   			    Виктор ПЕЛЕВИН

                            ДЕНЬ БУЛЬДОЗЕРИСТА


                                                   Что они делают здесь
                                                   Эти люди?
                                                   С тревогой на лицах
                                                   Тяжелым ломом
                                                   Все бьют и бьют.
                                                          Исикава Такубоку

                                    1

     Иван Померанцев упер локти в холодный сырой бетон подоконника с тремя
или четырьмя изгибающимися линиями склейки  (Валерка,  когда  жену  пугал,
ударил утюгом), сдул со стекла ожиревшую черную муху и выглянул в  залитый
последним осенним солнцем двор. Было  тепло,  и  снизу  поднимался  слабый
запах  масляной  краски,  исходивший   от   жестяной   крыши   пристройки,
покрашенной несколько лет назад  и  начинавшей  вонять,  как  только  чуть
пригревало солнце. Еще пахло мазутом и щами - тоже совсем несильно. Слышно
было, как вдали орут дети и ржут лошади, но казалось, что это не природные
звуки, а прокручиваемая где-то  магнитофонная  запись  -  наверно,  потому
казалось, что ничего одушевленного  вокруг  не  было,  кроме  неподвижного
голубя  на  подоконнике  через  несколько  окон.   Улица   была   какой-то
безжизненной, словно никто тут не селился  и  даже  не  ходил  никогда,  и
единственным оправданием и смыслом ее существования  был  выцветший  стенд
наглядной  агитации,  аллегорически,  в  виде  двух   мускулистых   фигур,
изображавший народ и партию в состоянии единства.
     В коридоре продребезжал звонок. Иван вздрогнул, отложил уже  размятую
пегасину - сигарета была сырой, твердой, и напоминала маленькое сувенирное
полено - и пошел открывать. Идти было долго: он жил в большой  коммуналке,
переделанной из секции общежития, и от кухни до входа было метров двадцать
коридора, устланного резиновыми ковриками и заставленного детскими  кедами
да грубой обувью взрослых. За дверью бухтел тихий мужской голос и время от
времени коротко откликалась женщина.
     - Кто? - спросил Иван бытовым тоном. Он уже понял, кто - но  ведь  не
открывать же сразу.
     - К Ивану Ильичу! - отозвался мужчина.
     Иван открыл. На  лестничной  клетке  стояла  так  называемая  пятерка
профбюро, состоявшая у них в цехе из двух всего человек,  потому  что  эти
двое - Осьмаков и Алтынина  (она  была  сейчас  в  марлевом  костюмчике  и
держала в руках, далеко отнеся от туловища, пахнущий селедкой  сверток)  -
совмещали должности.
     - Иван! Ванька! - заулыбался с порога Осьмаков,  входя  и  протягивая
Ивану две подрагивающие мягкие ладони. - Ну ты как сам-то? Болит? Ноет?
     - Ничего не болит, - смутясь, ответил Иван. - Идем в комнату, что ли.
     От Алтыниной еще сильнее, чем селедкой, пахло духами; Иван, когда шли
по коридору, специально чуть отстал, чтоб не чувствовалось.
     - Вот так, значит, Ванюша, - грустно и мудро сказал Осьмаков,  сев  у
стола, - все выяснили. То, что  произошло,  признано  несчастным  случаем.
Это, дорогой ты мой человек, дефект сварки был. На  носовом  кольце.  И  с
имени твоего теперь снято всякое недоверие.
     Осьмаков вдруг потряс головой и огляделся по сторонам,  словно  чтобы
определить, где он, - определил и тихо вздохнул.
     - У ней ведь корпус из урана, у бомбы, - продолжал он, - а  кольцо-то
стальное. Надо спецэлектродом приваривать. А они, во втором цеху,  простым
приварили. Передовики майские. Вот оно  и  отлетело,  кольцо-то.  Ты  хоть
помнишь, как все было?
     Иван прикрыл глаза. Воспоминание было какое-то тусклое, формальное, -
словно он не вспоминал, а в лицах  представлял  себе  рассказанную  кем-то
историю. Он видел себя со стороны: вот он нажимает тугую  кнопку,  которая
останавливает конвейер, кнопка срабатывает с большой задержкой, и щербатую
черную ленту приходится отгонять назад. Вот он цепляет  крюком  подъемника
за кольцо отбракованную бомбу, с жирной  меловой  галкой  на  боку  (криво
приварен стабилизатор, и вообще какая-то  косая),  включает  подъемник,  и
бомба, тяжело покачнувшись, отрывается от ленты конвейера и ползет  вверх;
цепь до упора  наматывается  на  барабан,  и  срабатывает  концевик.  "Уже
четвертая за сегодня, -  думает  Иван,  -  так,  глядишь,  и  премия  маем
гаркнет". Он нажимает другую кнопку - включается электромотор, и подъемник
начинает медленно ползти вдоль двутавра, приваренного к потолочным балкам.
Вдруг что-то заедает, и бомба застревает на месте.  Так  иногда  бывает  -
вмятина на двутавре, кажется. Иван заходит под бомбу и начинает качать  ее
за стабилизатор -  так  она  набирает  инерцию,  чтобы  колесо  подъемника
перекатилось через вмятину на рельсе, - как вдруг бомба  странным  образом
поддается, а в следующую секунду Иван понимает, что  держит  ее  в  правой
руке над своей головой за заусенчатую жесть стабилизатора. Дальше в памяти
- окно больничной палаты: шест с бельевой веревкой да половина дерева...
     - Вань, - прозвучал осьмаковский голос, - ты чего?
     - Порядок, - помотал Иван головой. - Вспоминал вот.
     - Ну и что? Помнишь?
     - Частично.
     - Самое главное, - сказала Алтынина, - что  вы,  Иван  Ильич,  из-под
бомбы выскочить все-таки успели. Она рядом упала. А...
     - А по почкам тебе баллон с дейтеридом  лития  звезданул,  -  перебил
Осьмаков, - сжатым воздухом выкинуло, когда корпус треснул.  Хорошо  хоть,
баллон не грохнул - там триста атмосфер давление.
     Иван сидел молча,  слушая  то  Осьмакова,  то  большую  черную  муху,
которая через равные промежутки  времени  билась  в  окно.  "Верно,  гости
растревожили, - думал он, - раньше тихо сидела... Чего ж они хотят-то?"
     Скоро  с  Осьмаковым  произошло  обычное  рефлекторное  переключение,
