
                              Сергей СНЕГОВ

                         ТЯЖЕЛАЯ КАПЛЯ ТЩЕСЛАВИЯ


                                    1


     Рой, конечно, не  согласился  бы  заняться  распутыванием  загадочной
смерти  Ричарда  Плачека,  если  бы  не  был  другом  Армана.  В   Столице
функционировали  идеально  оснащенные  лаборатории  Охраны   общественного
порядка, установление обстоятельств гибели  любого  человека  являлось  их
прямой  обязанностью.  Иногда  Рой  с   Генрихом   помогали   следственным
лабораториям, но лишь  когда  имело  место  какое-то  странное  физическое
явление,  в  природе  которого  работники  охраны  не  могли  разобраться.
Самоубийство Плачека, как считал Рой, к таким случаям не относилось.
     Но Арман, три дня дежуривший у постели Плачека, когда медики боролись
за его жизнь, был так подавлен,  что  Рою  захотелось  утешить  помощника.
Арман  сидел  у  пульта,  не  начиная  подготовленного  эксперимента  -  в
лаборатории братьев в эти дни изучался гравитационный пробой пространства,
- и вяло просматривал запись вчерашнего опыта. Рой понимал, что  Арман  не
видит ни одной цифры.
     - Поговорим, - сказал Рой. - Я не собираюсь тебя утешать. Смерть есть
смерть. Ричард сам захотел уйти из жизни.
     Арман покачал головой:
     - Он не хотел уходить из жизни, Рой. Я  хорошо  знал  Ричарда.  Среди
моих друзей не существовало большего жизнелюба.
     - Сколько я знаю,  он  сказал  своему  ассистенту:  "Меня  больше  не
будет!", - капнул в ухо какое-то снадобье и умер.
     - Впал в беспамятство, Рой.
     - Да, я знаю, он несколько  дней  бредил.  Яд  оказался  из  медленно
действующих.
     - Был ли это яд? - задумчиво сказал Арман. - Все  дни  я  мучаю  себя
вопросом: был ли это яд?
     Рой пожал плечами:
     - Но  ведь  определить  это  проще  простого.  Снадобье,  которым  он
отравился, сохранилось?
     - Целая ампула.
     - Надо сделать анализ.
     - Сделали, конечно.
     - И результат?
     - Безвреднейшее химическое вещество! Правда, структура молекулы очень
сложная, но это второстепенно, раз  доказано,  что  токсического  действия
препарат Ричарда не имеет.
     - На ком производились контрольные опыты?
     - На животных. Собаки, кролики, обезьяны...
     - То, что безвредно для животного, может  оказаться  смертельным  для
человека.
     Арман странно посмотрел на Роя:
     - На человеке препарат тоже опробовали.
     - На ком? Неужели ассистент Плачека решился...
     - Нет. Решился я. Вчера вечером я влил себе  в  ухо  каплю  препарата
Ричарда.
     - Ты сумасшедший. Когда ты  разучишься  считать  себя  полигоном  для
диких экспериментов? Ну, и каков результат?
     - Как видишь, я жив.
     - Полужив. Еще не видел тебя таким вялым.
     - Во  всяком  случае,  это  не  следствие  моего  поступка.  Препарат
совершенно безвредный. Для меня, по крайней мере.
     - Но для  Ричарда  он  стал  причиной  смерти.  Этого  ты  не  будешь
отрицать?
     - Не буду. И вот здесь загадка. Почему безвредный для других препарат
мог погубить Ричарда? Для чего он принял его? Чего хотел добиться?
     Рой задумался.
     - Насколько я понимаю, ты не веришь в самоубийство Ричарда?
     - Я просто знаю, что самоубийства не было.
     - Смелая гипотеза! Она противоречит медицинскому заключению.
     - Медицинское заключение основывается  на  схеме  поступков  Ричарда:
то-то сказал, то-то сделал,  то-то  получилось.  Но  это  внешность.  Меня
занимает суть.
