                           Илья ВАРШАВСКИЙ

                                СУДЬЯ


    В  одном  можно  было  не  сомневаться:   меня   ждал   скорый   и
беспристрастный суд.
    Я был первым подсудимым, представшим перед  Верховным  Электронным
Судьей Дономаги.
    Уже через несколько минут допроса я понял, что не в  силах  больше
лгать и изворачиваться.
    Вопросы следовали один за  другим  с  чудовищной  скоростью,  и  в
каждом из них  для  меня  таилась  новая  ловушка.  Хитроумная  машина
искусно плела паутину из противоречий в моих показаниях.
    Наконец  мне  стало  ясно,  что  дальнейшая   борьба   бесполезна.
Электронный  автомат  с  удивительной  легкостью  добился  того,  чего
следователю  не  удавалось  за  долгие  часы  очных  ставок,  угроз  и
увещеваний. Я признался в совершении тягчайшего преступления.
    Затем были удалены свидетели, и я остался наедине с судьей.
    Мне было предоставлено последнее слово.
    Я считал это пустой формальностью. О чем можно  просить  бездушный
автомат? О снисхождении? Я был уверен,  что  в  его  программе  такого
понятия не существует.
    Вместе с тем я знал, что пока не будет произнесено последнее слово
подсудимого, машина не вынесет приговора  и  стальные  двери  судебной
камеры не откроются. Так повелевал Закон.
    Это была моя первая исповедь.
    Я рассказывал о тесном  подвале,  где  на  полу,  в  куче  тряпья,
копошились маленькие человекообразные существа, не знающие, что  такое
солнечный свет, и об измученной непосильной работой  женщине,  которая
была им матерью, но не могла их прокормить.
    Я говорил о судьбе человеческого детеныша,  вынужденного  добывать
себе пищу на помойках, об улице, которая была ему домом, и  о  гнусной
шайке преступников, заменявшей ему семью.
    В  моей  исповеди  было  все:  и  десятилетний  мальчик,  которого
приучали к  наркотикам,  чтобы  полностью  парализовать  его  волю,  и
жестокие  побои,  и  тоска  по  иной  жизни,  и  тюремные  камеры,   и
безнадежные попытки найти работу, и снова тюрьмы.
    Я не помню  всего,  что  говорил.  Возможно,  что  я  рассказал  о
женщине, постоянно требовавшей денег, и о том, что каждая  принесенная
мною пачка банкнот создавала на время крохотную иллюзию любви, которой
я не знал от рождения.
    Я кончил говорить. Первый раз в жизни по моему лицу текли слезы.
    Машина молчала. Только периодически вспыхивавший свет на ее панели
свидетельствовал о том, что она продолжала анализ.
    Мне показалось, что ритм ее работы был иным, чем во время допроса.
Теперь в замедленном  мигании  лампочек  мне  чудилось  даже  какое-то
подобие сострадания.
    "Неужели, - думал я, - автомат, созданный для защиты  Закона  тех,
кто исковеркал мою жизнь, тронут моим рассказом?! Возможно  ли,  чтобы
электронный мозг вырвался из лабиринта заданной ему программы на  путь
широких обобщений, свойственных только человеку?!"
    С тяжело бьющимся сердцем, в полной тишине я  ждал  решения  своей
участи.
    Проходили часы, а мой судья все еще размышлял.
    Наконец прозвучал приговор:
    "Казнить и посмертно помиловать".













