которое вызывал у него простой акт сидения за столом в течение  некоторого
срока: его глаза подобрели, голос  стал  еще  человечней,  а  слова  стали
налезать одно на другое - чем дальше, тем заметней.
     - Ты, Вань, -  говорил  он,  маленькими  кругами  двигая  по  клеенке
невидимый стакан, - и есть самый настоящий  герой  трудового  подвига.  Не
хотел тебе говорить, да скажу:  про  тебя  "Уран-Баторская  Правда"  будет
статью печатать, уже даже  корреспондент  приезжал,  показывал  заготовку.
Там, короче, написано все как было, только завод наш назван Уран-Баторской
консервной  фабрикой,  а  вместо  бомбы  на  тебя  пятилитровая  банка   с
помидорами падает, но зато ты потом еще успеваешь подползти к конвейеру  и
его выключить. Ну и фамилия у  тебя  другая,  понятно...  Мы  советовались
насчет  того,  какая  красивее  будет  -  у  тебя  она  какая-то  мертвая,
реакционная, что ли... Май его знает. И имя неяркое. Придумали: Константин
Победоносцев. Это Васька предложил, из  "Красного  Полураспада"...  Умный,
май твоему урожаю...
     Иван вспомнил - так называлась заводская  многотиражка,  которую  ему
пару раз приходилось видеть. Ее было тяжело читать,  потому  что  все  там
называлось иначе, чем на самом деле: линия  сборки  водородных  бомб,  где
работал Иван, упоминалась как "цех плюшевой игрушки средней мягкости", так
что оставалось только гадать,  что  такое,  например,  "цех  синтетических
елок", или "отдел электрических  кукол";  но  когда  "Красный  полураспад"
писал  об  освоении  выпуска  новой  куклы  "Марина"  с   семью   сменными
платьицами, которой предполагается оснастить детские уголки на прогулочных
теплоходах,  Иван  представлял  себе  черно-желтую  заграницу  с   обложки
"Шакала" и злорадно  думал:  "Что,  вымпелюги  майские,  схавали  в  своих
небоскребах?" Правда, уже полгода "Красный полураспад" распространялся  по
списку, - как было  объяснено  в  редакционной  статье,  "в  связи  с  тем
значением, которое придается производству мягкой игрушки", - и  Иван  даже
не сразу сообразил, что речь идет о заводской многотиражке.
     - В общем, жужло баба, -  тихо  говорил  Осьмаков,  глядя  на  что-то
невидимое в метре от своего лица, - трудяга... Я ей кричу:  какого  же  ты
мая, мать твою, забор разбираешь...
     - Это, Иван Ильич, - перебила Алтынина, - вообще первый случай, когда
про наш завод городская газета напишет. И еще, может быть,  с  телевидения
приедут. Мы уже место нашли, где снять можно. И совком не против.
     - Чем? - не понял Иван.
     - Совком, - отчетливо повторила Алтынина. - Товарищ  Копченов  сейчас
занят - здание детям передает. Но сам лично звонил.
     - Шуму-то сколько, Галина Николаевна.
     - Надо ж на чем-то детей воспитывать. А то от  них  одни  поджоги  со
взрывами. Вчера на Санделя опять  мусорный  бак  взорвали.  По  песочницам
бродят...
     Осьмаков вдруг издал булькающий звук и  повалился  головой  на  стол.
Началась суета - Иван побежал на кухню за  тряпкой,  Алтынина  захлопотала
вокруг Осьмакова, приводя его в чувство и объясняя, как он  сюда  попал  и
где находится. Когда Иван принес тряпку, Осьмаков выглядел уже  совершенно
трезвым и мрачно позволял Алтыниной оттирать ему  лацкан  пиджака  носовым
платком. Гости сразу же стали собираться - встали, Алтынина взяла со стола
пахнущий селедкой сверток (Иван решил почему-то,  что  тот  предназначался
для него) и стала его переупаковывать  -  заворачивать  в  свежую  газету,
потому что бумага уже пропиталась коричневым рассолом  и  грозила  вот-вот
разорваться.  Осьмаков  с  фальшивым  интересом  уставился   в   настенный
календарь  с  изображением  низенькой   голой   женщины   у   заснеженного
"Запорожца". Наконец селедка была упакована и гости попрощались - Иван так
и проводил их до выходной двери с тряпкой в  руке  и  с  этой  же  тряпкой
вернулся в комнату, кинул ее на пол и сел на диванчик.
     Некоторую странноватую вялость своего состояния он объяснял тем,  что
из-за ушиба почек не пил уже целых две недели: одну неделю в  больнице,  а
вторую - дома. Но всерьез смущало его то, что никак не удавалось вспомнить
свою жизнь до несчастного случая.  Хоть  он  более  или  менее  помнил  ее
фактическую сторону, воспоминания не были по-настоящему живыми.  Например,
он помнил, как они с Валеркой пили после смены  "Алабашлы"  и  Валерка  на
отрыжке произнес "слава труду" в тот момент, когда Иван подносил бутылку к
губам, - в результате полный рот портвейна пришлось выплюнуть на кафельный
пол, так было смешно. А  сейчас  Иван  вспоминал  самого  себя  смеющимся,
вспоминал короткую  борьбу  с  мышцами  собственной  гортани  за  отдающий
марсианской нефтью глоток, вспоминал хохочущую рожу Валерки, но совершенно
не мог припомнить самого ощущения радости и даже не понимал,  как  это  он
мог с таким удовольствием пить в пахнущем мочой закутке  за  ржавым  щитом
пятого реактора.
     То же относилось  и  к  комнате.  Вот,  например,  этот  календарь  с
"Запорожцем" - Иван  совершенно  не  мог  представить  себе  состояния,  в
котором могло появиться желание повесить этот глянцевый лист на  стену.  А
он висел. Точно так же непонятно было  происхождение  большого  количества
пустых, зеленого стекла, бутылок, стоявших на полу перед шкафом - то  есть
ясно, сам Иван с Валеркой их и выпили, да еще  не  все  здесь  остались  -
много повылетало в окно. Непонятно было другое - почему весь этот портвейн
оказался выпитым, да еще в  обществе  Валерки.  Словом,  Иван  помнил  все
недавние события, но не помнил себя самого посреди этих событий, и  вместо
гармонической личности коммуниста или  хотя  бы  спасающейся  христианской
души внутри было что-то странное  -  словно  хлопала  под  осенним  ветром
пустая оконная рама.
     - Марат, - убеждал за стеной женский голос, - будешь писать  в  окно,
тебя в санделята не примут. Послушай маму...



