.
     Павлыш  отдернул  ногу,  прижался  к  столбу  и  рука   вцепилась   в
перекладину. Короткие стержни торчали  по  обе  стороны  столба.  Павлышем
двигал инстинкт самосохранения. Сознание отключилось - почему-то крутилась
только мысль: хорошо бы приехал бакенщик, бакенщик... Потом была темнота и
снова резкая боль  -  другой  щупалец  елозил  по  его  ноге.  И  сознание
вернулось лишь на площадке маяка. Как он сумел одолеть эти пять метров,  с
онемевшей ногой, обессиливший Павлыш так и  не  понял.  Он  смотрел  вниз.
Светлая громада обволокла столб и медленно ползла по  нему  вверх.  Павлыш
выхватил нож, полоснул по первому из взобравшихся на площадку щупалец, тот
сразу исчез, спрятался, но на место его взобрался  новый.  Павлыш  помогал
себе лучом фонаря, заставлявшим щупальца замирать, но их было много и  уже
со всех сторон они лезли на маленькую площадку, поднимаясь над краем,  как
лепестки хризантемы.
     Павлыш отступил к черному кубу энергоблока. В нем был люк. И люк  был
заперт и он шарил по гладкой  поверхности,  надеясь  отыскать  кнопку  или
ручку и не смел повернуться к кубу лицом, потому что надо было  полосовать
ножом по управляемым лепесткам  ромашки,  мотать  головой,  задерживая  их
лучом. А лепестки, загибаясь, сползались к центру, к  ногам  Павлыша.  Люк
открылся внезапно и Павлыш, падая внутрь, потерял сознание.


     Павлыш открыл глаза. Ровно горел свет. Он лежал,  в  неудобной  позе,
упираясь головой в угол куба.
     Павлыш оперся на локоть, приподнялся. За открытым люком  поблескивали
капли дождя, освещенные лучами маяка и капли чуть вздрагивали на лету, как
вздрагивает все, если смотреть сквозь силовую защиту.
     Павлыш сел. Огляделся. Голова болела так, что хотелось отвинтить ее и
пожить хоть немного без  головы.  Ноги  не  было.  Вернее,  Павлыш  ее  не
чувствовал. Черный снаружи, куб изнутри оказался светлым, белым  и  оттого
больше размером. Во всю боковую  стену  тянулся  пульт.  И  над  ним  была
небольшая картинка, обычная стереокартинка,  которые  посылают  люди  друг
другу на Новый год: березовая роща, солнечные  блики  по  листьям,  мягкая
трава и  облака  на  очень  голубом  небе.  Космонавты  вдалеке  от  Земли
становятся сентиментальными. И если где-то в пути, на Сатурне ли, на Марсе
их догонит почта, они хранят эти открытки. И вешают их на стены кают.
     И все остальное было уже  понятно  и  просто:  пульт  дальней  связи,
запасной  скафандр,  на  случай,  если  потерпевший   бедствие   космонавт
доберется до автоматического маяка, оставленного разведчиками на безлюдной
планете,  шкафчик  с  водой,   лекарствами,   едой,   оружие,   переносной
энергоблок...
     Когда-то, давно, люди в тайге, уходя из затерянной в  глуши  избушки,
оставляли в ней запас  соли,  спички,  патроны  -  они  могли  пригодиться
заблудившемуся путнику. И  эти  радиомаяки  так,  по  традиции  и  звались
избушками. Неизвестно, кто и когда придумал это название - привилось.
     Шуршали приборы - и в Центре непрерывно шла информация о  температуре
воздуха, влажности, сейсмике  планеты.  Планета  еще  была  неоткрыта.  Но
избушка стояла. И ждала человека. И даже прикрыла его силовым полем, когда
преследователь настигал его, и даже открыла ему дверь,  потому  что  могла
отличить человека от любого другого существа.
     Сначала Павлыш забрался в аптечку, разыскал антисептик,  тонизирующие
таблетки, стащил с себя скафандр, сочувственно покачал головой, увидев, во
что превратилась нога. К нему вернулось чувство юмора и он  даже  пожалел,
что в избушке нет  камеры,  чтобы  запечатлеть  это  сизое  бревно,  столь
недавно бывшее ногой судового  врача  Павлыша.  Потом  потратил  несколько
минут, стараясь привести себя в подобие человеческого вида.
     Затем  проковылял  к  пульту  связи,  переключив  рацию   на   ручное
управление и отбил СОС  по  космическим  каналам.  Вне  очереди.  И  знал,
слышал, как замирает связь в Галактике, как прерывают работу  радиостанции
планет и кораблей, как прислушиваются радисты к слабым, далеким  призывам,
как в Космическом центре загораются сигналы тревоги  и  антенны  вертятся,
настраиваясь на избушку номер такой-то и уже неизвестный Павлышу  корабль,
находящийся в секторе 12, получает приказ срочно изменить курс...
     Когда  пришло  подтверждение  связи,  Павлыш  даже   узнал   название
спасательного корабля. И  будет  он  здесь  через  неделю.  Или  чуть-чуть
раньше.
     И потом Павлыш спал. Он спал часов  шесть  и  проснулся  от  ощущения
неловкости, необходимости что-то предпринять, сделать, куда-то спешить.  И
понял, что дальше сидеть и отдыхать в этом  уютном  кубике  никак  нельзя.
Просто неприлично. Особенно, когда нога почти прошла (хоть и  побаливает),
а в карманах запасного скафандра умещаются сразу два пистолета.
     И Павлыш  сообщил  в  Центр,  что  возвращается  на  корабль.  И  там
ответили: "добро", потому что не знали, что до корабля  десять  километров
пешком, - да и что десять  километров  для  диспетчера  Центра,  мерявшего
расстояния только парсеками?
     Павлыш спустился по лесенке. Было совсем  темно.  Сумерки  кончились.
Твари бились как мотыльки о стекла маяка.
     Павлыш представил, как противно ему будет лезть в воду,  когда  будет
он обходить предательскую речку, поморщился, подумав, что слон может  идти
не один, а с товарищами. Но  в  конце  концов  все  это  было  -  пустяки.
Спасательный корабль в любом случае  через  неделю  или  чуть-чуть  раньше
приземлится на берегу.
     И Павлыш, прихрамывая, пошел по плотному песку, у самой зеленой воды.
И волны приносили на гребнях светлую  фосфоресцирующую  пену  и  старались
лизнуть башмаки. И шел мелкий дождь, несущий видения  о  лесах,  степях  и
хищных цветах.



                             2. ЖЕЛТАЯ СТРЕЛА

     Жало выбрался, наконец, на ровную площадку, прислонил к скале копье и
присел на корточки. Он устал. Если воины Старшего заметили, что его нет  в
деревне, они уже бегут вдогонку, пригнувшись, касаясь земли  наконечниками
копий, чтобы не упустить след.
     С площадки не видно пещер и цветочной долины. Осыпь у ледника пуста и
лишь две большие мухи дерутся над камнями,  не  могут  поделить  какого-то
зверька. Их крылья отражают синь ледникового обрыва. Если  погоня  близка,
то воины должны пройти по осыпи. Другого пути нет.  Они  будут  осторожны,
потому что знают как ловок Жало со своей пращой.
     Солнце уже согнало ночной иней со скал. Длинные сизые облака  уползли
к Синим горам. Колючие заросли раскрыли  навстречу  солнцу  узкие  листья.
Там, в тени, прячется Белая смерть, которая стережет долину. Мимо зарослей
не пробраться. И никто не знает, где на скале нарисована желтая стрела.  О
ней рассказал перед смертью Немой Ураган.
     Немой Ураган знал, что утром за ним придут воины  Старшего.  Боги  не
оставят его жить. Он нарушил закон и пытался уйти из долины, к  морю,  где
пасутся стада долгоногов и бродят дикие люди. Море -  бесконечная  зеленая
вода. Ураган разводил руками, чтобы показать как  много  воды.  Ураган  до
самой смерти так и не научился хорошо говорить. Он помогал себе руками, но
только Жало и Речка понимали его. Он всегда хотел уйти из долины и Старший
однажды пытался убить его, но боги не согласились,  не  дали  знака.  Боги
бывают милостивы, но когда Урагана, изуродованного Белой смертью, нашли на
Цветочной поляне, Старший ушел в храм.  Это  было  ночью  и  Ураган  успел
рассказать Жалу о желтой стреле в скалах.  А  утром  Старший  вернулся  из
храма, где молился всю ночь. И сказал, что  боги  берут  Урагана  к  себе.
Ураган не мог идти. Воины принесли его на алтарь у храма, сорвали тряпки с
ран, отрубили ему кисти рук, потом ноги.  Потом  голову.  Ураган  перестал
жить.
     Белая смерть стерегла выход из долины. Те охотники,  кто  не  успевал
прийти в деревню до  темноты,  редко  возвращались  обратно.  Ночью  Белая
смерть подходила к самой деревне и топталась у возделанных полей.  Старший
говорил, что она стережет поля от ночных мух и  долгоногов.  Ночью  нельзя
было выходить из пещер и хижин.
     Жало дождался рассвета и ушел, когда небо стало  серым.  С  рассветом
Белая смерть прячется в заросли за цветочной поляной.  Если  подняться  по
скалам, следуя за желтой стрелой, то можно выйти  из  долины.  Там  страна
диких. И море.
     Погони не было. Жало подобрал копье и  начал  спускаться  по  склону,
поросшему редкими деревьями. Иглы деревьев были опутаны розовой  паутиной.
Паутину таскали за собой многоножки, накрывали ею  цветы  и,  не  опасаясь
мух, высасывали сок. Со склона заросли кустов,  в  которых  таилась  Белая
смерть, казались ровными  как  болото.  Когда  налетал  ветер,  по  кустам
проходили серебряные волны - листья  переворачивались  обратной  стороной.
Внутри была тайна. Лишь большие мухи и Звери,  Живущие  в  Темноте,  знали
путь  сквозь  колючки.  Раньше,  рассказывали  охотники,  жители   деревни
поджигали кустарник и сонные, перепуганные твари  выскакивали  на  солнце.
Тогда было много мяса. С тех пор, как в кустах  поселилась  Белая  смерть,
охотники обходили их стороной.
     Жало был еще молод и охотники не брали его с собой. Он  рыхлил  суком
землю, в которую женщины кидали семена. Так велели боги. Через  одну  зиму
Жало станет настоящим мужчиной. Тогда боги, может быть, разрешат ему стать
охотником. А Старший выберет ему жену. Жало  лучше  всех  в  деревне  умел
метать камни  из  пращи  и  попадать  копьем  с  двадцати  шагов  в  шкуру
долгонога. Но шкура была  старая.  Долгоноги  редко  приходили  в  долину.
Старший сказал, что если боги решат, что Жало будет охотником, он даст ему
хорошую жену. Может быть даже свою дочь. Это была большая честь,  но  Жало
не хотел жениться на Светлой Заре. Он хотел  увидеть  море,  большое,  как
небо, зеленое и глубокое. О котором рассказывал Ураган.
     Мухи, заметив Жало, перелетели с осыпи  и  завертелись  над  головой.
Жало кинул в них камнем,  чтобы  отпугнуть.  Воины  Старшего  увидят,  что
вьются мухи и поймут, что здесь человек.
     Скоро будет поворот к Мокрой скале. Жало остановился  и  прислушался.
Сзади покатился камень. Кто-то шел по его следам.  Жало  бросился  в  тень
дерева,  и  многоножки,  сматывая  паутинные  мешочки,  спрятались  вглубь
ветвей. Жало положил в пращу круглый камень и  поднял  руку.  Из-за  скалы
вышла девушка и остановилась в нерешительности. Солнце светило ей в спину,
но Жало сразу догадался, что это Речка. Он опустил руку.
     - Жало, - позвала Речка. - Ты здесь?
     Жало еще глубже отошел в тень и принюхался - не идут ли  за  девушкой
воины.  Но  запах  был  только  один.  Тогда  он,  подождав,  пока   Речка
поравняется с деревом, прыгнул на нее сзади и  схватил  за  волосы.  Речка
извивалась в его руках, кусалась и царапалась. Жало удерживал ее за плечи,
смеялся и повторял:
     - Разве так ходят по долине, глупая? Тебя сожрет любая тварь.
     - Я знала, что ты здесь, - сказала Речка, высвободившись из его  рук.
- Я шла по следам. Здесь никого, кроме тебя.
     - Я оставил след?
     - До ручья. Потом ты шел по ручью и  вышел  у  крутого  камня.  Но  я
знала, куда ты идешь. Ты идешь к перевалу. Я нашла твой след  в  цветочной
долине. Не бойся. Солнце поднялось высоко и наши следы унесет ветер.
     - Ты зачем пришла? - спросил Жало, прислонясь спиной к стволу дерева.
Многоножки проторили дорогу по его голой груди  и,  пофыркивая,  тащили  в
норы розовые мешочки с нектаром.
     Речка протянула руку, набрала горсть многоножек и принялась  отрывать
мешочки со сладким нектаром. Она ела сама и угостила Жало.
     - Я спросила у матери, - сказала Речка.  -  Ты  еще  спал.  Ночью.  Я
спросила, будешь ли ты работать в поле. Она сказала, что ты с утра пойдешь
к ручью, за рыбой. Ты обманул мать, но я догадалась. Возьми меня с собой.
     - Нельзя, - ответил Жало. - Там Белая смерть.
     - Я все равно уйду из деревни. Старший сказал, что после  одной  ночи
отдаст меня в жены Скале. У Скалы уже три жены. Он страшный.
     - Скала - великий охотник, - ответил Жало.
     - Я не хочу быть женой Скалы. У него длинный  хвост.  Возьми  меня  с
собой.
     - Я иду по дороге Немого Урагана. Я иду один.  Никто  еще  не  прошел
этой дорогой.
     - Немой Ураган был моим отцом.
     - Ты женщина. Ты слабая. Ты не умеешь метать копье.
     - Я буду твоей женой.
     Жало ничего не ответил. Он хотел, чтобы Речка  стала  его  женой.  Но
Старший сказал - нельзя. Немой Ураган овдовел и взял  в  жены  мать  Жала,
когда его отец не вернулся ночью с охоты. Хоть у Жала и Речки были  разные
отцы и матери, их считали братом и сестрой.  Старший  сказал,  что  отдаст
Речку Скале. Жало был зол на Старшего, но не сказал тогда  ничего.  Потому
что нельзя идти против воли богов.
     - Ты не боишься богов? - спросил Жало.
     - Но мы с тобой уйдем  из  долины.  За  перевалом  другие  боги.  Так
говорил отец.
     - Если Белая смерть возьмет меня, Старший прикажет тебя убить.
     - Я не боюсь. Я - дочь Немого  Урагана.  -  Речка  села  на  землю  и
вытянула ноги.
     - Я три часа бежала по твоим следам, - сказала она. - И нашла тебя. Я
могу стать охотником.
     Жало рассмеялся.
     - Женщины кидают в землю зерна и варят мясо. Охотники - мужчины.
     - Ты сам копаешь землю, - сказала Речка.
     Она погладила его ногу. Жало посмотрел сверху вниз.  Волосы  девушки,
сбитые в храме, в день совершеннолетия, уже отросли по плеч.  У  нее  была
высокая грудь, веселые глаза и крепкие, красиво татуированные руки.
     - Я хотел взять тебя в жены, - сказал Жало. - Но нельзя нарушать волю
богов.
     - За перевалом другие боги. Наши боги туда не ходят!
     - Погоди, - сказал Жало, подтянулся  на  суке  дерева,  вспрыгнул  на
него, чтобы сверху посмотреть на тропу. -  Ты  так  громко  говоришь,  что
воины услышат тебя.
     - Они еще спят. Дверь в их дом закрыта.
     - Старший все слышит. Он никогда не спит. Помнишь,  как  мы  с  тобой
украли ногу подземного зверя? И спрятались в маленькой пещере.  Никто  нас
не видел.
     - Толстый Жук нас видел. Он рассказал Старшему.
     - Нет. Толстый Жук не знал, где наша пещера. А он пришел туда. - Жало
переступил с ноги на ногу и многоножки посыпались на землю.
     -  А  потом,  -  засмеялась  Речка,  -  он  вел   нас   по   деревне,
останавливался у каждого дома, вызывал всех на улицу и говорил: "Эти  дети
украли мясо".
     - "Они украли мясо, которого мало".
     - Правильно. "Они украли мясо, которого так мало". И бил нас  палкой.
Но ты не плакал.
     - Я не плакал. А он сказал, что мы теперь не увидим  мяса  до  самого
лета. Так велят боги. И будем работать в  поле  с  утра  до  ночи.  А  мне
хотелось мяса.
     - Но отец давал нам мяса. Разве ты забыл? Он давал нам от своей доли.
Он говорил, что не хочет, чтобы мы умерли с голоду.
     - Он не говорил, а показывал руками, что мы умрем.
     - Отец был хороший.
     Речка поднялась на ноги, потянулась, подобрала с земли копье  Жала  и
спросила:
     - Мы пойдем к перевалу? Или ты забыл?
     Жало спрыгнул с сука. Он обиделся. Речка не  должна  была  напоминать
мужчине, что ему следует делать. Но она была права. Что  толку  сидеть  на
суку и болтать ногами.
     Утро кончилось. Тени стали короче  и  ветер  стих.  От  темной  массы
кустов поднимался легкий пар -  растения  отдавали  воду,  накопленную  за
длинную ночь. Запахи земли, животных, растений стали гуще,  многочисленнее
и следы, оставленные зверями и  людьми,  пропадали  в  испарениях  долины.
Лучшие часы охоты, - от рассвета до жары, прошли.  Жало  потянул  легонько
Речку за кольцо в носу.
     -  Будь  покорна,  жена.  -  Сказал  он  слова,  которые  можно  было
произносить лишь Старшему.
     - Пусти, мне больно.
     Они шли вдоль кустарника, но ни разу не вступили  в  его  тень.  Жало
вспугнул красную змею, метнул в нее  камнем  из  пращи,  змея  взвизгнула,
завертелась в траве и рассыпалась на десяток змеенышей. Между  кустарником
и скалами оставался узкий проход, пропадающий шагов  через  сто.  Но  Жало
смело шел вперед. Так велел Ураган. Речка ступала ему в след  и  дышала  в
затылок. Иногда она протягивала вперед  руку  и  касалась  пальцами  спины
юноши. Жало дергал плечом, сбрасывал руку. Ему тоже было страшно. Если  из
кустов кто-нибудь выскочит, бежать некуда. Три шага - и скала.
     Потом осталось два  шага.  Потом  настал  момент,  когда  можно  было
развести руками и правая упрется  в  иглы  кустарника,  а  левая  коснется
холодной мокрой скалы. По скале  стекали  тонкие  струйки  воды  и  брызги
попадали на кожу.  Здесь  было  холоднее,  чем  у  деревьев.  Жало  замер.
Впереди, в нескольких шагах, кустарник сливался со  скалой,  прижимался  к
ней.
     - Здесь, - сказал Жало тихо, чтобы  не  разбудить  тварей,  спящих  в
кустах.
     - Дороги нет, - сказала Речка. - Ты не ошибся?
     - Ураган сказал: "Где кусты и скала станут вместе, беги вперед".
     - Никто еще не ходил здесь.
     - Твой отец ходил. Он был великий охотник.
     Жало ткнул копьем  в  кусты.  Ветка  шевельнулась,  словно  живая,  и
подобрала иглы. Жало отвел копьем ветку от скалы и  шагнул  вперед.  Речка
держалась за его  набедренную  повязку.  Жало  копьем  отодвигал  ветви  и
протискивался между ними и скалой. Ветви смыкались сзади, стало  темнее  и
кто-то зашевелился совсем рядом.
     Речка вскрикнула от испуга, Жало кинулся вперед,  кусты  хватали  его
крючками иголок, рвали кожу и  обеспокоенные  обитатели  темноты  ворчали,
пищали и шипели вслед.
     Жало бежал, зажмурив глаза, и не он, а Речка первой поняла,  что  они
ушли  из  долины.  Кусты  расступились  и  беглецы  оказались  в   широкой
расщелине, дно которой устилали мелкие камни, а скалы по сторонам, темные,
покрытые лишайником, сходились над головой.
     Жало перевел дух. Речка сорвала пук травы и вытирала кровь с  лица  и
груди. Жало поторопил ее.
     - Если мы разбудили Белую смерть, она нас  здесь  легко  догонит.  Мы
пойдем до желтой стрелы.
     - Мне больно, - сказала Речка.
     - Тогда оставайся. Или иди в деревню.
     - Я не могу. Меня отдадут богам.
     Жало не стал больше тратить  времени  на  разговоры  с  девушкой.  Он
быстро пошел вперед, не сводя глаз с  левой  скалы.  На  ней  должна  быть
желтая стрела.
     Речка плелась за спиной всхлипывая и ругала спутника.
     Сзади раздался свист.
     - Белая смерть! - крикнул Жало. - Мы разбудили ее. Не оборачивайся!
     Речка  все-таки  оглянулась.  Кусты  шевелились,  колыхались,   будто
старались выплюнуть что-то большое. Среди ветвей мелькали светлые пятна  и
никак нельзя было разобрать ни формы, ни размеров Белой смерти.
     Жало бежал впереди и расщелина все не кончалась. Перед глазами маячил
все тот же кусок неба и полосы облаков на нем.  Вдруг  скалы  раздались  в
стороны и беглецы оказались на краю обрыва. Обрыв уходил  отвесно  вниз  к
зеленому полю, посреди которого извивалась медленная река. Она терялась  в
тумане, за которым было море.
     Заунывный свист и пощелкивание приближались. Белая  смерть  настигала
их и на этот раз обернулся Жало. У Белой смерти не было глаз, рта  и  ног.
Она переваливалась как тесто, выпуская  короткие  отростки,  тянула  их  к
беглецам.
     - Стрела! - крикнула Речка.
     Небольшая желтая стрелка косо указывала вверх,  на  карниз,  узкий  и
почти незаметный со дна расщелины.
     Жало не стал тратить времени на разговоры. Он сгреб Речку в охапку  и
подсадил ее к карнизу. Речка вцепилась в камень, подтянулась и исчезла  за
скалой. И тут же протянула  руку,  чтобы  помочь  юноше  взобраться.  Жало
оперся о копье, босые ноги вцепились пальцами в шершавый камень. Речка, не
выпуская руки, отступила дальше вдоль стены.
     Один из белых отростков потянулся к карнизу. Жало ткнул в него копьем
и отросток сразу исчез.
     Они стояли, прижавшись спинами к скале и молчали. Они  были  первыми,
кто встретил Белую смерть и остался в  живых.  Боги  сжалились  над  ними.
Карниз постепенно расширялся и спускался вниз, к реке. Ветер,  прилетевший
с моря, упруго бил в лицо,  будто  боялся,  что  ослабшие  после  страшной
встречи, они сорвутся с карниза и упадут вниз.
     Они прошли немного по карнизу, а когда он расширился,  присели.  Жало
протянул руки и показал Речке, как они дрожат.
     - А у меня нет ног, - сказала Речка.
     Туман рассеивался и казалось,  что  небо,  такое  большое  с  высоты,
загибается книзу, темнеет и по нему идут белые полоски. В  небо  вливалась
река, разбившись на множество узких протоков.
     - Море, - сказал Жало. - Ураган говорил,  что  море  -  сестра  неба.
Теперь нас никто не догонит.
     Карниз вел вниз, к речной долине, к розовым сладким  деревьям.  Стадо
долгоногов паслось около одного из них.  Жало  никогда  не  видел  столько
долгоногов сразу.
     - Мясо, - сказал он. - Много мяса.
     Пощелкивание Белой смерти, словно дурной сон, возникло совсем  рядом.
Чудовище, распластавшись по стене, забралось на карниз и  медленно  ползло
вперед. Жало пошел было ему навстречу, но Речка вцепилась ему в руку.
     - Не смей! - кричала она. - Мы убежим от него.  Белую  смерть  нельзя
убить.
     Жало отступил.
     - Бежим.
     Они бежали вниз, хватаясь за выступающие камни,  перепрыгивали  через
трещины. Откуда-то взялись большие мухи. Их привлекал пот. Мухи вились над
головами и  старались  остановить  беглецов.  Белая  смерть  отстала.  Она
струилась по карнизу, меняя форму.  Она  двигалась  медленно,  но  упорно,
потому что знала, что людям не убежать от нее. -  Белой  смерти  не  нужен
отдых. Она никогда не спит.
     Карниз превратился в осыпь.  Между  облаками  скал  росли  кустики  и
желтые свистящие цветы.  Долгоноги  заметили  людей  и  бросились  наутек,
высоко подбрасывая толстые зады. С осыпи видна была скала, с  которой  они
спустились. Она тянулась в обе стороны, от моря до синих гор, и расщелина,
по которой вышли Жало с Речкой казалась отсюда черной трещинкой, -  словно
кто-то всадил в скалу острый топор.  На  середине  скалы  виднелось  белое
пятно. Пятно уверенно ползло вниз.
     - Мы дойдем до реки, - сказал Жало, - и войдем в воду.  Белая  смерть
не умеет плавать.
     - Ты откуда знаешь?
     - Так говорил Немой Ураган.  Когда  он  был  в  другом  племени,  они
спасались от ночных зверей тем, что входили в воду.  Потом  мы  найдем  то
место, где можно перейти реку пешком.  Ураган  говорил,  что  такое  место
есть, но забыл, где оно. И придем в племя Урагана.
     - Я не умею плавать, - сказала Речка.
     - Я тоже. Никто в нашем племени не умеет плавать. Но мы ушли и  никто
не смог нас поймать. Даже Белая смерть. Я - настоящий  охотник.  Я  возьму
тебя в жены и потом, с новым племенем, вернусь в деревню и убью Старшего.
     - Ты настоящий охотник, Жало, - согласилась Речка. - Но пойдем скорее
к воде. Смотри, Белая смерть уже близко.
     Белая смерть, добравшись до  широкой  части  карниза,  поползла  куда
быстрее. По осыпи она покатилась,  словно  шар,  выставляя  вперед,  чтобы
удержаться, короткие толстые отростки.
     Но беглецы не успели сделать нескольких шагов к  реке,  как  пришлось
остановиться. Вдоль воды шли люди.
     - Это охотники, - сказал Жало. - Поспешим  к  ним.  Это  охотники  из
племени Урагана. Я знаю знак племени. Они нас не тронут.
     - Стой, - ответила Речка. - Ложись в траву, пока они нас не заметили.
Ты видишь, какие у них копья?
     Жало послушно нырнул в траву и  осторожно  выглянул  из-за  камня.  У
людей, шедших вдоль реки, копья были раздвоены на концах, чтобы рвать мясо
и чтобы рана была глубокой и смертельной. Таким копьем трудно убить зверя.
Даже долгоног может спастись от такого удара. Таким копьем охотятся только
на человека. Это были воины Старшего.
     Жало катался по земле, кусал свои руки, бил кулаками  по  камням.  От
ярости и страха он ничего не видел.
     - Это духи! - кричал он. - Это духи воинов! Они  не  могли  выйти  из
долины!
     - Тише, - умоляла его Речка. - Тише, они услышат.
     Но Жало уже вскочил во весь рост и кинулся навстречу  воинам,  потому
что им овладело бешенство, в которое впадает всякий мужчина племени,  если
чувствует, что близка его смерть.
     Речка попыталась остановить его. Она бежала,  спотыкаясь,  за  Жалом,
кричала,  плакала.  А  сзади,  все   ближе,   все   слышнее,   раздавалось
пощелкивание Белой смерти.
     Воины увидели юношу. Они рассыпались  полукругом,  чтобы  ему  некуда
было уйти и ждали, пока он приблизится, чтобы бить наверняка. Один из  них
развернул небольшую сеть,  связанную  из  стеблей  голубого  тростника.  И
Речка, видевшая все, поняла, что они хотят взять Жало живьем. Это было еще
хуже. Значит, они принесут его в  жертву  богам,  как  принесли  в  жертву
Немого Урагана.
     Захваченная зрелищем Речка не заметила, как на нее упала тень и  лишь
ожог отростка Белой смерти заставил ее прыгнуть вперед и закричать.
     И крик ее донесся до бегущего юноши и  остановил  его.  До  охотников
оставалось несколько десятков шагов.
     Жало  увидел,  что  Речка  бежит  к  нему,  а  громада  Белой  смерти
преследует ее по пятам и отростки чуть не касаются ее спины.
     И что-то странное случилось с Жалом. Он вдруг забыл о воинах, безумие
покинуло его. Голова  стала  ясной  и  ноги  налились  силой.  Он  кинулся
наперерез Речке, вдоль цепи воинов, так, чтобы пробежать  перед  ней.  Это
ему удалось. Жало схватил девушку  за  руку  и  потащил  за  собой.  Воины
замешкались  от  неожиданности,  а  Белая  смерть   не   успела   изменить
направление и проскочила вперед.
     Через  минуту  все  изменилось.  Воины  поняли,  что   добыча   может
ускользнуть и последовали за Жалом,  держась  ближе  к  берегу,  чтобы  не
натолкнуться на Белую  смерть,  а  чудовище  вобрало  в  себя  отростки  и
покатилось вслед за беглецами. В конце концов  кто-то  из  преследователей
обязательно настиг бы беглецов, которые оказались между двух огней.
     Белая смерть оказалась проворнее. Она догнала их у небольшого крутого
пригорка, куда  Жало  втащил  изнемогающую  Речку.  И  тут  же  белый  шар
расплылся по траве, стал жидким и со всех сторон окружил  собой  пригорок.
Белая жижа стала стягиваться  кверху  и  внутрь  и  воины  остановились  в
отдалении, глядя как уменьшается  зеленая  площадка  под  ногами  юноши  и
девушки, как беспорядочно и отчаянно Жало тычет копьем  в  отростки  Белой
смерти.
     И в этот момент из-за большого дерева вышел еще один  свидетель  этой
сцены. Он не принадлежал ни к одному из  племен.  Он  был  выше  ростом  и
тоньше. У него была блестящая большая голова, перепончатый хобот, горб  за
спиной и странные блестящие одежды. Он поднял руку  с  блестящей  короткой
палкой и из палки вылетела струя белого ослепляющего огня. Струя  достигла
белого кольца и  кольцо  чернело,  съеживалось,  пряча  щупальца.  И  этот
человек или бог продолжал жечь Белую смерть пока остатки  ее,  обгоревшие,
мертвые, не сползли с пригорка и рассыпались пеплом по траве.
     Тогда Жало отпустил Речку, она упала  на  траву,  а  юноша  встал  на
колени и закрыл ладонями глаза.