     - Суть далеко не всегда противоречит внешности.
     - В случае с Ричардом противоречит.  Все  во  мне  протестует  против
мысли, что Ричард  покончил  с  собой.  Самоубийство  несовместимо  с  его
характером.
     - Ты уже говорил: жизнелюб и все такое. Бывают трагические  ситуации,
когда и жизнелюбы накладывают на себя руки.
     - Такой ситуации не было. Я  тебе  расскажу  о  последней  встрече  с
Ричардом. Я гулял с Линой в парке, когда  мимо  нас  пронесся  Ричард.  Ты
знаешь, он всегда торопился. Я окликнул  его,  и  он  подошел.  Он  был  в
страшном возбуждении.
     - Я плохо его знал, но  не  помню,  чтобы  он  бывал  невозбужденным.
Удивительно неуравновешенная натура.
     - В тот день он был в совершенно особом состоянии. Он ликовал.  Он  с
восторгом объявил, что поставит в ближайшие дни  опыт,  который  опрокинет
все представления об интеллектуальных возможностях человека. Я спросил, не
собирается ли он поразить нас каким-либо новым своим талантом.  Я  имел  в
виду  то  его  замечательное  достижение,   когда   после   трех   месяцев
затворничества он  вдруг  показал  себя  полиглотом.  Это,  конечно,  было
ошеломляюще.
     - За три месяца  упорной  работы  при  известных  способностях  можно
изучить несколько языков.
     - Я знаю Ричарда  с  детства.  Никто  не  замечал  в  нем  выдающихся
лингвистических способностей. И он изучил не  несколько,  а  ровно  десять
языков, и не просто изучил, а стал знатоком их. Слишком уж  неожиданным  и
крупным был успех.
     - Он не рассказывал, какой собирается ставить опыт?
     - Он не любил рассказывать о своих экспериментах. Он терял интерес  к
исследованиям,  когда  узнавали,  чем   он   занимается.   Вероятно,   это
объяснялось  тем,  что  он  был  страшно  тщеславен.  Он  хотел  поражать,
блистать, занимать первые места. "Вот он я!  Каков?"  -  по  этой  формуле
строились все его  рассказы,  даже  официальные  отчеты.  Он  считал  себя
научным гением и очень расстраивался, когда убеждался, что не  все  в  это
верят.
     - Знакомые, вероятно, недолюбливали его?
     - Мало кого так любили, как его. Он с увлечением помогал каждому, кто
просил о помощи, с радостью одаривал интересными мыслями,  шумно  ликовал,
если у друга получалась работа. И делался совершенно счастливым, если  его
благодарили за помощь словами: "Если бы не ты, то..." Тщеславие  его  было
странно: огромно, но не эгоистично; я  бы  даже  сказал  -  великодушно  и
щедро.
     - Он исследовал микроизлучения мозга, если не ошибаюсь?
     - Да,   эту   странную   радиацию   клеток    мозга.    Он    занялся
микроизлучениями, когда они только были обнаружены. И очень досадовал, что
не  он  автор  открытия  экранирующего  действия  черепа.  Он   запальчиво
утверждал, что по справедливости это его открытие, он  лишь  замешкался  с
опубликованием, а в Институте мозга нашлись исследователи попроворней.
     Рой некоторое время размышлял, потом задал новый вопрос:
     - Ты, значит, считаешь, что самоубийства не было, а был...
     - Да, Рой. Ричард поставил на себе опыт. И опыт оказался смертельным.
     - Неудачный опыт, неудачный опыт... Давно не слыхал,  чтобы  в  наших
лабораториях производили опасные  эксперименты  над  собой.  И  еще  одно,
Арман!  Ведь  перед  смертью  Ричард  должен  был  понять,  что  произошло
несчастье, и хотя бы предостеречь от повторения неудачного опыта.
     - Видишь ли, Рой, ты коснулся того, что меня самого  волнует.  Ричард
бредил. Но бред его был радостным. Он ликовал, умирая.  Ему  воображалось,
что он добился того, чего хотел. Он повторял: "Как удалось! Как  удалось!"