                                    2

     С утра весь город узнавал, что дают  в  винном.  Бесполезно  было  бы
пытаться понять как - об этом не сообщали по радио или телевизору, но  все
же каким-то странным образом это  становилось  известно,  и  даже  малыши,
обдумывая планы на вечер, вполне могли думать  что-нибудь  вроде:  "Ага...
сегодня в винном портвейн по два девяносто... папа будет после  восьми.  А
водка уже кончается. Значит - до  одиннадцати..."  Но  они  не  задавались
вопросом, откуда это узнали, - точно  так  же,  как  не  спрашивали  себя,
откуда они знают, что сегодня стоит солнечная погода или, наоборот, хлещет
проливной дождь. Винных магазинов в городе было, конечно,  не  один  и  не
два, но продавали  в  них  всегда  одно  и  то  же;  даже  пиво  кончалось
одновременно и  в  подвале  на  улице  Спинного  Мозга,  и  в  бакалее  на
Сухоточном проезде, на противоположном конце Уран-Батора, так  что  жители
любого района думали обобщенно: "винный", о какой бы конкретной  точке  ни
шла речь.
     Вот и Иван, прикинув, что  сегодня  в  винном  коньяк  по  тринадцать
пятьдесят, а с черного хода - еще и болгарский сушняк  по  рупь  семьдесят
плюс полтинник сверху,  решил,  что  Валерка,  сосед  и  кореш,  наверняка
возьмет сушняка, а потом еще задержится в подсобке поболтать с грузчиками,
- и, подойдя к винному, наткнулся прямо на него. Валерка тоже не удивился,
увидев Ивана, - словно знал, что  тот  возникнет  в  прямоугольнике  света
между рядами темно-синих ящиков, на фоне уже повешенной на заборе напротив
гирлянды тряпичных гвоздик.
     - Пойдем, - сказал Валерка, перекинул позвякивающую  сумку  в  другую
руку, подхватил Ивана под локоть и потащил  его  вниз  по  Спинномозговой,
кивая друзьям и огибая пронзительно пахнущие лужи рвоты.
     Дошли до обычного места - дворика  с  качелями  и  песочницей.  Сели:
Валерка, как всегда, на качели, а Иван - на  дощатый  борт  песочницы.  Из
песка  торчали  несколько  полузанесенных  бутылок,  узкий  язык   газеты,
подрагивавший на ветру, и несколько сухих  веточек.  Эта  песочница  очень
высоко ценилась у бутылочных старушек - она  давала  великолепные  урожаи,
почти такие же, как избушки на детской площадке в парке имени  Мундинделя,
и  старухи  часто  дрались  за  контроль  над  ней,  сшибаясь   прямо   на
Спинномозговой, астматически хрипя и душа друг друга пустыми  сетками;  из
какого-то странного такта  они  всегда  сражались  молча,  и  единственным
звуковым оформлением их побоищ - часто групповых - было торопливое дыхание
и редкий звон медалей.
     - Пить будешь? -  спросил  Валерка,  скусив  пластмассовую  пробку  и
выплюнув ее в пыль.
     - Не могу, - ответил Иван. - Ты же знаешь. Почки у меня.
     - У меня тоже не листья, - ответил Валерка, - а  я  пью.  Ты  на  всю
жизнь, что ли, дураком стал?
     - До праздника потерплю, - ответил Иван.
     - На тебя смотреть уже тошно. Как будто ты... - Валерка  сморщился  в
поисках определения, - как будто ты нить жизни потерял.
     Кисло пахнуло сушняком  -  Валерка  задрал  голову  вверх,  опрокинул
бутылку над разинутым ртом и принял в себя ходящую из  стороны  в  сторону
из-за каких-то гидродинамических эффектов струю.
     - Вот, - сказал он, - птиц сразу слышу. И ветер. Тихие такие звуки.
     - Тебе б стихи писать, - сказал Иван.
     - А я, может, и пишу, - ответил Валерка, - ты  откуда  знаешь,  знамя
отрядное?
     - Может,  пишешь,  -  равнодушно  согласился  Иван.  Он  с  некоторым
удивлением заметил, что дворик,  где  они  сидят,  состоит  не  только  из
песочницы и качелей, а еще и из  небольшой  огороженной  клумбы,  заросшей
крапивой, из длинного желтого дома, пыльного асфальта и  идущего  зигзагом
бетонного забора. Вдали,  там,  где  забор  упирался  в  дом,  на  помойке
копошились дети, иногда подолгу задумчиво  замиравшие  на  одном  месте  и
сливавшиеся с мусором, отчего невозможно было  точно  определить,  сколько
их. "В центре дети воспитанные и уродов мало, - подумал Иван, глядя на  их
возню, - а отъехать к окраине, так и на  качели  залазят,  и  в  песочнице
роются, и ножиком могут... И какие страшные бывают..."
     Дети словно почувствовали давление Ивановой мысли: одна  из  фигурок,
до этого  совершенно  незаметная,  поднялась  на  тонкие  ножки,  походила
немного вокруг мятой желтой бочки, лежавшей чуть в стороне  от  остального
мусора, и нерешительно двинулась по направлению к взрослым.  Это  оказался
мальчик лет десяти, в шортах и курточке с капюшоном.
     - Мужики, - спросил он, подойдя поближе, - как у вас со спичками?
     Валерка, занятый второй бутылкой, в которой отчего-то оказалась тугая
пробка, не заметил, как ребенок приблизился, - а обернувшись на его голос,
очень разозлился.
     - Ты! - сказал он. - Вас в школе не учили,  что  детям  у  качелей  и
песочниц делать нечего?
     Мальчик подумал.
     - Учили, - сказал он.
     - Так чего ж ты? А если б мы, взрослые, стали бы  к  вам  на  помойки
лазить?
     - В сущности, - сказал мальчик, - ничего бы не изменилось.
     - Ты откуда такой борзой? - с недобрым интересом спросил  Валерка.  -
Да ты знаешь, что у меня сын такой же?
     Валерка чуть преувеличивал - его сын, Марат, был  с  тремя  ногами  и
недоразвитый - третья  нога  была  от  радиации,  а  недоразвитость  -  от
отцовского пьянства. И еще он был младше.
     - Да у вас, может, и спичек нет? - спросил мальчик. - А я говорю  тут
с вами.
     - Были бы - не дал, - ответил Валерка.
     - Ну и успехов в труде, -  сказал  мальчик,  повернулся  и  побрел  к
помойке. Оттуда ему махали.
     - Я тебя сейчас догоню, - заорал Валерка, забыв  даже  на  секунду  о
своей бутылке, - и объясню, какие слова можно говорить, а какие  -  нет...
Наглый какой, труд твоей матери...
     - Да плюнь, - сказал Иван, - что, сам, что ли, таким  не  был?  Давай
поговорим лучше... Со мной, знаешь, что-то странное творится. Как будто  с
ума схожу. Вроде все про себя помню, но так, словно не  про  себя,  а  про
кого-то другого... Понимаешь?
     - А чего тут не понять? - спросил Валерка. - Ты сколько уже не пьешь?
     - Две недели, - ответил Иван. - Сегодня как раз.
     - Так чего ж ты хочешь. Это у тебя черная горячка начинается.
     - Нет, - сказал Иван, - не может такого быть.  Мне  главврач  сказал,
что она раньше чем через полгода не бывает.
     - Ты их слушай  больше.  Может,  они  думают,  что  ты  через  неделю
первомай отметишь, и утешают - чтоб не мучился зря.
     - Все равно, - сказал Иван, -  не  в  этом  дело.  Я,  представляешь,
детства не помню. То есть помню, конечно, - могу в  анкете  написать,  где
родился,  кто  родители,  какую  школу  кончил,  но  это  все  как-то   не
по-настоящему, что ли... Понимаешь, для себя ничего вспомнить  не  могу  -
для души. Закрываю глаза - и чернота одна, или груша желтая, если лампочка
отпечатается...
     По двору торопливо пробежали дети с  помойки  и  скрылись  за  углом.
Последним бежал мальчик, искавший спички.
     - Ну ты загнул, брат, - сказал Валерка. (Пока Иван говорил, он  добил
третью бутылку.) - Да кто ж его помнит, детство-то? Я  тоже  только  слова