                                3. ПЕЩЕРЫ

     Тишина преследовала Павлыша до самого корабля. Казалось, с торжеством
ночи все твари затаились в норах или залегли в беспробудный сон.  А  может
до них донесся  слух,  что  одинокий  человек  на  берегу  чувствует  себя
сильным, непобедимым  и  неуязвимым.  А  причиной  тому  не  только  новый
скафандр, в котором можно не беспокоиться о нехватке кислорода или  когтях
морских жителей, но и сознание победы. А  оттого  недавнее  путешествие  к
огоньку стало чем-то вроде воспоминания о миновавшей зубной боли,  которую
можно представить, но нельзя вернуть.
     Но еще было беспокойство о корабле. Оно росло с каждым шагом и  треск
ракушек под подошвами башмаков отсчитывал секунды,  с  каждой  из  которых
явственней  была  картина  неизвестного  чудища,   спокойно   разбирающего
доморощенную баррикаду, оставленную Павлышем у люка "Компаса".
     Тишина казалась зловещей. Невысокие ленивые волны приподнимали головы
над черной маслянистой поверхностью океана и искристой пленкой растекались
по песку. Воспоминанием о длинном дне оставалась лишь узкая зеленая полоса
над горизонтом, но свет,  позволяющий  разглядеть  полосу  пляжа  и  стену
кустов на дюнах, исходил не от догорающего заката и не от светящегося моря
- из-за дюн поднялась медная луна и залила ночь отблеском далекого пожара.
     Огонек остался далеко сзади. Он подмигивал равномерно и  надежно.  Он
внушал уверенность в будущем. В отдаленном будущем, которое никак  уже  не
зависело от Павлыша. Но от него зависела безопасность корабля в  ближайшие
дни, безопасность от случайностей, которыми столь богата эта планета.
     Звезды отражались в лужицах,  оставшихся  после  прилива,  и  светлая
полоса пены отделяла песок от моря. Идти  было  легко.  Слежавшийся  песок
пружинил под ногами.
     Наконец,  черным  провалом  в  звездном  небе   впереди   обозначился
"Компас". Павлыш включил на полную  мощность  шлемовый  фонарь  и  круглое
пятно света уперлось в покореженный металл корпуса.  Павлыш  обошел  груду
деревяшек и обгорелых тварей - остатки неудачного  костра.  Казалось,  что
все это случилось очень давно, много лет назад - и первые вспышки маяка, и
отчаянные попытки привлечь внимание жителей далекой избушки.
     Хитрые запоры у люка были нетронуты. Никто не  пытался  проникнуть  в
корабль в отсутствие его сторожа.
     Из шлюзовой камеры Павлыш включил  аварийное  освещение  и  воздушные
насосы. Спасательный корабль придет через десять дней  и  можно  позволить
себе роскошь - жить со светом и без скафандра.
     Павлыш задраил  дверь  в  шлюзовую  камеру  и  прислушался  к  свисту
воздуха, который весело врывался  в  отсек,  будто  соскучился  в  темноте
резервуаров. Можно  снять  нагубник.  Привычные  запахи  корабля,  которые
пережили крушение и которые останутся в корабле еще долго после того,  как
последний человек покинет его,  окружили  доктора,  словно  теплые  кошки,
радующиеся возвращению хозяина.
     Душ не работал. Павлыш сбросил скафандр и вышел в коридор.
     Плафоны в коридоре горели  вполнакала  и  случись  это  месяц  назад,
Павлышу показалось бы здесь темно и неуютно, но после долгого  путешествия
в темноте, коридор  представился  Павлышу  сверкающим  веселыми  и  яркими
огнями залом театра, заполненным праздной публикой. Все  было  в  порядке.
Сейчас откроется дверь и выйдет капитан. Он спросит, почему вас так  долго
не было, доктор?
     Но капитан не  вышел.  Капитан  был  мертв.  Павлыш  дошел  до  конца
коридора и перед тем как заглянуть в анабиозные камеры, обернулся, пытаясь
вновь вызвать в себе приятный обман, ощущение, что ты не один.
     Какой-то человек выглянул из  угла  и,  заметив  Павлыша,  спрятался.
Несколько секунд Павлыш продолжал оставаться в блаженном неведении,  -  он
воспринял этого человека, как продолжение игры в живой корабль. Но тут  же
сработали внутренние системы предупреждения: Павлыш, ты один  на  корабле.
Здесь не может больше никого быть. Это галлюцинация.
     - Это галлюцинация, - сказал вслух Павлыш,  чтобы  развеять  видение.
Стереть память о нем. Надо держать себя в руках.  Но  что  такое  странное
было в облике человека, нырнувшего за угол? Он не  принадлежал  к  экипажу
корабля, - ни к живым, ни к мертвым. Он не был образом кого-то  из  земных
знакомых Павлыша. Это был чужой человек.  Высок  ли  он,  мужчина  он  или
женщина - этого разглядеть Павлыш не успел. Но он был уверен, что  никогда
не видел этого человека раньше.
     Галлюцинация  -  галлюцинацией,  но  надо  проверить.  Павлыш   вдруг
пожалел, что оставил пистолет в  скафандре.  Он  возвращался  по  коридору
медленно, готовый прижаться к стене или нырнуть в одну из кают. Ему  вдруг
стало страшно, может потому, что самое тяжелое было  уже  позади  и  новая
опасность, возникшая столь неожиданно, застигла его врасплох. Крадучись по
коридору, Павлыш поймал себя на том, что  уговаривает  человека  оказаться
игрой воображения.
     За углом никого не было. Люк в шлюзовую камеру был задраен  и  плафон
под потолком чуть мерцал, будто издевался над Павлышем. Если он скрывается
где-то здесь, то Павлыш должен услышать  его  дыхание  -  тишина  мертвого
корабля была почти невыносимой, тяжелой и гулкой.
     Простояв с минуту неподвижно,  Павлыш  уверился  в  том,  что  он  на
корабле один. Подвели нервы. И все-таки надо  было  убедиться  в  этом  до
конца. Павлыш взял из шкафчика нагубник, накинул на спину баллон и вошел в
шлюзовую камеру. Здесь тоже было пусто. Павлыш откинул сломанный люк.  Его
встретила темнота и шуршание моря. И уж, совсем на всякий  случай,  Павлыш
взял ручной фонарь и провел его лучом по песку - там было пусто, по морю -
море было пустынным. И к кустам. Там луч  света  поймал  фигуру  человека,
бегущего по рыхлому песку. Фигура задержалась на  мгновение,  метнулась  в
сторону, чтобы уйти от светлого круга, и  исчезла  в  колючках.  Кусты  не
помешали гостю скрыться в их чаще.
     Значит, это была не галлюцинация. Гость существовал, обитал  на  этой
планете, был любопытен и осторожен.
     Павлыш подержал еще немного свет на той  части  кустов,  где  скрылся
гость, потом потушил фонарь и вернулся  на  корабль.  Его  вновь  охватило
беспокойство. Ночной житель мог добраться до анабиозных камер.
     Павлыш ворвался в анабиозный отсек, забыв снять нагубник  и  положить
фонарь на место.  Дверь  туда  была  задраена,  но  Павлыш  все  равно  не
успокоился, пока не  оказался  внутри  и  не  увидел  показания  приборов.
Приборы работали нормально. Вторая  вахта  спала.  Ночной  гость  сюда  не
добрался.
     Павлыш обошел весь корабль, заглядывая в отсеки и  трюмы,  пробираясь
среди  разбитого  оборудования  и  искореженных   переборок.   Ему   вдруг
показалось, что открылся грузовой  люк,  и  он  потратил  минут  двадцать,
прежде чем убедился, что люк заклинило так надежно, что без лазера его  не
вскроешь. И все-таки он не мог успокоиться. Он вернулся в шлюзовую,  надел
скафандр, взял пистолет и  выбрался  наружу.  Он  медленно  повторил  путь
гостя, стараясь разглядеть его следы. Он дошел, увязая в песке,  до  самых
кустов. Но ни следов, ни просвета в кустах, где мог бы  скрыться  человек,
он не обнаружил. История получилась странная, не  очень  правдоподобная  и
захотелось, чтобы поскорее прилетел спасательный корабль.
     Перед тем как лечь спать,  Павлыш  забаррикадировал  люк  и  прибавил
света. Есть расхотелось и он долго не мог заснуть, прислушиваясь к  звукам
за притворенной дверью. Звуков не было. Пистолет он положил  под  подушку.
Так и заснул, держа под подушкой руку...
     Рука за ночь затекла, снились утомительные кошмары, в которых  Павлыш
вновь и вновь шел по берегу, тонул и перед ним, оглядываясь и маня  рукой,
шел ночной гость. Заманивая к черной бездне.
     Павлыш проспал  двенадцать  часов  и  проснулся  в  деловом,  трезвом
настроении. В конце концов нет ничего удивительного, что на планете  живут
ее хозяева. Возможно, что они еще ходят нагишом и не строят  городов,  так
что при разведполете их не  обнаружили.  Разумные  они,  или  стремятся  к
такому состоянию - в любом случае они любопытны, за что  их  никак  нельзя
корить.
     Он лежал и прислушивался к шорохам. Потом вздохнул, сказал  сам  себе
"Доброе  утро".  Ему  осталось  провести  здесь  шесть  суток   в   полном
одиночестве. Когда ясно виден предел твоей робинзонаде, общие цели в жизни
претерпевают  метаморфозу.   Проблемы   выживания,   спасения   товарищей,
перспектива медленной смерти - все это пропало. Но  шесть  дней  -  совсем
немалый срок и глупо провести их, лежа на койке и читая  в  четвертый  раз
пятый том Ключевского. Потом знакомые будут спрашивать, - а что ты, Слава,
делал, когда вернулся на корабль? Можно ответить  им  -  залег  в  спячку.
Знакомые улыбнутся, ничего не скажут и подумают - вот  дурак.  Попасть  на
новую планету и проспать на ней шесть дней подряд.
     Если верить справочнику, через трое суток наступит утро.  Тогда  надо
будет пойти по берегу в обратную от маяка сторону. Где-то там должен  быть
просвет в бесконечных кустах и можно будет заглянуть  внутрь,  посмотреть,
где и как обитает ночной гость.
     Придя к такому удачному решению, Павлыш,  чтобы  не  тратить  времени
даром, выбрался наружу, отыскал в груде щепок более - менее  сохранившееся
тело летучей твари и перетащил его в лабораторию. Дверь в анабиозный отсек
он задраил намертво, так,  что  если  сам  доктор  заразится  какой-нибудь
местной дрянью, ни один вирус к ваннам не проникнет.
     В лаборатории пришлось  повозиться,  пока  в  куче  обломков  удалось
отыскать и привести в рабочее состояние кое-какие инструменты. Павлышу  со
школьных лет не  приходилось  препарировать  без  помощи  микроскопа,  под
тусклой желтой лампочкой, пользуясь вместо предметных стекол донышками  от
колб и стаканов. Павлыш с наслаждением ругал  первобытные  условия  своего
существования, разделал несколько тварей, увлекся, выловил в море на  свет
фонаря трех мелких морских жителей, отыскал в трюме контейнер со  спиртом,
перетащил из камбуза гнутые кастрюли, сковородки, превратил лабораторию  в
весьма неряшливую кунсткамеру, нажил мозоль и несколько водяных пузырей на
ладонях и к исходу третьего дня стал первым в  Галактике  специалистом  по
биологии планеты. Правда, по  биологии  низших  форм  ее  жизни,  строение
которых давало все основания полагать, что эволюция здесь  зашла  довольно
далеко и утром на свету, можно будет весьма расширить свои знания.
     Самый интересный сюрприз таили в себе кусты. Они оказались не  только
растениями,  но  и  животными  -  сложным  и  любопытным  симбиозом  между
растениями  с  полыми  стеблями  и  простейшими  организмами,  населявшими
внутренность стеблей. Организмы эти были общественными - сродни муравьям и
именно они заставляли ветви  сопротивляться  попыткам  чужаков  проникнуть
внутрь кустарника, где кишела разнообразная жизнь, связанная,  от  летучих
тварей до микробов, в единую систему.
     Павлыш долго бился над задачей,  как  притвориться  своим,  заставить
кусты расступиться перед ним, но пришлось отказаться от этой  затеи  -  на
горизонте  появилась  голубая  полоса.  Надвигался  рассвет  и  пора  было
готовиться к большой экспедиции под кодовым названием  "Робинзон  идет  по
острову".
     Если у тебя неделя безбедной жизни, если тебе ничто не  угрожает,  то
сидеть в корабле,  пить  чай  и  препарировать  мошек  -  занятие  не  для
цивилизованного  человека.  Цивилизованный  человек  хочет  открыть  новый
материк и назвать неведомую реку именем любимой женщины - скажем мамы. Так
что  зуд  любознательности,  одолевший   Павлыша   был   естественен   для
прирожденного землепроходца.
     На этот раз Павлыш проявил  великолепную  изобретательность,  которой
позавидовал бы неандерталец, уходящий из пещеры на  трехмесячную  охоту  и
оставляющий там, по-соседству с хищными зверями,  любимую  жену  и  детей.
Когда он, наконец, запер входной люк и вспомнил, что забыл нож, лежащий на
полке в шлюзовой камере, то справиться с запором ему  удалось  лишь  через
полчаса. И только после того, как он, придя  в  полное  отчаяние,  в  упор
выстрелил в него из пистолета. Потом пришлось  мастерить  новый  запор.  В
результате, Павлыш покинул стоянку корабля, когда солнце уже поднялось  на
границе воды и песка, продираясь сквозь сизые полосы облаков. Вновь, как и
вечером, пришлось идти навстречу солнцу, только в противоположную сторону.
     Павлыш экипировался основательно, так что  ему  были  не  страшны  ни
звери,  ни  стихийные  бедствия.  За  спиной  висели  запасные  баллоны  -
кислорода на трое суток. Сбоку сверкал пистолет, на другом  бедре  хороший
охотничий  нож,  кустарным  образом  переделанный  из  кухонного.   Поверх
баллонов горбился рюкзак с запасом пищи и воды и  даже  надувным  спальным
мешком - вдруг придется остановиться на отдых.
     Часа через три, когда солнце растопило иней на кустах, когда поднялся
ветер  и  переворачивал,  серебрил  приоткрывшиеся  узкие  листья  кустов,
Павлыш, наконец, увидел то, что искал. Широкая река вливалась,  разбившись
на множество протоков, в море, прерывая монотонную линию кустарника. Берег
реки был болотистым, но пружинил под ногами  и  держал  Павлыша.  Короткие
острые стебли травы с синими венчиками колючек цеплялись за  башмаки  и  с
них  в  разные  стороны  прыскала  летучая  мелочь.  Из  кустов  выскочили
встревоженно вспугнутые  твари,  покрутились  над  Павлышем  и  спрятались
обратно. Берег стал выше, суше, кусты расступились  и  Павлыш  очутился  у
края широкой долины.
     С одной стороны долина была  ограничена  морем,  отороченным  полосой
кустарника, с другой упиралась в отвесный, без разрывов  скалистый  обрыв.
Река поворачивала километрах в трех от устья и текла вдоль долины, деля ее
на две длинные, зеленые полосы.
     Павлыш дошел до поворота реки. Здесь течение было быстрым и в  чистой
воде были видны обкатанные  камни  и  длинные  нити  водорослей.  Короткие
оранжевые черви дергались, словно прыгали друг за дружкой между водорослей
и, прежде чем войти в воду, Павлыш кинул в них камнем, отгоняя от брода.
     Быстрое течение мешало идти, вода вздыбливалась у ног,  всплескивала,
урча и дневной мир этой планеты пришелся Павлышу по душе. Большая птица  с
длинным гибким хвостом сделала круг над Павлышем, ринулась вниз  и  тяжело
поднялась с воды, держа в желтых зубах небольшое водяное животное.
     В самом глубоком месте вода доставала Павлышу до пояса и  поток  чуть
не снес его в глубину, но тут же берег пошел вверх и Павлыш,  отряхиваясь,
словно пес,  выбрался  на  траву  к  большому  дереву,  покрытому  розовой
листвой. Вблизи оказалось, что это не листва, а паутинные мешочки, которые
таскали за собой страшные гусеницы, перебираясь с ветки на ветку. Гусеницы
при виде Павлыша поднимали  головы  и  пугали  его  -  шевелили  передними
ножками. Гусеницы Павлышу не понравились и он отошел от дерева.
     Неподалеку бродило стадо  каких-то  животных.  Животные  были  весьма
странного вида. Несколько пар длинных тонких  лап  несли  тело,  схожее  с
бурдюком. Вместо головы из  бурдюка  торчали  ободки.  Сверху  бурдюк  был
украшен острыми шипами. Животные шустро рвали  хоботками  траву  и  совали
себе под живот -  видно  там  пряталась  пасть.  Павлыш  достал  камеру  и
несколько минут снимал подробный и неспешный фильм о жизни долины  и  даже
заставил себя вновь  приблизиться  к  розовому  дереву  с  отвратительными
гусеницами, которые весьма разозлились  увидев,  что  он  возвращается,  и
делали вид, вот - вот прыгнут ему в лицо.
     Напоследок Павлыш отснял панораму скалистой стены.  Нечто  светлое  и
округлое двигалось по обрыву.  Павлыш  дал  максимальное  увеличение  и  в
видеоискателе обнаружилась белая бесформенная  туша,  ползущая  по  узкому
карнизу. Павлыш тушу узнал. Это был тот белый слон, что  чуть  не  погубил
его ночью, у маяка. Надо быть осторожным. Оказывается эти  гады  выползают
из своих нор и днем.
     Камера скользнула дальше,  вниз  и  в  объектив  ее  попали  еще  два
существа. Эти существа  значительно  уступали  слону  в  размерах  и  явно
передвигались на двух ногах. Они бежали по тому же карнизу, что и слон,  и
не надо было быть гением, чтобы догадаться, что слон их преследует.
     - Здравствуйте, - сказал Павлыш вслух. - Вот мы и встретились, ночные
гости. В случае чего можете рассчитывать на нашу помощь.
     Павлыш переместился к вершине небольшого холма, где росло дерево  без
паутины и гусениц на нем. Это был отличный наблюдательный пост. Оставалось
только ждать, как развернутся события дальше.  В  любом  случае  пока  что
белый слон не настигал двуногих. У них были еще шансы скрыться. А если  им
удастся сделать это без его помощи - тем лучше. Всегда предпочтительнее не
вмешиваться в чужие дела. Где гарантия, что господствующая, разумная форма
жизни на этой планете не белый слон? И за Павлышем тогда  гнался  какой  -
нибудь береговой сторож или любитель лунного света, принявший  Павлыша  за
сувенир или двуногую обезьяну, представляющую собой изысканное лакомство в
слоновьих зажиточных слоях?
     Беглецы спустились к долине, задержались на осыпи, совещались. В руке
одного из них Павлыш углядел длинную  палку  или  копье.  Это  говорило  в
пользу разумности  двуногих  и  было  приятным  открытием.  Всегда  как-то
приятнее заводить дружбу с себе подобными, чем с пятнадцатиногими пауками,
хотя среди них встречается немало милейших и умнейших особей.
     Двуногие направились к реке. Они шли не спеша, уверенные,  что  слону
их не догнать и не видели, как слон, миновав узкий карниз, вобрал  в  себя
свои щупальца и покатился вниз по  осыпи,  словно  мягкий  мяч.  С  каждой
секундой он сокращал расстояние между собой и двуногими. Рука Павлыша сама
потянулась к пистолету.
     Но тут одно из существ заметило приближение  слона  и  предупреждающе
крикнуло. Двуногие припустили к реке.  Потом  остановились.  Что-то  новое
привлекло их внимание.
     Павлыш опустил  рукоять  пистолета  -  сигналить  беглецам  не  надо,
посмотрел в направлении их взгляда и увидел, что вдоль берега идут  другие
двуногие. Тех, новых,  было  шестеро.  Все  они  были  вооружены  копьями,
похожими на огромные вилки.
     Переводя взгляд обратно к первым двум, Павлыш увидел, как они нырнули
в траву.
     Ага, сказал он себе. Враждующие племена. И  наших  меньше.  Положение
обостряется. Сзади слон, спереди соперники. Что будем делать?
     Один из его двуногих (Павлыш невольно,  как  болельщик  на  стадионе,
разделил присутствующих на команды и выбрал ту, за которую намерен болеть)
катался в ярости по траве и бил кулаками по камням. Он вопил как будто его
резали живьем. Другой  его  спутник  суетился  рядом,  пытался  образумить
товарища. Из этой попытки его ничего не вышло.  Первый  вскочил  на  ноги,
подобрал копье и бросился на шестерых врагов.
     Как древний викинг, попавший в боевое безумие, комментировал  Павлыш.
Ему было очень жалко парня, который шел  навстречу  бессмысленной  гибели.
Второй бежал вслед за викингом и все пытался отговорить его от сражения.
     Шестеро у реки тоже увидели  нападающего.  Они  без  излишней  спешки
рассыпались в цепь  и  начали  сходиться  так,  чтобы  захватить  парня  в
полукольцо. Один из них развернул небольшую сеть.
     Будут брать живьем, подумал Павлыш. А может и нет -  как  гладиаторы,
накинут сеть и прибьют копьями. Выйти бы сейчас и  заявить:  я  ваш  новый
бог, прекратите кровопролитие.
     Но Павлыш не успел выполнить своих  намерений.  Второй  из  беглецов,
остановившийся  в  нерешительности,  не  заметил,  как  к  нему   бесшумно
подкрался белый слон.  Слон  протянул  вперед  щупальцы,  почувствовав  их
прикосновение, беглец рванулся вперед. Крик о помощи достиг его  спутника,
что бежал навстречу врагам. И  тот  замер  на  месте.  Затем,  поняв,  что
товарищ в опасности, повернул обратно, словно забыл о шестерых врагах.
     Теперь следствию ясно, кто из вас разумен, а кто нет -  констатировал
Павлыш. Копья и сети сами по себе  аргумент,  но  то,  что  ты  бежишь  на
помощь, когда тебе так хочется подраться с врагами,  очень  располагает  в
твою пользу.
     Первый беглец подхватил товарища и оттащил его с пути  белого  слона.
Чудовище потопталось на месте и вновь пустилось вдогонку.  Шестеро  врагов
остановились, не решаясь приблизиться.
     Беглецы взобрались на крутой пригорок, совсем неподалеку от  Павлыша.
Белый слон настиг их, но вместо того, чтобы ползти вверх, он  избрал  иную
тактику. Он решил действовать наверняка. Расплывшись в кисель, он  охватил
кольцом подножие пригорка  и  стягиваясь,  как  резиновое  кольцо,  пополз
вверх,  оставляя  все  меньше  и  меньше  свободного  пространства  вокруг
беглецов. Один из них колол копьем  приближающиеся  щупальца,  поддерживая
потерявшего сознание товарища.
     И когда уже все бы погибло и спасения не  было,  а  шестеро  здоровых
мужиков, вместо того, чтобы прийти на помощь, стояли  мирно  в  стороне  и
деловито обсуждали происходящее, Павлыш нажал на курок и раскаленный  луч,
вырвавшись из дула  пистолета,  распорол  кольцо  белой  хищной  массы.  И
Павлыш, не отпускал курка, пока белая плоть  чудовища  не  превратилась  в
серый пепел.
     Теперь скрываться было поздно. Тем более, что своих  двуногих  нельзя
оставлять на произвол судьбы. Уйдешь,  и  те  шестеро,  опомнившись,  чего
доброго пристукнут их.
     Павлыш, памятуя о необходимой эффективности появления, сошел с  холма
и медленно направился к участникам и зрителям  только  что  закончившегося
боя.


