
                            Аркадий СТРУГАЦКИЙ
                             Борис СТРУГАЦКИЙ

                       ПЕРВЫЕ ЛЮДИ НА ПЕРВОМ ПЛОТУ




     На попутной машине Марков добрался до поворота на Сельцы, дал  шоферу
полтинник и выпрыгнул из темной кабины.  Мороз  был  градусов  пятнадцать.
Марков сразу понял это, когда почувствовал, что слипаются ноздри. Он  знал
эту  примету:  если  ноздри  слипаются,  значит,  ниже  десяти.   Грузовик
заворчал, буксанул  задними  колесами  в  обледеневшей  колее  и  ушел  за
поворот, оставив горький на  морозе,  едкий  запах  бензинового  перегара.
Марков остался один. Он очень любил  эту  минуту:  попутка  скрывается  за
поворотом, остается  только  тихий,  заваленный  снегом  лес,  да  сугробы
вокруг, да серое низкое небо над головой, а он один, с рюкзаком  и  ружьем
за спиной, мороз пощипывает щеки, воздух восхитительно свеж  и  вкусен,  а
впереди - две недели охоты, целых две недели молчаливого леса, и следов на
снегу, и тягучих зимних вечеров в теплом домике лесника, когда  ни  о  чем
можно не думать, а только радоваться  здоровью,  снегу,  спокойным  добрым
людям и размеренному течению дней, похожих друг на друга.
     Марков встал на лыжи, поправил  за  плечами  рюкзак  и,  перебравшись
через кювет, вошел в лес по невидимой, но  знакомой  тропинке,  ведущей  к
дому лесника Пал Палыча. Некоторое время он еще слышал гудение  грузовика,
а потом и оно стихло, только поскрипывал и шелестел  под  лыжами  наст  да
где-то вдалеке каркали вороны.
     До домика было километров восемь.  Следов  было  немного,  но  Марков
знал, что Пал Палыч не оставит его милостями и все еще будет: и  следы,  и
тетерева, с грохотом вылетающие из-под снега, и выстрелы,  и  то  до  боли
острое, азартное ощущение, когда точно знаешь, что попал, и огромная птица
тяжело ухает в сугроб, и кажется, что земля вздрагивает от удара.
     Обычно дом Пал  Палыча  встречал  Маркова  приветливым  шумом.  Зычно
гавкал, гремя на весь лес цепью, здоровенный  Трезор.  "Цыц,  бешеный!"  -
грозно кричала на него бабка Марья, мать Пал Палыча; и вдруг ни с того  ни
с сего принимался орать петух. Но на этот раз все было тихо, и Марков даже
подумал, что дал вправо, как вдруг открылась полянка и он увидел  дом.  Он
сразу почувствовал, что случилась какая-то беда. Калитка была  распахнута,
двор пуст, и стояла тишина, странная и недобрая.
     Он все еще не понимал, откуда это ощущение беды; а потом сразу понял:
слишком много распахнутых дверей. Дверь в дом  была  раскрыта  настежь,  и
дверца курятника была сорвана и валялась в стороне, и дверь хлева тоже,  и
почему-то была раскрыта дверь на чердак. Одно  из  окон  в  доме  разбито,
будка Трезора перевернута,  по  всему  двору  разбросаны  рыжие  перья,  а
истоптанный снег забрызган красными  пятнами.  Сдерживая  дыхание,  Марков
торопливо снял лыжи и пошел в дом. В доме все двери тоже были  распахнуты,
в разбитое окно тянуло морозом, но было еще  тепло.  Марков  позвал:  "Эй,
хозяева!", но никто не откликнулся, да он и не ждал,  что  откликнутся.  В
комнатах было, как всегда, чисто и прибрано, но в сенях  валялся  на  полу
большой тулуп.
     Марков вышел во двор, покричал, приставив ладони ко  рту,  и  побежал
вокруг дома. Из-под ног у него выскочил полосатый старухин кот  Муркот  и,
надувши хвост, опрометью взлетел на крышу курятника. Марков остановился  и
позвал его, но кот посмотрел косо и, прижав короткие  уши,  так  злобно  и
яростно затянул "дуа-уа", что сразу стало ясно: кот тут видел  такое,  что
не скоро успокоится и поверит в чьи-нибудь добрые намерения.