Он и не подозревал, что совершилась катастрофа.
     - Весь его бред и состоял в подобном бессмысленном ликовании?
     - Ричард воображал себя математиком. Он  развивал  в  бреду  какие-то
математические теории. Видения его мозга записаны, но математики не  нашли
в  них  ничего  интересного.  Математический  бред   прерывался   хриплыми
выкриками:"Как удалось!" И столько в них было восторга, Рой!
     - Интересно. Даже очень интересно! Ты меня убедил: в  гибели  Плачека
таится загадка. Может быть, нам заняться ею?
     Арман с благодарностью посмотрел на Роя.
     - Генриха мы тоже привлечем?
     - Зачем? Он не способен разрываться между двумя проблемами. Пусть  он
возится с аккумуляторами гравитационной энергии. Запроси, пожалуйста,  все
материалы о работе и обстоятельствах гибели Плачека.



                                    2


     Анализ предсмертного  бреда  Плачека  не  показался  Рою  интересным:
хаотичные видения - сплетения  кривых,  фрагменты  формул,  геометрические
фигуры и тела, вернее - обломки фигур и тел, валящихся одно  на  другое  в
диком беспорядке. Эксперты, расшифровавшие сумбурные  картины,  указывали,
что больной пытался разобраться в некоторых вопросах геометрии, но  знания
его были скудны и решения школярски примитивны. Типичный болезненный бред,
указывали эксперты.
     Рой согласился с  ними,  когда  посмотрел  записи  видений.  Он  лишь
отметил для себя, что в картинах бреда удивительно одно:  именно  то,  что
все они без исключения имели математический характер.
     - Бред Плачека напоминает мне говорящую лошадь, - сказал Рой  Арману.
- Самым поразительным у говорящей лошади является не содержание ее слов, а
тот факт, что она разговаривает. Сколько я знаю, Ричард  ведь  никогда  не
интересовался математикой?
     - Не терпел  математики,  -  подтвердил  Арман.  -  Он  говорил,  что
математика внушает ему отвращение. Он, конечно, знал ее  в  объеме,  какой
необходим нейрофизиологу, но этим и ограничивался.
     Значительно больше заинтересовали Роя отчеты Плачека  о  работах  его
лаборатории. Они все касались микроизлучений мозговых клеток. Экранирующее
действие черепа открыл не Плачек, это сделали  до  него,  но  он  подробно
изучил, какие именно лучи отражаются от  внутренней  поверхности  черепной
коробки и как создаются те суммарные волны, генератором  которых  является
мозг и которые свободно уносятся в пространство. Мозг  в  отчетах  Плачека
представал хаосом излучений, клубком переплетенных волн, а череп был вроде
фильтра, выпускающего наружу нечто упорядоченное.
     Рою особенно понравилась теория  глаз,  подробно  развитая  Плачеком.
Ричард считал их не столько органами зрения, сколько каналами, по  которым
мозговое излучение исторгается наружу, почти не испытывая упорядочивающего
влияния черепного фильтра. Глаза - и уши тоже,  но  в  меньшей  степени  -
описывались как отдушины для давящих  мозг  излучений,  как  окна,  сквозь
которые открывается внутреннее кипение мысли. Плачек  доказывал,  что  при
помощи  глаз  можно  обмениваться   любой   информацией,   особенно   если
разговаривающих взглядами снабдить специальными усилителями.
     В  одном  из  отчетов  была  описана   схема   прибора,   по   глазам
определяющего не только о чем думает человек, но  и  в  какой  области  он
специализируется, и каков объем и характер его знаний,  и  велики  ли  его
возможности в избранной отрасли  работы.  В  приложении  к  отчету  Плачек
указал, что экспертная комиссия отвергла его прибор  как  ненадежный.  Рой
покачал головой. Эксперты  сразу  требовали  полного  совершенства.  Живая
мысль в предложении Плачека имелась, и она характеризовала самого Плачека,
его научные интересы и методы работы, а сейчас это было для Роя главным.
