
                              Виктор ПЕЛЕВИН

                               МИТТЕЛЬШПИЛЬ




     Участок тротуара у "Националя" -  последние  десять  метров  Тверской
улицы Горького - был обнесен деревянными  столбиками,  между  которыми  на
холодном январском ветру раскачивалась веревка с мятыми красными флажками.
Желающим спуститься в подземный переход приходилось сходить с  тротуара  и
идти вдоль припаркованных машин, читая  яркие  оскорбления  на  непонятных
языках, приклеенные к стеклам изнутри. Особенно  обидной  Люсе  показалась
надпись на огромном обтекаемом автобусе - "We  show  you  Europe".  Насчет
"We" было ясно - это фирма, которой принадлежал автобус. А  вот  кто  этот
"you"?  Люсе  что-то  подсказывало,  что  имеются  в  виду   не   желающие
прокатиться иностранцы, а именно она, а этот залепленный снегом автобус  -
и есть Европа,  одновременно  близкая  и  совершенно  недостижимая.  Из-за
Европы выглянула красная милицейская харя и ухмыльнулась настолько в  такт
люсиным мыслям, что она рефлекторно повернула назад.
     Поднявшись по ступенькам на площадку перед "Интуристом", она  подошла
к ларьку, где продавали кофе. Обычно перед ним топталась очередь минут  на
пять, но сегодня из-за мороза было пусто,  и  даже  плексигласовое  оконце
было закрыто. Люся постучала.  Девушка,  дремавшая  возле  гриля,  встала,
подошла к стойке и со знакомой ненавистью глянула  на  люсину  лисью  шубу
("пятнадцать кусков", как ее называли подруги), на лисью шапку и  на  чуть
тронутое дорогой косметикой лицо, глядевшее на нее из заснеженного темного
мира.
     - Кофе, пожалуйста, - сказала Люся.
     Девушка сунула  два  кофейника  в  песок  на  плите,  взяла  рубль  и
спросила:
     - Не холодно так, весь вечер на панели?
     "Сука, а?" - подумала Люся, но в ответ  ничего  грубого  не  сказала,
взяла кофе и отошла к столику.
     Сегодня день был не очень удачный. Точнее сказать, совсем неудачный -
возле "Националя" гужевались одни пьяные финны,  и  то,  похоже,  какие-то
рыболовы. Мелькнул только седоватый худой француз с выпуклыми  развратными
глазами - но, прошмыгнув раза два мимо Люси, так ничего и не сказал, кинул
на лед возле урны пустую пачку "Житана", сунул руки в карманы  дубленки  и
исчез за углом. Мороз.  Холодно  было  так,  что  даже  шоферы,  торгующие
сигаретами, презервативами и пивом, перенесли  свою  особую  экономическую
зону с улицы в узкий тамбур  "Националя",  где  шутливо  переругивались  с
весельчаком швейцаром:
     - Это ты раньше был в гэбухе полковник, а сейчас такое же говно,  как
все... Или ты может весь холл купил? У нас тоже права человека имеются...
     Люся зашла к ним, купила за четвертной "Салем" у какого-то  дедуни  с
разъеденным носом, и вышла опять на мороз. Фирма дрыхла по  своим  номерам
или глядела в окна на мигающий разноцветными  огнями  замерзший  город,  и
совсем, похоже, не думала о люсином нежном теле.
     "Пойти, что ли, в "Москву"?
     Люся  брезгливо  поглядела  на  серый  имперский  фасад,   украшенный
двухметровыми синими снежинками на белых полотнищах - от  ветра  по  ткани
проходили волны, и снежинки казались огромными синими вшами,  шевелящимися
на холодной стене.
     "Хотя там тоже тухло..."
     У подъезда "Москвы" было действительно безрадостно:  снег,  завывание
ветра - так и казалось, что из-за колонн сейчас выйдут ребята  с  простыми
открытыми лицами, в шинелях, с овчарками на  широких  брезентовых  ремнях.
Внутри, в больших мраморных сенях, пьяная восточная компания пела какой-то
древний  боевой  гимн,  а  с  третьего  этажа  долетала  другая  музыка  -
ресторанная, блеющая:
     - Воу-оу, ю-ин-зи-ами-нау...
     Люся сдала шубу и шапку, поправила  невесомый  свитер  с  серебряными
блестками и пошла на второй этаж. Хоть место  было  и  гнилое,  а  все  же
именно здесь осенью Люся  сняла  немца  на  триста  марок  и  два  флакона
"Пуассона"  с  распылителем.  Лучше  всего  -  это  какой-нибудь   пожилой
коммивояжер с полоской от  обручального  кольца  на  волосатом  безымянном
пальце - толстячок, уже обтяпавший свои дела с соввластью и ждущий  теперь
от дикой северной земли в меру  сладкого  и  опасного  приключения.  Такой
клиент не торчит на ступенях "Интуриста", а идет в  угол  потемнее,  вроде
"Москвы" или даже "Минска", от страха  платит  много,  да  и  не  заразный
наверняка. А в запросах трогательно прост.  Но  встречается  он  редко  и,
главное, непредсказуемо - это как рыбу удить.
     Люся взяла два коктейля, села за  угловой  столик  в  баре,  щелкнула
зажигалкой и дунула дорогим дымом в  темный  потолок.  Вокруг  было  почти
пусто. За столиком напротив сидели два морских офицера в  черной  форме  -
лысые, с гробовыми лицами. Перед каждым желтело по нетронутому  стакану  с
коктейлем, а на полу под столиком стояла бутылка водки -  они  пили  через
длинную пластиковую трубочку, передавая ее друг другу таким же спокойным и
точным движением, каким, наверно, нажимали кнопки и  переключали  тумблеры
на пультах своего подводного ракетоносца.