     Обойдя  вокруг  дома,  Марков  встал  на  лыжи,  сбросил   рюкзак   и
перезарядил ружье. Патроны с "двойкой" он  выбросил  прямо  в  снег,  а  в
стволы  загнал  "нулевку",  самое  солидное,  что  у  него  было.  Он   не
сомневался, что совершено преступление, и, как ни  дика  была  эта  мысль,
ничто другое не приходило ему в голову. Теперь он видел, что через калитку
протащили по снегу что-то тяжелое, пачкающее кровью,  и  видел,  что  след
этот тянется по поляне и исчезает  за  деревьями.  Вокруг  было  множество
следов, они показались Маркову какими-то странными,  но  не  было  времени
разбираться. Он взял ружье на изготовку и пошел рядом с  жуткой  бороздой,
где в развороченном снегу расплывались красные пятна. "Сволочи, - думал он
с холодной ненавистью, - зверье..." Все ему было совершенно ясно:  в  свое
время Пал Палыч задержал злостного браконьера,  и  тот,  вернувшись  после
отсидки, явился с пьяными дружками отомстить, и они убили Пал Палыча и его
мать, а потом, протрезвев, перепугались и  уволокли  трупы  в  лес,  чтобы
спрятать. Он отчетливо видел заросшие хари и налитые водкой глаза и думал,
что стрелять будет не в ноги, а как на фронте.
     У самых деревьев след разделился. Вправо потянулась цепочка  странных
следов, и, когда Марков понял, что это такое, он остановился  озадаченный.
Это были следы босых ног. Там, где наст выдержал и  не  провалился,  можно
было отчетливо видеть отпечатки голых ступней. Это казалось  необъяснимым,
и некоторое время Марков колебался, не зная, что делать, но потом все-таки
пошел дальше вдоль запачканной кровью борозды. Она тянулась, петляя  между
кустами, зеленые ветви елей над нею выпрямились, освобожденные от  снежных
шапок. Иногда борозду пересекала цепочка следов босых  ног.  Потом  Марков
заметил впереди какое-то движение и остановился, судорожно сжав ружье.
     Впереди в кустах кто-то был - кто-то живой,  пестрый,  яркий,  словно
раскрашенная  кукла.  Он  сразу  замер,  и  Марков  не  мог  как   следует
рассмотреть его. Сквозь заснеженный лапник просвечивали желтые  и  красные
пятна, и Маркову казалось, что он слышит тяжелое дыхание. Он шагнул вперед
и хрипло крикнул: "Кто там? Стрелять  буду".  Никто  не  отозвался.  Потом
краем глаза Марков заметил какое-то движение  слева  и  резко  повернулся,
выставив вперед ружье.
     Прямо на него из-за деревьев выбежал удивительный  человек.  Если  бы
этот человек был в полушубке или в ватнике и держал бы в руках  топор  или
ружье, Марков автоматически упал бы боком в снег, выбросив на  лету  перед
собой двустволку, и хладнокровно расстрелял бы его. Но  человек  был  гол,
весь размалеван красным и желтым, а в руке у него была длинная заостренная
палка. Марков,  открыв  рот,  смотрел,  как  он  бежит,  с  необыкновенной
легкостью выдергивая ноги из  снега.  Затем  человек  замедлил  бег,  весь
изогнулся  и,  дико  крикнув,  метнул  в  Маркова   свое   копье.   Марков
инстинктивно присел и, не удержавшись  на  скрещенных  лыжах,  опрокинулся
набок. Он был очень удивлен и испуган, и тем не менее странный полет копья
даже тогда  поразил  его.  Брошенное  с  силой,  оно  отделилось  от  руки
размалеванного человека и медленно поплыло  по  воздуху.  Оно  отстало  от
бегущего, а потом, все набирая скорость, обогнало  его  и  пронеслось  над
головой Маркова с вибрирующим  свистом.  Марков  еще  слышал,  как  оно  с
треском врезалось в чащу, словно по кустам дали очередь разрывными пулями,
но тут на Маркова  навалились  со  всех  сторон.  Крепкие  маленькие  руки
схватили  его  за  лицо,  опрокинули  на  спину,  он  почувствовал  резкий
неприятный запах, жестокий удар в подбородок, рванулся, и его оглушили.