     - Будем разговаривать с ассистентом Плачека,  -  сказал  Рой,  изучив
доставленные ему материалы. - Как его зовут?
     - Карл Клаусен,  -  ответил  Арман  и  предупредил:  -  Карл  человек
тяжелый, несловоохотливый. Объяснения из  него  надо  вытягивать  клещами.
Ричард, впрочем, говорил, что ни с кем другим ему так легко не работалось.
Я не пойду с тобой. Мне тяжело в лаборатории Ричарда.
     Уже после десятиминутной беседы с Клаусеном Рой понял, почему Плачеку
легко работалось с ассистентом. Полный, рыхлый, неторопливый,  он  был  из
тех, кого  при  рождении  забыли  одарить  железой  любопытства.  Он  был,
по-видимому, идеальным исполнителем -  и  не  более  того.  Он  равнодушно
заверил Роя, что заботился лишь о  том,  чтобы  точней  выполнить  задания
Плачека, а смысла их не доискивался.
     - Ричард сердился, когда его спрашивали:  зачем,  почему?  Он  мог  и
накричать. Очень не люблю, когда кричат.
     Со стены лаборатории, над столом, глядел с портрета Плачек  -  весело
ухмыляющаяся молодая рожица, хитрые маленькие глаза, нос такой  крохотный,
что  даже  и  не  замечался  на  лице,  округлый   подбородок,   массивные
оттопыренные уши, до того несоразмерные голове, что казались приделанными,
а не своими. Плачек был уродлив, но  особым,  жизнерадостным,  дружелюбным
уродством. Одного взгляда на портрет было достаточно, чтобы  понять:  этот
человек не скорбит о  своем  физическом  несовершенстве.  У  потенциальных
самоубийц, подумал Рой, лица иные.
     Под портретом висел небольшой прибор - указывающая шкала с  делениями
от одного до ста, валик регистрирующей ленты, стрелка, бегающая по  шкале,
перо, небольшой экран, клавиатура настройки.
     - Что это за аппарат? - спросил Рой.
     - Высокочастотный измеритель таланта, - равнодушно сказал Клаусен.
     Рой с удивлением обернулся к нему.
     - Я не ослышался? Вы сказали - таланта?
     Клаусен пожал плечами:
     - Что вас удивляет?  Схема  элементарная.  Подходите  и  смотрите  на
экран. А в  это  время  аппарат  записывает  вашу  энцефалохарактеристику:
область интересов, глубину, широту, интенсивность...
     - ...мыслительных способностей?
     - Чего же еще? После анализа, записанного на ленте,  стрелка  укажет,
кто вы.  Ричард  применял  десятибалльную  систему  классификации,  десять
оценок по десять ступенек в каждой.
     На шкале Рой прочитал названия над каждым из десяти интервалов:

                Дурак элементарный
                Дурак самодовольный
                Бездарь ординарная
                Бездарь агрессивная
                Середняк рядовой смирный
                Способность векториальная
                Способность общая
                Дарование
                Талант
                Гений

     Рой засмеялся и покачал головой.
     - Интересная классификация! И  многие  соглашались  подвергнуть  себя
исследованию? Уже одни названия внушают страх. Слишком обширную область на
шкале занимают дураки и бездари.
     Клаусен невозмутимо возразил:
     - Дураки к нам не ходили. Любой считал себя талантом, а то и  гением.
И ведь обычно не знают, что анализ уже идет, пока рассматривают прибор.
     - А когда узнают результат анализа?
     - Анализ сразу не раскрывается. Вас, например, уже  проанализировали,
а стрелка не шелохнется, пока  я  не  включу  резюмирующее  устройство.  В
первой  модели  резюматора,  правда,   не   было,   от   этого   возникали
неприятности.   К   Ричарду   как-то   пришел   приятель   из    Института
косможурналистики и пожелал проанализироваться. Мы два дня потом  собирали
осколки прибора. Во второй модели  Ричард  конструктивно  учел  недостатки
человеческого характера.