     "Допью - и домой", - подумала Люся.
     Заглушая музыку с третьего этажа, заиграл магнитофон, и тут  вдруг  у
Люси по спине прошла слабая судорога.  Это  была  старая  песня  "Аббы"  -
что-то про трубача, луну и  так  далее.  В  восемьдесят  четвертом  -  или
восемьдесят пятом? - именно  ее  все  лето  крутил  старенький  катушечный
"Маяк" в штабе стройотряда.  Где  ж  это  было?  Астрахань?  Или  Саратов?
Господи, со странным чувством подумала Люся,  вот  ведь  забросила  жизнь.
Сказал бы кто тогда, даже в шутку - сразу бы в рожу получил.  И,  главное,
как-то все само собой вышло. Или не само?
     - П-а-а-звольте вас пригласить.
     Люся подняла голову. Перед  ней  стоял  черный  морской  офицер,  без
выражения глядел ей в лицо и чуть покачивал  длинными  руками,  вытянутыми
вдоль туловища.
     - Куда? - не поняла Люся.
     - На танец. Армия - это танец. Танец рождает свободу.
     Люся открыла было рот, а потом  неожиданно  для  самой  себя  кивнула
головой и встала.
     Черные руки, как замок на чемодане, сщелкнулись у нее  за  спиной,  и
офицер стал мелкими шагами ходить между столиков, увлекая Люсю за собой  и
норовя прижаться к ней своим черным кителем - это был даже  не  китель,  а
что-то вроде школьной курточки, только большой и с  погонами.  Перемещался
офицер совершенно не в такт  музыке.  Видно,  у  него  внутри  играл  свой
маленький оркестр, исполнявший что-то медленное и надрывное.  Из  его  рта
веяло водкой -  не  перегаром,  а  именно  холодным  и  чистым  химическим
запахом.
     - Ты чего лысый-то? - спросила Люся, чуть отпихивая офицера от  себя.
- Ведь молодой еще.
     - Семь лет в стальном  гробу-у,  -  тихо  пропел  офицер,  подняв  на
последнем слове голос почти до фальцета.
     - Шутишь? - спросила Люся.
     - В гробу-у, - протянул офицер, и откровенно прижался к ней.
     - А ты знаешь хоть, что такое свобода?  -  отталкивая  его,  спросила
Люся. - Знаешь?
     Офицер что-то промычал.
     Музыка кончилась, и Люся, без всяких церемоний отделив его  от  себя,
вернулась к столику и села. Коктейль  был  на  вкус  отвратительным;  Люся
отодвинула его, и, чтобы  чем-нибудь  себя  занять,  раскрыла  на  коленях
сумочку. Раздвинув страницы лежащего  между  пудреницей  и  зубной  щеткой
номера "Молодой  Гвардии"  (зная,  что  этого  журнала  никто  никогда  не
откроет, она прятала в нем валюту),  она  стала  наощупь  считать  зеленые
пятерки, вызывая в памяти благородное лицо Линкольна и надпись со  словами
"legal tender", которые она переводила как "легальная  нежность".  Бумажек
оставалось всего восемь, и Люся,  вздохнув,  решила  попытать  счастья  на
третьем этаже, чтобы не мучила потом совесть.
     Дорогу  наверх  преграждал  толстый  бархатный  шнур,  перед  которым
толпились совки, желающие попасть в ресторан, а узкий остававшийся  проход
был заполнен сидящим на  табурете  старшим  официантом  в  синей  форме  с
какими-то желтыми нашивками. Люся кивнула ему, перешагнула шнур, поднялась
в ресторан и свернула в кафельный закуток перед буфетом. Там как раз стоял
знакомый официант Сережа и через пластмассовую воронку  переливал  остатки
шампанского из множества бокалов в бутылку, уже перехваченную салфеткой  и
стоящую в ведерке.
     - Привет, Сережа, - сказала Люся, - как сегодня?
     Сережа улыбнулся и помахал ей рукой -  он  относился  к  Люсе  с  тем
бескорыстным уважением и  симпатией,  с  каким,  наверно,  знатный  токарь
думает субботним вечером о знакомом асе-фрезеровщике.
     - Ерунда, Люсь. Два поляка драных и Кампучия с тяпками. Ты в  пятницу
приходи. Нефтяные арабы будут. Я тебя к самому потному посажу.
     - Боюсь я эту Азию, - вздохнула Люся.  -  Я  как-то  с  одним  арабом
работала - ты, Сергей, не поверишь. Он с собой в чемодане дамасскую  саблю
возит - она сворачивается, как этот... - Люся показала руками.
     - Ремень, - подсказал Сергей.
     - Нет, не  ремень,  а  этот...  Метр  складной.  Он  без  этой  сабли
возбудиться не может. Всю ночь ее из руки  не  выпускал,  подушку  пополам
разрубил. Я к утру вся в пуху была. Хорошо там ванная в номере...
     Сережа посмеялся, подхватил поднос с шампанским и убежал в зал.  Люся
задержалась  на  секунду  у  мраморного  ограждения,  чтобы  поглядеть  на
расписной потолок - в его центре была огромная фреска,  изображавшая,  как
Люся смутно догадывалась,  сотворение  мира,  в  котором  она  родилась  и
выросла, и который за последние несколько лет уже успел куда-то исчезнуть:
в центре огромными букетами расплывались огни салюта, а  по  углам  стояли
титаны - не то лыжники в тренировочных, не то  студенты  с  тетрадями  под
мышкой, - Люся никогда не разглядывала их,  потому  что  все  ее  внимание
притягивали стрелы и звезды салюта, нарисованные какими-то давно  забытыми
цветами, теми самыми,  которыми  утро  красит  еще  иногда  стены  старого
Кремля: сиреневыми,  розовыми  и  нежно-лиловыми,  напоминающими  о  давно
канувших в Лету жестяных карамельных коробках,  зубном  порошке  и  ветхих
настенных календариках, оставшихся вместе с пачкой  облигаций  от  забытой
уже бабушки.