     Очнувшись, он обнаружил, что лежит в  снегу  под  деревом.  Слышались
незнакомые голоса, какие-то неопределенные звуки, скрип. Неприятно и остро
пахло. Он сразу все вспомнил и сел, опершись спиной  о  ствол.  Перед  ним
была обширная поляна, и на ней - полно  народу.  У  Маркова  запестрело  в
глазах. Всюду сновали, крича во все горло, маленькие, голые, размалеванные
яркими  красками  люди.  Рядом  с  Марковым  такой  же  человек  кричал  и
размахивал копьем. А на другом конце поляны грузно лежало в снегу  длинное
серое сооружение, похожее не  то  на  ковчег,  не  то  на  огромный,  чуть
расплывшийся огурец. Один конец сооружения  был  тупо  срезан,  как  корма
корабля. Другой был заострен и приподнят.
     Марков зачерпнул снегу и потер лоб и щеки. Он был  без  шапки  и  без
ватника, ружье куда-то пропало.  Человек,  стоявший  рядом,  повернулся  к
Маркову и что-то сказал, зябко шевеля губами.  Вид  у  него  был  дикий  и
свирепый  -  широкое  скуластое  лицо,  расписанное   желтыми   зигзагами,
щетинистые желтые волосы, большие злые глаза. Видно было,  что  он  сильно
замерз и челюсти у него сводит от холода.
     - Что вам надо? - сказал Марков. - Кто вы такие?
     Человек снова что-то  сказал  злым  гортанным  голосом,  затем  ткнул
Маркова копьем. Копье было тяжелое, тупое, без всякого наконечника. Марков
с трудом встал на ноги. Его сразу затошнило, закружилась  голова.  Человек
снова выкрикнул несколько слов и снова ткнул его  копьем,  не  сильно,  но
очень решительно. Марков, стараясь выиграть время, пока перестанет мутить,
послушно пошел вперед, а человек  двинулся  за  ним  по  пятам,  время  от
времени постукивая его копьем то справа, то слева,  указывая  направление.
Он гнал Маркова, как вола, а Марков чувствовал себя совершенно разбитым  и
никак не мог собраться с мыслями. Отчаянно болела голова.
     Возле галеры Марков остановился и, обернувшись, посмотрел  на  своего
погонщика. Тот что-то проорал, погрозил копьем и отошел в сторону. Тут все
на поляне разразились отчаянным воем, страшным визгом заверещала свинья, и
Марков увидел, как ее волокут к борту галеры. Свинью подняли  на  руках  и
перевалили в узкую щель, которую Марков сначала не заметил. Люди на поляне
перестали орать и размахивать копьями, сгрудились в толпу и тоже подошли к
галере. Марков поймал себя на том, что пытается сосчитать их. Он  насчитал
три десятка маленьких размалеванных и еще четырех  рослых  людей  с  серой
кожей. С рослыми обращались неуважительно: на них  замахивались,  кричали,
то и дело подбегали к ним и  толкали  или  пинали  ногами,  а  те  только,
жмурясь, прикрывали лица и шли,  куда  их  толкают.  Это  было  тем  более
странно, что они как  на  подбор  были  здоровенные  мужчины  с  огромными
мускулами...
     Гвалт стоял, как  на  вокзале  во  время  эвакуации.  Голова  Маркова
раскалывалась на части, так что он даже плохо видел. Он ощупал темя -  там
была огромная мягкая шишка, а волосы слиплись и смерзлись.
     Серокожих рослых медленно подогнали к галере и построили в ряд  возле
Маркова, и это ему очень не понравилось, тем более что  десяток  маленьких
копейщиков столпились напротив них в нескольких шагах, крича друг на друга
и тыча пальцами в Маркова и рослых. Марков поглядел на своих соседей.  Вид
у них был забитый и удрученный, так что надеяться на них  не  приходилось.