     Рой пожелал узнать свою оценку. Стрелка указала  на  восьмую  ступень
способности общей. Рой высказал полное  удовлетворение.  У  Клаусена  была
вторая ступень способности векториальной,  он  считал  свою  классификацию
вполне справедливой. Рой спросил, может ли он взять измеритель  таланта  к
себе в  лабораторию,  чтобы  познакомиться  с  ним  обстоятельней.  Против
обследования прибора Клаусен не возражал  и  вручил  Рою  подробную  схему
измерителя, составленную самим Плачеком. Рой поинтересовался,  пользовался
ли Плачек измерителем таланта для самоанализа. Клаусен ответил, что  ничто
так не занимало Плачека, как  этот  прибор.  Не  было  дня,  чтобы  он  не
провозился с измерителем час-полтора.
     - Он знал свою оценку?
     - Конечно.
     - Она его удовлетворяла?
     - Не она, а они. У него было много оценок.
     - Как это понимать?
     - Он исследовал каждый вектор своих способностей. Вы ведь знаете, что
он все опыты ставил на себе. И каждый эксперимент должен был что-то в  нем
изменить. После опыта он мог весь день просидеть перед измерителем.
     - Как измеритель классифицировал Ричарда?
     - Обычно он не поднимался выше девятой ступени даровитости и ни  разу
не попадал в середняки. Возможно, такая  оценка  его  и  огорчала,  но  он
старался не показывать этого. Он говорил, что упреки нужно адресовать отцу
и матери, которые не постарались снабдить его гениальностью. Он не унывал.
Он  хвалился,  что  прыгнет  выше  собственных   ушей.   Он   разрабатывал
единственно правильную теорию гениальности, это его собственные слова. Я в
его теории не вникал, хватало своих дел.
     - Вы  сказали:   "обычно   не   поднимался   выше   девятой   ступени
даровитости". А необычно?
     - Однажды он  достиг  седьмой  степени  таланта.  Он  выглядел  очень
подавленным в тот день.
     - Подавленным? Так крупно повысить способности - и огорчаться!
     - Видите ли, он надеялся, что  достигнет  хотя  бы  первой  ступеньки
гениальности.  Он  говорил,  что  эксперимент  поставлен   безукоризненно,
гениальность обязательно должна получиться. А она не  получилась.  Он  так
расстроился, что взял двухнедельный отпуск. Я тоже отлично отдохнул в  эти
две недели.
     - В чем заключался эксперимент?
     - В конкретное содержание его работ я не вникал. Даже  когда  он  сам
рассказывал о них, я старался запоминать поменьше. Так было  спокойней.  А
отчеты он составлял лишь по завершении исследований. Он не терпел  рабочих
журналов. Они фиксировали бы его ошибки. Он считал это унижением для себя.
     - Неужели ничего не запомнили?
     - Помню,  что  он  тогда  создавал  в  себе  полиглотство.  Арабский,
английский, китайский, суахили, хинди... Разные были языки. Он  трещал  на
них на всех со скоростью водомета. А выше таланта не вытянул. Я бы на  его
месте  тоже  огорчался.  Препараты  мои,   впрочем,   были   синтезированы
добросовестно, я не позволял себе никаких  отклонений  от  заказа.  Ричард
сказал тогда: "Ты не виноват, дело во мне!" Он чуть не плакал.
     - Какие препараты вы ему синтезировали?
     - Все, какие он заказывал. У  меня  сохранились  рабочие  журналы.  В
отличие от него, я все записывал. Если хотите ознакомиться...
     - Да, пожалуйста. Итак, вы синтезировали химические препараты,  какие
он заказывал. А чем определялись его заказы? Почему он хотел  того,  а  не
иного?