     При виде этой  росписи  Люсе  всегда  становилось  грустно;  стало  и
сейчас. Здесь ее часто посещали мысли о бренности существования  -  а  тут
еще вспомнилась знакомая, Наташа, которая  нашла  себе  в  мужья  пожилого
негра и уже совсем было собрала чемоданы, но совершенно неожиданно  вместо
хлебной и теплой Зимбабве попала на мерзлое  советское  кладбище.  Кто  ее
убил, было совершенно непонятно, но,  видимо,  это  был  какой-то  маньяк,
потому что во рту у нее нашли белую шахматную пешку.
     Люся представила себе покрытый ледяной коркой сугроб, а в нем -  свой
труп с открытым ртом, из которого торчит белая пешка,  и  ей  вдруг  стало
страшно оставаться в этом огромном, нечистом, орущем  пьяными  голосами  и
дребезжащем посудой здании.
     Она быстро вышла из зала и пошла вниз,  к  гардеробу.  Видно,  что-то
произошло с ее лицом - старший официант посмотрел на  нее  и  сразу  отвел
удивленный взгляд в сторону. "Успокойся, дура, - велела себе Люся, - как с
такими мыслями работать будешь? Никто тебя не убьет." Музыка из  ресторана
была слышна внизу даже лучше, чем на третьем этаже - тише, но отчетливей.
     - Воу-оу, - Бог весть в какой раз провыл за сегодня  певец,  хлопнула
дверь, и то же самое завыл ветер.


     У подъезда  стояла  девушка  в  черном  кожаном  балахоне  и  зеленой
шерстяной шапочке. Из ее кармана торчал номер "Молодой  Гвардии",  и  Люся
поняла, что это коллега. Да и без журнала можно было догадаться.
     - Дай сигарету, - попросила девушка.
     Люся дала, и девушка закурила. - Как там? - спросила она.
     - Пустота, - ответила Люся, - пьяные  матросы  какие-то  и  совки.  В
"Интурист" пойти, что ли?
     - Только что оттуда, - ответила девушка. - Там  береза  сидит,  Аньку
сегодня опять повязали. Ее кубинский генерал  кокаином  угостил,  так  ей,
дуре, так стало радостно, что она официанту двадцать  долларов  сунула  на
чай. А официант идейный оказался, в Сальвадоре контуженный. Он ей  говорит
- попалась бы ты мне, сука, в джунглях, я б тебя сначала ребятам отдал для
потехи, а потом - голой жопой в термитник. Я, говорит, кровь  проливал,  а
ты страну позоришь.
     - Еще подумать надо, кто страну позорит. А чего  они  обнаглели  так?
Опять на венских переговорах тупик?
     - Да причем тут переговоры, - сказала девушка.  -  Это  что-то  новое
идет. Ты про Наташу слышала?
     - Про  какую?  Которую  убили,  что  ли?  -  стараясь,  чтобы  вопрос
прозвучал небрежно, спросила Люся.
     - Ну. Которую с пешкой во рту в сугроб бросили.
     - Слышала. И что?
     - А то, что позавчера у "Космоса" Таньку Поликарпову нашли. С ладьей.
     - Таньку замочили? - похолодела Люся. - Неужто гэбэ? Или рэкет?
     - Не знаю, не знаю, - задумчиво сказала девушка. - Не похоже.  Валюту
не взяли, сумку с продуктами - тоже. Только ладью положили в  рот.  Ну  да
ладно, чего об этом на ночь глядя...
     Люся нервно полезла за сигаретой.
     - Тебя как звать-то? - спросила она.
     - Нелли, - ответила девушка, - а ты  Люся,  я  знаю.  Как  раз  Анька
сегодня про тебя вспоминала.
     Люся внимательно поглядела на  собеседницу:  ямочки  на  щеках,  чуть
вздернутый нос, подчерненные ресницы - Люсе казалось, что она  уже  видела
где-то это лицо, видела много раз.
     "Где же я ее встречала? - напряженно  думала  Люся,  -  да  уж  и  не
контора ли?"
     - Я вообще в "Космосе" работаю, - сказала  Нелли,  словно  прочтя  ее
мысли, - только там неделю назад наряд на дверях сменили. А пока  к  новым
подрулишь, состаришься. Они вчера француза не пускали, карточку  в  номере
забыл. Он им кричит, чтоб в регистрационной книге посмотрели, а они -  как
столбы...
     Люся вроде бы вспомнила.
     - А я тебя в "Национале" видела, - неуверенно сказала она, - в  баре.
Платье у тебя классное.
     - Какое?
     - Коричневое с черным.
     - А, - улыбнулась Нелли, - Ив Сен-Лоран.
     - Врешь.
     Нелли пожала плечами. Возникла неловкая пауза, и тут какой-то молодой
человек,  уже  несколько  минут  тершийся  рядом,  сделал  к  ним  шаг   и
фрикативно, с малоросским выговором, но очень отчетливо выговаривая слова,
спросил:
     - Эй, герлы, гринов не  пихаете?  Люся  брезгливо  поглядела  на  его
кроличью ушанку и куртку из плохой кожи, а потом только - на румяное  лицо
с рыжеватыми усиками и водянистыми глазами.
     - Эх, береза, - сказала она, - навезли  вас  в  Москву.  Да  ты  хоть
знаешь, как мы грины называем?
     - Как? - покраснев поверх румянца, спросил молодой человек.
     - Доллары. И мы не герлы никакие, а девушки. Скажи своему  командиру,
что ваши словари уже десять лет говно.