одни помню. Так что можешь считать, с  тобой  все  в  порядке.  Вот  когда
картинки всякие вспоминать начнешь - это и будет черная горячка. И  потом,
какого мира его помнить-то, детство? Чего в нем хорошего? Как раз и...
     В углу двора, среди металлолома,  багрово  сверкнуло  и  оглушительно
грохнуло  -  словно  по  ушам  хлопнули  чьи-то  огромные  ладоши.  Вверху
провизжали осколки, и кусок желтой  жести  вонзился  в  борт  песочницы  в
нескольких сантиметрах от ноги Ивана.
     - Вот оно, детство твое, - придя  в  себя  от  неожиданности,  сказал
Валерка. - Пошли. Я тут больше пить не смогу - какую вонь подняли...
     Иван встал и пошел за Валеркой.  Все-таки  ему  не  удалось  выразить
того, что он хотел сказать, - все, что он  произносил  вслух,  оказывалось
путаным и полоумным, и Валерка был совершенно прав  в  своем  раздражении.
"Выпить бы", - почесал Иван в  затылке.  Что-то  подсказывало  ему:  стоит
выпить, даже совсем немного, бутылки две сухого - и все  пройдет.  "А  что
пройдет?" -  подумал  Иван.  Действительно,  непонятно  было,  что  должно
пройти. У Ивана, скорей, было чувство, что что-то  уже  прошло,  и  теперь
именно этого, прошедшего, и не хватает. "Ладно. А что  прошло?"  Это  было
совсем неясно, и, как Иван ни старался, единственное, что он  мог  сказать
себе, - что прошло то состояние, в котором  этих  вопросов  не  возникало.
Самое главное, что он даже не помнил, существовало  ли  в  его  памяти  до
несчастного   случая   какое-нибудь   другое,   отличное   от   нынешнего,
воспоминание о прошлом  -  или  и  тогда  все  ограничивалось  бесцветными
анкетными формулами.
     Вышли на Спинномозговую. Валерка оглядел багровые кирпичные  стены  и
развешанные к празднику красные шестерни на фасадах.
     - Ну, куда теперь? - спросил он.
     Иван пожал плечами. Ему было все равно.
     - А пошли к совкому, - сказал Валерка. - Прямо на площади  и  выпьем.
Может, там кто из наших будет...
     До площади Санделя, где находился совком,  идти  надо  было  вниз  по
Спинномозговой. Иван задумался, а  от  задумчивости  незаметно  перешел  к
тихому  внутреннему  оцепенению,  так  что  на  площади  оказался   как-то
незаметно для себя. На фасаде  серого  параллелепипеда  совкома  уже  были
вывешены три профиля - Санделя, Мундинделя и Бабаясина,  а  напротив,  над
приземистой совкомовской баней, развернута кумачовая лента со словами: "Да
здравствует дело Мундинделя и Бабаясина!" Еще видно было несколько  черных
телег с мигалками, и помахивали хвостами пасущиеся на газоне  совкомовские
мерины Истмат и Диамат.
     - Слышь, Валер, - сказал Иван, - а почему тут Мундиндель с  волосами?
Он же лысый был. И про дело Санделя ничего не пишут - что оно,  хуже,  что
ли? Раньше же вроде писали.
     - Откуда я знаю? - отозвался Валерка. - Ты еще спроси,  почему  трава
зеленая.
     Выстланное   рубчатыми   бетонными   плитами,   протяженное    пустое
пространство перед совкомом больше всего напоминало бы  военный  аэродром,
если бы не огромный памятник прямо напротив здания -  трехметровый  усатый
Бабаясин, занесший над головой легендарную саблю,  и  худенькие  крохотные
Сандель и Мундиндель,  словно  подпирающие  его  с  двух  сторон  и  почти
прекрасные в своем романтическом  порыве.  Со  стороны  памятника  светило
солнце, и своим контуром он напоминал воткнутые кем-то  в  бетон  огромные
толстые вилы. В тени памятника на вынесенных из  совкома  белых  табуретах
сидели несколько человек; перед ними, прямо  на  бетоне,  была  расстелена
газета, на которой зелено блестели бутылки и краснели помидоры.
     - Пошли к этим, что ли, - сказал Валерка.
     По гноящимся воспаленным глазам в  сидящих  у  памятника  легко  было
узнать рабочих с "Трикотажницы", пригородной фабрики  химического  оружия.
Двое   из   них   кивнули   Валерке   -   весь   город   знал   его    как
виртуоза-матершинника (даже кличка у него была -  "Валерка-диалектик"),  а
ребята с "Трикотажницы" очень гордились своими традициями краснословия.
     - Пить кто будет, мужики? - спросил Валерка.
     - Не, - после некоторой паузы ответил один из химиков, - мы секретаря
ждем. Уже тяпнули, хватит пока.
     - А... Ну и день, прямо не верится - даже на маяву не пьют...
     Валерка сел на бетон и оперся спиной о низкую  ограду  памятника.  По
поверхности серой плиты покатилось полиэтиленовое  колесико  пробки.  Иван
сел рядом, так же подоткнув под зад край ватника,  и  зажмурил  глаза.  На
душе у него по-прежнему было беспричинно грустно - зато и спокойно, и даже
мелькнуло на секунду в какой-то словно бы щели  воспоминание  -  странного
вида красная кепка, и еще пластмассовая поверхность стола, на которой...
     - Валерка! - тихо позвал кто-то из химиков. - Валерка!
     - Чего? - перестав булькать, спросил Валерка.
     -  Как  там  у  вас,  на  Самоварно-Матрешечном?  Выполнит  план  ваш
коллектив?
     Иван чуть вздрогнул. Это был откровенный  вызов  и  оскорбление.  Но,
сообразив, что химики вовсе не  собираются  затевать  разборку,  а  просто
хотят посостязаться с мастером языка, которому не обидно и  проиграть,  он
успокоился. Валерка тоже понял, в чем дело, - давно привык.
     - Выполняем помаленьку, - лениво ответил он. - А у вас  как  трудовая
вахта? Какие новые почины к майским праздникам?
     - Думаем пока, - ответил химик. - Хотим у вас в  трудовом  коллективе
побывать, с передовиками посоветоваться. Главное ведь -  мирное  небо  над
головой, верно?
     - Верно, - ответил Валерка. - Приходите, посоветуйтесь. Хотя  ведь  у
вас и  своих  ветеранов  немало,  вон  доска  почета-то  какая  -  в  пять
Стахановых твоего обмена опытом в отдельно взятой стране...
     Кто-то тихо крякнул.
     - Точно, есть у нас ветераны, - не сдавался химик, - да  ведь  у  вас
традиция  соревнования  глубже  укоренилась,   вон   вымпелов-то   сколько
насобирали, ударники майские, в Рот-Фронт вам слабое звено и надстройку  в
базис!
     "Хорошо, - отметил Иван, - а то уж больно он от  нервов  по-газетному
начал..."
     - Лучше бы о  материальных  стимулах  думали,  пять  признаков  твоей
матери,  чем  чужие  вымпела  считать,  в  горн  вам  десять  галстуков  и
количеством в качество, - дробной скороговоркой ответил Валерка, - тогда и
хвалились бы встречным планом, чтоб  вам  каждому  по  труду  через  совет
дружины и гипсового Павлика!
     Иван вдруг подумал, что сегодняшняя беседа с мальчиком у качелей  все
же как-то повлияла на Валерку, хоть он ни словом не обмолвился об этом,  -
что-то горькое прорывалось в его речи.
     Химик несколько секунд молчал,  собираясь  с  мыслями,  а  потом  уже
как-то примирительно сказал:
     - Хоть бы ты заткнулся, мать твою в город-сад под телегу.
     - Ну так и отмирись от меня на три  мая  через  Людвига  Фейербаха  и
Клару Цеткин, - равнодушно ответил Валерка. Победа, как  чувствовал  Иван,
не принесла ему особой радости. Это был не его уровень.
     - Дай выпить, а? - пробормотал смущенный химик. Иван открыл  глаза  и
увидел, как тот принимает  протянутую  Валеркой  бутылку.  Химик  оказался