Тут Марков обнаружил свой ватник. Он был на одном из  маленьких,  пожалуй,
на самом маленьком и размалеванном с головы  до  ног.  Этот  малыш  кричал
больше всех, яростно подпрыгивал, замахивался на  других  и  пихался.  Его
слушались, но не очень. В  конце  концов  он  ударил  кого-то  древком  по
голове, подбежал к рослым, схватил одного за руку и потащил за собой.  Тот
слабо упирался, тихонько скуля. Все завопили, но  потом  разом  смолкли  и
уставились на Маркова. Малыш в ватнике бросил рослого, подскочил к Маркову
и схватил его за рукав. Марков рванулся и  высвободился.  Все  заговорили,
замахали руками и неожиданно  полезли  в  галеру.  У  Маркова  отлегло  от
сердца. Трое рослых забрались последними, с трудом протиснувшись  в  узкую
щель.
     Поляна опустела.  Около  галеры  остались  только  малыш  в  ватнике,
выбранный им верзила, стоявший понуро в тихом отчаянии,  и  Марков.  Малыш
обежал галеру кругом, посмотрел на небо, окинул взглядом поляну и верхушки
деревьев и вдруг заорал диким голосом, уставив копье в грудь рослому.  Тот
стал пятиться, уперся спиной в борт, не сводя глаз с копья,  а  малыш  все
наступал на него, оттесняя к корме. Марков  тоже  попятился  к  корме.  За
кормой все остановились, и малыш снова  принялся  прыгать,  бесноваться  и
орать во все горло. Марков никак не мог понять, чего он хочет. -  Чего  ты
орешь? - спросил он. Малыш заорал еще громче. Марков оглянулся на рослого.
Рослый,  расставив  ноги,  всем  телом  давил  на  широкую  серую   стену,
нависавшую над ними. Видно, он пытался сдвинуть с места всю галеру, и  это
показалось  Маркову  таким  же  бессмысленным,  как  если  бы  он  пытался
передвинуть  двухэтажный  дом.  Но  рослый  не   видел   в   этом   ничего
бессмысленного: он натужно кряхтел, упираясь в корму грудью и напряженными
руками. Тогда Марков тоже уперся в корму.
     Корма возвышалась над головами метра на три. На  ощупь  она  была  не
деревянной, скорее,  она  была  сделана  из  какого-то  минерала,  серого,
пористого,  покрытого  темными  потеками.  Малыш  уперся  копьем  и   тоже
навалился. Все трое пыхтели  от  напряжения,  толкая  и  упираясь,  словно
вытаскивая из грязи буксующую машину,  и  Марков  хотел  уже  бросить  эту
дурацкую затею, как вдруг почувствовал, что корма подается. Он не  поверил
себе.  Но  корма  подавалась,  она  уходила  от  него,  и   ему   пришлось
переступить, чтобы не упасть.  У  него  было  такое  ощущение,  словно  он
сталкивал в воду тяжелый  плот.  Малыш  поднял  копье  и  крикнул.  Рослый
остановился. Марков еще раз переступил и тоже остановился.
     Это было необычайное  зрелище:  огромная  неуклюжая  галера  медленно
ползла на брюхе по снегу, воздух постепенно  наполнялся  скрипом.  Рослый,
косясь на малыша, стал медленно обходить корму. Малыш прикрикнул на него и
ударил Маркова древком по плечу. Марков отскочил и развернулся. Малыш тоже
отскочил и выставил перед собой копье. Движения у него были  стремительные
и хищные. А рослый вдруг перестал красться и со всех ног  пустился  бежать
за уползающей галерой. Галера ползла все быстрее.
     Тогда малыш прыгнул в сторону и, обогнув Маркова,  тоже  помчался  за
галерой. Марков все еще не понимал,  что  происходит.  Галера  увеличивала
скорость. Малыш обогнал рослого, подпрыгнул  и  ухватился  за  края  щели.