     - Не знаю. Он бы страшно рассердился, если бы я вздумал  допрашивать,
почему он нуждается в данном, а не в  другом  препарате.  Знаю  лишь,  что
выдаче каждого заказа предшествовали месяцы работы. Он  вычислял,  чертил,
анализировал кривые... Девять  десятых  его  времени  занимала  разработка
заказа на новый препарат. Проверка препарата обычно была кратковременной.
     - В чем состояла проверка?
     - Сначала Ричард при помощи анализаторов устанавливал,  что  препарат
соответствует заказу. Приходилось повторять синтезирование по пять  -шесть
раз, прежде чем он оставался доволен. Это были  тяжелые  дни.  Зато  когда
проверка заканчивалась и он садился за  расчет  нового  препарата,  я  мог
отдохнуть. Он не возражал, чтобы я в  эти  дни  повалялся  на  диване.  Он
только требовал, чтобы я лежал тихо. Лежать тихо я любил.
     - Возвратимся  к  препаратам.  Допустим,  синтезированное  химическое
соединение его удовлетворило. Что он делал с ним?
     - Как - что делал? Принимал!
     - Что значит - принимал?
     - Вводил себе в мозг. Впрыскивал в ухо или закапывал в глаз.
     - То самое, что он сделал в последнем, гибельном эксперименте?
     - Методика использования препаратов была одна. Не помню, чтоб  он  ее
менял.
     - Значит, ничего экстраординарного в последнем эксперименте не  было?
Попытку самоубийства вы отвергаете?
     - Какое самоубийство! Нормальный эксперимент.
     - Вряд   ли    нормальные    эксперименты    заканчиваются    смертью
экспериментатора. Вы знаете вывод медиков? Плачек ввел себе в мозг яд!  Яд
синтезировали вы.
     Клаусен хмуро смотрел в угол лаборатории.
     - Яда я не синтезировал. Ричард и не думал о ядах.
     - Экспертиза приводит его фразу: "Меня больше  не  будет",  сказанную
вам перед введением себе яда.
     - Препарата, а не яда! Слова его, это верно.
     - Их считают своеобразным уведомленим о самоубийстве.
     - Чепуха!  Он  всегда  что-нибудь  такое  говорил.   Когда   принимал
лингвистический препарат,  он  сказал:  "Ты  меня  теперь  не  узнаешь.  Я
вторично рождаюсь - но уже другим". Перед испытанием ему все рисовалось  в
радужном свете. Когда получалось не по расчету,  он  сокрушенно  бормотал:
"Опять я, опять я!" Один раз сказал со вздохом: "Знания - еще не талант".
     - Слова "опять я" можно  толковать  как  желание  переделать  себя  и
разочарование, что он остался тем же?
     - Тем же он не оставался. В чем-нибудь да менялся. Он  ставил  опыты,
чтобы изменить себя. Он производил в себе гениальность.
     - Производил в  себе  гениальность!  Отлично  сказано.  А  препараты,
синтезированные вами, должны были  перестроить  связи  клеток  его  мозга,
стимулировать за черепной коробкой иные, более интенсивные  излучения.  Не
так ли?
     Клаусен подумал.
     - Возможно, и  так.  Я  раньше  думал,  что  препараты  мои  являются
резервуарами полезной информации. Ну, что Ричард разработал  метод  записи
целых  наук  на  молекулярном  уровне.  Я  так  и  называл  свою   работу:
синтезирование информационных капель. Однажды я  сказал  Ричарду  о  своих
догадках. Он сперва высмеял меня - а потом  рассердился.  Он  кричал:  "Вы
тупица, Карл! Не могу понять,  почему  измеритель  приписал  вам  какие-то
способности. Вы средство рассматриваете как цель!"
     Рой пожал Клаусену руку.
     - Спасибо, Карл. Арман почему-то считает, что вы необщительны. У меня
другое впечатление. Вы хорошо разъяснили все существенное, что  связано  с
гибелью Ричарда Плачека.