     Молодой человек хотел что-то сказать, но его перебила Нелли.
     - Не обижайся, Вась. Мы ведь тоже такими как ты когда-то были. На вот
тебе пять долларов, выпей кофе в баре.
     Люся вздрогнула.
     - Зря ты его так, -  сказала  Нелли,  когда  молодой  человек  побито
скрылся за квадратной колонной. - Это ж Вася, постовой из Внешэкономбанка.
Его каждую неделю присылают курс узнавать.
     - Ладно, - сказала Люся, - я домой порулила. Увидимся еще.
     - Может, выпьем вместе?
     Люся помотала головой и улыбнулась. -  Увидимся,  -  сказала  она,  -
пока.


     Дойдя с поднятой рукой аж до самого Манежа,  Люся  всерьез  замерзла.
Холодно было лицу и рукам, и, как всегда на морозе, тупо заныли груди. Она
поймала себя на том, что морщится от боли, вспомнила о наметившейся на лбу
морщинке и постаралась расслабить  лицо,  и  через  несколько  минут  боль
отпустила.
     Такси, не останавливаясь, пролетали  мимо,  издевательски  подмигивая
своими зелеными огоньками. Таксисты в основном торговали водкой, и  только
изредка, для души, брали приглянувшихся им пассажиров, поэтому Люся даже и
не поднимала руку навстречу салатовым "волгам" - ждала  частника.  Один  -
очкарик в раздолбанном "запорожце" - остановился, выслушал  адрес  и  сухо
спросил:
     - Сколько?
     - Четвертной.
     Очкарик, не ответив, отрулил.
     Люся все никак не могла  отделаться  от  эха  разговора  на  ступенях
"Москвы". "Таньку замочили", - бессмысленно повторяла она про себя.  Смысл
этого словосочетания как-то не доходил  до  сознания.  Становилось  совсем
холодно, и опять заныла грудь. Еще можно было успеть  в  метро,  но  потом
пришлось бы полчаса  брести  по  обледенелому  проспекту  имени  какого-то
звероящера - одной, в дорогой шубе, вздрагивая от пьяного хохота  ветра  в
огромных бетонных арках. Она совсем уже было решила,  что  вечер  кончится
именно так, когда рядом вдруг  остановился  маленький  зеленый  автобус  -
"пазик" с двухбуквенным военным номером.
     За рулем сидел офицер - тот самый танцор из ресторана, только  теперь
он был в черной шинели и надетой  набекрень  пилотке  с  большим  жестяным
гербом.
     - Садись, - сказал из салона второй лысый и черный, - не бзди.
     Люся заглянула в полутемный  салон  и  с  удивлением  увидела  Нелли,
сидящую в вольной позе на боковом сиденье, возле моряка.
     - Люся! - весело крикнула та. - Залазь. Морячки  смирные.  Мимо  меня
едут, а там - тебе куда?
     - Крылатское, - сказала Люся.
     - Тоже Крылатское?! Ну, подруга, мы, значит, соседи.
     Садись давай...
     Второй раз за сегодня Люся поступила странно  -  вместо  того,  чтобы
послать  всю  компанию  подальше,   как   сделала   бы   любая   серьезная
конвертируемая девушка, она, согнувшись,  шагнула  вверх  по  ступеням,  и
сразу же автобус  сорвался  с  места,  лихо  развернулся  и  понесся  мимо
Большого театра, Детского мира, мимо памятника знаменитому художнику и его
огромной мастерской - в какие-то  темные,  завывающие  улочки,  перекрытые
полуразвалившимися деревянными заборами, чернеющие провалами пустых окон.
     - Я Вадим, - сказал второй лысый. - А это (он кивнул на  сидящего  за
рулем) Валера.
     - Валер-р-ра, - повторил тот, как бы вслушиваясь в непонятное слово.
     - Хочешь водки? - спросил Вадим.
     - Давай, - ответила Люся, - только через трубочку.
     - Почему это через трубочку? - спросила Нелли.
     - А они через трубочку пьют, - сказала Люся, принимая тонкий и мягкий
конец трубочки и поднося его к губам.
     Пить так водку было тяжело и неприятно, но все же  занятней,  чем  из
горлышка.
     - Как вам, девочки, живется весело, - прошептал Вадим, - а мы...
     - Не жалуемся, - сказала ему Нелли, - а мне, если можно, в стакан.
     - Сделаем...
     Люся вдруг заметила, что в автобусе тоже  играет  музыка  -  рядом  с
Валерой на чехле мотора лежал кассетник. Это были  "Бэд  бойз  блю".  Люся
очень их любила - конечно, не саму  музыку,  а  ее  действие.  Все  вокруг
постепенно становилось простым и, главное, уместным - темные  внутренности
автобуса, два поблескивающих военно-морских  черепа,  Нелли,  покачивающая
ногой в такт мелодии, мелькающие  в  окне  дома,  машины  и  люди.  Начала
действовать  водка;  -  неясная  грусть  пополам  с  отчетливым   страхом,
вынесенная  Люсей   из   "Москвы",   улетучилась.   И   обычная   девичья,
целомудренная  в  своей  безнадежности  мечта  о  загорелом  и  человечном
американце овладела люсиной душой, и так вдруг захотелось поверить поющему
иностранцу, что у нас не будет сожалений, и мы еще улетим отсюда в  машине
времени, хотя давно уже трясемся в поезде, идущем в никуда.
     "A train to nowhere... A train to nowhere..."
     Кассета кончилась.


     Автобус выскочил на какую-то широкую дорогу, по краям которой  стояли
обледенелые деревья, и поехал за грузовиком с желтой табличкой  "Люди"  на
заднем борту - в кузове тяжело громыхало  что-то  железное,  и  этот  лязг
словно разбудил Люсю.