совсем молодым парнем, но, судя по цвету лица и фиолетовым нарывам на шее,
поработал уже и с "Черемухой", и с "Колхозным  ландышем",  а  может,  и  с
"Ветерком". Все молчали - Иван хотел было что-то сказать для  сердечности,
но передумал и  уставился  на  черный  кончик  тени  от  сабли  Бабаясина,
незаметно для глаза ползущий по бетону.
     - А ты ничего маюги травишь, - сказал через некоторое время  Валерка,
- только расслабляться нужно. И не испытывать ненависти.
     Парень просиял от удовольствия.
     - А вы чего тут  маетесь?  -  спросил  кто-то  из  химиков.  -  Ждете
кого-то?
     - Так, - ответил Иван, - нить жизни ищем.
     - Ну и чего, нашли? - раздался сзади звучный голос.
     Иван обернулся  и  увидел  секретаря  совкома  Копченова,  зашедшего,
видно, со стороны памятника, чтобы  послушать  живой  разговор  в  массах.
Копченова Иван видел пару раз  на  заводе  -  это  был  небольшой  плотный
человек, совершенно неопределенного вида, носивший  обычно  дешевый  синий
костюм с большими лацканами, желтую рубашку и фиолетовый  галстук.  Раньше
он работал в каком-то банке, где украл не  то  двадцать,  не  то  тридцать
тысяч рублей, за что его частенько поругивали в печати.
     - Послушал я вас, ребята,  -  сказал  Копченов,  потирая  руки,  -  и
подумал - ну до чего ж у нас народ талантливый...  Как  это  ты,  Валерий,
диалектику с повседневной жизнью увязал - ну, хоть сейчас в газету.  Будем
тебя в следующем году в народные соловьи выдвигать... А вы, ребята, чего?
     - Записались, - ответил кто-то из химиков.
     - Выслушаю, - сказал Копченов, - выслушаю. Ты, Иван, тоже не уходи  -
кое-что тебе вручить должен. Пошли...
     Первое,  что  бросалось  в  глаза  внутри  совкома,  -  это  огромное
количество детей. Они были всюду: ползали по широкой  мраморной  лестнице,
покрытой красной ковровой дорожкой, висели на бархатных шторах, паясничали
перед широким, в полстены, зеркалом, жгли  в  дальнем  углу  холла  что-то
вонючее, убивали под  лестницей  кошку  -  и  непереносимо,  отвратительно
галдели. Пока поднимались по лестнице, Ивану два раза пришлось переступать
через  синюшных,  стянутых  пеленками  младенцев,  которые  передвигались,
извиваясь всем телом, как черви. Пахло внутри совкома  мочой  и  гречневой
кашей.
     - Вот так, - обернувшись, сказал Копченов. -  Отдали  детям.  Дети  -
наиважнейший участок, а бывает порой и самым узким.
     Поднялись на пятый этаж.  В  коридорном  тупике  в  глубоких  креслах
неподвижно  сидели  пять-шесть  ребят  в  круглых  авиационных  шлемах   с
прозрачными запотевшими забралами.
     - Это кто? - полюбопытствовал Валерка.
     - Эти-то? Юные космонавты.  Подсекция  Дворца  пионеров.  У  нас  тут
теперь Дворец пионеров, а внизу - еще детский сад и ясли.
     - А зачем они в шлемах?
     - Чтоб ацетон дольше не испарялся. За каждую бутылку деремся.
     Наконец  дошли  до  кабинета  Копченова.  Кабинет   оказался   совсем
маленьким и скудно обставленным. Почти весь его объем занимал длинный стол
для заседаний, из-под которого Копченов за ухо вытащил и пинком выпроводил
в коридор маленького слюнявого олигофрена. Иван заметил, что штора на окне
как-то подозрительно шевелится - видно, за ней тоже прятались дети,  -  но
решил не вмешиваться.
     - Садитесь, - сказал Копченов и показал на стол. Иван с Валеркой сели
под портретом матери  Санделя,  пронзительно  глядящей  в  комнату  из-под
белого чепца, а остальные присели к столу.
     -  Вот,  значит,  -  сказал  химик,  который  пытался  состязаться  с
Валеркой, - хотим, значит, на хозрасчет переходить. И на  самоокупаемость.
Коллектив прислал.
     - Хозрасчет, - сказал Копченов, - дело  хорошее.  Вы  как,  по  какой
модели собираетесь?
     - А май его знает, - ответил, подумав, химик. - Ты  и  расскажи.  Мы,
думаешь, понимаем? Вот допустим, сколько  фосгена  к  хлорциану  добавлять
надо, чтоб "Колхозный ландыш" получился, это я знаю, а про  модели  эти  -
откуда? Вся жизнь в цеху прошла.
     - Верно, - сказал Копченов. - Ох, верно. И правильно сделали, ребята,
что сюда пришли. Куда ж вам, как не сюда...
     Он встал из-за стола и заходил взад-вперед по  узкому  проходу  вдоль
стола, одной рукой держа себя сзади под  пиджаком  за  брючный  ремень,  а
другой - с  оттопыренным  большим  пальцем  -  тыкая  вперед,  словно  для
незримого рукопожатия, сильно наклоняя  при  этом  туловище  вперед.  Иван
вспомнил виденную когда-то дээспэшную брошюру,  называвшуюся  "Партай-чи",
где был описан целый комплекс движений,  благодаря  которым  человек  даже
самых острых умственных способностей мог настроить  себя  на  безошибочное
проведение линии  партии.  Упражнение,  которое  выполнял  Копченов,  было
оттуда.
     - Да... - сказал он, вдруг остановившись.
     Иван поглядел на него и поразился - глаза Копченова изменились  и  из
прежних хитро прищуренных щелочек превратились  в  два  оловянных  кружка.
Теперь он как-то по-другому дышал, и его голос стал на октаву ниже.
     - Чего сказать-то вам, - медленно произнес  он  и  вдруг  с  каким-то
горьким пониманием затряс головой. - Вижу! Все  ведь  вижу,  что  думаете,
газет почитавши! Верно, долго нам  врали.  Долго.  Но  только  прошло  это
время. Все теперь знаем - и как шашель порошная нам супорос закунявила,  и
как лубяная сутемень нам уд кондыбила. Почему знаем? Да потому что  правду
нам сказали. Теперь так спрошу - должны мы о детях и  внуках  думать?  Вот
ты, Валерий, соловей наш, скажи.
     - Вроде должны, - сказал Валерка. - Конечно.
     - Понятно. Так вот прикинь:  они  подрастут,  дети  наши,  а  к  тому
времени и новая правда поспеет. Так как мы,  хотим,  чтобы  им  эту  новую
правду сказали, как нам нынче?
     - Хотим, чего спрашивать-то, - зашумели за столом. - Ты дело говори!
     - А дело самое простое.  Руководство-то  сейчас  приглядывается:  как
народ работает? Будем плохо работать, так кто ж нам правду скажет? Да уж и
из благодарности простой надо бы. А не икру чужую считать и дачи. Вот  это
и есть настоящий хозрасчет.
     Копченов о чем-то на секунду задумался и подобрел лицом.
     - А вообще, - сказал он, - если сказать, черт возьми,  по-человечески
- до чего же хочется жить!
     Видно, он нажал какую-то кнопку - тотчас после  его  слов  в  кабинет
ввалилась толпа  пионеров  и  плотно-плотно  обступила  Валерку,  Ивана  и
химиков. Пионеры были в отглаженных белых рубашках с  галстуками  и  пахли
леденцами и крахмалом, отчего у Ивана  в  прокуренной  груди  поднялась  и
опала волна ностальгии  по  собственному  детству,  а  точнее  даже  -  по
выветрившейся памяти.
     - В музей их, - сказал Копченов.
     - Пошли, - скомандовал один из пионеров, и красногалстучный  поток  в
две секунды смыл и Ивана  с  Валеркой,  и  химиков  с  пола  копченовского
кабинета.
     Дальнейшее Иван помнил весьма смутно. От музея славы у него  остались
только обрывки воспоминаний - сначала их всех подвели к  совсем  маленькой
стеклянной витрине, за которой хранились первые документы народной  власти
в Уран-Баторе (тогда называвшемся как-то по-другому) - "Декрет  о  земле",
"Декрет о небе" и исторический "Приказ N_1":