     Павлыш показался  Жалу  горбатым  великаном  в  блестящей  одежде,  с
большой  прозрачной  головой,  внутри  которой,  как  зародыш  в  икринке,
виднелась другая, белая с голубыми глазами и  странным  зрачком  -  словно
кто-то уронил в голубую  лужу  черное  семечко.  В  руке  у  Павлыша  была
короткая блестящая трубка, из которой  только  что  вырывался  луч  света,
убивший Белую смерть. Жало не знал убьет он его, как и Белую  смерть,  или
помилует. И Жало опустился на колени и бросил копье, чтобы  показать,  что
он безоружен.
     Павлыш тоже рассмотрел, наконец, Жало. Это  было  странное  существо,
схожее на первый взгляд с человеком, но в то же время  никак  не  человек.
Его темная синеватая кожа была покрыта редкой бурой шерстью, более плотной
на голове и  груди.  Бедра  были  обмотаны  повязкой,  с  которой  свисала
связанная  в  кольцо   веревка.   Кривые   короткие   ноги   заканчивались
расплющенными ступнями и длинные когти на руках казалось  росли  прямо  из
ладони. Но более всего  Павлыша  удивили  глаза.  Желтые  зрачки  их  были
разрезаны вертикальной черной полосой,  словно  у  кошки.  Черная  полоска
сужалась и расширялась, чутко реагируя на малейшую перемену освещения.
     У ног спасенного лежало второе существо, оно было меньше  размером  и
оказалось самкой.
     Шестеро врагов подошли ближе и остановились за спиной Павлыша.  Жало,
взглянув в сторону своего спасителя, быстрым движением  подобрал  копье  и
затараторил, обнажая редкие клыки.
     Павлыш вспомнил и настроил  черную  коробочку  "лингвиста"  на  прием
информации. Пусть послушает, наберется грамматики и лексики.  Тогда  можно
будет объясняться. А пока Павлыш сказал, стараясь, чтобы слова его звучали
убедительно:
     - Не волнуйся, дружище. При мне они тебя не тронут.
     Потом обернулся к воинам Старшего и сказал им:
     - Попрошу без кровопролития.
     И показал им пистолет.
     Воины посовещались, потом тот, кто постарше, густо  обросший  лежалой
клочковатой шерстью, поморгал кошачьими глазами и сказал  небольшую  речь,
указывая копьем на каменную стену, солнце  и  различные  предметы  вокруг.
Речи Павлыш не понял. Переводчик тихо жужжал на груди, но  из  его  черной
коробочки не выходило ни единого членораздельного слова.  Все-таки  Павлыш
предположил, что общий смысл  речи  сводится  к  тому,  что  они  рады  бы
подчиниться, да долг не велит им отпускать беглецов на волю.
     Павлыш вновь оказался перед дилеммой. Не исключено, что его  двуногие
натворили чего-нибудь дома. Съели, к примеру, свою  бабушку  и  теперь  им
грозит общественное порицание. Разгонишь карательную экспедицию - поможешь
росту молодежной преступности на этой  планете.  Хотя  возможны  и  другие
варианты.
     Так что Павлыш просто пожал плечами и дал возможность  событиям  идти
своим чередом.
     Старший из шестерых обратился теперь с речью к беглецу.  Тот  сначала
возражал и оратор повысил тон.  Наконец,  Жало  (это  было  первое  слово,
которое удалось  понять  "лингвисту")  понурил  голову,  подхватил  совсем
ослабевшую девушку и поплелся к стене. Уходя он обернулся и,  если  Павлыш
правильно истолковал его взгляд, попытался внушить ему: "Идем с нами!  Мне
так страшно!"
     И Павлыш последовал в хвосте небольшой процессии.
     Ему представлялась соблазнительная  возможность  увидеть,  как  живут
двуногие. Вряд ли путь очень  далек  -  обе  партии,  и  преследователи  и
беглецы, шли налегке. Кислород есть. Вернуться обратно никогда не  поздно.
И, в крайнем случае, можно всегда прийти на помощь  желтоглазому  беглецу.
Разум здесь в младенчестве. И вряд ли жизнь особи ценится очень высоко.
     Заметив, что Павлыш следует сзади, главный воин остановился и  сказал
что-то.
     "Лингвист" вздохнул и перевел неуверенно: "Уходи, сильный дух".
     Павлыш погладил черную коробочку и сказал лингвисту: "Молодец!"
     Лингвист  тут  же  (неизвестно  насколько  правильно)  передал  слова
Павлыша на языке аборигенов и воин даже споткнулся от удивления. Больше он
не сказал ни слова, повернулся и бросился догонять остальных.
     Павлыш шел за ним след в след. Воин был ниже его  на  голову.  Сквозь
редкую пегую шерсть на  затылке  просвечивала  синеватая  кожа.  На  спине
шерсть светлела, дыбясь гребешком вдоль позвоночника.  В  шерсти  возились
букашки.
     Воины вели пленников не к карнизу,  а  прямо  к  обрыву,  значительно
правее расщелины. У скалы остановились. Один из воинов быстро вскарабкался
на дерево и оглядел с него долину.
     - Никого нет! - крикнул он. - Никто не видит.
     Основание стены было в  этом  месте  засыпано  глыбами,  сорвавшимися
сверху. Воины отвалили одну из глыб и за ней обнаружился черный лаз.
     - Вы здесь живете? - спросил Павлыш.
     Воины посмотрели на  Павлыша,  как  на  идиота.  Пришлый  дух  сказал
глупость. Кто может жить в черной пещере?
     - Мы живем в деревне, - сказал Жало.
     - Ага, - согласился Павлыш. В  будущем  надо  было  избегать  наивных
вопросов. Вполне возможно, что его безопасность в какой-то степени зависит
от его репутации, как духа.  Покажись  он  воинам  безвредным,  они  могут
проткнуть его копьем, дабы не вмешивался в чужие дела.
     Пока воины растаскивали камни, чтобы удобнее  пройти  внутрь,  Павлыш
глядел на них и думал, что они не похожи  на  ночного  гостя  на  корабле.
Коридор был тогда достаточно  освещен  и  гость  показался  Павлышу  более
похожим на человека. И потом, Павлыш вспомнил, как гость бежал по песку  и
кустам. Бежал он не сгибая спины, да и руки его были куда тоньше и короче,
чем у аборигенов. Впрочем, здесь может оказаться несколько племен. Жили же
на земле одновременно кроманьонцы и неандертальцы.
     Воины сложили камни у входа в пещеру таким образом,  что  можно  было
вытащить нижний и остальные засыпали бы вход в нее  снова.  Снаружи  и  не
догадаешься   о   его   существовании.    Павлыш    отдал    должное    их
сообразительности. Затем двое забрались внутрь, повозились, выбивая  искры
из камней и засветили заготовленные факелы.
     Перед тем как войти в черную дыру, Жало  вновь  обернулся  и  спросил
Павлыша, словно угадав, что у того появились сомнения, стоит ли соваться в
темноту:
     - Ты идешь, дух?
     Павлышу стало совестно  перед  парнем,  которого  вроде  бы  обязался
защищать. И он ответил, по возможности, тверже:
     - Не бойся, иди.
     Послушно защебетал лингвист.
     Один из воинов задержался у входа, нагнулся, вырвал нижний  камень  и
глыбы обрушились, отрезав солнечный свет и звуки утренней долины.  Остался
лишь мрак, отступающий шаг за шагом перед зыбким мерцанием факелов.