                                    3


     Рой передал Арману прибор, измеряющий способности, и  два  препарата,
полученные от Клаусена. Арман поинтересовался, какое мнение составил  себе
Рой о смерти Плачека. Рой сказал, что о самоубийстве и  вправду  не  может
быть и речи. Похоже, что Плачек изобрел новый способ усвоения  знаний  при
помощи инъекций специальных  химических  соединений.  Изобретение  его  не
удовлетворило. Он, несомненно, поставил перед  собой  цель  гораздо  более
трудную, чем простая замена долголетнего пребывания в школе  впрыскиванием
в мозг сразу целых наук. Он стремился  усовершенствовать  интеллектуальные
способности человека. И раньше всего  -  свои  собственные.  И  не  просто
усовершенствовать, а сотворить совершенство.
     - Он  исчерпывающе  сформулировал  свое  намерение:   прыгнуть   выше
собственных  ушей,  -  сказал  Рой,  усмехнувшись.  -  На   меньшем,   чем
гениальность, он мириться не собирался. Нам нужно выяснить, чего он достиг
на этом пути и какие допустил просчеты. Отчета он за смертью не написал, а
рабочих журналов не вел.
     - Им, конечно, руководило тщеславие, -  согласился  Арман.  -  Но,  с
другой стороны, он ведь был осторожнейший экспериментатор.  Без  идеальной
предусмотрительности нельзя и  помыслить  о  том,  чтобы  превратить  свой
организм в испытательный полигон. Столько раз проводил на себе опыты  -  и
ни разу не ошибался!
     - Один  раз  все  же  ошибся.  Думаю,  Арман,  тебе  надо  на   время
отключиться от других работ нашей лаборатории.
     ...Арман с неделю возился с прибором Плачека и препаратами  Клаусена.
Когда он закончил исследование, Рой позвал Генриха. Другом Ричарда  Генрих
не был,  но  странные  обстоятельства  смерти  Плачека  не  могли  его  не
взволновать.
     - Предположения подтверждаются, - доложил Арман. - Ричарду и  вправду
удалось  разработать  метод  записи  научной  информации  на  молекулярном
уровне. Структура молекулы первого препарата  разработана  так  хитроумно,
что хранит в переплетениях своих атомов целую  библиотеку  лингвистических
сведений.
     Он положил на стол две схемы. На одной  были  показаны  связи  атомов
молекулы препарата и  характеристические  колебания  клеток  мозга  самого
Плачека. Каждая связь выражала в особом коде какой-либо  основной  элемент
языка. Колебания атомов вокруг положения  равновесия  образовывали  слова,
сочетания  отдельных  колебаний  -  фразы.  Плачеку  удалось  записать   в
молекулах основной словарный фонд десяти языков, так  огромно  было  число
вариантов состояний каждой молекулы. Арман обратил внимание братьев на то,
что характеристики колебаний молекул  препарата  и  клеток  мозга  Плачека
совпадали.
     - Это-то понятно, - сказал Рой. - Если бы совпадения не было,  то  не
произошло  бы  и  обогащения  мозга  новыми  знаниями.  Вся  соль  в  этом
совпадении.
     - Ему с дьявольской тщательностью пришлось изучить свой  мозг,  чтобы
разработать столь совершенно резонирующий  с  ним  препарат,  -  продолжал
Арман. - Еще больше поражает, что  Клаусену  удалось  синтезировать  столь
сложное химическое соединение.
     В разговор вступил Генрих:
     - В интересной идее Плачека содержится внутренний дефект.  Во-первых,
прибавка знаний не равнозначна появлению таланта, что, впрочем, и  сам  он
признал в разговоре с Клаусеном. А во-вторых, введенные в мозг посторонние
вещества рано или поздно должны быть выведены  из  него.  Это  равнозначно
превращению скороспелого эрудита в прежнего невежду.
     - Он мог предусмотреть такой оборот событий  и  принять  меры  против
него, - заметил Рой. - Медленное школьное обучение образует в мозгу  долго
сохраняющиеся связи, которые мы называем памятью о полученной  информации.