                 "С первого числа мая месяца сего года
                 под страхом смертной казни запрещается
                       въезд и выезд из города.
               Комиссары: Сандель, Мундиндель, Бабаясин".

     Дальше почему-то шел стенд "Жизнь народов нашей страны до революции",
где к обтянутой холстом доске были проволокой прикручены  подкова,  желтая
лошадиная челюсть и сморщенный  лапоть.  Рядом,  в  освещенном  стеклянном
шкафу, висели крошечные дамские браунинги Санделя и Мундинделя, а под ними
- зазубренная сабля Бабаясина, показавшаяся не такой уж и  большой.  Всюду
были фотографии каких-то усатых рож, и  все  время  что-то  говорил  голос
пионера-экскурсовода, объяснявший, кажется, какую-то  непонятную  разницу.
Потом голос приобрел глубокие и мягкие бархатные обертона и начал говорить
о смерти - описывал разные ее виды, начиная с утопления.  Неожиданно  Иван
понял...



                                    3

     - Я тебе покажу, щенок, как надо при матери разговаривать! Я тебе дам
"майский жук"!
     Это кричал где-то за стеной Валерка, и еще долетал детский плач.
     - Маратик, потерпи, -  говорил  другой  голос,  женский.  -  Потерпи,
милый, - папа ведь...
     Иван повернулся на спину и уставился на чуть золотящийся под потолком
крендель люстры. Это была Валеркина комната, и он почему-то лежал  на  его
кровати в брюках и пиджаке. Но главным было не это,  а  тот  сон,  который
только что кончил ему сниться.
     В  этом  сне  он  попал  в  какое-то  странное  место  -  в  какую-то
мрачноватую комнату  со  стрельчатыми  окнами,  бывшую  когда-то,  видимо,
церковным помещением, а сейчас полную старых ободранных лыж  с  размокшими
ботинками, от которых шел сырой тюремный дух. В узкой щели окна был  виден
кусочек серого неба и изредка мелькали поднимающиеся вверх клубы пара. Сам
Иван сидел на крохотной скамеечке, а перед ним, на  огромной  куче  старых
ватников, спал старик с широкой бородой на груди -  так  во  сне  выглядел
Копченов. Иван попытался встать - и понял, что  не  может  сделать  этого,
потому что ноги Копченова лежат у него на плечах. И еще  Иван  понял,  что
умирает, и это связано не столько даже  с  ушибленной  почкой,  сколько  с
лежащими у него на плечах ногами. А наступить смерть  должна  была  тогда,
когда Копченов проснется.
     Иван попытался осторожно снять со своих  плеч  копченовские  ноги,  и
Копченов начал просыпаться - зашевелился,  замычал,  даже  чуть  приподнял
руку. Иван в  испуге  притих.  Старик  захрапел  опять,  но  спал  он  уже
неспокойно, вертел во сне головой и мог, как казалось, проснуться в  любую
минуту. Иван очень не хотел умирать - в его жизни было что-то,  ради  чего
имело смысл терпеть и кислую вонь этой комнаты,  и  копченовские  ноги  на
плечах, и даже тяжелую мысль, словно висящую в воздухе  вместе  с  запахом
размокшей кожи, - о том, что ничего, кроме этой  комнаты,  в  мире  просто
нет.
     "Должен  быть  какой-то  способ,  -  подумал   Иван,   -   выбраться.
Обязательно должен быть." И тут он  заметил,  что  на  копченовских  ногах
надеты лыжи - их концы только чуть-чуть не доставали до пола.  Тогда  Иван
вытащил из-под себя скамеечку и стал  осторожно  сгибаться,  прижимаясь  к
полу. Концы лыж уперлись в пол, и Иван  почувствовал,  что  может  вылезти
из-под копченовских ног. И как только он выбрался из-под них и сделал  два
шага в сторону, так сразу же перестала болеть ушибленная  почка.  А  потом
Иван понял, что он вообще никакой не Иван, - но эта мысль  его  совершенно
не опечалила. Главное, он уже твердо  знал,  что  нужно  делать.  В  стене
напротив стрельчатого окна была маленькая дверца. Иван на  цыпочках  дошел
до нее, открыл, протиснулся в тесную черноту и стал на ощупь  продвигаться
вперед.  Его  руки  прошлись   по   каким-то   пыльным   рамам,   стульям,
велосипедному рулю - и нащупали новую дверь впереди. Иван  перевел  дух  и
толкнул ее.
     Снаружи был жаркий солнечный день. Иван стоял в маленьком  дворе,  по
которому расхаживали куры и петухи. Двор был обнесен корявым,  но  прочным
забором, за которым были видны поднимающиеся  вверх  оранжевые  каменистые
склоны с  торчащими  кое-где  синими  домиками.  Иван  подошел  к  забору,
схватился за его край и поднял над ним голову. Совсем недалеко,  метрах  в
трехстах, был берег моря. И там  ослепительно  сверкал  на  солнце  тонкий
белый силуэт... Больше Иван ничего не запомнил.
     - Оклемался? - спросил Валерка, входя в комнату.
     - Вроде, - вставая, ответил Иван. - А что со мной было?
     - Переутомился, маек. Нас в музей этот повели, на четвертый  этаж,  а
потом Копченов спустился, стал говорить, как ты тонущего ребенка от смерти
спас, - и хотел тебе от имени совкома альбом преподнести. Вот тут-то ты  и
грохнулся. Тебя сюда на совкомовской телеге привезли, прямо как короля.  А
альбом вот он.
     Валерка протянул Ивану пудовую книжищу в глянцевой  обложке.  Иван  с
трудом удержал ее в руках. "Моя Албания" - было крупными буквами  написано
на обложке.
     - Что это?
     - Картины, - ответил Валерка. - Да ты погляди, там интересные есть. Я
тоже сначала думал, что одно гээмка, а посмотрел - ничего.
     Иван открыл альбом и попал на большую, в разворот,  репродукцию.  Она
изображала большое полено и лежащего на нем животом вниз  голого  толстого
человека.
     - "В поисках внутреннего Буратино", - прочел Иван название. Непонятно
только, где он Буратино ищет - в бревне или в себе.
     - По-моему, - ответил Валерка, - одномайственно.
     Иван перевернул страницу и вдруг чуть не выронил альбом  из  рук.  Он
увидел - и сразу узнал - огороженный дворик с петухами и курами, забор, за
которым по оранжевым горным склонам взбегали вверх синие домики  с  белыми
андреевскими крестами на ставнях. В центре двора на растрескавшейся  лавке
сидел человек в сером военном френче с закатанными  рукавами  и  играл  на
небольшом аккордеоне, открытый футляр от которого лежал рядом.
     - "Ожидание белой подводной лодки", - прочел Иван, подхватил альбом и
отправился в свою комнату, даже не поглядев на Валерку.
     Ключ лежал не как у всех, под половиком,  а  в  кармане  висящего  на
гвозде ватника. Иван понял, почему он оказался  в  комнате  у  Валерки,  -
видимо, те, кто привез его домой, не смогли отпереть дверь.
     Все в его комнате было по-прежнему: на скатерти - пятно  от  селедки;
громоздился маленький бутылочный кремль у двери  шкафа  и,  изо  всех  сил
стараясь казаться обнаженной, улыбалась фотографу голая баба у "Запорожца"
на календаре. Иван повалился спать.
     С той самой минуты, как он коснулся головой поролоновой подушки,  ему
снова начали сниться сны. Он стоял на какой-то невероятно высокой крыше  и
глядел вниз, на раскинувшийся  далеко  кругом  ночной  город,  похожий  на
нагромождение гигантских кварцевых кристаллов, освещенных изнутри тысячами
оттенков электрического света, и совершенно  не  боялся,  что  сейчас  его
схватят и куда-то поволокут  (в  Уран-Баторе  самым  высоким  зданием  был
пятиэтажный совком, но и мечтать было  нечего  когда-нибудь  поглядеть  на
город с его крыши). Потом он оказался внизу, на широкой и  светлой  улице,
полной веселых и беззаботных людей, и даже не сразу  сообразил,  что  дело
происходит ночью, а светло вокруг от фонарей и витрин. В следующий  момент
он уже несся по висящей на тонких опорах дороге в тихо ревущей  машине,  и
перед ним на приборной доске загорались синие, красные, оранжевые цифры  и
линии, а вокруг в несколько рядов шли  машины,  среди  которых  невозможно
было найти и двух одинаковых. Потом он оказался за столиком в ресторане  -
вокруг сидели несколько человек в военной форме, которых он отлично  знал,
а  на  столе,  между  неправдоподобными  стаканами  и  бутылками,   лежало
несколько пачек "Винстона".
     - А-а-а, - завыл Иван, просыпаясь, - а-а-а-а...
     Странный сон рассыпался и исчез - когда  Иван  открыл  глаза,  вокруг
была знакомая комната, и за черным окном привычно тренькала гитара. У него
осталось неясное воспоминание об испытанном потрясении, а в чем было дело,
он не помнил совершенно. Но оставаться в кровати было страшно. Он встал  и
нервно заходил по крашеным доскам пола. Надо было чем-то себя занять.
     "А не убраться ли в комнате? - подумал он. - Такое  свинство,  просто
страшно делается... свинство... свинство, - повторил он несколько раз  про
себя, чувствуя, как от этого слова внутри что-то начинает  подниматься,  -
свинство..."
     Странное ощущение постепенно прошло.
     Оглядевшись, он решил начать с бутылок. "Чего-то такое странное было,
- вспомнил он, раскрывая окно и  выглядывая  вниз,  в  заваленный  мусором
двор, - насчет аккордеона..."
     Во дворе было пусто - только в  его  дальнем  конце,  там,  где  были
качели и песочница, дрожали сигаретные огоньки. Дети  давно  разошлись  по
домам, и можно было выкидывать мусор прямо  вниз,  на  помойку,  не  боясь
кого-нибудь изувечить. Иван  швырнул  несколько  бутылок  в  окно,  прошла
примерно секунда, и тут снизу долетел немыслимый по своей  пронзительности
кошачий вой, которому немедленно ответило радостное улюлюканье со  стороны
качелей и песочницы.
     - Давай, трудячь, в партком твою Коллонтай! - закричал оттуда  пьяный
голос Валерки - видно, успел спуститься. Захохотали какие-то бабы. -  Всем
котам первомай сделаем в три цэка со свистом!
     - Со свистом, - повторил Иван, - свинство... со свистом... винстон...
     Он вдруг отшатнулся от окна  и  схватился  руками  за  голову  -  ему
показалось, что его плашмя ударили доской по лицу.
     - Господи! - прошептал он. - Господи! Да как я забыть-то мог?
     Он кинулся к шкафу, раскидал оставшиеся бутылки - они  покатились  по
полу, несколько  разбилось  -  и  распахнул  косые  дверцы.  Внутри  стоял
ободранный футляр от аккордеона; Иван вытащил его  из  шкафа,  перенес  на
кровать, щелкнул замками, откинул крышку и положил ладони  на  шероховатую
панель передатчика. Одна его ладонь  поползла  вправо,  перешла  в  другое
отделение и нащупала холодную рукоять  пистолета;  другая  нашла  пакет  с
деньгами и картами.
     - Господи, - еще раз прошептал он, - а ведь все позабыл, все-все.  Не
долбани эта штука по спине, так ведь и сейчас с ними пил бы... И завтра...
     Он встал и еще раз прошелся по комнате, вороша волосы ладонью.  Потом
сел на место, пододвинул к себе раскрытый  футляр  и  включил  передатчик,
который  словно  раскрыл  на  него  два  разноцветных  глаза:  зеленый   и
желтоватый.