     - А мы куда катим-то? - вдруг спросила  она,  озаботившись  тем,  что
места вокруг мелькали незнакомые и даже не очень московские.
     - Ни-ч-ч-ч-е-во, - громко сказал  Валера  за  рулем,  и  обе  девушки
вздрогнули.
     - Да, понимаешь,  заправиться  надо,  -  оживленно  сказал  Вадим,  -
бензина до Крылатского не хватит.
     - И далеко это? - спросила Люся.
     - Да нет, есть тут рядом колонка, где за талоны...
     Слово "талоны" окончательно успокоило Люсю.
     - А мы, девочки, на флоте служим, - заговорил  Вадим.  -  На  гвардии
подводном атомоходе "Тамбов". Это, можно сказать, такой большой  подводный
бронепоезд с дружным как семья экипажем. Да... Семь лет уже.
     Он снял пилотку и провел ладонью по тускло блеснувшему черепу.
     Автобус свернул на боковую дорогу  -  узкую,  с  какими-то  бетонными
дотами по бокам - уже, кажется, вокруг был не город, а сельская местность;
на небе, как глаза давешнего француза, выпукло горели холодные  развратные
звезды, и шум мотора  показался  вдруг  странно  тихим,  а  может,  просто
исчезло гудение ехавших вокруг грузовиков.
     - Океан, - говорил Вадим, обнимая Нелли за плечи, - огромен.  Во  все
стороны, куда ни посмотришь, уходит его бесконечный серый простор.  Сверху
- далекий звездный купол с плывущими облаками...  Толща  воды...  Огромные
подводные небеса, сначала светло-зеленые, потом - темно-синие,  и  так  на
сотни, тысячи километров.  Гигантские  киты,  хищные  акулы,  таинственные
существа глубин... И вот, представь, в этой безжалостной  вселенной  висит
тоненькая скорлупка нашей подводной лодки, такая... такая, если вдуматься,
крохотная... И горит желтой  точкой  иллюминатор  в  борту,  а  за  ним  -
партсобрание, и Валера делает доклад. А вокруг - пойми! - океан... Древний
великий океан...
     - При-е-ха-ли, - сказал Валера.
     Люся подняла  голову  и  поглядела  по  сторонам.  Автобус  стоял  на
заснеженной равнине, метрах в тридцати от пустого шоссе. Двигатель заглох,
и стало совсем тихо. За окном страшно мигали  звезды  и  виднелся  далекий
лес. Люся вдруг удивилась, что вокруг довольно светло, хоть нет ни  одного
огонька, а потом подумала, что  это,  наверно,  снег  отражает  рассеянный
звездный свет. От выпитой  водки  было  уютно  и  безопасно  -  мелькнула,
правда, мысль, что происходит что-то не то, но сразу и исчезла.
     - Чего приехали-то? Шутишь? - резким голосом спросила Нелли.
     Вадим снял с ее плеча свою руку и теперь сидел,  уткнувшись  лицом  в
сложенные ладони и тихо хихикал. Валера выскочил из кабины и через секунду
с выдохом раскрылась дверь в салон. С мороза влетели  клубы  пара;  Валера
медленно и как-то торжественно поднялся по ступеням. В полутьме  выражение
его лица было неопределимым, но в руке у него был  пистолет  "Макаров",  а
под мышкой - большая ободранная шахматная доска.  Не  оборачиваясь,  одним
толчком левой руки, он закрыл  дверь,  пискнувшую  на  морозе  резиной,  и
махнул пистолетом Вадиму.
     Люся  соскользнула  с  лавки  и,  со  страшной   скоростью   трезвея,
попятилась в конец салона. Нелли  тоже  подалась  назад,  споткнулась  обо
что-то на полу и чуть не упала на Люсю, но все же удержалась на ногах.
     Валера стоял на передней площадке, держась за наведенный  на  девушек
пистолет,  как  за  поручень.  Вадим  встал  рядом,  одной  рукой  вытащил
пистолет, а другой взял у Валеры доску и высыпал из нее шахматы  на  кожух
мотора. Потом он замер, будто забыв, что делать дальше. Валера тоже  стоял
неподвижно,  и  между  двумя  силуэтами,  словно  вырезанными  из  черного
картона, старательно мигала на приборном щитке зеленая  лампочка,  сообщая
создавшему ее разуму, что в сложном механизме автобуса все в порядке.
     - Мальчики, - тихо и  ласково  сказала  Нелли,  -  все  сделаем,  что
захотите, только шахматы спрячьте...
     "Шахматы!" - повторила про себя Люся, и до нее, наконец, дошло.
     Слова Нелли словно включили моряков.
     - При-е-ха-ли, - повторил Валера и взвел пистолет. Вадим поглядел  на
него и сделал то же.
     - Давай,  -  сказал  Валера,  и  Вадим,  отвернувшись,  положил  свой
"Макаров" на кожух мотора и склонился над каким-то пакетом, лежащим  возле
горсти шахматных фигур. Люся не могла понять, что он делает - Вадим чиркал
спичками, заглядывал в какую-то бумажку  и  опять  нагибался  к  затянутой
коричневым дерматином поверхности, где у нормальных  шоферов  лежат  пачки
талонов, жестянка с мелочью и микрофон. Валера стоял  неподвижно,  и  Люсе
пришло в голову, что его вытянутая рука сильно устала.
     Наконец, Вадим закончил свои приготовления и сделал шаг в сторону.
     На чехле мотора,  превратившемся  в  странного  вида  алтарь,  горели
четыре толстых свечи. В центре  образованного  ими  квадрата  поблескивала
раскрытая шахматная доска, на которой, далеко вклиниваясь  друг  в  друга,
стояли черная и белая армии; их ряды были уже довольно редки, и Люся,  чьи
чувства предельно обострил ужас, вдруг ощутила драматизм столкновения двух
непримиримейших начал, представленных  грубыми  деревянными  фигурками  на
клетчатом поле -  ощутила,  несмотря  на  полное  равнодушие  к  шахматам,
которое она испытывала всю жизнь.