     Путь по пещере был долог, однообразен и утомителен. Павлыш не включал
фонаря. Впереди покачивались оранжевые пятна факельных огней. Клочья дыма,
схожие по цвету со стенами,  отрезали  порой  Павлыша  от  согнутой  спины
воина, шедшего впереди. И тогда рождалось странное  ощущение  -  будто  бы
замурован в горе и следующий шаг приведет к стене. Павлыш даже  протягивал
вперед руку, чтобы пальцы, проникая  сквозь  податливый  дым,  изгнали  из
мозга ложный образ.
     Воины находили нужные повороты, отыскивали ответвления пещеры по лишь
им заметным  и  понятным  признакам  и  Павлыш,  который  некоторое  время
старался запомнить путь, вскоре понял, что если ему придется  возвращаться
одному, он все равно заблудится.
     Запомнился лишь обширный зал. Мокрые стены уходили вверх, в  темноту,
искрились сталагмиты  и  где-то,  невидимый,  шумел  ручей.  Павлыш  решил
сфотографировать зал, дал вспышку и спутники его пали ниц.  Может  решили,
что разверзлось небо. Пришлось подождать, пока они придут в себя, подберут
упавшие факелы.
     - Ничего страшного, - сказал Павлыш. - Можно идти.
     - Мы ничем не обидели тебя, дух, - сказал укоризненно главный воин.
     - И я вас, - улыбнулся Павлыш. Но улыбки никто не  увидел,  а  эмоции
лингвист передавать не умел.
     Подземный ход  перешел  в  лестницу.  Ступени  были  выбиты  неровно,
приходилось нащупывать следующую башмаком и держаться за стену.
     Передние  остановились.  Путь  закончился.  Впереди  была  деревянная
дверь. Первый воин постучал в нее древком копья.
     - Кто пришел? - донесся голос с той стороны.
     - Слуги богов, - ответил воин.
     - С добрым ли пришли?
     - С удачей. Боги будут довольны.
     Дверь отворилась со скрипом и  в  расширяющуюся  щель  проник  желтый
свет. Когда Павлыш вошел внутрь, воин, шедший последним,  запер  дверь  на
щеколду. А тот, кто впустил их, отступил к стене и спросил:
     - Я позову Старшего?
     - Да. И скажи ему, что с беглецами пришел незнакомый дух.
     - Где? - спросил воин, разыскивая взглядом  Павлыша.  Помещение  было
освещено плошками с жиром, стоявшими  вдоль  стен.  Он  увидел  Павлыша  и
спросил, отступая к стене:
     - Откуда этот дух?
     - Он пришел сам. Мы не звали его. Так скажи Старшему.
     - Я его позову.
     Жало и Речка стояли посреди комнаты, будто  отделенные  от  остальных
невидимым барьером.
     Павлыш достал камеру, но воин заметил движение, понял его и сказал:
     - Не ослепляй нас, дух. Подожди, пока придет Старший.
     Человек, вошедший в комнату, остановился  на  пороге.  Неровный  свет
плошек и дым от погашенных  факелов  мешали  Павлышу  разглядеть  его  как
следует. Он должен был быть либо вождем, либо жрецом  племени.  Голос  его
был высок и резок. Лингвист перевел слова:
     - Беглецов закройте. Мы будем думать, что с ними делать. Боги скажут.
     Старший был мал ростом, зябко кутался в толстую грубую ткань.
     Жало обернулся к Павлышу и сказал:
     - Защити меня, дух.
     Павлыш сделал шаг вперед и воины расступились, чтобы пропустить его.
     - Здравствуй, великий дух, - сказал Старший. - Ты знаешь, что  мы  не
можем отпустить их, боги скажут.
     - Жизнь в руках богов, - сказал один из воинов.
     - Жизнь в руках богов, - забормотали словно заклинание, остальные.
     - Ты пойдешь со мной, дух? - спросил Старший.
     - Да, - сказал Павлыш. - Я хочу, чтобы им не было причинено вреда.
     - Идем, - сказал Старший, не двигаясь с места,  ожидая,  пока  Павлыш
приблизится к нему.
     Павлыш ожидал увидеть старика, мудреца, хитрого  старейшину  племени.
Старший был не стар,  стоял,  чуть  наклонившись  вперед,  настороженно  и
крепко. Нижняя челюсть его была скошена и темное лицо было покрыто  желтой
шерстью. Глаза спрятались под  нависшими  надбровными  дугами  и  смотрели
перед собой, взгляд упирался в грудь Павлышу. Он был даже ниже Речки.
     - Идем, - сказал Старший. Он повернулся и миновал  дверь,  уверенный,
что дух последует за ним. Уши Старшего были прижаты к  затылку.  Они  были
странной формы, не такие, как у прочих - длинные, заостренные.
     Следующая комната была мала, полутемна и Старший быстро прошел ее. Он
чуть припадал на правую ногу. Сзади доносились голоса, споры.
     - Жало боится, - сказал Старший, не оборачиваясь. - Он нарушил закон.
     - Что он сделал? - спросил Павлыш.
     Старший толкнул еще одну дверь. Он вел Павлыша по длинному  коридору.
Плошки с жиром покачивались под потолком.
     - Он нарушил закон, - сказал Старший. Он не хотел уточнять.
     - В чем его проступок, - настаивал Павлыш.
     - Дух знает, - сказал Старший. - Дух знает дела смертных.
     - Я пришел в долину, когда твои воины уже настигли его.
     - Ты знаешь, - повторил Старший.
     В конце  коридора  появилось  светлое,  яркое  пятно.  Дневной  свет.
Старший взмахнул рукой, спугнув со стены спящих, прицепившихся  ножками  к
потолку, тварей. Твари  засуетились,  замельтешили  прозрачными  крыльями,
пропали в светлом прямоугольнике. Павлыш зажмурился. На  глазах  выступили
слезы. Павлыш приподнял  забрало  и  остановился,  чтобы  вытереть  слезы.
Старший обернулся. Он стоял у входа, опершись о стену и довольно  спокойно
наблюдал за действиями Павлыша. Жители Форпоста были нелюбопытны.
     Они вышли на небольшую площадку.  Кроме  отверстия,  которое  вело  к
подземелью, на площадку выходило еще три черных отверстия. Четвертое  было
прикрыто деревянной  дверью.  Дверь  была  сделана  из  тонких  бревнышек,
связанных веревками.
     С площадки открывался вид на  горную  долину,  огражденную  отвесными
скалами. Здесь, в верхней части, долина была узкой. Противоположный  склон
глядел на  Павлыша  рядом  черных  дыр  -  других  пещер.  На  дне  долины
сгрудились хижины, сложенные из камня  и  покрытые  листьями  и  прутьями.
Рядом протекал голубой ручей, который ниже, там  где  долина  расширялась,
впадал в небольшое озеро, отороченное небольшими деревьями. Еще  дальше  в
долину вонзился язык ледника, отороченный  каменной  осыпью,  откуда  брал
начало еще один ручей, также стремившийся к озеру. Язык  ледника  создавал
перемычку, за которой, еле различимые в дымке, виднелись заросли  деревьев
и кустарник, тянувшиеся до самого откоса. Откос запирал долину. Выхода  из
нее не было видно.
     - Пойдем, - сказал Старший.
     Старший указывал на закрытую дверь. Теперь,  при  дневном  свете,  он
показался Павлышу менее похожим на разумное существо, чем Жало или  Речка,
даже чем воины. Хотя Павлыш мог ошибаться. Нельзя мерить  чужую  жизнь  по
своим меркам и строить ее по своему образу и подобию.  Не  исключено,  что
местный гений куда больше похож на орангутана,  чем  деревенский  дурачок,
могущий оказаться двойником Павлыша.
     - Опять  в  пещеру?  -  спросил  Павлыш,  выказывая  явное  нежелание
расставаться с солнечным светом.
     - Это мой дом, - сказал Старший. - Ты не знаешь?
     - Не приходилось бывать, - ответил Павлыш.
     Возможно духам в долине положено быть всезнающими и  Павлыш  подрывал
этими словами свою репутацию.
     - Ты пойдешь в храм? - спросил Старший. - Ты спешишь?
     - А впрочем, все равно, - признался Павлыш. - Зайдем к тебе.
     Один из воинов вышел на площадку и присел на корточки у стены, греясь
на солнце. Старший не обратил на него внимания.
     - Тогда пойдем ко мне, - сказал Старший и  показал  рукой  на  дверь,
закрытую бревнами.
     Старший раскрыл дверь и вошел первым. Павлыш  последовал  за  ним.  В
распахнутую дверь проникал свет и ветерок шевелил вытертый светлый мех  на
шкурах, которыми был покрыт пол. Посреди  комнаты  лежал  большой  плоский
камень, на нем глиняная плошка с каким-то варевом.  Павлыш  вспомнил,  что
проголодался. В углу стояли, прислоненные  к  стене,  копья,  громоздились
глиняные горшки  и  плошки,  рога,  сучья,  кони  -  все  вместе  казалось
бутафорской прогоревшего театра.
     - Я знал, что ты придешь, - сказал Старший, усаживаясь на шкуру.
     - Откуда? - спросил Павлыш.
     - Я знал.
     У Старшего была странная привычка повторять фразы, вместо того, чтобы
ответить на вопрос, на который почему-то отвечать не хотелось. При этом он
взглядывал  на  Павлыша,  узкие  зрачки  сходились  в  черную  ниточку  и,
казалось, он ведет игру, правила которой известны  и  ему  и  духу,  столь
обыденно появившемуся в долине.
     Пауза несколько затянулась. Старший ждал, что скажет Павлыш. А Павлыш
не знал, что ему сказать. То ли начать задавать вопросы о  жизни  племени,
то ли уйти отсюда, спуститься вниз, к хижинам. Если бы на  его  месте  был
специалист по контактам, все было бы проще - у разведчиков есть решения на
все случаи жизни. Или почти на все.
     - Что вы хотите сделать с теми? - спросил, наконец, Павлыш.
     - Отведем  их  в  храм,  -  сказал  Старший,  будто  это  само  собой
разумелось. Возможно и  так.  Возможно  за  все  проступки  положено  было
отводить людей в храм.
     - Они будут живы?
     Старший не ответил. Поднес ко рту плошку и отхлебнул из нее.  Павлышу
не предложил. Тогда Павлыш, которому захотелось пить,  достал  из  кармана
скафандра тюбик с соком, откинул  забрало  шлема  и  утолил  жажду.  Потом
положил пустой тюбик на стол, рядом с плошкой.  Старший  смотрел  на  него
заинтересованно, не более того. И лишь когда тюбик покатился  по  столу  и
звякнул о плошку, Старший изумился. Он  отпрянул  от  стола,  поглядел  на
Павлыша как на сумасшедшего. Протянул длинную волосатую руку  и  осторожно
дотронулся до тюбика, словно ожидал, что тюбик исчезнет. Тюбик  не  исчез.
Старший поднес его к носу, обнюхал и положил на место. Покачал головой.
     - Ты удивлен? - спросил Павлыш.
     - Духам позволено многое, - сказал Старший.
     - Я хотел бы спуститься в деревню, - сказал Павлыш.
     - Вниз?
     - Да.
     - Тебе плохо здесь?
     - Нет, хорошо. Но я хочу взглянуть на деревню.
     - Ты не пойдешь в храм? - спросил Старший.
     - Пойду. Мне интересно сходить в храм.
     Старший опять удивился.
     - Интересно? - спросил  он.  Низкий  лоб  наморщился.  Старший  решал
какую-то задачу. - Ты пойдешь в храм, - сказал он, наконец. - И будешь там
ждать.
     - Ну ладно, - согласился Павлыш. - И долго я там буду ждать?
     - Нет, - сказал Старший.
     Тюбик интриговал его. Рука все время  возвращалась  к  нему,  длинные
когти переворачивали желтую игрушку.
     - Ты убил Белую смерть, - сказал Старший. - Зачем ты убил ее?
     - Белую смерть? - спросил Павлыш. - Я не знаю ее.
     - Там, у реки. Воины сказали мне, что ты убил Белую смерть.
     Павлыш догадался, что так называют здесь слона, который хотел сожрать
Жало и Речку.
     - Да, - сказал он. - Белая смерть угрожала людям.
     - Но они нарушили закон.
     - А разве Белую смерть нельзя убивать?
     - Жало нарушил закон.
     Господи, подумал Павлыш, разберись с ними. Беседа зашла  в  тупик.  И
Старший, и Павлыш не  понимали  друг  друга.  Нечто  совершенно  очевидное
ускользало от понимания  Павлыша.  И  он  чувствовал,  что  Старший  знает
больше, чем Павлыш. Но что?
     - Кто-то из твоих людей ходил в мой дом? - спросил Павлыш.
     - Где твой дом? - спросил Старший.
     - На берегу моря. За рекой.
     - Твой дом? - спросил Старший.
     - Ну да, конечно. Я прилетел с неба. И мой дом на берегу моря.  Потом
я улечу обратно.
     - Конечно, - сказал Старший.
     - Кто-нибудь ходил туда?
     - Никто не выходил из долины, - сказал Старший.
     - Неправда, - сказал Павлыш.
     - Никто не выходит из долины. Если выходит, он нарушает закон. И  его
убьет Белая смерть.
     - Твои воины вышли из долины, - сказал Павлыш.
     - Мои воины шли по следам того, кто нарушил закон.
     Заколдованный круг. Никому  нельзя,  но  воинам  можно,  потому,  что
никому нельзя.
     - Пойдем, - сказал Старший. - Пойдем в храм.
     Они вышли на площадку. Воин все также сидел у стены, дремал.  Длинная
серая туча проходила краем над дальним концом долины и там  шел  дождь.  У
одной из хижин возились в пыли дети.  Ветер  поднимал  пыль  и  крутил  ее
смерчиком у обрыва. Планета была мирной, доброй и  даже  захотелось  снять
шлем и глубоко вздохнуть свежего горного воздуха. Которого не было.
     - Нам далеко идти? - спросил Павлыш.
     - Ты знаешь, - сказал Старший.
     - Ага, - согласился Павлыш. Духу положено знать, где стоит храм.
     Старший подошел к краю площадки и  там  обнаружилась  широкая  тропа,
отлого спускавшаяся вдоль обрыва. Шагов через десять Старший  остановился,
поглядел на Павлыша и затем неожиданно  присел,  вытянул  руки  и  прыгнул
вперед. Павлыш посмотрел  под  ноги.  Под  тонким  слоем  гравия  и  песка
проглядывали сучья. Похоже было, что они таят под  собой  ловушку.  Павлыш
примерился и прыгнул вперед  так,  чтобы  встать  рядом  со  Старшим.  Это
сделать было нелегко - мешали вещи, притороченные к скафандру. Но  Павлышу
не хотелось терять лицо. Если абориген прыгает - духу тем более  положено.
Прыжок оказался неудачным. До Старшего оставалось  еще  около  метра.  Под
башмаками хрустнуло и земля  ушла  из-под  ног.  Павлыш  умудрился  упасть
вперед и руки его оказались на тропе. Вниз, в глубокую  расщелину,  летели
сучья и камни. Постук стихал где-то далеко внизу.
     Павлыш даже не успел испугаться. Ноги скользили по обрыву,  никак  не
удавалось упереться носками башмаков, чтобы вылезти на тропу.
     - Помоги, - сказал Павлыш как можно спокойнее Старшему.
     Тот не двинулся с места. Он думал. Дух, видно не выдержал  испытания,
и Старший переваривал в мозгу окрепшие сомнения.
     Башмак, наконец, отыскал уступчик. Павлыш уперся локтями в край тропы
и  подтянулся  вперед.  Вдруг  его  охватило  нехорошее  предчувствие.  Он
поглядел вверх. Старший  сделал  неуверенный  шаг  вперед,  но  встретился
взглядом с глазами Павлыша и остановился.
     - Отойди, - сказал Павлыш.
     Говорить было трудно. Камень, на который опиралась нога, улетел вниз,
за своими собратьями, но, к счастью, Павлыш  уже  по  пояс  вылез  наверх.
Рывком он вытащил на  тропу  колено  и  поднялся,  стараясь  не  повредить
баллонов.
     Старший  стоял,  прислонившись  спиной  к  обрыву,  почесывая  живот,
блаженно сощурив глаза, будто начисто забыл о существовании духа.
     Павлыш поднялся на ноги, отряхнул пыль со скафандра и  позволил  себе
обернуться. Ложный мостик перекрывал расщелину, уходившую до  самой  реки.
Павлышу захотелось обидеть коварного хозяина.
     - Ты боишься, что по тропе поднимутся люди снизу?
     - Я ничего не боюсь, - сказал Старший. - Мы идем в храм?
     - Да, - сказал Павлыш. В конце концов он сам был виноват. В следующий
раз надо будет быть  осторожнее,  Форпост  не  любит,  когда  гости  здесь
расслабляются.
     Павлыш ступал в след Старшему. Старший остерегался  опасности  снизу.
Своих соплеменников? Белую смерть? Соседей из другого племени?
     Храм был вырублен в скале, как и  дом  Старшего.  Может  использовали
старую пещеру. Похоже было, что гора здесь изъедена пещерами.  От  широкой
площадки к входу  храма  вела  лестница,  сложенная  из  грубо  обтесанных
ступеней. Сам вход был невелик, сужался кверху,  по  сторонам  возвышались
две невысокие колонны, на каждой вытесан глаз, разделенный  пополам  узким
зрачком. И все.
     - Иди туда, - сказал Старший.
     - А ты?
     - Я пойду обратно.
     Что еще за трюк задумал его спутник? Павлыш решил, что  вернее  всего
на голову ему свалится каменная глыба. И это его не устраивало.
     - Ты пойдешь первым, - сказал он.
     - Почему? -  удивился  Старший.  Гребень  шерсти  на  голове  у  него
приподнялся.
     - Мне здесь нравится, - сказал Павлыш. - Я пойду вниз, в деревню.
     - Нельзя, - сказал Старший.
     - Старший! - раздался крик сверху.
     - Что?
     По тропе, большими прыжками, приближался воин. Старший сделал шаг ему
навстречу, и воин, сообразив видно, что  новости,  которые  он  несет,  не
предназначаются для духов, наклонился к уху Старшего и прошептал что-то.
     Новости пришлись Старшему  не  по  душе.  Шерсть  на  загривке  стала
торчком, перекатились под волосами мышцы плеч, согнулись в  коленях  ноги,
словно для прыжка.
     - Х-ех! - крикнул он. Рванулся вперед, когтями вцепился в лицо воину,
тот выпустил копье, упал на колени и отрывал от лица когти. Старший  пинал
его ногами, потом неуловимым движением подхватил с земли копье и метнул  в
воина. Воин успел  отскочить  и  наконечник  разбился  о  камень,  брызнув
осколками.
     Старший уже бежал вверх по тропе, забыв о корчащемся в пыли воине,  о
Павлыше, отпрянувшем в сторону.
     Рычание Старшего исчезло за  поворотом,  будто  проглоченное  скалой.
Павлыш подошел к воину. Тот оскалился, угрожая.
     - Ну и черт с вами, - сказал Павлыш.  -  Мы  воспитывались  в  разных
колледжах.
     Отправиться в храм? Этого хотел Старший. Старшему  Павлыш  не  верил.
Лучше спуститься к деревне. Черт его знает,  что  еще  придумает  Старший,
когда вспомнит о Павлыше. Воин зализывал разодранную руку.
     Павлыш пошел вниз, через широкую осыпь, к хижинам.
     Площадка перед ним была пуста, утоптана, пыльна. От кучи  отбросов  к
Павлышу бросились насекомые, засуетились над шлемом. Ребенок с обглоданной
костью в лапке выполз на солнце и при виде человека замер в ужасе.  Шерсть
на ребенке была редкой,  светлой,  личико  пряталось  под  выпуклым  лбом,
посреди которого можно было разглядеть третий глаз. Ребенок был хвостат  -
хвост был закручен крючком - в нем еще одна кость. Длинные руки высунулись
из хижины и втащили ребенка за хвост внутрь. Оттуда  сразу  донесся  визг.
Дверь в другую хижину была задвинута большим  камнем.  Павлыш  нагнулся  к
камню, прислушался. Кто-то часто и неровно дышал.
     Павлыш пошел дальше. Хижины были  похожи  одна  на  другую,  даже  не
хижины,  а  примитивные  убежища,  кое-как  перекрытые  сучьями  и  сухими
листьями.
     Павлыш отошел к берегу ручья и оттуда снял  панорамный  вид  деревни.
Потом оглянулся, поглядел наверх. Вход в пещеру, через которую он проник в
долину, был не виден. Ниже, на площадке у храма темнело пятно - воин так и
остался лежать у ступеней.
     Павлышем  вдруг  овладело  беспокойство.  Что  могло  так   разозлить
Старшего? Может быть воины сделали что-нибудь дурное с  пленниками.  Может
быть Жало с девушкой убежали? Как он не подумал об этом раньше?
     Павлыш повернул обратно к  осыпи  и  у  ручья  столкнулся  со  старой
женщиной. Она спускалась вдоль ручья и видно не знала еще  о  появлении  в
деревне страшного духа. Женщина удивила Павлыша тем, что сильно отличалась
от прочих, виденных  им  аборигенов.  Она  шла,  касаясь  земли  кончиками
пальцев, и руки ее были так  длинны,  что  ей  не  приходилось  для  этого
нагибаться. Неровно  слепленный  большой  горшок  покачивался  на  плоской
голове, казалось, что старуха придерживает его бровями - лба у нее  совсем
не было. Глаза,  скрытые  в  глубоких  глазницах,  горели  желтым  светом.
Старуха присела, словно ее не держали ноги, и забормотала невнятно, подняв
трясущиеся руки к лицу.
     - Не бойся, - сказал Павлыш. - Я не сделаю тебе дурного.
     - Дух, дух, великий дух... - бормотала старуха. Лингвист потрескивал,
силясь перевести ее слова... - дай... мясо... дай, пощади.
     Старуха упала на камни,  локоть  попал  в  ручей,  вода  с  журчанием
обтекала мокрую шерсть.
     - Можно подумать,  что  встреча  со  мной,  хоть  и  страшна,  но  не
неожиданна, - сказал Павлыш вслух, отходя от старухи и поднимаясь к храму.
     Воин поднялся, увидев Павлыша. Песок вокруг него потемнел от крови.
     - Иди домой, - сказал ему Павлыш. - А то истечешь кровью.
     Воин как будто не понял его, хоть лингвист внятно прощебетал перевод.
Павлыш поглядел на  вход  в  храм,  возникло  желание  заглянуть  туда  на
минутку, но он решил отложить визит.
     Провал, ловушка, в которую чуть  было  не  угодил  Павлыш,  разрезала
тропу. На этот раз Павлыш разбежался так,  чтобы  с  запасом  перепрыгнуть
его. Звякнули за спиной баллоны.
     На площадке перед пещерой и жилищем Старшего не было ни души.
     - Эй, хозяева, - позвал Павлыш. - Куда вы запропастились?
     Никто не откликнулся. Лишь испуганная  криком  выскочила  из  темного
лаза летучая тварь и улетела, подхваченная порывом ветра.
     Павлыш включил шлемовый фонарь и осторожно вступил в темный  коридор,
ведущий к комнатам перед подземным ходом. Он ступал медленно, но  песчинки
хрустели под подошвами и оттого тишина была еще более гулкой  и  глубокой.
Павлыш обошел все помещения, но и воины и их пленники словно сквозь  землю
провалились. Дверь в подземелье была приоткрыта,  но  как  ни  вслушивался
Павлыш в темноту, ни шороха, ни звука не донеслось до него.



                                4. ЮНОША

     Могучий дух ушел за Старшим.  Жало  понял,  что  погиб.  Смерть  была
непостижима, но реальна в его мире и обитатели долины  редко  доживали  до
зрелых лет. Смерть таилась в болезнях, подстерегала на охоте и в поле, она
могла обернуться лавиной, ядовитой  гусеницей,  сухим  кашлем,  немилостью
Старшего. И тогда Старший прикажет взять тело умершего в храм, за  крепкую
дверь. И воины, унесшие труп, вернутся к входу и будут петь страшные песни
о смерти, из которой нет пути обратно. И лишь Старший останется в храме. А
потом воины вновь  войдут  в  храм  и  вынесут  тело,  разрезанное,  чтобы
выпустить злых демонов, что прячутся в мертвых и больных. И  тело  сожгут.
Еще недавно, деды помнят,  мертвых  съедали  и  лучшие  куски  доставались
воинам. Но это было в дикие времена.
     Жало знал о смерти, видел ее, но это была чужая смерть.  Своя  смерть
далека, своя смерть должна уйти, как  уходит  утренний  дождь.  Она  уйдет
обратно, в тот мир духов, в бесплотный  мир,  в  котором  нет  долгоногов,
яркого солнца и чистой воды.
     - Теперь ты больше не убежишь, - сказал сизый  воин,  которого  звали
Тучей и которого Старший взял мальчишкой из деревни. Туча толкнул юношу  в
спину, к темноте и засмеялся.
     - Туча, - сказала Речка, -  ты  помнишь,  что  у  нас  с  тобой  одна
бабушка?
     - Я воин храма, - сказал Туча, - у меня нет матери и отца.
     - Так было раньше, - сказал Жало. - Теперь  у  каждого  есть  мать  и
отец. Так говорил Немой Ураган.
     - Ты чего с ним разговариваешь? - прикрикнул на  Тучу  главный  воин,
косой Иней.
     От толчка Жало упал на каменный пол. Дверь заскрипела.  Слышно  было,
как Туча устраивается у двери, с той стороны, стеречь пленников.
     - Я пошел, - сказал Иней. - Не спи.
     - Иди, - ответил Туча. Стало тихо.
     В темноте Жало отыскал руку Речки и  уселся  рядом,  прижался,  чтобы
стало теплее. Стены нависали, сходясь к низкому потолку.  Жало  чувствовал
их.
     - Туча, - сказал он, - наш дух вернется за нами. Он накажет тебя.
     - Не знаю, - сказал Туча. - Старший пошел с ним в храм. Старший знает
пути богов.
     Речка вскрикнула - скользкая слепая змейка скользнула по ступеням.
     - Не бойся, - сказал Жало.
     Туча запел песню о Великой тайне, о дороге к  Темному  ручью.  Желтый
лучик света, проникавший в щель двери, переместился. Туча подвинул поближе
светильник, потому, что как и все люди долины, боялся темноты.
     Речка когтем впилась в ладонь.
     - Что ты? - прошептал Жало.
     - Тише. Здесь кто-то есть.
     - Здесь только змеи.
     - Здесь есть кто-то большой. Он следит за нами.
     Речка втиснулась в угол, к сырой стене, шерсть на спине вздыбилась.
     Теперь и Жало почувствовал чужое присутствие. Чуткие уши не  доносили
не звука. Не было запаха. Не было ничего. Было присутствие. Кто-то стоял в
углу пещеры и разглядывал пленников.
     - Уйди, дух, - сказал Жало. - Уйди, если ты не хочешь нам помочь.
     - Может это наш дух? - спросила Речка.
     - О чем вы там разговорились? - спросил Туча из-за двери.
     Оттуда, из угла пещеры, где стояло что-то, раздался короткий смешок.
     Туча распахнул дверь и сунул внутрь руку со светильником.
     - Что здесь? - крикнул он.
     Светильник на секунду вырвал из темноты человеческую фигуру, неясную,
смутную, уходящую в стену, растворяющуюся в ней.
     - Это не наш дух, - сказала Речка.
     Но Жало думал о другом. Рука  воина  держала  светильник.  Рука  была
близка. Жало рванул Тучу за руку и  тот,  ударившись  о  косяк,  влетел  в
камеру, охнул, упал на каменный пол. Жало ударил  его  еще  раз,  подобрал
копье и, не оглядываясь, побежал вглубь пещеры, по пути,  который  недавно
они прошли все вместе - воины,  их  пленники  и  добрый  дух  с  блестящей
головой. В долине, на свету, их поймают сразу же. Воины едят мясо и хорошо
бегают. Только в темной пещере можно было скрыться и отыскать потом дорогу
к реке. Речка бежала сзади. Память привела к деревянной двери. Страж возле
нее приподнялся испуганно, услышав глухой топот, выставил копье, щурясь  в
темноту, и Жало, выскочивший из-за угла, опрокинул его,  навалился  плечом
на дверь. Та треснула и поддалась. Жало чуть не упал на каменной лестнице.
- Речка едва успела поддержать его. Слабый  отблеск  света  падал  сверху,
впереди ждала Большая Тьма, надежда была на слух  и  обоняние,  и  память,
цепкую память первобытного существа, сохранившую повороты, спуски, подъемы
долгого пути от реки.
     Сзади были крики, рассерженный вой воинов и стук окостеневших подошв.
Жало бежал, вытянув вперед руку с копьем,  угадывая  нависший  камень  или
трещину и иногда, не поворачивая головы, говорил о них Речке,  потому  что
Речка была слабее и бежала, доверяясь ему.
     Преследователи не отставали. Они тоже знали эту пещеру, знали ее куда
лучше беглецов, они были рассержены и должны были догнать,  потому  что  в
ином случае их ждал гнев Старшего. И они боялись его гнева.
     Был большой зал с камнями, вылезающими из пола, и камнями,  подобными
сосулькам, свисающим сверху. Воины были ближе.
     - Скоро мы выйдем? - спросила Речка. - Я устала. Я скоро упаду.
     Жало понял, что  не  добежать.  Догонят.  Он  свернул  в  сторону,  в
неизвестную темноту, забежал за  большую  глыбу  и  упал  навзничь.  Речка
опустилась рядом.
     - Мы отдохнем?
     - Теперь молчи, - прошептал Жало. - Совсем молчи. Не дыши.
     Топот и крики были так близки, что  Жало  с  трудом  удерживал  себя,
чтобы не метнуться дальше, в глубь, куда угодно, лишь дальше от смерти, от
страшных воинов. Он прижался к  земле  и  придавил  рукой  Речку,  которая
вздрагивала, задыхалась и пыталась вскочить.
     - Тише, - молил он беззвучно. - Тише.
     Шаги пронеслись совсем близко, прерывистое  дыхание,  хрип  и  крики,
несущие смерть.
     Потом стало тише.
     - Мы будем ждать? - спросила Речка, приподняв голову.
     - Немного, - сказал Жало. - Они вернутся и будут искать нас.
     - А потом?
     - Мы отдохнем и будем ползти к выходу. Но не главным путем, а  здесь,
среди камней. Ты помнишь сколько бежало воинов?
     - Нет. Много.
     - Может шесть. Может семь. Надо знать. Мы будем  бежать  потом  узкой
пещерой. Если они не все вернутся, мы попадем между ними.
     - Ты убьешь их, Жало?
     - Если один, может быть убью. Если два - они убьют меня.
     Жало устал, ему хотелось прижаться к Речке и заснуть.
     - Ты великий охотник, Жало, - сказала Речка.
     В отдаленных, гулких криках была растерянность.
     - Жало, - сказала Речка. - А может мы побежим обратно, пока они  там?
И спрячемся в деревне.
     - Нельзя, - сказал Жало. - Там Старший. И другие воины.
     - Не будем ждать, - сказала Речка. - Они вынюхивают нас. Ты  слышишь,
течет вода? Пойдем по воде. Она смоет следы.
     - А если вода глубокая?
     - Нельзя ждать.
     - Погоди, - сказал Жало. -  Сейчас  они  побегут  назад  и  тогда  мы
пойдем.
     Они говорили тихо, совсем тихо. Но  пещера  разносила  даже  шепот  и
Старший, бежавший по следам воинов, бежавший молча, потому что  по  крикам
спереди уже  понял,  что  воины  потеряли  след,  бежавший,  заглядывая  в
закоулки и трещины, крадущийся на цыпочках,  -  Старший  услышал  шепот  и
подобрался  совсем  близко,  прежде  чем  Жало  учуял  его запах.  Слишком
близко...
     - Стой, - сказал Старший тихо. - Ты не знаешь пути  в  темноте.  Тебе
некуда бежать.
     Старший мог бы позвать воинов. Вместо  этого  говорил  тихо.  Он  был
осторожен. Стоял в десятке шагов от беглецов, за камнем.  Он  точно  знал,
где они - их выдавал запах и тепло тел. Никто в племени не чувствовал  так
тепло живых тел, как Старший. Он мог бы стать великим охотником.
     Копье ударилось о камень, сломалось и Старший, выйдя вперед, наступил
на древко.
     - Жало, ты больше ничего не можешь сделать. Иди ко мне. И пусть Речка
идет впереди. Духи злы.
     - Не ходи, Жало, - сказала Речка.
     - Но духи и великодушны, - продолжал Старший, будто  не  слышал  слов
Речки. - Они могут и простить тебя. Я не знаю.
     Голоса воинов приближались. Они шли обратно, заглядывая в ответвления
пещеры, перекликаясь.
     - Если ты пойдешь сам, - сказал Старший, - я проведу тебя  обратно  и
запру. И вы будете ждать решения духов. Если придут воины, они тебя убьют.
Они злы и я не могу остановить их. Ты знаешь. Иди.
     - Не ходи, Жало, - молила Речка.
     Жало змеей, на животе, пополз навстречу  размеренному  тихому  голосу
Старшего. Еще немного и можно будет прыгнуть и...
     Старший услышал, почуял, отступил на шаг в сторону  и  Жало  не  смог
ударить его, как  хотел.  Он  упал  рядом,  вцепившись  в  жесткую  шерсть
Старшего и с минуту  было  слышно  лишь  дыхание  врагов,  скрип  зубов  и
шуршание подошв по камням. Речка бросилась на помощь, но  никак  не  могла
разобрать в темноте, где  же  горло  Старшего.  И  тут  Старший  закричал,
хрипло, как зверь, и крик его, путаясь в камнях среди скал,  заполнил  всю
пещеру.
     Воины были уже близко. Когда они навалились  на  беглецов  -  они  не
решались пустить в ход копья, чтобы не ранить  Старшего  -  казалось,  что
громадный мохнатый зверь обхватил их тысячью лап и когтей.  Жало  отпустил
Старшего, разбросал лапы воинов и прыгнул за сталагмит. Он остановился  на
мгновение, - сзади копошились тела, визжала  Речка,  Жало  колебался,  что
делать. И Речка угадала его мысли.
     - Беги, - крикнула она. - Беги! Скорее беги к реке!
     И Жало послушно побежал вдоль пещеры и его подгонял крик Речки.
     Крик стих, лишь отдаленное рычание воинов и невнятные слова  Старшего
неслись вслед по пещере...