Навстречу ему потянулись руки, его схватили за руки, под мышки и  потянули
внутрь. Рослый взвизгнул, рванулся и ухватился за его ноги.  Малыш  ужасно
заорал и выронил копье. Галера уже не ползла, она скользила по воздуху,  и
скорость ее стремительно нарастала. С шумом рухнуло  дерево,  стоявшее  на
пути.  Марков  смотрел  вслед.  Это  было  жутко  и  грандиозно:  огромное
неуклюжее сооружение, грубое  и  угловатое,  уходило  в  небо,  все  круче
задирая нос. Некоторое время ноги рослого еще болтались в  воздухе,  затем
его тоже втянули в щель. Галера свечой уходила  к  тучам.  Марков  услышал
ревущий свист, словно летел реактивный самолет, и она скрылась. Рев затих,
и Марков остался один.
     Он обвел глазами поляну. Растоптанный снег, красные пятна  на  снегу,
широкий прямой овраг до самой земли... Он пощупал темя. Было очень больно,
и он застонал. Надо было добираться до жилья, а он не знал, где находится,
и даже не пытался сориентироваться, так у него все перемешалось в голове.
     Пошел снег, стало темнее. Держась за голову и  постанывая  на  каждом
шагу, Марков побрел вдоль борозды, оставленной галерой. Он  увидел  копье,
брошенное малышом, и поднял его, пытаясь рассмотреть, хотя от боли слезами
застилало глаза. Копье было тяжелое, черное, шершавое. Опираясь  на  него,
Марков пошел дальше. Снег падал все гуще, и все сильнее болела  голова,  и
скоро Марков перестал соображать, куда он идет и зачем. Пал Палыч с  шумом
допил чай из блюдца, подставил свою огромную расписную чашку  под  самовар
и, повернув краник, смотрел, как закрученной струйкой бежит кипяток.
     - Викинги, говоришь... - сказал он негромко.
     Бабка Марья стучала топором, колола лучину для растопки. В доме  было
тепло, разбитое окошко заткнули тулупом. Марков сидел за столом,  подперев
рукой забинтованную голову.
     - Плохо, брат, - сказал Пал Палыч. -  Я  как  вернулся,  увидел  твой
рюкзак, сразу подумал - плохо...
     - Почему же плохо?  -  слабым  голосом  сказал  Марков.  -  Наоборот!
Открытие, Пал Палыч! Открытие!
     - Н-да-а, - неопределенно прогудел Пал Палыч, отводя глаза и  наливая
в блюдце чай.
     - Я думаю так, - продолжал Марков слабым  голосом.  -  Прилетали  они
издалека, не знаю  откуда,  но  есть  у  них  там,  наверное,  дерево  или
какой-нибудь минерал с особенными свойствами. И стали они строить летающие
корабли. Смелые, черти!.. - И он сморщился от тошноты.
     Пал Палыч со стуком поставил блюдце на стол.
     - Как это у тебя получается, Олег Петрович, - сказал он. -  Не  знаю,
не знаю... Дикари голые, по воздуху летают  и,  значит,  свиней  воруют...
Неувязочка! Брось ты про это думать, Олег Петрович. Выпей-ка ты еще  чайку
с малиной. Водки я тебе, пожалуй, больше не дам, пусть голова  заживет,  а
чаек пей. Боюсь, не прохватило бы тебя...
     Марков переждал, пока прошла тошнота.
     - Надо немедленно сообщить в Москву, - сказал он. - Прямо в  Академию
наук. А что касается голых дикарей... Сто тысяч лет назад, Пал Палыч, наши
предки, такие же вот дикари, сколотили первый плот и поплыли на нем  вдоль
берега. Они тоже не знали, почему плот плавает, почему  дерево  не  тонет.
Сто тысяч лет оставалось до Архимеда, да что там - многие не знают этого и
сейчас. А предки плавали, строили плоты, потом лодки  и  -  плавали.  Ведь
закон Архимеда понадобился только для тех, кто строил железные корабли,  а
деревянные прекрасно плавали и без закона.  Так  и  эти...  Им  наплевать,
почему этот материал летает по воздуху. Построили корабль, набились в него
и пошли добычу искать.
     - Н-да, - сказал Пал Палыч. - Ты, Олег, вот что... Не  хотел  я  тебе
говорить, да, видно, надо сказать. Бред это у тебя, померещилось тебе.
     Марков непонимающе уставился на него.
     - Как это - бред.
     - Так вот. Лесиной тебя  оглушило.  В  беспамятстве  ты  все  с  себя
посрывал, в одной тельняшке по лесу бродил. Ружье где-то бросил, так я его
и не нашел...