     У  края  доски,  занятого  черными,  стоял  небольшой   металлический
человек, худой, в пиджаке, со втянутыми щеками и падающей на лоб  стальной
прядью. Он был сантиметров двадцати ростом, но казался странно огромным, а
из-за подрагивающего пламени свечей - еще и  живым,  совершающим  какие-то
мелкие бессмысленные движения.
     - Таз-з-зик, - сказал Валера, и  Вадим  достал  откуда-то  из  кабины
маленький эмалированный таз. Он поставил его на  пол,  выпрямился,  и  они
опять замерли.
     - Ребята, не надо, -  услышала  вдруг  Люся  свой  незнакомый  голос,
услышала и поняла, что допустила ошибку,  потому  что  две  черные  фигуры
снова пришли в движение.
     - Ты, - сказал Валера, указывая на Нелли.
     Нелли вопросительно ткнула в себя большим пальцем, и  двое  в  черном
синхронно  кивнули  головами.  Нелли   пошла   вперед,   жалко   покачивая
французской сумочкой, ремешок которой  она  сжимала  в  кулаке.  Дойдя  до
середины салона, она остановилась и оглянулась  на  Люсю.  Люся  ободряюще
улыбнулась, чувствуя, как на ее глазах выступают слезы.
     - Ты, - повторил Валера.
     Нелли пошла дальше. Дойдя до двух черных фигур, она остановилась.
     - Девушка, - казенным голосом сказал Вадим,  -  пожалуйста,  сделайте
ход белыми.
     - Какой? - спросила Нелли. Она казалась спокойной и безучастной.
     - На ваше усмотрение.
     Нелли поглядела на доску и передвинула какую-то фигуру.
     - Теперь, пожалуйста, встаньте на  колени,  -  тем  же  тоном  сказал
Вадим.
     Нелли опять оглянулась на Люсю, неправильно перекрестилась и медленно
встала на колени, откинув край юбки. Валера спрятал пистолет и вытащил  из
кармана длинное шило.
     - Наклонитесь над тазиком, - сказал Вадим.
     - Таз-з-зик, - сказал Валера.
     Нелли втянула голову в плечи.
     - Я повторяю, наклонитесь над тазиком.
     Люся зажмурилась.
     - При-е-ха-ли, - сказал вдруг Валера.
     Люся открыла глаза.
     - При-е-ха-ли, - опуская руку с шилом, повторил Валера, - конь так не
ходит.
     - Да ведь это неважно, - успокаивающе проговорил Вадим,  беря  Валеру
под руку, - совсем неважно...
     - Неважно? Ты хочешь, чтобы он опять  проиграл?  Да?  Они  тебя  тоже
купили? - визгливо выкрикнул Валера.
     - Успокойся, - сказал Вадим, - пожалуйста. Хочешь, она переходит? -
     Он опять проиграет, - сказал Валера,  -  и  опять  из-за  тебя,  дура
проклятая.
     -  Девушка,  -  напряженно  сказал  Вадим,  -  встаньте  и   сделайте
нормальный ход.
     Нелли поднялась с колен, поглядела на Валеру и  увидала  в  его  руке
подрагивающее шило. Дальше все произошло очень  быстро  -  Нелли,  видимо,
наконец поняла, что происходящее действительно  происходит.  Она  схватила
металлического человека за голову  и  с  криком  обрушила  его  кубический
постамент на черную пилотку Валеры, который сразу же,  будто  по  уговору,
свалился в ступенчатую яму у передней двери.
     Люся сжала ладонями уши, ожидая, что Вадим сейчас начнет стрелять  из
пистолета, но он вместо этого быстро  сел  на  корточки  и  закрыл  голову
руками. Нелли еще раз взмахнула металлическим человеком, и Вадим взвыл  от
боли - удар пришелся по пальцам - но не изменил позы. Нелли  стукнула  его
еще раз,  но  он  по-прежнему  остался  в  неподвижности,  только  спрятал
ушибленную кисть под пальцы здоровой и сказал тихо:
     - Уй, сука.
     Нелли  замахнулась  было  в  третий  раз,   но   заметила   пистолет,
оставленный Вадимом возле шахматной доски, швырнула на  пол  металлическую
фигуру, схватила пистолет и навела  на  закрытого  от  Люси  металлической
загородкой Валеру.
     - Бросай оружие, - хриплым  мужским  голосом  сказала  она.  -  А  ну
быстро!
     За загородкой послышалось копошение, потом оттуда вылетел пистолет  -
Валера подбросил его почти к самому потолку - и  стукнулся  о  пол.  Нелли
быстро подняла его и сказала:
     - А теперь вылазь! Руки вверх!
     Над перегородкой поднялись ладони в черных рукавах, а вслед за ними -
лысый череп и внимательные глаза. Нелли стала медленно пятиться по  салону
и остановилась, дойдя до остолбеневшей Люси. Вадим все  так  же  сидел  на
корточках, словно под штормовым ветром прижимая к голове  черную  пилотку.
Валера глянул на девушек, опустился на  четвереньки  и  принялся  собирать
рассыпавшиеся по полу шахматные фигуры.
     - Семь лет в стальном гробу-у, - тихо запел он.
     Нелли из двух стволов  выпалила  в  потолок,  и  Валера,  дернувшись,
вскочил на ноги и выбросил руки над головой. Вадим  только  глубже  втянул
голову в шинель.
     -  Какие  сволочи,  -  сказала  Люся,  опасливо  принимая   дымящийся
пистолет, и по ее щекам хлынули два черных ручья.