     Павлыш снова вышел на площадку перед пещерой.  Куда  провалились  все
воины? Снова ушли в подземелье? Может быть другое  племя  напало  на  них?
Нет, вернее всего что-то неладное  с  пленниками.  Но  соваться  самому  в
черную пещеру, где воины, наверное, знают все закоулки...
     Павлыш заглянул в комнату Старшего. Надо же попасть в  столь  нелепое
положение. В конце концов логика требует, чтобы ты, Слава, оставил в покое
этих существ. Если заняться спасением  окружающих,  можно  добиться  прямо
противоположных результатов. Не  вернуться  ли  тебе,  судовой  лекарь,  к
исполнению своих обязанностей? Но ребят жалко, - парня с девушкой.  Иногда
так хочется руководствоваться своими ненадежными симпатиями и антипатиями!
     Павлыш вошел в комнату Старшего и уселся на шкуру. Здесь было  совсем
тихо и не донимали мухи  -  огромные  зеленокрылые  насекомые,  с  разлету
бившиеся о забрало шлема.
     Сидение в пещере вождя или главного жреца - кто их здесь разберет!  -
было  нелепым.  Конкистадору  пристало  преодолевать   горы   и   джунгли,
забираться в крайнем случае в горы или что-то  переплывать.  Но  сидеть  в
чужой пустой пещере и ждать,  когда  о  тебе  вспомнят,  для  конкистадора
невыносимо.
     В объемистых справочниках по проблемам  контакта,  где  предусмотрено
абсолютно все, есть  параграф:  что  делать,  если  о  тебе  забыли  дикие
хозяева, которые должны трепетать перед  тобой,  либо  выказывать  гневное
недоверие?
     Может сходить на "Компас", справиться у компьютера, а потом вернуться
- к этому времени Старший как раз придет домой и спросит: "А ты что  здесь
делаешь, грозный пришелец?"
     Павлыш улыбнулся своим мыслям.
     Он поднял голову.
     Напротив него, на шкуре, там где так недавно восседал Старший,  уютно
устроился большеглазый юноша. Прижал колени  к  подбородку,  подложив  под
него ладони. Смотрел на Павлыша в упор, глаза его были велики, прозрачны и
зрачок занимал весь глаз, не оставляя белку места. У  юноши  была  длинная
шея и голова была вытянута вверх, сжата с боков, словно природа,  создавая
его, постаралась подчеркнуть птичье изящество этого существа. Юноша был  в
костюме, облегающем его плотно, без швов и складок. Но без шлема.  И  руки
его были пусты.
     - Здравствуйте, - сказал Павлыш и только тогда  удивился.  -  Вы  как
сюда пришли?
     - Я был здесь, - сказал юноша. Глаза его медленно пульсировали.
     Мозг  Павлыша  усиленно  работал,  перебирая  варианты:  откуда   это
существо? Этот юноша? Он знает русский  язык.  Он  здесь  без  шлема,  без
скафандра, одет легко - то есть живет здесь, привычен к этому миру.  Знает
имя Павлыша.
     - Вы были в "Компасе"? - спросил Павлыш.
     - Был, - сказал юноша. - Вы спугнули меня.
     - Почему вы ушли?
     - Вы не спрашиваете, почему я пришел?
     - Это почти одно и то же.
     - Я не хотел зла. Я был любопытен. Я не хотел, чтобы вы меня  видели.
Зачем? Вы спокойно улетели бы обратно. Как  только  дождались  помощи.  Но
когда я понял, что вы меня увидели, у меня возникло  подозрение,  что  вас
тоже охватит любопытство. И я не ошибся.
     - Вы не хотели этого?
     - Нет. И я, к сожалению, недооценил вас. Я не думал, что вам  удастся
проникнуть в долину.
     - Откуда вы знаете мой язык? - спросил Павлыш.
     - Знаю. - Юноша не стал развивать эту тему.  Заговорил  о  другом.  -
Простите,  -  сказал  он,  -  что  вам  пришлось  подвергнуться   стольким
неприятностям из-за аварии. Но, к сожалению, меня  не  было  в  те  дни  в
долине. Я не мог придти к вам на помощь. Потом Старший сказал мне, что его
люди видели падающую звезду. И я заинтересовался.  Сначала  я  решил,  что
корабль погиб. А вы добрались до маяка, не так ли?
     Руки юноши все время были в движении.
     - Так, - сказал Павлыш. - Робот опускался здесь несколько лет назад?
     - Несколько десятилетий, - поправил его юноша.
     - И не обнаружил здесь следов разумной цивилизации.
     - Роботы могут ошибаться. Следы, которые доступны их суждению, должны
быть весьма очевидны.
     - Вы говорите по-русски почти без  акцента.  -  Павлыш  настойчиво  и
безнадежно пытался удовлетворить любопытство.
     - Спасибо за комплимент.
     - Ни Старший, ни воины не были особо поражены моим  появлением.  Меня
это удивило с самого начала.
     - Вот видите, вы наблюдательны, - сказал  юноша  и  остановил  жестом
Павлыша, хотевшего продолжать. - Теперь  выслушайте  меня  внимательно.  Я
обещаю, что завтра же приду к вам на корабль. И тогда все  расскажу.  И  о
себе, и о вас, и о том, почему я знаю ваш язык.  Тут  нет  никакой  тайны.
Однако сейчас у нас очень мало времени. В любую минуту сюда могут войти.
     С этими словами юноша легко вскочил, оказался высок и хрупок.
     - Да, кстати. Где Старший? Неужели мои пленники сбежали?
     - Какие пленники? Вставайте.
     - Жало и Речка. - Павлыш поднялся и  посторонился,  пропуская  юношу.
Ему показалось вдруг, что толкни он его, юноша переломится.
     - Вы уже познакомились?
     - И при очень драматических обстоятельствах...
     - Жало и Речка сидят в отведенной для них камере. Ничего  с  ними  не
сделается. Я там был несколько минут назад. -  Юноша  задержался  в  двери
темным силуэтом, тонкие руки замерли в воздухе.
     -  Я  вас  прошу  и  это  весьма  серьезно,  -  сказал  юноша,  -  не
вмешивайтесь в дела этой долины. Я  сейчас  уведу  вас  отсюда,  лишь  мне
известным путем. Потом постараюсь распутать то, что вы натворили.
     - Я ничего такого не натворил.
     - Не перебивайте меня. Вы будете ждать  меня  на  корабле.  Я  приду.
Может даже не завтра, а сегодня же, через несколько часов.  И  даю  слово,
что все расскажу. Ясно? А сейчас следуйте за мной. И чем скорее забудут  о
вас в этой долине, тем лучше. Опасны не ваши действия, а сам  факт  вашего
появления.
     Над площадкой вились твари, суетились над входом в  пещеру.  Разогнав
их взмахом руки, навстречу шел Старший. Он опустил  руку,  обтер  когти  о
шерсть на бедре, наклонил набок голову и что-то проворчал про себя.
     Юноша замер на месте и Павлыш чуть было не налетел на него.
     - Поздно, - сказал юноша по-русски.  -  Опоздали.  Молчите.  Говорить
буду я.
     И тут же заверещал лингвист, потому  что  юноша  перешел  на  местный
язык.
     - Ты где пропадал? - спросил он. Голос его был высок и отрывист.
     Два  воина,  вышедшие  из  пещеры  вслед  за  Старшим,  остановились,
попятились назад, в темноту.
     - Великий дух! - воскликнул Старший, сгибаясь к земле и  запрокидывая
при этом  голову  вверх,  чтобы  не  упустить  глазами  взгляда  юноши.  -
Повелитель духов, я виноват перед тобой. Но я думал, что  он  лживый  дух,
подосланный Великой Тьмой.
     - Иди за мной, - сказал юноша, обходя Павлыша и  отступая  к  комнате
Старшего. - Не дело разговаривать под открытым небом. Нас могут увидеть. А
видеть меня нельзя.
     - Ты прав, великий дух, - согласился, касаясь когтями земли, Старший.
- Пусть стены закроют нас от чужих глаз.
     Павлыш мог поклясться, что на лапах Старшего была кровь.


     - Говори, - сказал юноша, обращаясь к Старшему. Руки  его  все  время
были в движении, казалось, что они живут независимо от тела. - Говори, что
произошло.
     - Они бежали, - сказал Старший. - Я не знаю как.
     - В чем их грех? - спросил юноша. - Я видел их в пещере. Но не  знаю,
в чем их грех. Говори быстро.
     - Мы поймали их, - сказал Старший. - Они бежали, но мы поймали их.
     - Говори сначала.
     - Ты не знаешь? - Старший поднял голову и Павлыш увидел  кровоточащие
порезы на его шее, наверно следы когтей.
     - Не спрашивай духа, - рука юноши взлетела вверх и длинный  палец  на
секунду замер у лица Старшего. - Ты знаешь, что  нельзя  спрашивать  духа.
Если я сказал, что хочу знать - рассказывай.
     Тыльной стороной лапы Старший вытер кровь с шеи.
     - Она была плохая, - сказал он. - Ты помнишь, дух, что отец ее пришел
с гор. Мы хотели убить его, но ты сказал - пусть живет.
     - Ее отца звали Немой Ураган? - спросил юноша.
     - Да, Немой Ураган. Потом он  хотел  уйти  из  долины.  Его  пришлось
унести в храм. Ты помнишь.
     - Я помню, - сказал юноша. - И у него осталась дочь?
     - Речка. И еще был один  молодой.  Жало.  Он  тоже  наслушался  речей
Немого Урагана. Он хотел уйти. Речка ушла с ним.
     - Как он узнал дорогу?
     - Наверно Немой Ураган рассказал ему о пути в скалах.
     - Я же велел найти путь, по которому прошел Немой Ураган  и  завалить
путь камнями.
     - Путь берегла Белая смерть. Путь мог пригодиться.
     Юноша забыл о присутствии Павлыша. Пальцы  его  пробежали  по  груди,
засуетились у плеч.
     - Ты хочешь сказать, что они ушли к реке?
     - Да. Они ушли к реке. На рассвете. Когда я узнал, я послал  вдогонку
воинов. Через пещеру. Воины догнали их. И Белая смерть тоже.
     - Они ушли от Белой смерти?
     - Они не ушли. Но твой брат убил Белую смерть.
     - Мой брат? - удивился юноша.
     Старший мотнул головой в сторону Павлыша.
     Юноша только тогда вспомнил о существовании Павлыша.
     - Вы?
     - Тут я и появляюсь на сцене, - признался Павлыш. Чувствовал он  себя
неловко. Будто залез в чужой огород и попался сторожу.
     - Виноват я сам, - быстро сказал юноша по-русски. - Не надо было  мне
отлучаться.
     - Они вернулись вместе, - сказал Старший,  не  глядя  на  Павлыша.  -
Воины не смели спорить с духом.
     - Хорошо, что вы не продолжали творить суд и расправу, - сказал юноша
Павлышу.
     - Я не агрессивен, - возразил Павлыш, подходя к копьям,  сваленным  в
углу и пробуя пальцем каменное острие.  -  Скорее  я  -  зевака.  Я  готов
неделями наблюдать, как ползает кузнечик по листу лопуха или  как  убирают
снег на улицах. Между прочим, удивительное зрелище.
     Юноша поморщился, словно ему было больно.
     - Не время шутить, - сказал он  и  обернулся  к  Старшему,  приглашая
продолжать.
     - Великий дух вчера сказал, что может придти его брат. Но  глаза  мои
обманули меня. Я старый человек и недостоин быть Старшим.  Боги  наградили
твоего брата плотью.
     - Боги всемогущи, - сказал юноша назидательно.
     - Твой брат чуть не погиб, провалившись в ловушку на тропе. Я  решил,
что меня обманули духи тьмы. Ты же оставил меня в неведении.
     - А что с Речкой и Жалом? - спросил Павлыш.
     Старший  не  отвечал.  Он  молчал,  смотрел  на  юношу,  словно  ждал
разрешения говорить.
     - Говори, - сказал юноша.
     - Мы настигли их.
     - Они в темнице?
     - Его скоро поймают. Воины гонятся за ним.
     - Так, - юноша наклонился вперед, чуть не касаясь Старшего  кончиками
вытянутых, дрожащих как струны, пальцев. - Так.
     - Не гневайся, великий дух. Его поймают.
     - А Речка где? Что с девушкой? - спросил Павлыш.
     - Ее догнали. Она дралась как дикий зверь.
     - Что с ней?
     - Она умерла.
     - Как? - юноша качнулся вперед.
     - Я не мог остановить воинов. Она дралась. Воины были злы.
     - Без моего разрешения? - Юноша взмахнул рукой, будто  хотел  ударить
ею по камню.
     Ушибется, - мелькнула мысль у Павлыша.
     Рука свободно прошла сквозь камень  и,  заметив  это,  юноша  тут  же
подтянул ее к груди, кинул взгляд  на  Павлыша  и  сказал  быстро,  словно
ничего не произошло:
     - Ты совершил плохое дело, Старший. Ты ослушался богов, ибо  сказано,
что нельзя убивать, не получив слова.
     - Я виноват, великий дух.
     Старший был и в самом деле напуган. Его даже не удивило  происшествие
с рукой великого духа. Он склонил голову, спрятал ее в шерсти плеч, острые
локти торчали под углом к вздыбившемуся хребту.
     - Ты убил девушку. Ты упустил Жало. Куда он побежал?
     - К долине, к реке. Но  его  настигнут  у  завала.  Я  бы  побежал  с
воинами, но я стар и не могу бегать быстро.
     Юноша на мгновение прикрыл глаза, думал. Посмотрел на Павлыша, сказал
по-русски:
     - Прошу вас, не волнуйтесь, посидите здесь.  Никуда  не  отлучайтесь.
Если бы не вы, девушка была бы жива.
     - Хорошо, - ответил Павлыш растерянно.
     Юноша обернулся к Старшему:
     - Иди за воинами. Ты вернулся, потому что боялся Жало. Ты  не  хочешь
умереть. Иди за воинами. Я пойду вперед и  увижу,  куда  побежал  Жало.  Я
укажу тебе путь. Иди же.
     Старший, пятясь, выполз из пещеры, зашлепал подошвами.
     - Я скоро вернусь, - сказал юноша. - Я - напрямик.
     Он встал и направился к дальнему углу пещеры.
     - Ждите.
     Он вошел в стену, словно канул в густой туман.


     Жало добежал до завала. Тонкие лучики света прорывались в щели  между
камнями и вдоль каждого лучика струился теплый живой воздух.
     Речка молчала. Сейчас Жало не думал  о  ней.  Он  видел  лишь  камни,
черные камни и свет, пробивающийся сквозь них. Он толкнул глыбу, она  чуть
шевельнулась, но не сдвинулась с места. Теперь  уже  были  слышны  шаги  и
крики, совсем недалеко - а может еще далеко - звук по пещере летит не так,
как на земле.
     Жало навалился на камень плечом, отпрыгнул в  сторону,  когда  камень
все-таки не поддался, отбежал на несколько шагов, снова бросился на  глыбу
и снова неудача. Было бы время, он не спеша бы расшатал камни, нашел  тот,
который держит на себе завал.
     Шаги сзади на мгновение затихли. Воины слушали.
     - Он там! - Это был голос Инея.
     Жало  толкнул  самый  верхний  камень,  тот  отвалился  и   покатился
навстречу яркому солнцу и лучи солнца ослепили беглеца.
     - Вот он, - голос был совсем близко.
     Жало нырнул в отверстие и, обдирая шерсть на  боках,  рвался  наружу,
как червяк, зажатый в пальцах. Он тянул себя обеими руками, перебирая  ими
по откосу, подтягиваясь к острым краям скал. В последний  момент  в  пятку
ударило копье, брошенное подбежавшим ближе других воином...  Но  Жало  уже
катился по камням и траве, не чувствуя  боли,  вскочил  на  четвереньки  и
побежал громадными скачками вперед, к реке, поджимая раненную ногу.
     Его спасло именно то, что он не  сумел  разобрать  завал  у  входа  в
пещеру. Отверстие, сквозь которое он выскользнул, было узко даже для него.
Не подгоняй его ужас, он никогда бы не протиснулся в эту дыру.  Первый  же
воин, устремившийся за ним, плечами заклинился в камнях и прошло несколько
минут, прежде чем улеглась свалка у завала - раскаленные погоней,  запахом
крови, воины мешали друг другу. А когда они, раскатив  камни,  выбежали  в
долину, Жало был уже у самой реки.
     Он приостановился на мгновение. Глаза привыкли к свету, страх, только
что державший в когтях все его тело, отступил куда-то к  спине,  таился  в
позвоночнике, ждал, что копье вонзится в хребет, пригвоздит к земле.  Жало
метнулся за дерево,  обернулся.  Воины,  суетившиеся  у  входа  в  пещеру,
казались маленькими, почти нестрашными.  Жало  услышал  собственный  хрип,
дыхание металось в горле, руки были пусты: ни палки рядом, ни камня.  Река
бурлила на перекате и Жало знал, что идти надо дальше, на  ту  сторону,  к
низким холмам.
     Он ступил в воду. Вода была теплее,  чем  в  ручье,  что  протекал  у
деревни. Но в ручье вода лишь чуть покрывала камни на дне, здесь  впереди,
она становилась темной и не  видна  была  земля,  которая  скрывается  под
водой. Но Жало не думал об этом. Воины заметили его и бежали вслед. Из-под
разрезанной копьем ступни потянулась красная струйка, смешивалась с  водой
и мелкие черви уже сплывались, чтобы полакомиться кровью.
     Жало сделал шаг вперед и нога провалилась  по  колено  в  мягкий  ил.
Следующий шаг вел в синеву. Вода подталкивала беглеца. Он зашел  по  пояс.
Тот берег был еще далеко. Почти так же далеко, как будто он и не вступал в
воду. Жало показалось, что воины уже догоняют его. И он, не прекращая идти
вперед, оглянулся. Нет, воины отстали... Нога потеряла опору, дна не было,
Жало с головой рухнул в  воду,  река  подхватила  его  и  понесла,  крутя,
затягивая вглубь, не давая вздохнуть...
     Жало рванулся вверх, к воздуху, мелко дергал руками и ногами... Может
быть он бы и выплыл, инстинкт щенка,  брошенного  в  воду,  память  о  тех
отдаленных временах, когда предки его жили в воде,  существовал  где-то  в
теле, но река была быстра. Она не давала плыть, крутила в водоворотах,  но
она же и выбросила его на  недалекий  перекат,  ударила  о  гальку,  и  не
сознавая, что делает, Жало выпрыгнул из воды, как  выпрыгивает  испуганная
рыба.
     Здесь было мелко.
     Жало стоял покачиваясь, широко расставив ноги, не решаясь сделать  ни
шага, чтобы река вновь не подхватила его. В  ушах,  залитых  водой,  стоял
ровный шум. Но где преследователи?
     Жало посмотрел назад. Вода, стекавшая по лицу, заливала  глаза.  Жало
обтер ее с глаз - и было больно дотрагиваться до лица. Воины уже подбежали
к реке и столпились там, где  его  подхватила  и  потащила  река.  И  Жало
увидел, как один из воинов поднял руку с копьем.
     Когда копье шлепнулось в воду, чуть-чуть не долетев до беглеца,  Жало
уже бежал снова. В одном месте он снова провалился по пояс, но тут же  дно
поднялось - он бежал  уже  по  мелкому,  прозрачному,  прогретому  солнцем
плесу, а воины кричали что-то вслед, непонятно, - все еще  шумела  в  ушах
вода - воины не решались войти в реку, потому, что бывали в долине  раньше
и боялись большой воды.
     Жало забился ы кустарник, упал, пополз вглубь, забыв  о  зверях,  что
таятся в колючках, оставляя широкий след - клочья шерсти и пятна крови. Но
кусты, пошептавшись, вновь смыкали листья и ветви, и  Жало  полз  и  полз,
даже когда уже потерял сознание.
     Очнулся он, может через несколько дыханий, а может через половину дня
- он не мог сказать. Рядом кто-то беззвучно шел сквозь кустарник. Жало  не
тронули ни звери, ни ползучие птицы, ни мокрые  змеи,  скользившие  рядом,
чтобы посмотреть, кто  осмелился  забиться  в  чащу.  Но  в  непостижимом,
бесплотном, беззвучном присутствии кого-то,  была  беда,  опасность.  Жало
замер, заставив себя прервать неровное дыхание. Он смотрел между воздушных
корней.
     Там, через прогалину, быстро  шел  дух,  -  нет,  не  тот,  утренний,
добрый, а настоящий Великий дух, которого Жало видел, когда его  и  других
мальчиков Старший привел  в  храм,  где  они  должны  были  пройти  Первое
испытание. Тогда этот дух сидел на троне в храме, одетый в  золотой  плащ,
окруженный ярким сиянием. Тогда дух был милостив и спрашивал о  разном.  И
велел делать нечто, о чем и Жало и  другие  мальчики  забыли,  потому  что
Великий дух приказал им об этом забыть.
     Дух шел прямо, кусты перекрывали ему путь колючими ветвями, но дух не
останавливался, не разводил  ветви,  -  колючки  входили  в  его  грудь  и
пронзали ноги, корявые стволы исчезали в нем и выходили  вновь  из  спины,
когда дух проходил дальше. Для духа не было преград. Дух искал его,  Жало,
ничтожного беглеца, песчинку,  нарушившего  Закон  долины,  убежавшего  от
смерти. И Жало вспомнил, а это дозволено было запомнить в  храме,  что  он
должен всегда и во всем слушаться Старшего, потому что  Старший  выполняет
волю богов. И горе тому, кто осмелится этого не сделать.
     Дух был один. Воины, видно, остались у реки.
     Дух остановился, будто в нерешительности. Наверно почуял беглеца. Дух
смотрел в ту сторону, где укрылся Жало.
     - Выходи, - сказал он громко. - Выходи и будь послушен. Я вижу тебя.
     Руки оперлись о траву, подчиняясь приказу,  дрогнули  ноги,  стараясь
послушаться. Но Жало был слишком слаб и слабость  эта,  старание  победить
израненное тело, задержала его,  не  позволила  даже  открыть  рот,  чтобы
откликнуться, отдать себя во власть всемогущему, всевидящему духу.
     И эта задержка привела к странному. Дух повернул  в  другую  сторону,
отвернулся от тянущегося к нему Жало и громко сказал:
     - Выходи, я вижу тебя!
     Но теперь он не мог видеть Жало. Он смотрел не на него. И Жало  вдруг
понял, что дух не всемогущ. Что дух не увидел  его,  говорил  просто  так,
пугал, надеялся на то, что Жало сам придет к нему.
     Дух пошел дальше,  удаляясь,  проходя  сквозь  кусты,  сквозь  стволы
низких деревьев, бесплотный, но схожий с человеком. Кусты не шевелились  и
не было слышно шагов.
     И Жало вновь потерял сознание.