                                    4

     На следующее утро Ивана  разбудила  музыка.  Проснувшись,  он  первым
делом ощутил ужас от мысли, что все позабыл. Вскочив на ноги, он  метнулся
было к шкафу - и выдохнул, убедившись, что все  помнит.  Оказалась  лишней
сделанная карандашом на обоях контрольная надпись: С САМОГО УТРА -  ПЕРВЫМ
ДЕЛОМ СЫГРАТь НА АККОРДЕОНЕ.  Стало  даже  чуть  смешно  и  стыдно  своего
вчерашнего страха.
     Иван повернулся на спину,  заложил  руки  за  голову  и  уставился  в
потолок. Со стороны окна долетела  еще  одна  волна  неопределенно-духовой
музыки, похожей на запах еды. К ней примешались  густые  и  жирные  голоса
солистов, добавлявшие в мелодию что-то вроде навара. "Почему музыка-то?" -
подумал  Иван  и   вспомнил:   сегодня   праздник.   День   бульдозериста.
Демонстрация, пирожки с капустой и все такое прочее - может, и легче будет
уходить из города в пьяной суете,  по  дороге  на  вокзал  спев  со  всеми
что-нибудь на прощание у бюста Бабаясина.
     В дверь постучали.
     - Иван! - крикнул Валерка из-за двери. - Встал, что ли?
     Иван что-то громко промычал, постаравшись не вложить в  это  никакого
смысла.
     -  Договорились,  -  отозвался  Валерка  и  пробухал  сапожищами   по
коридору. "На демонстрацию пошел" -  понял  Иван,  повернулся  к  стене  и
задумался, глядя на крохотные пупырчатые выступы на обоях.
     Через некоторое время во  дворе  стихли  веселые,  праздничные  звуки
построения и переклички -  стало  совсем  тихо,  если  не  считать  иногда
залетавших в окно музыкальных волн. Иван поднялся с  кровати,  по  военной
привычке тщательно и быстро ее убрал и стал собираться. Надев  праздничный
ватник с белой нитрокрасочной надписью "Levi's"  и  дерматиновый  колпачок
"Adidas",  он  тщательно  оглядел  себя  в  зеркале.  Все  вроде  бы  было
нормально, но на  всякий  случай  Иван  выпустил  из-под  шапочки-колпачка
длинный льняной чуб и приклеил к подбородку синтетическую семечную  лузгу,
вынутую из аккордеонного футляра. "Теперь - в самый раз",  -  подумал  он,
подхватил  футляр  и  оглядел  на  прощание  комнату.  Шкаф,   женщина   с
"Запорожцем", кровать, стол, пустые бутылки. Прощание оказалось несложным.
     Внизу, у выхода на улицу,  стоял  Валерка.  Прислонясь  к  стене,  он
курил; как и на Иване, на нем был праздничный ватник,  только  "Wrangler".
Иван не ожидал его здесь встретить, даже вздрогнул.
     - Чего, - добродушно спросил Валерка, - проспался?
     - Ну, - ответил Иван. - А ты разве с колонной не ушел?
     - Ты даешь, мир  твоему  миру.  Сам  же  орал  через  дверь,  чтоб  я
подождал. Совсем, что ли, плохой?
     - Ладно, май с ним, - неопределенно сказал  Иван.  -  Куда  пойдем-то
теперь?
     - Куда, куда. К Петру. Посидим с нашими.
     - Это ж через центр мирюжить, - сказал Иван, - мимо совкома.
     - Пойдем, не впервой.
     Иван вслед за Валеркой поплелся по  пустой  и  унылой  улице.  Никого
вокруг видно не  было  -  только  откуда-то  издалека  доносилась  духовая
музыка, к которой теперь добавились острые  и  особенно  неприятные  удары
тарелок, раньше  отфильтровывавшиеся  окном.  Улица  перетекла  в  другую;
другая - в третью; музыка  становилась  все  громче  и  наконец  полностью
вытеснила из ушей Ивана шарканье его и Валеркиных сапог об асфальт.  После
очередного угла стал виден затянутый  красным  помост,  на  котором  стоял
певец с неправдоподобно румяным лицом; он делал руками движения от груди к
толпе и, несмотря на  широко  открытый  рот,  ухитрялся  как-то  удивленно
улыбаться  тому,  что  вот  так  запросто  дарит  свое  искусство  народу.
Одновременно с тем, как он стал виден, долетели слова песни:

                         Стра-на моя! Сво-бод-ная!
                         Как бом-ба во-до-род-ная!