     - Слушай, что я скажу, - зашипела Нелли, двум черным офицерам,  -  ты
не шевелись, а ты, - она повернула ствол к Валере, -  садись  за  руль.  И
если ты хоть раз притормозишь не там, где надо,  я  тебе  из  этой  волыны
блямбу припаяю прямо в лысину, не сомневайся...
     Жаргон правоохранительных органов подействовал на морячков  мгновенно
- над плечами Вадима осталось совсем немного лба и пилотки, остальное ушло
в шинель, а Валера сел прямо  на  шахматную  доску,  повалив  еще  горящие
свечи, и рывком перенес ноги в кабину. Затарахтел мотор, и автобус  выполз
на шоссе.
     - Нелли, - вдруг сказала Люся, - скажи ему, чтоб он  "Бэд  бойз  блю"
поставил.
     Нелли ничего не сказала, но Валера, видимо, услышал: заиграла музыка.
Качающийся на корточках Вадим сначала несколько  раз  всхлипнул,  а  потом
глубоко, всем животом, зарыдал и  затрясся,  перемещаясь  от  одного  ряда
сидений к другому. На каком-то перекрестке Валера повернулся и сказал ему:
     - Что ж ты, падла, хнычешь... Весь флот позоришь...
     Но Вадим продолжал рыдать, казалось, он ревел не из-за  случившегося,
а оплакивал что-то другое - словно бы потерянный в детстве альбом марок, о
котором он вдруг вспомнил. Люсе стало его по=женски жаль, а потом ее  рука
наткнулась на так и лежавшую на сиденье бутылку с трубочкой в горлышке.


     -  Вот  этот   дом,   -   сказала   Нелли,   показывая   на   зеленую
башню-шестнадцатиэтажку. - К подъезду, лысый... Открой дверь.
     Дверь зашипела и открылась.
     - В комендатуру нас сдадите? - спросил Валера. - Или как?
     - Валите отсюда, гады, - сказала Нелли,  -  и  чтоб...  Я  на  ментов
никогда не работала.
     - Вот и я говорю, - рассудительно сказал  Валера,  -  лучше  всего  -
гражданское согласие. А пистолеты как?
     Нелли задумалась.
     - Видишь сугроб, - она показала на снежную горку  метрах  в  пяти  от
автобуса. - Мы их тебе из форточки выкинем. Нам лишняя  статья  не  нужна,
правда, Люсь?
     Люся кивнула - она уже совсем успокоилась и теперь  чувствовала  себя
маленькой героической пулеметчицей.
     - Сидеть в автобусе еще пять минут, гады, поняли?  -  сказала  Нелли,
когда Люся была уже на улице. Выходя, Нелли подняла с  пола  металлическую
фигуру и зажала ее под мышкой - Люся увидела, как  Валера  сжал  кулаки  у
искаженного лица и издал тихий стон. Вадим  так  и  сидел,  закрыв  голову
руками.
     До подъезда дошли, пятясь -  мотор  автобуса  негромко  урчал,  и  за
стеклами были видны два неподвижных черных силуэта.
     - В лифт, быстрее, - бормотала Нелли. Люся вслед за  ней  вбежала  на
площадку к лифтам, но Нелли вдруг вернулась  к  газетному  ящику,  открыла
его, вытащила свежий номер "Молодой Гвардии" и  кинулась  назад.  Как  раз
подошел лифт, и  только  когда  его  двери  закрылись,  Люся  окончательно
расслабилась.
     "Ну и денек сегодня", -  подумала  она,  косясь  на  торчащую  из-под
неллиной руки небольшую голову.
     - Очень испугалась? - спросила Нелли.
     - Есть немного, - ответила Люся. - Они ж маньяки  оба  -  грохнули  б
нас, и в сугроб до весны. С пешками во  рту.  Слушай,  так  ведь  это  они
Наташу с Танькой... Как же это мы их отпустили?
     - А вот посмотри сюда, - сказала Нелли, открывая  последнюю  страницу
журнала и поднося разворот к люсиному лицу, - видишь, какой тираж?
     - Ну и что?
     - А то. В любом лесу есть свои санитары. Регулировка численности.
     - Как-то ты уж очень цинично, - пробормотала Люся.
     - А жизнь тоже циничная, - ответила Нелли.
     Лифт остановился на одном из верхних этажей - на каком  именно,  Люся
не заметила. Дверь квартиры была единственной на  этаже  без  дерматиновой
обивки - просто деревянная. Щелкнул замок.
     - Заходи.
     В квартире у Нелли был редкостный беспорядок.  Дверь  в  единственную
комнату была распахнута, и там горел свет - видно Нелли не выключила  его,
уходя. Повсюду раскидана одежда; флаконы дорогих духов валялись  на  полу,
как бутылки в жилье алкоголика;  на  ковре,  между  разбросанных  журналов
(большей частью "Вог", но была и  пара  "Ньюсвиков")  щетинились  окурками
несколько пепельниц. На полу у стены стоял маленький японский телевизор, а
рядом чернел огромный двухкассетник. У окна была небольшая книжная  полка,
и на ней стояло не меньше десяти разбухших "Молодых Гвардий" - у Люси даже
в лучшие времена никогда не скапливалось больше пяти,  и  она  на  секунду
ощутила зависть. Пахло кислым; Люся сразу узнала этот запах,  возникающий,
когда разливают шампанское, и лужа несколько дней испаряется,  превращаясь
во что-то вроде пятна клея.
     Главное  место  в  комнате  занимала  двуспальная  кровать  -   такая
громадная, что с первого взгляда даже не замечалась. На ней  лежало  синее
пуховое одеяло и разноцветные махровые простыни, дар братского Вьетнама.