     - Логическая неувязка, - сказал Павлыш  вслух.  Он  вновь  уселся  на
шкуру. Он был растерян и обижен. Больше обижен. Он не был виноват в смерти
Речки. Если ее убили воины, они это сделали без него. Наоборот, он же спас
ребят от Белой смерти. Юноша боялся Павлыша. Нет, не самого Павлыша, - что
ему Павлыш, если он может проходить сквозь стены?  От  боялся  присутствия
чужого человека в долине. Этим как-то нарушались его планы. И убежали Жало
с Речкой, во второй раз уже убежали, без всякой  помощи  Павлыша.  Он  был
тогда внизу, у храма. Да, а как же юноша проходит сквозь стены? Значит  ли
это, что на Форпосте обитает раса "юношей", столь далеко  ушедшая  вперед,
что  добилась  проницаемости   материи?   Значит,   цивилизация   деревни,
высокоразвитая, и в то же время не технологическая - без городов, машин...
Где же она прячется? Под  землей?  В  океане?  И  посылает  миссионеров  к
отсталым племенам? Космос велик и неразгадан, - люди коснулись лишь  самых
краев его, разгадали лишь первые тайны...  И  уж  совсем  сказочный  образ
возник в мозгу -  раса  существ,  бесплотных,  полупрозрачных,  живущих  в
воздухе, в облаках, повелевающая приземленными грубыми дикарями... Чепуха.
Юноша был вполне телесен, никуда не взлетал  и,  если  ему  надо  было,  -
убегал на ногах. А камень? Как рука прошла сквозь  камень?  Движение  было
нечаянным - проницаемость юноши не была сознательным действием.  А  почему
тогда он не провалился сквозь землю?
     Павлыш  постучал  пальцем  по  плоскому   камню-столу.   Камень   был
прохладен, безнадежно тверд. Над проницаемостью бились ученые на Земле и у
Корон. Но пока без практических результатов. Павлыш  подошел  к  стене,  к
тому месту, в которое ушел юноша. Никакой потайной  двери,  никакой  щели.
Все происходило без фокусов.  И  вряд  ли  можно  говорить  об  оптических
иллюзиях.
     Невнятные  голоса  донеслись  снаружи.  Зашуршал  лингвист,  не  смог
разобрать о чем говорят.
     Павлыш подошел к выходу. В долине потемнело: скрылось солнце,  рваная
туча  прилетела  с  моря,  шла  низко,  касаясь  вершин  скал.  Два  воина
спускались по тропе,  волоча  за  собой  человеческое  тело.  Тело  Речки.
Остановились перед трещиной, куда чуть не  провалился  Павлыш,  совещались
как перетащить тело  вниз.  А  на  дне  долины,  у  хижин,  тоже  возникло
движение, словно только сейчас туда докатилась весть  о  чем-то  неладном,
плохом, происходящем в пещере. Горстка  фигурок  неуверенно  и  бестолково
продвигалась к ручью и замерла на берегу, словно  ручей  был  рубежом,  за
который невозможно перейти.
     Роль наблюдателя, зеваки, хороша и интересна лишь тогда,  когда  тебя
не мучает желание вмешаться, пока не начинает грызть  ощущение  того,  что
ты, оставаясь наблюдателем, теряешь нечто важное, то, что  не  ускользнуло
бы от тебя, будь  ты  участником  событий.  А  бывает  и  так,  что  может
понадобиться твоя помощь.
     Черт с ним, с обещанием сидеть в пещере. Павлыш быстро пошел вниз,  к
воинам, стараясь не выпускать их из виду.
     Один из воинов легко перескочил через трещину. Второй - перекинул ему
конец веревки, обмотанный вокруг тела девушки. Затем  последовал  за  ним.
Вдвоем они потянули тело к себе,  оно  сползло  в  трещину  глухо,  влажно
ударилось о стену. Воины выволокли его наверх и  пошли  дальше,  вниз,  не
оглядываясь. Желтая пыль поднималась от их шагов, клубилась над Речкой.
     Павлыш догнал их у храма. Один из воинов услышал шаги,  взглянул,  не
испугался, решил, что так и надо, раз дух следит  за  их  действиями.  Они
втащили Речку в темную дверь, бросили тело внутри,  но  сами  в  храме  не
остались. Вышли и присели на ступеньках.
     Дверь медленно закрывалась.
     Павлыш толкнул ее, прошел мимо отводивших глаз воинов, толкнул дверь,
мягко поддавшуюся от толчка. За дверью обнаружился небольшой круглый  зал,
слабо, но ровно светился заглаженный купол потолка.
     Помещение было пустым.
     Павлыш стоял спиной к полуоткрытой двери, глядел на пол,  где  должно
было лежать тело девушки, и чувствовал  физическую  усталость  от  нелепых
загадок планеты. Воины не могли унести Речку далеко. Для этого  просто  не
хватило бы времени. Подходя к храму, Павлыш отлично видел,  что  они  были
внутри меньше минуты - ровно столько, сколько требовалось,  чтобы  втащить
тело, оставить его в зале и вернуться к выходу. Никакого люка на  полу  не
было. Камень, выровненный, правда, но самый настоящий камень. Значит, если
отвергнуть мистику, кто-то ждал воинов в храме и взял у  них  тело.  Отнес
куда-то  дальше,  во  внутренние  помещения.  Возможно  другие  воины  или
служители храма. Должна быть еще одна дверь. Значит сейчас Павлыш стоит  в
"прихожей".


     Свет,  падавший  прямоугольником  от  входа,  чуть-чуть  не  достигал
дальней стены, и по освещенному полу от башмаков Павлыша  протянулись  две
темные полосы - тень ног. Дверь, в следующий  зал,  находилась  в  том  же
направлении, спрятанная за каменной плитой,  стоявшей  торчком  у  дальней
стены. Поэтому Павлыш ее не заметил сразу. Там,  спереди,  было  шуршание,
легкий стук, возня. Павлыш достал пистолет, взвесил на  ладони  и  положил
обратно. Как сказал юноша, он уже достаточно натворил дел в долине.  Да  и
вряд ли воины осмелятся тронуть духа. Если на то нет специального указания
Старшего. Сзади прилетел порыв мокрого ветра - двигался дождь.
     Павлыш обогнул плиту. За ней обнаружился ровно  вытесанный  проем  и,
прежде чем вступить в темноту очередного  за  сегодняшний  день  коридора,
Павлыш включил шлемовый фонарь, запрокинул  голову,  посмотрел  наверх.  В
каменном косяке была щель - дверь опускалась сверху.
     Будь что будет. Павлыш быстро шагнул за порог.
     - Есть кто живой? - спросил  Павлыш.  Повел  головой  -  конус  света
упирался в стену, метнулся, рассеялся в темноте...
     И тут же зажегся свет.  Он  возник  сверху,  расширяясь,  разгораясь,
обозначая сперва темные формы окружающих предметов, потом заползая в  углы
выстраивая вещи, давая им цвет и фактуру.
     Тело девушки лежало на низком ложе, укрытом светлой блестящей тканью.
Голова была повернута набок, губы приоткрыты, желтеет полоска зубов,  руки
приподняты к груди, словно в попытке защититься,  судорожно  сжаты  темные
кулачки. За ложем - длинный серый пульт. Кнопки, индикаторы,  экранчики  -
глаза.  Щупальцы,  руки,  лапы  вылезают  из   серого   металла,   повисли
безжизненно, замерли под странными углами. Две машины тоже  с  щупальцами,
множество  ножек  поддерживает  их  над  полом,  наверно  роботы,  застыли
неподалеку, перемигиваются огоньками. Свет  ярок  в  громадном  зале,  там
дальше ящики, шкуры животных,  банки  и  сосуды  с  внутренними  органами,
образцами растений. Странный музей, лаборатория, жилище миссионера.
     А может и он гость здесь, пришла мысль.  Не  смог  улететь,  застрял,
коротает век, командуя диким племенем?
     Павлыш думал так, а сам  склонился  над  девушкой.  Может  еще  можно
что-нибудь сделать? Может еще жива?
     Девушка была жива.
     Формально жива. Раз, другой  сократилось  умирающее  сердце.  Пропал,
снова возник пульс. Павлыш достал диагноста. Диагност был мал, умещался  в
ранце, взял его  Павлыш  на  всякий  случай,  скорее  по  профессиональной
привычке. Диагност зажужжал, впился в грудь девушки тонкой иглой, протянул
стрекало ко лбу, заглянул под веко. Был наверно доволен, разумная машинка,
соскучившаяся по работе. Роботы подъехали поближе, Павлыш сказал им:
     - Не мешайте.
     Один из роботов отстучал непонятное. Зацокал.
     Лингвист молчал - не понял.
     Проводки, тончайшие гибкие кабельки протянулись от диагноста к  ногам
и рукам девушки. Потом защелкал  морзянкой  огонек  на  макушке.  Работая,
диагност готовил шприц. Присоски обхватили горло, под давлением вгоняя под
кожу стимулянты. Диагност  мог  оказать  первую  помощь,  не  советуясь  с
Павлышем.  Если  помощь  нужна  срочно.   Откинулась   крышка,   выскочила
пластиковая карточка.  Павлыш  прочел  предварительный  диагноз:  переломы
ребер, ссадины, ушибы, повреждения внутренних органов,  кровоизлияния.  Он
не хотел бы оказаться на месте Речки. Оставил диагноста  на  месте,  пусть
сигнализирует, если что случится. Сам открыл карман -  аптечку.  "Возможен
летальный исход" повторил заключительную фразу доклада диагноста.
     Работать было приятно. Павлыш понимал чувства диагноста, не отказывал
машине в  праве  на  них  -  сам  соскучился  по  работе.  Предоставлялась
возможность - спасти жизнь. Диагност выкинул вторую карточку -  результаты
анализов. Без них нельзя было продолжать лечение. Состав крови,  антитела,
температура. Кое-чего можно будет сделать и  своими  силами.  Нужна  вода.
Местная вода.
     - Послушай, - сказал Павлыш роботу, пользуясь лингвистом, настроенным
на местный язык. - Сбегай за водой к ручью.
     Робот не двинулся с места.
     - Не понимаешь, когда с тобой разговаривают?
     Робот молчал.
     - Придется самому сходить. Только  предупреждаю,  -  Павлыш  старался
казаться строгим. - Чтобы до девушки не дотрагиваться. Ясно?
     Потом диагносту:
     - Останешься здесь, лапушка. Чуть что - сигнализируй. Павлыш настроил
внутреннюю связь на диагноста. В ушах неровно застучало сердце  Речки,  со
всхлипом тянулся воздух в легкие.
     Павлыш побежал к выходу, за водой.
     Роботы стояли неподвижно.


     У входа  был  шум,  свалка.  Воины  пытались  задержать  растрепанную
женщину. Та рвалась к ступеням, бормотала, вскрикивала невнятно. Несколько
других женщин стояли поодаль, не вмешиваясь, лишь подбадривали нападающую,
ругали воинов.
     Щелкнул включился лингвист.
     -  Убийцы!  Звери,  подземные  черви!  Убийцы!  -  лингвист   пытался
перевести речи всех женщин одновременно,  торопился,  сбивался,  сам  себя
перебивал:
     - Отойди! Узнает Старший, ты не будешь жить! Не кусайся!
     Это слова воинов. И снова:
     - Убийцы! Где мои дети? Я видела  снизу!  Мы  видели  снизу,  как  вы
тащили Речку! За что ее убили? Звери!
     Воины не решались пустить в ход копья,  опасались  остальных  женщин,
может быть их собственных матерей, теток, сестер.  Лишь  отталкивали  мать
Жало, огрызались, рычали.
     Первыми Павлыша увидели женщины, стоявшие в стороне.
     - Дух! - закричала одна из них.
     Женщины отпрянули, спрятали лица от взора духа. Замерли  воины.  Лишь
мать, не слыша ничего, билась, пыталась пробиться к храму.
     - Остановитесь, - сказал Павлыш.
     Женщина  услышала,  заметила  его.  К  удивлению   Павлыша   она   не
склонилась, как остальные - казалось, ее ярость удвоилась.
     - Ты убил ее!
     Воины скрестили копья, она повисла на них, размахивая когтями.
     - Ты их мать? - спросил Павлыш.
     - Убийца!
     - Она мать Жало, - сказал воин.
     - И Речка ее дочь, - крикнула из толпы старуха. - Речку привел к  ней
Немой Ураган.
     - Мои дети! Где мои дети?
     Женщина укусила одного из воинов в плечо и тот выпустил копье, прижал
ладонь к шерсти.
     - Ты жестокий дух! Духи - убийцы! Они убили моих детей!
     Женщины говорили - да, да, - но тихо, прикрывая лица руками.
     - Спокойно, - сказал Павлыш. - Я пока никого не убил.
     - Вот придет Старший, он узнает о твоих  словах,  женщина,  -  сказал
воин, вцепившись здоровой рукой в волосы женщины.
     - Где Речка? Где Жало?  -  кричала  женщина.  -  Они  были  красивые,
смелые, добрые. Они лучше всех в деревне! За что ты убил Речку? Я  видела,
как вы тащили ее, чтобы духи вынули из нее сердце.
     Женщины вторили ей, словно хор в греческой трагедии.
     -  Сколько  же  нужно  повторять!  -  закричал  тогда  Павлыш,  чтобы
перекрыть гам. - Речка жива. Она только больна, ранена.
     В ушах - передавал диагност - слабо билось сердце Речки.
     - Пусти меня к ней.
     - С удовольствием. Только сначала нужна вода. Кувшин с  водой.  Пусть
мне принесут.
     - Вода?
     - Да, для Речки. Она хочет пить, разве непонятно?
     - Сейчас, - сообразила девушка из хора и замелькала  черными  пятками
по тропинке вниз, к ручью.
     - Дух просит воды! - в священном восторге подхватили другие женщины.
     Еще две или три из них бросились вслед за девушкой.
     Ну вот, вроде намечается прогресс, подумал Павлыш. Юноша опять  будет
недоволен, хотя я, кажется, укрепляю его репутацию среди жительниц долины.
     - А где Речка? Я хочу ее видеть, - сказала мать Жало.
     - Погоди. Принесут воды, вместе пойдем.
     - Ей больно?
     - Она выздоровеет, - вежливо заверил женщину Павлыш. - Через  полчаса
или через час вы сможете взять ее домой.
     Воины успокоились, уселись на ступеньки у ног Павлыша.  Мать  стояла,
сгорбившись, глядела в землю. Ждала. Она непочтительно говорила  с  духом,
она была вне себя и заслужила кару.
     Первые капли дождя вздыбили пыльные фонтанчики на площадке. Стемнело.
     -  Будет  большой  дождь,  -  сказала  старуха,  вроде  бы  та,   что
встретилась недавно Павлышу у ручья. Она осталась стоять на краю площадки.
- Старуха знает  травы,  -  сообщил  доверительно  духу  воин,  запрокинув
клыкастую голову.
     - Это хорошо, - согласился Павлыш. - Она пойдет со мной в храм.
     - Людям нельзя в храм, - сказал воин.  -  Только  когда  Великий  дух
призовет их.
     - Я не пойду, - сказала старуха. - Если Старший отдаст Речку  матери,
я приду в ее дом. Я знаю травы.
     Две девушки, запыхавшись,  волокли  по  тропинке  неровно  слепленный
кувшин. Вода выплескивалась на землю.
     - Давайте, возьму, - сказал Павлыш.
     Девушки не посмели приблизиться к нему,  опустили  кувшин  на  землю.
Павлыш поднял его и, всходя по ступенькам, сказал матери:
     - Можете идти со мной.
     Потом воинам, хотевшим было воспротивиться:
     - А вас я позову потом. Вы мне можете пригодиться.
     Женщина мелко семенила за  Павлышем,  не  оглядываясь,  не  отставая.
Роботы, завидя ее, двинулись было навстречу. Павлыш остановил их:
     - Без вас обойдемся. А то обесточу.
     Роботы не поняли. Они, тихо жужжа, подбирались к женщине. Усики на их
головах шевелились, вынюхивали. Женщина стояла рядом, она даже не  увидела
Речку, зажмурилась на ярком свету, при виде машин.
     Павлыш опустил кувшин около ложа, выставил  руки  вперед,  решительно
отпихнул роботов. Те остановились.
     - Прямых действий вы  побаиваетесь,  -  сказал  Павлыш.  Обернулся  к
женщине:
     - Гляди на свою Речку, только не мешай мне. Машины тебя не тронут.
     Женщина опустилась на корточки в ногах Речки так, чтобы не  выпускать
роботов из виду, косилась на них опасливо. И шептала: "Что они  сделали  с
тобой, маленькая? Что они с тобой сделали?"
     Диагност уже заготовил целую кипу карточек  -  докладов  о  состоянии
больной. Павлыш забрал карточки, быстро просмотрел их. Женщина  разглядела
диагноста и спросила снизу, не отрывая от него глаз:
     - Что он там делает?
     - Это мой друг, - сказал Павлыш, - маленький дух. Он лечит.
     Женщина протянула вперед руку, гладила ступни девушки.
     Не было кружки, чашки. Павлыш забыл попросить принести что  -  нибудь
поменьше. Пришлось отвинтить колпачок с фонарика диагноста. В воде  Павлыш
растворил лекарства, дал их попробовать своему маленькому духу. Тот сверил
состав со своими данными, дал добро. Павлыш влил содержимое колпачка в рот
Речке. Другой рукой держал кисть, - пульс был ровным, - диагност не  терял
времени даром. Через  минуту,  длинную,  молчаливую,  диагност  засуетился
вновь. Лекарства оказывали должный  эффект.  Речка  застонала,  приподняла
руку, словно защищаясь, открыла глаза. Павлыш думал, что  она  испугается,
но она сразу узнала его.
     - Ты здесь? - сказала она чуть слышно, - а где Жало?
     - Он убежал от них, - сказал Павлыш.
     - А где ты был раньше? Почему не пришел?
     - Я не знал.
     - Плохо, - сказала девушка. - Они меня били.
     - Все, - сказал Павлыш. - Больше это не повторится.
     Он не был уверен, что говорит правду -  сегодня  он  уйдет  отсюда  и
оставит их беззащитными. Кто же этот юноша?
     - Не уходи от нас, - сказала Речка.
     Если она и удивилась,  увидев  его  утром,  у  реки,  то  теперь  уже
воспринимала его присутствие как нечто естественное. Он был ее дух, добрый
дух, потому что она верила в духов и хотела в них верить, ибо миром,  даже
таким  бедным,  люди  управлять  не  в  состоянии.  Могучие  силы  неба  и
подземелий поступают как хотят с маленькими людьми.
     - Не уходи, - прошептала мать.


     Жало выбрался из пещеры без всяких приключений. И воины Старшего  его
не догнали, и Белая смерть не заметила.
     Жало очень устал и хотел бы поспать. Он даже присел на  корточки  под
большим деревом и подумал, - я посплю, а потом проснусь и  побегу  быстро.
Это была очень хитрая и удобная мысль - глаза сразу  стали  закрываться  и
голова клониться на грудь.
     Но тут Жало вспомнил о Речке. Может она живая?  А  может  ее  еще  не
убили? Он не может оставить ее кровь неотомщенной. Так  нельзя  делать.  А
если он будет спать, Старший отнесет Речку в пещеру Великому духу и там ее
разрежут...
     Стало страшно, что Речку разрежут. Жало  даже  завыл,  так  ему  было
страшно. Даже себя он так не жалел.
     От  страха  Жало  вскочил  -  сразу  сон  ушел.  Он  поднял  копье  с
раздвоенным наконечником, которое отобрал у воина и  начал  переступать  с
ноги на ногу в такт движениям, превращая вой в песню - как поют старухи  в
день мертвых.
     Он знал, что надо делать. Надо бежать.
     Надо бежать до сломанного дерева с разбитым молнией стволом.
     Надо бежать до скалы, похожей на три составленных в один пальца.
     Надо бежать до ямы, на дне которой растут колючие кусты.
     Надо бежать до того места, где в речку впадает ручей с желтой водой.
     Надо бежать вверх по этому ручью...
     Это была  песня.  И  песню  Жало  выучил,  потому  что  Немой  Ураган
заставлял его петь ее каждый вечер тихо, чтобы не слышно было  в  соседней
пещере. Немой Ураган не мог говорить, но Жало знал язык его пальцев.
     Он бежал мимо сломанного дерева, мимо скалы Трех пальцев,  мимо  ямы,
вверх по желтому  ручью  -  он  ухал  и  громко  пел,  чтобы  дикие  звери
разбежались, а люди услышали. Когда люди  услышат,  они  не  будут  кидать
дротики. Творящий зло всегда беззвучен. Тот кто  предупреждает  топотом  и
криком - не враг.
     Жало устал - такой тяжелый день - он не знал, что устал - только ноги
бежали еле-еле...
     Он не добежал до конца песни, которой его научил Немой Ураган.
     В лесу скал путь ему преградили  воины  -  они  вышли  из-за  скал  и
замерли, подняв копья. Такие копья, которых в долине нет. Совсем  странные
копья, похожие на ладонь с выпрямленными пальцами.
     Воины были в шкурах - таких шкур тоже нет в долине - кто видел  шкуры
цветом песка с черными пятнами?
     Жало не знал, те ли это люди, к которым он бежал. Если не те, то  они
сейчас ударят его копьями и прекратят этим его жизнь.
     Он знал, как это будет - он ляжет  на  траву  и  в  горле  его  будет
торчать древко дротика, а вокруг  головы  на  песке  или  на  земле  будет
красная кровь.
     Жало остановился и опустил копье.
     Копье звякнуло о камень.
     Воины молчали.
     Волосы у них были длинные, падали на плечи. В долине мужчины обрезают
волосы на уровне ушей. А эти люди не обрезают. Старший сказал бы, что  они
совсем дикие. Как звери. Но у Немого Урагана волосы всегда  были  длиннее,
чем у остальных жителей горной долины.
     Жало поднял руки к глазам и,  сузив  большие  и  указательные  пальцы
провел ими под глазами и потом выше, к вискам.
     И это удивило встречных воинов.
     Жало не знал, почему это их удивило. Немой Ураган, научив его  такому
жесту не сказал, что он - табу. Что его можно  совершать  лишь  тому,  кто
вождь или сын вождя. И если этот жест сделает  простой  воин  или  человек
другой крови, то с неба упадет  камень  и  убьет  его.  Никто  никогда  не
пробовал проверить это табу. Всем хотелось жить. Небо не разверзлось и  не
упало на святотатца.
     И тогда  воины  расступились,  и  жестами  и  скупыми  звуками  стали
объяснять гостю, что готовы отвести его в становище.
     Жало понимал все движения их пальцев  и  некоторые  из  звуков  -  он
отвечал им на их языке.
     До становища было недалеко. Воины шли сзади, охватив его  полукольцом
- он ведь мог быть злым духом, которого послало к ним  черное  Подземелье,
чтобы обмануть и потом пожрать всех мужчин.
     Но, когда они пришли в становище и  старые  люди  собрались  и  стали
говорить с гостем Короткие Волосы, то все поняли,  что  это  не  посланник
Подземелья, а самый настоящий сын великого вождя Немого  Урагана,  который
исчез много зим назад... и никто уже не помнил, почему исчез, куда исчез -
память племени уходила в прошлое лишь на десять зим.  Только  потому,  что
Немой Ураган был великим вождем, и о нем пели песни, память о его подвигах
оказалась длиннее.
     Жало знал запретные знаки вождей.
     Жало сказал, что его знаки  требуют,  чтобы  воины  племени  пошли  в
горную долину и убили его врагов.
     Это было справедливо и Жало имел право требовать этого - он был сыном
Урагана и знал запретные для смертных знаки.
     Только воины не спешили идти за ним - они готовились к охоте. Они  не
хотели воевать.
     Но старые люди, пошептавшись, сказали:
     - Надо идти с сыном Урагана. Надо делать, как  велят  узы  крови.  Но
лучше спуститься к долине по реке, на лодке...
     Некоторые воины рычали от недовольства.
     Но нельзя не слушаться  богов  и  стариков.  И  набрали  целую  лодку
воинов. И поплыли... Жало хотел спать, но не мог показать такой  слабости.
Он стоял посреди лодки и держал копье.
     Он чувствовал себя великим вождем...