Плачек мог предполагать, что вещества, введенные в мозг, сотворят такие же
связи. Тогда  эрудиция,  созданная  простой  капельницей,  сохранилась  бы
навсегда.
     Генрих скептически покачал головой.
     Арман продолжал:
     - Между прочим, трудность, указанная Генрихом, самого  Ричарда  очень
тревожила. Он вовсе  не  собирался  ограничиться  созданием  краткосрочных
эрудитов, хотя сам попал в их разряд, так как его  лингвистические  знания
довольно быстро исчезали. Основную задачу он видел  в  том  самом,  о  чем
говорил Рой: в переконструировании себя  в  гения.  Посмотрите  материалы,
связанные со вторым препаратом.
     На молекулах второго препарата Плачеку удалось записать  энциклопедию
математических  наук.  И  так  как  он  пользовался  справочниками,  а  не
специальной схемой выборок, то было видно, с какой  наивной  тщательностью
он переносит во внутримолекулярные связи все понятия и формулы, начиная  с
самых простых.
     Зато кривые  колебаний  молекул  так  идеально  совпадали  с  кривыми
колебаний клеток мозга, что временами нельзя было различить их.
     - Резонанс совершенный, - оценил Рой находку Армана. -  Мозг  Плачека
должен был впасть в унисон с препаратом и не только  проглотить  введенную
ему  научную  пищу,  но  и  продуцировать  ее  дальше.  Не  знаю,  как   с
гениальностью, но если бы Ричард не стал  математическим  талантом,  то  я
просто отказался бы понимать, что  такое  талант.  Капля  такой  жидкости,
введенная в мозг, должна была полностью удовлетворить его тщеславие.
     - Она слишком тяжела для него, эта капля. Он перекалил клетки  своего
мозга, -  сказал  Генрих.  -  Он  просто-напросто  сжег  свою  голову.  Он
проглотил пищу, которая у него не переварилась.
     - Кривые резонанса говорят о другом, - возразил Арман. - Я согласен с
Роем - совпадение совершенное...
     - Ну и что? - сказал Генрих с досадой.  -  Вы  забываете  о  крепости
материала,  в  данном  случае  мозга.  Детская  задача:   при   резонансе,
вызываемом шагом полка, колебания моста через реку  усиливаются  так,  что
мост обрушивается. Не всякое усиление своих колебаний мозг выдерживает.
     Рой, подумав, сказал:
     - Но усилие до огромной эрудиции в области языкознания  мозг  Плачека
все же выдержал без повреждений.
     - В этом и суть! - воскликнул Генрих.  -  К  языкам  у  Плачека  были
потенциальные способности. Он, возможно, стал  бы  выдающимся  лингвистом,
если бы с  детства  изучал  языки.  А  к  математике  была  идиосинкразия.
Обширная  математическая  информация  превзошла  возможности  его   мозга.
Усилением математических акций мозговых клеток он разорвал  их  внутренние
связи, так как именно в этой области интеллектуальная прочность мозга была
всего меньше. Где тонко, там и  рвется.  Препарат,  возможно  для  другого
безвредный, Ричарду обернулся губительным ядом.
     - Жаль, - со вздохом сказал Арман. - Жаль самого Ричарда.  Жаль,  что
из его изобретения мы извлечем мало пользы.
     Рой рассудительно возразил:
     - Почему мало? Он оставил  нам  измеритель  творческих  способностей.
Думаю, прибор можно доработать, чтобы ввести в употребление - скажем,  для
экзаменов научных работников. И если наши химики смогут  усовершенствовать
придуманные им информационные капли, они тоже пригодятся.  Есть  множество
ситуаций, когда даже краткосрочная эрудиция  полезна.  Вместо  того  чтобы
привлекать к исследованию справочные машины, введи в мозг одну-две  капли,
содержащие в себе целые науки,  -  и  разбирайся  в  сложнейшей  проблеме,
требующей бездны знаний.
     - Особенно это может пригодиться в  дальних  путешествиях,  -  сказал
Арман. - Не на все планеты потащишь с собой Большую академическую машину.