     Тут певца скрыл новый угол, и  музыка  опять  превратилась  в  мутное
месиво из духовых и баритона. Впереди стал виден  хвост  идущей  к  центру
города колонны, и Валерка с Иваном прибавили  шага,  чтобы  догнать  ее  и
пристроиться. Мимо проплыли хмурый Осьмаков с застиранным воротником плаща
и улыбающаяся Алтынина с приколотым бантом. Они стояли в стороне от потока
людей, в боковой улочке, возле лошадей, впряженных в огромный  передвижной
стенд наглядной агитации в виде бульдозера.
     Вскоре вышли на площадь перед совкомом. Памятник Санделю,  Мундинделю
и Бабаясину был украшен тяжелыми от дождя бумажными орхидеями, а на острие
высоко вознесенной над головой  бронзового  Бабаясина  сабли  был  насажен
маленький подшипник с крючками на внешнем кольце;  от  этих  крючков  вниз
тянулись праздничные красные  ленты.  Их  сжимали  в  своих  левых  кистях
человек двадцать членов городского актива -  все  они  были  в  одинаковых
коричневых плащах из клеенки и блестящих от  капель  шляпах  и  ходили  по
кругу, снова и снова огибая памятник, так что  сверху,  будь  оттуда  кому
посмотреть, увиделось бы что-то вроде красно-коричневой зубчатой шестерни,
медленно вращающейся в самом центре  площади.  Остальные  живые  шестерни,
образованные взявшимися за руки людьми, приводились в движение главной,  а
зубчатую передачу символизировало крепкое рукопожатие.
     Иван и Валерка переминались с ноги на ногу, ожидая, когда их  колонна
вытянется в длинную петлю, чтобы  пронестись  мимо  центральной  шестерни.
Ждать пришлось долго - руководство  с  утра  здорово  устало  и  крутилось
теперь значительно медленнее.
     - Валер, - спросил Иван, - а чего в этот раз все как-то по-другому?
     - Радио, что ли, не слушал? Коробку передач усовершенствовали.  Новая
модель бульдозера теперь будет.
     Валерка с опасением  потер  пальцем  белые  буквы  на  ватнике  -  не
расплываются ли. Такие случаи  бывали.  Наконец  народу  впереди  осталось
совсем мало, и Иван с Валеркой, взявшись за руки и сцепившись с  соседями,
прошмыгнули между двух ментов и понеслись к центру площади.
     Рукопожатие прошло как-то незаметно, если не считать того,  что  Иван
не догадался перекинуть футляр из правой руки в левую сразу - из-за  этого
он чуть замешкался перед памятником,  но  все  же  успел.  Руку  он  пожал
редактору "Красного Полураспада" полковнику Кожеурову, а Валерке  достался
мокрый черный протез  совкомовского  завкультурой,  который,  по  примете,
приносил несчастье. От этого Валерка расстроился и, когда площадь  Санделя
осталась позади, и  народ  вокруг  опять  споро  собрался  в  колонну,  он
обернулся назад и погрозил кулаком уплывающему серому фасаду  с  огромными
красными словами МИР, ТРУД, МАЙ.
     Ватник Ивана сильно пропитался водой и отяжелел.  Но  идти  до  Петра
оставалось недолго. Милиции вокруг становилось все меньше,  а  пьяных  все
больше, но  казалось,  что  происходит  просто  внешнее  изменение  некого
присутствия, общее количество которого остается  прежним.  Наконец  вокруг
оказались крытые толем парники проспекта Бабаясина,  и  Иван  с  Валеркой,
доплыв вместе с толпой  до  знакомого  дома,  вышли  из  колонны  и  пошли
наперерез движению, не обращая внимания на свист  и  маюги  распорядителя.
Быстро добрались до знакомого подъезда и поднялись на третий этаж; уже  на
лестничной клетке возле двери в  общежитие,  где  проживал  Петр,  запахло
спиртным,  и  Валерка,  совершенно  забыв  зловещую  встречу  на  площади,
заулыбался и пихнул Ивана в плечо. Иван  как-то  неестественно  улыбнулся.
Общежитие сотрясала музыка.
     Петр открыл дверь и высунул в  проем  свою  небольшую  голову  -  как
всегда, показалось, что он стоит с той стороны дверей на скамеечке.
     - Привет, - без выражения сказал он.
     - Ну и гремит, - заходя в коридор, сказал  Валерка,  -  кто  это  так
трудячит?
     - "Ласковый май", - ответил Петр, уходя по коридору.
     Петрова комната отличалась от Ивановой расположением кровати и шкафа,
количеством бутылок на полу и календарем  на  стене  -  здесь  голая  баба
(другая), улыбаясь, протягивала в комнату стакан мандаринового сока  -  ее
выкрашенные зеленым лаком ногти  показались  Ивану  упавшими  в  стакан  и
потонувшими в нем мухами.
     Иван сел на кровать, взял с тумбочки журнал и открыл наугад - на него
глянул  какой-то  старый  мушкетер  в  берете.  Между  Валеркой  и  Петром
завязался односложный разговор, из которого Иван выцеживал вполуха  только
редкое Валеркино красное словцо.
     "В  коммунизме  есть  здоровое,   верное   и   вполне   согласное   с
христианством понимание жизни каждого человека, - писал  мушкетер,  -  как
служения сверхличной цели, как служения не себе, а великому целому".
     Эти слова как-то  очень  гладко  проскользнули  в  голову,  настолько
гладко, что совершенно неясен остался их смысл. Иван начал  вдумываться  в
них, и вдруг в комнате стало темнее, и сразу стих разговор за столом. Иван
поднял глаза. Мимо окна проплывал огромный  снаряд  наглядной  агитации  -
плоский фанерный бульдозер  алого  цвета,  со  старательно  прорисованными
зубьями открытого мотора. Поражали в нем и величина, и то, что весь он был
выполнен из цельного куска фанеры, специально для  этой  цели  выпущенного
местной фабрикой. Но было и какое-то странное несоответствие, которое Иван
заметил еще на демонстрации, когда проходил мимо стоящего в боковой улочке
снаряда и вглядывался в зеленые магниевые колеса, на которых тот стоял,  -
это, кажется, было шасси тяжелого  бомбардировщика  Ту-720.  Тогда  он  не
понял, в чем дело, а сейчас - видно, из-за того, что  в  окне  была  видна
только верхняя часть агитационной громадины - догадался: кабина бульдозера
была абсолютно пустой. Не было даже нарисованных стекол - вместо них зияли
две пропиленные квадратные дыры, сквозь которые сквозило  разбухшее  серое
небо.
     Бульдозер проплыл мимо, и  Иван,  кивая  головой  набегающим  мыслям,
погрузился в журнал, дожидаясь, когда все напьются до такой  степени,  что
можно будет незаметно уйти. Статья увлекла его.
     - ...Какого молота ты там высерпить хочешь?
     Иван поднял глаза. Валерка и Петр напряженно глядели на него. Тут  он
вдруг понял, что уже минут пять в комнате стоит полная тишина,  и  отложил
журнал.
     - Да тут интересно очень, - сказал он, на всякий случай поднося  руку
к карману, где лежал пистолет. - Философ Бердяев.
     - И чего же? - странно улыбаясь, спросил Петр. - Чего пишет?
     - Есть  у  него  одна  мысль  ничего.  О  том,  что  психический  мир
коммуниста резко делится на царство света и царство тьмы - лагери  Ормузда
и Аримана. Это в общем  манихейский  дуализм,  пользующийся  монистической
до...
     Удара табуреткой в лицо Иван даже не почувствовал  -  догадался,  что
получил  именно  табуреткой,  когда  увидел  с  пола,  как  Петр  с   этим
инструментом в руке делает к  нему  медленный  шаг.  Сзади  Петра  так  же
медленно пытался остановить Валерка -  и  успел.  Иван  потряс  головой  и
вытащил из кармана пистолет. В следующий момент в него  попала  табуретка,
метко пущенная Петром, пистолет отлетел в угол,  тихонько  хлопнул,  и  на
потолке появилась заметная выщербина. На пол посыпалась штукатурка.
     - Под блатного косит, ударник, - сказал растерявшемуся Валерке  Петр,
нагибаясь за пистолетом. - Я полтора года сидел, музыку эту знаю.  Сейчас,
-  повернулся  он  к  Ивану,  -  будет  тебе   эпифеномен   дегуманизации.
Аккордеоном по трудильнику.
     Он потянулся к футляру.



                                    5

     - Смотря на какую зарплату, -  говорил  Иван,  прижимая  к  углу  рта
скомканный носовой платок, - и смотря какую машину. Зря вы думаете, что  у
вас тут царство тьмы, а у нас - царство света. У нас тоже... Негры  всякие
бездомные... СПИД разносят...
     Ничего, кроме каких-то обрывков из  телепередачи  "Камера  смотрит  в
мир", Ивану не вспомнилось, но этого было  достаточно.  Валерка  с  Петром
слушали открыв рты - и Ивану даже не хотелось  вставать  из-за  стола.  Но
было уже пора.
     - Ты им скажи там, - говорил Валерка, пока Иван надевал ватник, - что
мы люди незлые. Тоже хотим, чтоб над  головой  всегда  было  мирное  небо.
Хотим спокойно себе трудиться, растить детей... Ладно?
     - Ладно, - отвечал Иван, пряча пистолет в футляр с рацией и аккуратно
защелкивая никелированные замки, - обязательно скажу.
     - И еще скажи, - говорил Петр, идя с ним по  коридору  с  одинаковыми
резиновыми половиками перед каждой дверью, - что наш главный секрет - не в
бомбах и самолетах, а в нас самих.
     - Скажу, - обещал Иван, - это я понял.
     - Возьми журнал, - сказал Петр в дверях, - в дороге почитаешь.
     Иван взял. Потом обнялся на прощание с Петром и притихшим Валеркой и,
не оборачиваясь, вышел на улицу. За ним щелкнула дверь. Он спустился вниз,
вышел на улицу  и  глубоко  вдохнул  воздух,  пахнущий  мазутом  и  сырыми
досками. В небе ало сверкнуло - Иван шарахнулся было к подъезду ("Неужто?"
- мелькнула мысль), но сообразил, что это салют.
     - Ур-а-а-а! - нестройно закричали на улице. - Ур-а-а-а!
     - Ура-а-а! - закричал Иван.
     В небе разорвалась новая пачка ракет, и все опять осветилось - желтые
заборы, желтые трехэтажки, желтые полосы  не  то  дыма,  не  то  тумана  в
близком косматом небе. Издалека-издалека  долетел  тревожный  и  протяжный
механический  вой  -  словно  напоминало  о   себе   что-то   огромное   и
ржаво-масляное, требуя внимания от людей, а может быть - просто поздравляя
их с праздником. Потом все стало зеленым.
     Иван зашагал к вокзалу.