     - Вы с ума сошли, Павлыш, - резко произнес голос от  входа.  -  Я  же
просил,  умолял  вас  оставаться  у  Старшего.  И  вы  обещали  больше  не
вмешиваться в дела долины.
     Юноша отмахнулся от жалобно загудевших роботов, подошел ближе.
     При виде его мать упала ниц. Он был настоящим хозяином долины.
     - Девушка жива? - удивился юноша. - Старший сказал мне, что ее убили.
     - Она умерла бы, если бы я не пришел сюда, - сказал Павлыш.
     Резкость в голосе Павлыша  заставила  юношу  метнуть  к  нему  тонкие
пальцы, словно умоляя о чем-то. Руки тут же взвились вверх, к пульсирующим
глазам.
     - Не думайте, что я - изверг, - сказал юноша.  -  И  не  воображайте,
Павлыш, что попали в какой-то притон убийц. Я вам искренне благодарен, что
вы спасли девушку. Это у вас диагност?  Очень  любопытно.  Смерть  девушки
никак не входила в мои планы. Но поймите,  мы  имеем  дело  с  примитивной
цивилизацией, даже не цивилизацией, со стаей. Жестокости присущи  разумным
существам  на  этой  стадии  развития.  Если  бы  не  ваше  осмотрительное
вмешательство, девушка все равно была бы мертва, - так  уж  писано  ей  на
роду.
     -  Почему  же?  -  спросил  Павлыш,  все  еще  раздраженно,   -   кто
предписывает ей умереть?
     - Не я, - сказал юноша. - Ее собственная жизнь, ее поступки, которыми
я стараюсь руководить, клянусь вам, руководить к  лучшему.  Она  по  своей
воле убежала на рассвете из долины.  И  без  вашего  участия  погибла  бы,
убитая Белой смертью. Меня здесь не было. Я не знал об  этом.  Я  не  могу
читать мысли. Вы ее спасли. Очень хорошо. Но не прошло  и  часа,  как  она
убежала снова. И я поверил Старшему, что она мертва. Поверил, в  этом  моя
ошибка, но я не застрахован от ошибок.
     - Хорошо, - сказал Павлыш. - Я не спорю. Я не знаю ничего о вас -  вы
обо мне знаете много.
     - Я обещал рассказать и расскажу, как только вы вернетесь на корабль.
     - Я не уверен, что смогу ждать.
     - Почему?
     - Как вам объяснить? Когда вмешиваешься...
     -  Кто  вас  просил  об  этом?  Неужели  вас  не  учили  на  Земле  о
недопустимости вмешиваться в чужие дела?
     - А вы?
     - Я? Между нами разница в  том,  что  я  знаю,  что  делаю  -  вы  же
действуете вслепую. - Великий дух приблизился к  женщине.  -  Раз  девушка
жива, ее, очевидно, можно убрать отсюда? Ваше мнение?
     - Наверно, ей не хуже  будет  дома.  Жизни  ее  ничего,  пожалуй,  не
угрожает.
     - Отлично, - юноша не скрывал, что доволен таким  оборотом  дела.  Он
сказал что-то роботам и  те  подкатились  к  ложу.  Женщина  приподнялась,
оскалилась, защищая Речку.
     - Не бойся, - сказал Великий дух. - Они только  унесут  твою  дочь  к
выходу.
     Речка попыталась вырваться из цепких щупалец роботов, но тут же  силы
оставили ее.
     - Погодите, - сказал Павлыш юноше. - Отгоните своих церберов.
     - Кого?
     Павлыш уже подхватил девушку на руки и пошел к выходу. Мать  семенила
рядом, поддерживая ноги Речки.
     Юноша последовал за ними. Он молчал.
     У выхода, на ступеньках, Павлыш остановился и не оборачиваясь  сказал
Великому духу:
     - Пусть ее отнесут воины.
     - Я как раз собирался это сказать.
     А когда они, проводив  взглядом  воинов,  послушно,  и  на  этот  раз
осторожно, несших девушку к деревне, возвратились в храм, Павлыш сказал:
     - Надеюсь, Старший не будет преследовать ее?
     - Я ему скажу, - согласился юноша,  указывая  Павлышу  на  ложе,  еще
теплое от тела девушки.
     Павлыш подобрал с пола забытого диагноста,  уселся.  Юноша  прошел  к
пульту, взглянул на показания приборов.
     - Надвигается большая гроза, - сказал он.
     - Это вас беспокоит?
     - Старший с частью воинов остался у реки. Ищут Жало.
     - Они убьют его?
     - Я приказал доставить его живым.
     - Если он дастся живым им в руки, - заметил  Павлыш.  -  И  если  они
совладают с желанием убивать.
     - Они должны уже вернуться. Они ищут вдоль стены. На том  берегу  его
нет.
     - Вы сами смотрели?
     - Да, сам. Воины сказали мне, что он перебрался  через  реку.  Боюсь,
что это - только их воображение. Они боятся остаться  у  реки.  Там  дикие
племена. Меня беспокоит, что Жало может найти общий язык с дикарями.
     - Ну и пускай находит. Вы предпочли бы, чтобы  он  был  убит  раз  не
воинами, так дикарями?
     - Лучше бы он умер, - сказал юноша сухо.
     - Да почему же? Я устал от загадок.
     Юноша в волнении прошел сквозь ложе и Павлыш чуть было не сказал ему:
"Осторожнее, ударитесь о край". Но не успел - ноги  юноши  вошли  в  ложе,
будто их отрезало по  колени.  И  через  шаг,  юноша  снова  восстановился
полностью, не заметив даже, что  столь  свободно  проник  сквозь  очевидно
плотное вещество.
     - Я продолжаю настаивать, чтобы вы ушли, - сказал юноша. - Я не  могу
вас удалить отсюда силой.
     Павлыш  ничего  не  мог  поделать  с  одолевшим  его  упрямством.  Он
подозревал, что уйди он сейчас отсюда, никогда не узнает, что же  все-таки
здесь происходит.
     - Я боюсь промокнуть, - улыбнулся он.
     - Вы же в скафандре, - не оценил юмора юноша.
     - Все равно боюсь. Давайте  пойдем  на  компромисс:  вы  мне  вкратце
рассказываете, чем вы здесь занимаетесь - все равно уж обещали. Я  тут  же
покидаю вашу вотчину.
     - Вотчина? Не знаю этого слова.
     - Ваши владения.
     - Точнее нашу лабораторию, - сказал юноша. - Тогда подождите  минуту.
Одну минуту.
     И юноша исчез. Растворился в воздухе. Замельтешили стрелки приборов и
застыли. Роботы стояли неподвижно, будто привыкли, что их хозяин  умеет  и
проваливаться сквозь землю. Павлыш невольно оглянулся - не возник ли юноша
за спиной у него. Но юноши не было.



                               5. ЭКСПЕРИМЕНТ

     Юноша появился на том же месте.
     - Вы не утомились?
     - Почему?
     - Я отсутствовал три минуты.
     Павлыш вздохнул, сказал:
     - Я уже привыкаю к тайнам. Может вы сядете?
     - Нет, я не устал. И мне удобнее говорить с вами так. Привычка.
     - А где вы были?
     - Я? Выключился.  Мне  пришлось  покинуть  лабораторию.  Кстати,  мне
сказали, что "Сегежа" вышла из большого прыжка в  этой  системе.  Так  что
ждите гостей.
     - Спасибо, - сказал Павлыш. - Вы хорошо информированы.
     - В том-то и дело, что недостаточно. Иначе бы не произошло неудачи  с
обнаружением вас. Я получил разрешение  рассказать  вам  обо  всем.  Чтобы
избежать дальнейших недоразумений.
     Наконец-то, подумал Павлыш. Слушать юношу было трудно - он  бегал  по
комнате, взмахивал руками, возникал то перед Павлышем, то сзади, и Павлышу
приходилось вертеть головой, чтобы уследить за собеседником.
     - Меня здесь нет, - сказал юноша. - Не знаю, поняли вы  это  уже  или
нет. Я нахожусь далеко отсюда, на другой планете. В  лаборатории,  у  себя
дома. То, что вы видите - трехмерное изображение,  управляемое  мной.  Мое
изображение. Копия.
     - А я решил, что вы способны проникать сквозь стены.
     - К сожалению, нет. Оптической иллюзии это доступно.
     Юноша  быстро  подошел  к  Павлышу,  прошел  сквозь  него  и   Павлыш
постарался отвести голову, инстинктивно  -  тело  успело  среагировать  на
возможный, надвигающийся удар, а мозг не успел дать телу приказ оставаться
неподвижным. Юноша слился на мгновение с Павлышем и тут же оказался позади
него и оттуда донесся насмешливый голос:
     - Потускнел ли свет, когда ваши глаза находились внутри меня?
     - Честно говоря, не знаю, - признался Павлыш. - Я  зажмурился.  И  вы
повторяете все движения своего двойника?
     - Нет, это сложнее. Мне бы пришлось бегать часами по лаборатории. Это
непрактично. Чаще всего, если мне не надо покидать храм, то я воспроизвожу
движения, которые делает моя  копия.  Как  сейчас,  например.  Лаборатория
напоминает это помещение храма. Лишь в исключительных  случаях  моя  копия
покидает храм. Тогда я приближенно имитирую движения копии и управление ею
усложняется.
     - И обычно в этом не возникает нужды?
     - Я нахожусь в храме. Старший приходит ко мне за советом и приказами.
Отсюда же я могу наблюдать за всем, что происходит в деревне. Поглядите.
     Юноша сказал что-то роботу и тот подкатил к пульту. Один  из  экранов
зажегся, превратился в овальное  окно  в  долину,  прорубленное  в  скале,
неподалеку от крайней хижины. Отсюда была видна дорожка вдоль ручья. Перед
второй с краю хижиной стояли оба воина, беседовали о  чем-то,  не  спешили
возвращаться наверх. Неподалеку, кучкой, судачили женщины. Порой  одна  из
них забегала в хижину.
     По приказу юноши робот увеличивал изображение до тех пор,  пока  лицо
младшего воина не заняло весь экран, так что можно было разглядеть  каждую
шерстинку на лице, клык, прикусивший нижнюю губу, черные  жилки  в  желтом
зрачке. Воин оглянулся, посмотрел на Павлыша.
     - Он не видит экрана, - сказал юноша. -  Приемное  устройство  хорошо
замаскировано  в  скале.  У  меня  здесь  еще   несколько   экранов.   Они
контролируют различные части долины. Мы установили их во время экспедиции.
Улица уменьшилась, отъехала вдаль, снова вся деревня была  в  поле  зрения
наблюдателей.
     - Вы здесь - нечто вроде этнографической экспедиции?
     - Не совсем так. Мы в самом деле великие духи долины, повелители этих
существ.
     Дождь, сыпавший до  того  редкими,  крупными  каплями,  обрушился  на
деревню, в несколько секунд загнал воинов и женщин в хижины.
     - Жалко, что у нас нет мониторов в хижинах. Но это невозможно сделать
- пока они не научатся делать каменные дома. В  пещеры  их  переселить  не
удалось. Там слишком сыро.
     Дождь хлестал по улице,  вода  буравила  канавки,  стекала  к  ручью,
распухавшему на глазах. Грохот грома донесся до Павлыша  -  проник  сквозь
камень стен. Павлыш ждал.
     - Планета эта обнаружена нами около ста лет  назад.  Мы  нашли  здесь
племена,  стаи  дикарей,  разум  в  которых  лишь  пробуждался.  Это  было
необыкновенное везение. Не так ли?
     - Так, - согласился Павлыш.
     - Мы вышли в космос раньше Земли, - сказал юноша. - Мы видели больше,
знаем больше. Но лишь здесь нам удалось застать редчайший, коренной момент
в создании разумного существа - рождение цивилизации, ее зарю. Мы могли бы
устроить здесь базу, столь далеко от дома, в атмосфере, которая непригодна
для дыхания, на земле, которая  не  может  родить  нашей  пищи.  Мы  могли
изменить планету, приспособить ее для себя. Но мы  не  пошли  на  это.  Мы
оставили все как есть. Мы решили следить за ней, за тем,  как  развивается
жизнь -  поколение  за  поколением,  ждать,  пока  они  изобретут  колесо,
научатся разводить огонь, взлетят в небо. И на это, мы знали,  потребуется
много тысячелетий.
     Робот по знаку юноши подкатил вновь  к  пульту  -  включил  еще  один
экран. Долина реки терялась в тумане ливня.
     - Ничего здесь не увидишь, - сказал юноша. - Куда же девались воины?
     - И мы, на Земле, не знали, что эта планета уже открыта?
     - Ничего  удивительного,  -  сказал  юноша.  -  Планет  миллионы.  Я,
например, впервые узнал о Земле вчера,  увидав  ваш  корабль.  Хотя  Земля
давно вышла в космос и люди встречались с нами.
     Ручей превратился в широкий поток и желтая вода  приближалась  уже  к
хижинам, покрывала тропинку, обтекала, вздыбливаясь, забытый  на  тропинке
кувшин.
     - Мы установили мониторы в некоторых точках планеты, чтобы  наблюдать
за жизнью ее обитателей. Но этого было недостаточно. Мы -  ученые,  и  для
нас возможность поставить эксперимент слишком соблазнительна, чтобы от нее
отказаться. И вот, лет семьдесят назад, я считаю  по  земным  нормам,  мы,
группа ученых, добились разрешения провести на планете опыт.  Направленный
на благо этой планеты. Мы нашли эту долину  -  достаточно  обособленную  и
легко контролируемую. Здесь обитало небольшое племя.  Мы  прилетели  сюда,
остановились в горах. Первым делом взорвали, завалили  единственный  выход
из долины, - по крайней мере тогда мы полагали, что он единственный. Затем
приспособили одну из пещер в качестве наблюдательного  центра,  установили
здесь  оборудование  для  связи  и  контроля,  экраны  для   слежения   за
повседневной  жизнью   племени.   Затем   экспедиция   покинула   планету,
предоставила жителей долины самим себе. И мой предшественник  занял  место
здесь, где сейчас нахожусь я, у пульта в нашей лаборатории. Его оптический
двойник вошел в пещеру. Так пещера стала храмом, а он - Великим духом.
     - Вы решили управлять развитием жителей долины?
     - Да. Мы решили ускорить эволюцию общества. Причем,  повторяю,  не  в
масштабе всей планеты - пусть развивается, как ей положено - мы  поставили
новый, и  по-своему  грандиозный  опыт  над  небольшим  социумом.  Вам  не
кажется, что и большая река выходит из берегов? Я такого ливня  просто  не
помню. Как бы вам не пришлось остаться здесь, пока не схлынет вода.
     - Похоже, что  так,  -  сказал  Павлыш  равнодушно.  Сейчас  все  его
внимание было приковано к рассказу юноши. Кончится дождь - вода спадет. Не
будет же ливень продолжаться вечно.
     - Мы не могли ждать тысячу лет, пока они научатся разводить  огонь  и
десять тысяч лет, пока они придумают колесо. Но мы  могли  научить  группу
людей разводить огонь... Пятьдесят пять лет за  этим  пультом  провел  мой
предшественник. Пятнадцать лет здесь работаю я.
     - Сколько вам лет?
     - Много, - улыбнулся юноша. Он спешил. - Каждого ребенка, родившегося
в долине, относят в храм. Воины оставляют его во внешнем помещении - далее
ребенок попадает в руки к роботам - они тщательно исследуют его, затем вся
генетическая  информация  передается  в   лабораторию.   Если   существуют
доступные исправлению генетические изъяны - они исправляются. Если ребенок
непригоден для дальнейшего воспроизведения потомства, мы  принимаем  меры,
чтобы потомства у него не  было.  Иногда  приходится  идти  на  ликвидацию
особей. Долина невелика и приходится тщательно  контролировать  количество
едоков.
     - Вы их убиваете?
     -  Для  блага  остальных.  Не  будь  этого  -  долина  была  бы   уже
перенаселена, а мы не можем привозить сюда  пищу  или  загонять  в  долину
долгоногов. Не смотрите на меня укоризненно - вы забываете, Павлыш, что мы
проводим эксперимент. Цель его - ускорение эволюции на  планете,  то  есть
благо для планеты. Не уничтожь мы никуда не годного ребенка,  из  которого
вырастет  идиот  или  бесплодный  мутант,  он  умрет  сам  по   себе,   но
предварительно отнимет у достойных пищу.
     - Но почему не дать части племени покинуть долину?
     - Потому что эксперимент, а вы как ученый  должны  знать  это,  может
проводиться лишь в чистой  обстановке.  Внешние  факторы  слишком  сложны,
чтобы их учесть. Остальная планета для нас - контрольный полигон -  только
тщательно изолировав долину, мы можем понять сравнительный  ход  эволюции.
На чем я остановился? Да, мы внимательно наблюдаем за  каждым  ребенком  в
племени, мы должны выяснить, на что  он  способен,  должны  подыскать  ему
потенциальную пару, - ведь то, что природа совершает,  перебрав  множество
ошибочных вариантов, вслепую, мы должны  делать  безошибочно.  Наконец,  в
один прекрасный день мы вызываем подростков в храм,  где  вновь  обследуем
их, подвергаем подростков влиянию направленной радиации, для того, чтобы в
их потомстве вызвать благоприятные мутации. А  волю  нашу  -  кто  на  ком
должен жениться, кому чем заниматься, где жить, сообщает Старший. Уходя из
храма подростки забывают, что здесь было, - лишь  помнят  сияние  Великого
духа и знают, что воля его нерушима.
     - И у вас никогда не бывает срывов?
     - Никто не гарантирован от этого. Мы не волшебники, а  ученые.  Мы  -
повитухи новой разумной цивилизации. Может быть  со  стороны  наша  работа
иногда кажется недостаточно гуманной - кивок в сторону Павлыша. - Но  есть
старая русская поговорка - лес рубят - щепки летят.
     - Вы замечательно выучили язык. Когда и как?
     - Не  напоминайте.  Информационные  уколы  столь  неприятны.  Пока  я
мучился, вы успели проникнуть в долину. Кстати,  гарантирую,  что  русский
язык я знаю лучше вас. Словарный запас у меня больше.
     - Наверняка, - согласился Павлыш. - На планете у вас  есть  хранилище
языковой информации?
     - Да, в том числе все основные языки  Земли.  Информационный  раствор
вводится прямо в мозг. Это ускоряет дело, но если бы вы  знали,  насколько
это  неприятно!  Инфорастворы  незаменимы  и  здесь.  На  других  планетах
обучение земледелию длится сотни поколений. В долине это  заняло  полчаса.
Выйдя из храма, обработанные туземцы знали о пахоте, севе,  сборке  урожая
все, что им положено было  знать.  Разумное  существо  не  должно  тратить
столетия на освоение  простых  навыков.  Важны  последствия  неолитической
революции, толчок, который она дает обществу.
     Павлыш поднялся с ложа, подошел к юноше и остановился в  двух  шагах.
Неприятно было сознавать, что можно протянуть руку и пронзить  собеседника
пальцем.
     - Была другая поговорка, вернее девиз  иезуитов  -  цель  оправдывает
средства. Девиз сомнительный.
     - Когда вы помещаете животное в зоопарк, вы также проявляете  к  нему
жестокость. Вы заставляете его трудиться в цирке или таскать  повозки.  Вы
режете обезьян, прививаете им мучительные болезни.
     - Но мы делаем это для людей -  разница  между  нами  и  животными  -
разум.
     -  Где  начинается  разум?  Только  ли  инстинктами   руководствуется
обезьяна? Вы сказали, что производя опыты над животными,  руководствуетесь
благом разумных существ, царей природы.  Мы  не  пошли  бы  на  то,  чтобы
вмешиваться в жизнь существ, добившихся права называться разумными. Жители
этой планеты лишь делают первые шаги к разуму. Им нужен  ментор,  учитель,
ибо путь к разуму мучителен и долог. Ментор может облегчить этот  путь.  В
конце концов укорачивая этот путь, мы оберегаем их от излишних жертв. Вами
же сейчас руководят чувства. Настоящий ученый обязан отказаться от чувств.
Чувства приводят к трагедиям.
     - Да, - согласился Павлыш. - Мной руководят чувства, но... Я  говорил
с вашими подопытными кроликами, со Старшим...
     -  Старший   -   умница,   великолепная   мутация,   гордость   моего
предшественника...
     - Вот видите. А мне он неприятен...
     - Опять эмоции.  Он  -  помощник  богов.  Когда-нибудь  ему  поставят
памятник в этой долине. Его благодарные потомки.
     - Но я говорил и с Жало, и с Речкой. Думали ли вы, что заставило  их,
с таким риском для жизни, убежать из долины? Инстинкт?
     - Не совсем так. Жало попал под влияние Немого Ураган.  Немой  Ураган
был чужим в этой долине. Он попал в нее случайно,  через  неизвестный  нам
проход в скалах. Мы позволили ему остаться здесь, потому что  думали,  что
влияние  его  будет  ничтожным.  Даже  интересно  было  подключить  свежую
генетическую струю в нашу группу. Мы ошиблись. Его  пришлось  со  временем
ликвидировать.
     - Почему?
     - Он не прижился в долине.  Он  привык  к  большим  просторам.  Он  -
охотник. Кроме того, он был организован куда ниже,  чем  наши  подопечные.
Даже речевой аппарат у него был недостаточно развит. Мы бы с удовольствием
отпустили его на волю. Я уже намеривался стереть у него память о долине  и
приказать воинам унести его к реке.  Но  он  бежал  раньше,  чем  я  успел
привести свой план в исполнение. Вернули его в безнадежном  состоянии.  Он
все равно бы умер. Излишняя мягкость привела к неприятностям.
     - Вы очень легко это говорите.
     - Мне лично, искренне жалко  этих  существ.  Как  жалко  любое  живое
существо, будь оно разумным или нет. Но в долине, должен признаться, мы  -
не единственные хозяева. Старший также обладает  определенной  властью.  И
власть эта зиждется на обычаях, выработанных не только нами - коллективный
разум племени также фактор, с  которым  мы  считаемся.  За  семьдесят  лет
родилась и оформилась мифология племени, традиции и порядки, тем более это
даже входит в эксперимент. Так вот, племя приносит в жертву богам  больных
и раненых.  Они  мешают  жить  племени  -  живому  социальному  организму.
Организм от них избавляется.  Когда  мы  столкнулись  с  туземцами  -  они
просто-напросто пожирали друг друга. Теперь  они  убивают  их  в  храме  и
оставляют их нам для исследований. Без нас результат был бы тот же самый -
с той только разницей, что  они  продолжали  бы  пожирать  своих  близких.
Ураган был принесен в жертву. Но он успел  внести  смуту  в  жизнь  нашего
племени. Он внушил молодым пустые мечты...
     - Вы противоречите себе. Мечта - понятие свойственное  лишь  разумным
существам.
     - Хорошо, я неправильно выразился. Не мечты - возбудил в них  желание
вырваться из долины к реке, на широкие просторы, где много пищи.  То  есть
действовал верным путем - через  желудок.  Приятнее  питаться  мясом,  чем
зерном. Мы же научили туземцев сельскому хозяйству и  сократили,  частично
сознательно, частично по необходимости,  мясной  рацион.  Жало  -  молодой
энергичный представитель племени.  Присмотритесь  к  нему  внимательнее  -
волосяной покров на нем реже, он выше других туземцев и  держится  прямее.
Если мы его потеряем, я буду искренне  расстроен  -  я  возлагал  на  него
большие надежды как на производителя. Я хотел поглядеть,  какое  получится
потомство от него и дочери Старшего. Крайне любопытно. Может  быть  именно
здесь мы совершим скачок вперед, сэкономим несколько десятилетий. И  я  не
теряю надежды, что Жало найдется.
     - А Речка?
     -  У  Речки  плохая  наследственность.  Она  не  стабильна,   слишком
эмоциональна. Мне вообще бы не хотелось, чтобы у нее были дети.
     И тут Павлыш  вдруг  почувствовал,  что  его  перестает  интересовать
разговор. Даже не мог понять, почему. Как будто  он  уже  знал  и  слышал.
Когда-то раньше. И не мог избавиться от этого чувства. И знал, что  скажет
увлекшийся юноша дальше, и знал, что на каждое возражение Павлыша  у  него
будет разумный ответ, и знал даже, что ему никогда не поколебать  глубокой
уверенности экспериментатора в правильности и нужности всего, что он делал
в этой долине. Когда-то греки верили в  судьбу,  в  предопределенность.  В
трагедиях люди поднимались против рока и терпели неизбежное поражение, ибо
судьба их была заранее решена. В действительности дела у  греков  обстояли
не так уж плохо - трагедии чаще  всего  оставались  трагедиями  на  сцене.
Люди, восставшие против рока, порой добивались успеха. Потому что богов на
самом  деле  не  было.  Жизнь  долины  показалась  Павлышу  осуществленной
греческой трагедией. Люди в ней  не  только  верили  в  предопределенность
судьбы, в существование духов, расписавших наперед каждый шаг, но они  при
этом ошибались. Духи правили ими на самом деле. Стоило родиться  младенцу,
как вся жизнь его  была  уже  рассчитана  наперед  умными  и  неподкупными
автоматами - известно было и когда он женится,  и  сколько  у  него  будет
детей, и чем он будет  заниматься.  И  если  кто-нибудь  восставал  против
судьбы, то его наказывали - жестоко и неумолимо - великие духи и их  слуги
на планете - воины Старшего.
     И вот тогда Павлыш, продолжая вполуха слушать бесконечную связь  слов
увлекшегося экспериментатора, понял,  что,  если  раньше  он  сочувствовал
Речке  и  Жалу  только  потому,  что   спас   их   от   смерти   (частично
запланированной духами, потому  что  именно  они  поставили  Белую  смерть
стеречь проход в скалах, открытый Ураганом), и этим выделил их из безликой
пока толпы жителей долины, то теперь он вдруг  увидел  в  беглецах  героев
греческой трагедии, восставших против судьбы, неумолимой  и  бесстрастной.
Шансов победить у них не было. И все-таки, как и положено героям греческой
трагедии - жаль, что ни Жало, ни Речка никогда не смогут  прочесть  Эсхила
или Софокла - отступать они не хотели.
     - Вы можете мне возразить, - донесся откуда-то издалека ровный  голос
юноши. - Не руководило ли Речкой  чувство,  называемое  у  людей  любовью?
Отвечу - может быть. Мы можем назвать любовью и отношения у собак -  самка
следует за самцом. Но с моей точки зрения, Жало не осознавал,  что  именно
генетическая неустойчивость  Речки,  первобытная  дикость,  заложенная  ее
отцом,  лишь  недавно  преодоленная  жителями  долины,  разбудила  в  Жале
атавистические чувства, - чувства хищника, стремящегося  вонзить  клыки  в
теплый бок долгонога...
     - Смотрите, кто-то пришел, - перебил его Павлыш.