     - Постой, постой, Пал Палыч, - сказал Марков. - А дом пустой как  же?
А кровь на снегу? А следы?.. Окно  выбито,  все  двери  открыты...  И  кот
Муркот...
     Пал Палыч крякнул и почесал в затылке.
     - Надо же, - сказал он, глядя веселыми глазами. - Как это у тебя  все
переделалось!.. Свинью я колол, Олег, свинью!.. А она у меня вырвалась и -
с ножом - через двор да в лес! Я за ней, поскользнулся - в  стекло  въехал
локтем... Понял? Трезора с цепи спустил, мать выскочила, тоже  за  свиньей
побежала... Ведь верно, мать?
     - Что это ты? - сказала бабка Марья.
     - Свинью, говорю, колол! - заревел Пал Палыч.
     - А?
     - Свинью, говорю!
     - Нет уж ее, - сказала бабка, качая головой. - Нет уж свинки...
     - Ничего не понимаю, - сказал Марков.
     - А тут и понимать нечего, - сказал Пал Палыч. - Академии наук тут не
нужно. Вернулся я со свиньей, гляжу -  твой  рюкзак.  Я  по  следу.  Нашел
сначала место, где тебя пришибло. Потом лыжи нашел. А потом  уж  к  вечеру
гляжу - сам идешь, за деревья держишься.  Я  было  подумал,  что  обобрали
тебя...
     - Где это было? - спросил Марков.
     - А километрах в пяти к северу, где мы с тобой в прошлом  году  зайца
гоняли.
     Марков помолчал, пытаясь вспомнить.
     - А копье? - спросил он. - Было при мне копье?
     Пал Палыч посмотрел на него, словно раздумывая.
     - Ничего при тебе не было, - сказал он решительно.  -  Ни  копья,  ни
ватника. Так что брось это, забудь...
     Марков медленно  закрыл  глаза.  Голова,  успокоившаяся  было,  снова
начала болеть. "А может, и правда - бред", - подумал он.
     - Пал Палыч, - сказал он, - дай-ка ты мне еще водки. Боюсь, не  засну
теперь.
     - Болит? - спросил Пал Палыч.
     - Болит, - сказал Марков. Летучий корабль...  Летучие  викинги...  Не
бывает такого и быть не может... Первые люди на  первом  плоту...  Чепуха,
поэзия.
     Он кряхтя перебрался на лавку, где ему постелили.
     Когда он заснул, Пал Палыч, накинув полушубок, прихватил инструмент и
вышел во двор прилаживать дверцу курятника.  За  ночь  снегопад  кончился,
солнце было яркое, снег во дворе сверкал девственной белизной.  Пал  Палыч
работал со злостью и два раза стукнул себя молотком  по  большому  пальцу,
так что из-под ногтя выступила кровь. К нему подошла мать,  пригорюнилась,
подперла щеку рукой.
     - Курей-то опять заводить будем, Пашенька? - сказала она.
     - Заведем, - угрюмо ответил Пал Палыч. - И курей заведем,  и  свинью.
Не впервой. У Москаленковых щенок хороший есть - надо взять... - Он  встал
и принялся отряхивать снег с колен.
     - Чисто немцы - энти-то, - сказала бабка, всхлипнув.
     - При немцах ты б в погребе не отсиделась, - сказал Пал Палыч. - Да и
мне бы не уйти... Ты вот что, мать...  Ты  об  этом  никому  ни  слова,  и
особенно про палку, что я принес, а ты сожгла.
     - Да я же не знала, Пашенька!.. Палка и палка.
     - Ладно - сожгла и сожгла. А рассказывать все равно не надо. До Олега
Петровича дойдет - очень обидится, а я его обижать не хочу. А чтобы он  на
тебя сердился, тоже не хочу. Поняла?
     - Да поняла, - сказала бабка. - А  палка-то,  ох  и  красиво  же  она
горела, эта палка! И красным, и синеньким, и зеленым - ну чисто изумруд!..
А кто же это были, Пашенька? Неужели опять немцы?
     - Викинги! - сказал Пал Палыч сердито. -  Викинги  это  были,  дикие,
понятно?