     Роботы как по команде повернулись к выходу. Оттуда донесся стук.
     - Старший, - сказал с облегчением юноша. - Это стучит он. Он не имеет
права войти  сюда.  Хотя,  подозреваю,  заглядывал.  Старшему  свойственно
любопытство.
     Юноша быстро прошел к двери.
     Павлыш остался стоять. Роботы глядели на него сердито,  а  может  это
Павлышу показалось. Неужели они поймали Жало? Нет, они не  убьют  его.  Он
слишком ценный генетический материал. Он нужен. Но уж никогда он не увидит
больше широкой равнины. И никогда Речка  не  будет  бежать  рядом  с  ним,
потому что Жало должен способствовать успеху большого опыта.
     Павлыш подошел к экрану, смотревшему  на  реку.  Ливень  продолжался.
Река широко разлилась по  равнине,  подступила  к  самым  скалам,  вершины
деревьев выступали темными холмами над  бурлящей  водой.  Нет,  сейчас  до
корабля не добраться.
     - Я отпустил его, - сказал юноша, возвратившись в комнату. - Жало они
не поймали, и я имею все основания полагать, что он погиб в наводнении.
     Юноша тоже подошел к экрану и вгляделся в бешенство воды.
     - Нет, ему не выжить.
     Он вздохнул печально.
     - Это был замечательный самец. Со временем он стал бы вождем племени.
     - Мне тоже  жалко  его,  -  сказал  Павлыш.  -  Но  иначе.  Не  из-за
эксперимента.
     - Знаю, - горько улыбнулся юноша и развел в стороны  длинные  нервные
руки. - Но что делать? Разум предусматривает  терпимое  отношение  друг  к
другу. Устал я сегодня. Пора отдохнуть.
     Юноша еще раз взглянул на экран, потом обратился к Павлышу.
     -  Вам  сейчас  рискованно  выбираться  обратно.  Оставайтесь  здесь.
Поспите. Вас  здесь  никто  не  побеспокоит.  Эти  ливни  кончаются  через
несколько часов. Вскоре спадет вода в реке. Спите, вы тоже сегодня устали.
     - Спасибо, - сказал Павлыш.  -  Я  воспользуюсь  вашим  приглашением.
Надеюсь, Жало жив.
     - Вы забываете, как мало ценится  жизнь  в  первобытном  обществе,  -
сказал юноша. - Через несколько дней все, включая саму Речку, позабудут об
этом молодом существе. Они - по-своему дети, тупые, неразвитые дети.
     - Да, кстати, - попросил Павлыш.  -  Если  вы  изолировали  небольшое
племя - не приведет ли это к вырождению?
     - Это важная проблема. Мы влияем на генетическую  структуру,  пробуем
различные типы мутаций.  Иногда  получаем  любопытные  результаты  -  даже
появляется соблазн вывести новые расы - трехглазых, двухвостых  существ  и
так далее. У нас поговаривают, что на планете,  на  другом  ее  континенте
будет со временем создана вторая  лаборатория  -  там  будут  прослеживать
возможные варианты физиологической эволюции. Постараемся  конкурировать  с
природой. Это пока не решено.
     - Спокойной ночи, - сказал Павлыш.
     - У вас с собой есть пища?
     - Да, - сказал Павлыш. - Я не голоден. Устал.
     - Я ухожу, - сказал юноша.  -  Эта  работа  порой  утомляет.  Хочется
уехать на год-два отдохнуть, подытожить сделанное.
     - А что вам мешает?
     - Чувство ответственности, - сказал юноша. - Я не могу бросить долину
на произвол судьбы. Каждый день чреват неожиданностями. Я - ментор, и  мой
долг находиться рядом. Никто, кроме меня не знает в лицо каждого обитателя
долины, не знает их привычек и наклонностей. Трудно быть божеством...
     - Вы подвижник, - признался Павлыш.
     - Да, - согласился юноша и он был похож в этот  момент  на  молодого,
полного энтузиазма миссионера,  готового  пойти  на  плаху  в  еретическом
государстве, и горд тем, что именно ему предоставлена такая возможность. -
Но представляете себе, как прекрасен будет тот день - и я  надеюсь  дожить
до него, когда я смогу сказать уверенно: - Вы разумны, мои  дети.  Учитель
вам больше не потребуется.
     - Наступит ли он? - с сомнением ответил Павлыш.


     Когда юноша растворился снова в воздухе, погасли экраны, отодвинулись
к двери роботы и дверь опустилась сверху,  беззвучно  скользнув  в  пазах.
Павлыш понял, что безумно хочет спать. Если бы  он  не  так  измотался  за
короткий день, то может подумал бы, что оказался в тюрьме. Если миссионеру
придет в голову временно изолировать незванного  гостя.  А,  впрочем,  все
равно. Утро вечера мудренее. Правда, когда проснешься,  никакого  утра  не
будет - только-только разгорится день, начавшийся много часов назад.
     Павлыш аккуратно разложил баллоны, скафандр, припасы на полу рядом  с
ложем, оставил лишь нагубник. А ночью, неловко повернувшись, выпустил  его
изо рта, но не заметил, - юноша, оказывается,  приказал  роботам  повысить
содержание кислорода в помещении. Павлыш спал долго, иногда проскальзывали
сны, смутные, незапоминающиеся, злые. Приходилось  убегать  от  кого-то  и
бегство прерывалось желтыми мутными потоками, что - то  бормотал  обиженно
Старший и возвращались минуты крушения "Компаса".
     Когда Павлыш проснулся - юноши еще не было - то ли он спит дольше, то
ли вызвали к начальству или на совещание, то ли сидит в своей лаборатории,
думает, как  избавиться  от  Павлыша  и  исправить  неожиданные  поправки,
внесенные в продуманный эксперимент беспокойным землянином.
     Зубы почистить бело нечем - забыл захватить пасту, - не было и  воды,
умыться. Павлыш встал на голову, поболтал ногами, чтобы разогнать кровь  в
жилах, роботы от изумления придвинулись ближе, включили  какие-то  приборы
на пульте -  видно  регистрировали  необычную  позу,  полагали  ее  частью
эксперимента. Позавтракал Павлыш не спеша, потому что надо было  решить  -
то ли сразу, как придет копия юноши, уходить к кораблю, нельзя же  громить
чужую лабораторию, потому что ты, Павлыш, по своим, земным  меркам,  решил
судить чужую цивилизацию, то ли потянуть  время,  остаться  еще  на  день,
узнать побольше о жителях долины и, заодно, о миссионере, чтобы  вернуться
к спору с ним, имея в руках не только эмоции, но и факты.
     Решив придерживаться второго варианта, Павлыш  подошел  к  пульту  и,
дожевывая бутерброд, попытался разобраться, как включаются экраны  обзора.
Встревоженный робот подкатил поближе, хотел охранить приборы от чужого, но
Павлыш успел нажать нужную кнопку.
     Экран, глядевший в  деревню,  показал  стихший,  измельчавший  дождь,
воду, вровень с полом хижин, и безлюдье. Деревня и даль долины за ней были
окутаны серым, серебристым светом - поднявшееся высоко солнце  пробивалось
сквозь облака. Дождь кончился.
     Второй экран, глядевший  в  сторону  реки,  также  оказался  окном  в
серебристый день, подобный последнему дню  потопа,  когда  бог  уже  устал
поливать мир водой, но не собрался  еще  разогнать  тучи.  С  возвращением
придется подождать.
     Сидеть  взаперти  также  не  входило  в  планы  Павлыша.  Он  дожевал
бутерброд, выпил кофе, оделся. Оставалось лишь защелкнуть забрало шлема  и
он готов покинуть скучный храм. Юноша не появлялся.
     В последующие полчаса Павлыш перезарядил камеры, детально ознакомился
со  своей  тюрьмой,  пытаясь  найти  способ  связаться   с   лабораторией,
поторопить или разбудить юношу. Решил было  нажимать  все  кнопки  подряд,
пока хозяева не прибегут остановить нахала, лишь  природная  воспитанность
удерживала Павлыша от этого решительного шага. Наконец,  не  выдержав,  он
занес уже ладонь над первым рядом кнопок, как движение на экране заставило
ладонь замереть в воздухе.
     Мерно шлепая по воде и грязи, к деревне приближались  воины.  Старший
семенил сзади, порой широко разевая  пасть,  видно  приказывал,  подгонял.
Деревня молчала, никто не вышел навстречу, никто не выглянул из дверей.
     Рядом, на втором экране, который глядел за пределы долины,  мелькнуло
что-то черное.
     Павлыш кинул взгляд туда. По реке, еле отличимая от плывущих стволов,
неслась длинная  долбленная  лодка.  Люди  в  ней  казались  вертикальными
черточками. Лодка приближалась. Павлыш  увеличил  изображение,  сам  снова
посмотрел на первый экран. Мать Речки  метнулась  к  воинам,  вцепилась  в
шерсть Старшему. Тот рванулся вперед, оскалился, присел, испугался.
     Лодка приближалась. У людей в ней были копья.
     Старший крикнул что-то. Воин обернулся и занес копье над женщиной.
     Лодка разворачивалась,  приближалась  к  обрыву,  она  шла  прямо  на
камеру. Павлыш не был уверен, что на носу стоит Жало. Надо было  подождать
еще несколько минут.
     Женщина упала на тропинку, забилась в воде, лужа темнела от ее крови.
Воины продолжали свой неторопливый шаг. Старший догнал их. Люди  из  хижин
подходили к лежащей женщине. Молчали.
     Лодка приближалась к обрыву.
     - Что случилось, Павлыш? Вы решили разрушить лабораторию?  Этого  еще
не хватало. Я готов проклясть день...
     Павлыш не мог объяснить себе, почему он выключил второй экран. Он  не
хотел, чтобы юноша увидел лодку. Он надеялся, что на носу ее  стоит  Жало,
погибший при наводнении, упрямый Жало.
     - Они убили женщину, - сказал Павлыш. - Посмотрите. Это тоже входит в
эксперимент?
     - Да, прискорбно, - сказал юноша. Он дал еще большее  увеличение,  но
экран показывал лишь спины, сомкнувшиеся вокруг убитой женщины. Волосатые,
согнутые спины.
     - Как это случилось?
     - Откройте дверь, - сказал Павлыш. - Я не  смог.  Они  волокут  Речку
наверх. Старший берет власть в свои руки.
     - Не может быть, - сказал юноша. -  Успокойтесь,  Павлыш.  На  ранних
этапах развития общества власть вождя безгранична.
     - Вы сами уверяли меня, что контролируете всю жизнь долины. Или Речка
и в самом деле не устраивает вас, как нестабильный тип?
     Павлыш увидел, что дверь поднимается кверху.
     - Подождите здесь, - сказал юноша. - Поверьте, я справлюсь  без  вас.
Мы не имеем  права  подрывать  авторитет  Старшего.  Он  нам  нужнее,  чем
половина деревни.
     Павлыш не послушался юноши. Он выбежал  вслед  за  ним  в  полутемный
круглый зал, последовал дальше,  к  выходу,  к  серебристому  дождю,  шуму
капель, крикам воинов, стону Речки, резким  приказам  Старшего.  Процессия
приближалась к храму.
     - Остановитесь! - голос юноши разнесся далеко по долине.
     Интересно, подумал Павлыш, как они решили проблему передачи звука?
     Воины остановились, бросили Речку на землю.
     - Старший, вступи в храм, - сказал юноша.
     - Слушаюсь, Великий дух, - ответил Старший,  склоняясь  к  земле.  Он
поднялся по каменным ступеням, остановился перед духом.
     - Речка не будет жить, - сказал Старший просто.
     - Я не говорил тебе этого.
     - Речка не будет жить. Если она будет жить, завтра два,  три,  четыре
других убегут из долины. Они скажут - Старший не велик. Духи оставили его.
     - Ты убил ее мать.
     - Она подняла  руку  на  меня.  Она  хотела  меня  убить.  Мои  воины
оказались быстрее.
     Юноша развел руками, сказал Павлышу по-русски:
     - Вы же видите, он логичен.
     - И вы согласны с ним?
     - Он думает не о себе. Он думает о судьбе общины.
     - Удобное оправдание.
     - Вы - неразумный собеседник.
     - А вы жалеете, что я здесь. Вы не уверены в абсолютной  правильности
ваших поступков.  События  выходят  из-под  контроля,  но  вы  продолжаете
цепляться за иллюзию чистого эксперимента. Не будь  меня,  вы  бы  тут  же
санкционировали казнь девушки. Тем более, что  она  представляет  для  вас
интерес, как объект патологоанатомического вскрытия.
     - Вы правы, - ответил сухо юноша.
     Старший ждал. Он был уверен в своей правоте.
     - Я не могу вмешиваться в их решения, - сказал юноша Павлышу.
     Павлыш ничего не ответил. Он знал, что не отдаст им Речку, что бы  ни
делали воины, Старший и бесплотный миссионер. И еще  он  мысленно  шел  по
пещере, вместе с теми, кто был в лодке. Если там был Жало. И он  не  хотел
говорить юноше о лодке. Лодка была неотразимым аргументом в их споре.
     - Что ты будешь делать с Речкой? - спросил юноша.
     - Исполню волю духов, - сказал Старший и Павлышу показалось,  что  он
чуть улыбнулся. Боги всемогущи, но богам  можно  польстить,  богов  иногда
можно  и  обмануть  -   пусть   думают,   что   Старший   подчиняется   им
беспрекословно.
     - Тогда отпусти ее, - вмешался Павлыш.
     Старший удивился. Ответил не Павлышу, ответил юноше:
     - Духи говорят - Старший наказывает виновных и кормит людей.  Старший
не наказывает виноватых - Старшего убьют. Некому будет кормить людей.
     - Отдайте Речку мне, - сказал Павлыш по-русски.
     - Что вы с ней будете делать? Возьмете на Землю? Поместите в зоопарк?
     - Нет, она будет жить на этой планете. Но я помогу ей найти племя  ее
отца.
     - Пусть она будет жертвой Великому духу, -  сказал  тихо  Старший.  -
Великий дух любит жертвы.
     - Делай как знаешь, - сказал юноша.
     - Мы принесем тебе ее тело в храм, - сказал Старший, вновь  склоняясь
перед юношей. - И тело ее матери. Ты будешь смотреть внутрь  их  и  читать
знаки судьбы.
     Речка очнулась. Приподнялась на локте, узнала Павлыша:
     - Дух, - сказала она. - Мне больно. Где Жало?
     - Не беспокойся, - сказал Павлыш. - Жало придет.
     - Не говорите глупостей, - сказал юноша.
     Он спустился по ступеням, подошел к Речке.
     Воины и Старший смотрели на него.
     Павлыш взглянул вверх.  По  его  расчетам  те,  другие,  должны  были
появиться у входа в пещеру.
     Ему  показалось,  что  темная  фигура  мелькнула  на  краю  обрыва  и
скрылась.
     Внизу, у ручья, стояли, не расходились, жители деревни.
     Дождь почти перестал и ветер разгонял облака, рвал их на части.
     - Вы можете сказать, что Речка нужна вам в храме,  -  крикнул  Павлыш
юноше, оттягивая время.
     - Законы, по которым живут эти существа, выше наших с  вами  желаний,
Павлыш.
     - Законы создавались вами.
     Наверху были люди. Павлыш  старался  смотреть  туда,  не  поворачивая
головы, не выдавая движением своей заинтересованности в происходящем  там,
у пещеры.
     - Веди ее, - сказал юноша.
     Потом поглядел на Павлыша. Голос его был грустен.
     - Вы здесь чужой, не знающий ни психологии, ни судьбы  этих  существ,
стараетесь сломать их жизнь, ввергнуть их  вновь  в  пучину  дикости.  Что
руководит вами?
     Воины по приказу Старшего подхватили Речку подмышки.
     - Дух, - сказала Речка Павлышу, - меня не убьют?
     - Нет, - сказал Павлыш громко. Он хотел обратить  на  себя  внимание.
Они вот-вот появятся из-за поворота. - Я говорю тебе...
     Он не успел договорить.
     Жало стоял  на  тропе  у  поворота,  в  нескольких  метрах  выше.  Он
размахивал пращой и показался Павлышу схожим с юным Давидом.
     Камень ударил Старшего в плечо, тот пошатнулся, попытался повернуться
в сторону, откуда прилетел камень, но не успел, потому что второй человек,
вставший рядом с Жалом, пригвоздил его к земле дротиком.
     Воины, рыча, бросились вверх, забыв и о духах, и о Речке.
     Только двое из них  успели  добежать  до  Жала  -  дротики  охотников
поражали их на бегу. Наверху завязалась драка и Жало,  вырвавшись  оттуда,
громадными прыжками бросился вниз, к Речке.


     Солнце уже начало клониться к горизонту, хотя  до  заката  оставалось
много часов, когда Павлыш вышел из пещеры и остановился у груды камней.
     Жало стоял сзади. Он проводил Павлыша до выхода. В руке у  него  было
раздвоенное копье воина. Копье было велико и тяжело. Жало прислонил его  к
скале.
     - Ты вернешься, дух? - спросил он.
     - Постараюсь, - сказал Павлыш, - Но не обещаю.
     - Я скажу в деревне, что вернешься, - сказал Жало уверенно.
     - Ладно уж, - улыбнулся Павлыш.
     - Дай мне свет, - сказал Жало.
     - Какой свет?
     Жало показал на запасной фонарь Павлыша.
     - Зачем тебе?
     - Ночью я пойду по долине. Белая смерть боится света.
     - Она убита.
     - Есть разные звери.
     Жало  очень  хотелось  получить  фонарь,   приобщиться   к   великому
колдовству.
     - Я мог взять сам, - сказал Жало. - Ты не видел. Я не взял. Дай.
     - Ваше благородство, молодой человек,  переходит  всякие  границы,  -
сказал Павлыш по-русски, выключив лингвиста.
     Жало не понял, протянул руку. Павлыш отстегнул фонарь.  Когти  твердо
сомкнулись вокруг трубки, Жало нажал кнопку. Свет фонаря днем был  слаб  и
Жало направил его вглубь пещеры.
     - Хороший свет, - сказал он. - Я пошел. Люди  Немого  Урагана  начнут
пир без меня. Это плохо.
     - Это и в самом деле плохо, - согласился Павлыш. - Они все съедят.
     - Нет, - все не съедят, - серьезно ответил Жало. - Я великий  охотник
и великий воин. Мне оставят пищу.
     - Ладно, иди, нахал, - сказал Павлыш. - Смотри, чтобы Речка лежала, и
пусть старуха дает ей травы.
     - Я знаю, - сказал Жало.
     И ушел. Повернулся и ушел. В долине еще не научились прощаться. Кроме
того, Жало, хоть и считал себя великим охотником, не был уверен,  что  ему
оставят мяса.
     У реки Павлыш задержался. Вода спала, но река все  еще  была  мутной,
бурной, быстрой. Придется забираться  под  воду  и  может  снести.  Павлыш
проверил, хорошо ли приторочены камеры.
     - Вы ушли, когда меня не было, - сказал юноша.
     Юноша подошел беззвучно, как и подобает духам.
     - Я бежал за вами от  самого  храма,  Павлыш.  На  это  уходит  много
энергии.
     - Мы с вами обо всем поговорили.
     - Да. Почти обо всем. Я хотел задать еще один вопрос.
     - Какой?
     - Вы включили второй экран?
     - Да.
     - И видели, как дикари подбирались к долине?
     - Вы сами предостерегали меня от вмешательства в жизнь планеты.
     - Но не будь вас, Жало никогда  бы  не  добрался  до  племени  Немого
Урагана.
     - Оставайтесь при своем мнении, - ответил Павлыш, делая шаг вперед...
Вода вздыбилась, обтекая башмак. - Я  могу  дать  слово,  что  не  случись
истории с Жалом сегодня, через месяц, через год, все равно  бы  что-нибудь
случилось. Так всегда бывает,  когда  ставят  эксперименты  над  разумными
существами,  основываясь  лишь  на  их  инстинктах  и  не  желая   увидеть
остального. Вы хотели превратить неразумных существ в  разумных  и  потому
отказали им в праве на разум. Я, честно говоря, доволен, что так вышло.  У
меня с самого начала сложилось о Жале и  Речке  особое  мнение.  И,  чтобы
убедить в этом вас, потребовались драматические события.
     - Кое в чем вы правы, - признался юноша, догоняя Павлыша и  шагая  по
воде, чуть касаясь ее ступнями. - Ошибки бывают в любом деле.
     - Если выберете нового вождя, не останавливайте свой выбор  на  Жале.
Он склонен к хвастовству.
     - Я думал об этом.
     - А хвастовство - типично человеческое качество.
     - Прощайте, - сказал юноша. - Лучше было бы, если  бы  вы  не  пришли
сюда.
     - Прощайте, - сказал Павлыш. - Я не жалею,  что  пришел.  По  крайней
мере теперь вам долину не закрыть снова. У людей будет много мяса и мир их
станет шире.
     - Да, эксперимент придется модифицировать. Но мы  его  не  прекратим.
Слишком много вложено сил.
     - Я и не сомневался, - согласился Павлыш.
     Вода уже добралась до пояса,  пошатывала  его,  влекла  в  глубину  и
бредущий по воде юноша говорил сверху, почти с неба.
     Павлыш шагнул вперед и ушел в воду по грудь, потом с головой.
     Когда он выбрался на другой берег, юноши уже не было.