     "Тоже  к  себе  водит,  -   думала   Люся,   внимательно   глядя   на
металлического человека, - и ничего в этом, выходит нет  страшного.  Не  я
одна..."
     - Изделие карпов, - вслух прочитала она надпись  на  маленькой  серой
бумажке, приклеенной к кубическому пьедесталу.
     - Каких карпов, - сказала Нелли, снимая свой кожаный балахон.  -  Это
советское.
     Люся непонимающе подняла на нее глаза.
     - Карпы, - объяснила Нелли, отбирая изделие,  -  это  на  милицейском
языке американцы.
     Она осталась в зеленом шерстяном платье, перехваченном тонким  черным
пояском - оно очень шло к ее черным волосам и зеленым эмалевым сережкам.
     - Раздевайся, - сказала она, - я сейчас.
     Люся сняла шубу  и  шапку,  повесила  их  на  рога  оленя,  служившие
вешалкой, подтянула к себе два разных тапочка, сунула в них ноги и пошла в
ванную, где первым делом смыла со щек черные  косметические  ручьи.  Потом
она пошла на кухню к Нелли. Там был такой же беспорядок, как и в  комнате,
и так же попахивало прокисшим шампанским.  Нелли  собирала  в  пластиковый
пакет из продовольственной "Березки" разную еду -  две  коробки  зефира  в
шоколаде, батон сервилата, булку хлеба и несколько банок пива.
     - Это морячкам, - сказала она Люсе. - Пусть согреются. Этот,  который
на полу рыдал...
     - Вадим, - сказала Люся.
     - Точно, Вадим. Что-то в нем есть трогательное, светлое.
     Люся пожала плечами.
     Нелли положила в пакет оба пистолета, взвесила в руке фигуру великого
шахматиста и поставила ее на холодильник.
     - Пусть на память останется, - сказала она, открывая окно.
     В кухню - точь-в-точь, как полчаса назад в салон автобуса - ворвались
густые клубы пара.  Далеко  внизу  зеленой  елочной  игрушкой  поблескивал
автобус, а рядом на снегу покачивались две долгих тени. Нелли кинула пакет
- тот полетел, уменьшаясь, вниз и шлепнулся на заснеженном  прямоугольнике
газона. И сразу к нему кинулись черные фигурки.
     Нелли торопливо закрыла окно и поежилась.
     - Я бы в них кирпичом кинула, - сказала Люся.
     - Ничего, - сказала Нелли, - так им обиднее будет. Хочешь чаю?
     - Лучше б выпить, - сказала Люся.
     - Тогда  пошли  в  комнату  и  этого  возьмем,  железного...  У  меня
"Ванька-бегунок" есть, полбутылки.
     Люся не поняла сначала - а потом вспомнила: так в кругах,  близких  к
продовольственной "березке" на Дорогомиловской, назывался "Джонни  Уокер",
по слухам, любимый напиток покойного товарища Андропова. Господи, подумала
вдруг Люся, ведь как недавно все это было - метель на  Калининском,  битва
за дисциплину, нежное лицо  американской  пионерки  на  телеэкране,  косая
синяя подпись "Андроп" под печатным текстом ответа... И что шепчет  сейчас
суровый его дух нежной душе Саманты Смит, так  ненадолго  его  пережившей?
Как мимолетна жизнь, как бренен человек...
     Нелли  торопливо   убирала   переполненные   пепельницы,   вывернутые
наизнанку колготки,  свисавшие  со  спинки  кресла,  кожуру  грейпфрута  и
раскрошенное по полу печенье, и вскоре на  ковре  осталась  только  стопка
журналов и железный гроссмейстер.
     - Вот, теперь не так позорно...
     Люся села на край кровати и отхлебнула  из  широкого  стакана.  После
водки из пластмассовой трубки она даже не заметила вкуса - так,  чуть-чуть
обожгло горло.
     Нелли присела рядом и уставилась на фигуру в центре ковра.
     - Знаешь, - сказала она, - я в какой-то книге  читала  такую  сказку.
Будто бы на какой-то равнине воюют две армии, а над ними - огромная  гора.
И на вершине сидят два мага, и играют в шахматы. Когда кто-нибудь  из  них
ходит, одна из армий внизу приходит в движение. Если берет  фигуру,  внизу
гибнут солдаты. И если один выигрывает, то армия второго гибнет.
     - Что-то я тоже похожее  видела,  -  сказала  Люся.  -  А,  точно,  в
"Звездных войнах", в третьей серии. Когда Дар Ветер дерется  с  этим,  как
его, на своем звездолете, а внизу, на планете, все как бы повторяется.  Ты
про этих психов говоришь?
     - Так вот я сейчас подумала, - не отвечая на Люсин вопрос, продолжала
Нелли, - может, все совсем наоборот?
     - Наоборот?
     - Ну да. Наоборот. Когда какой-нибудь отряд одной армии наступает или
отходит, одному из магов приходится делать ход. А  когда  солдаты  другого
гибнут, он берет у него фигуру.
     - По-моему,  никакой  разницы,  -  сказала  Люся.  -  И  вообще,  как
посмотреть... Постой, ты что, намекаешь, что мы...
     - Или они, - сказала Нелли, кивая головой куда-то  вверх.  -  Ты  это
правильно сказала, что нет разницы.
     Она протянула  руку  с  черной  пластинкой  дистанционного  пульта  в
сторону телевизора, и по  его  экрану  беззвучно  замелькали  разноцветные
хоккеисты.
     - А что это за две армии? - спросила Люся. - Добро и зло?
     -  Прогресс  и  реакция,  -  сказала  Нелли  таким  тоном,  что  Люся
засмеялась. - Не знаю я. Давай-ка лучше посмотрим.
     - Слушай, - сказала через  некоторое  время  Люся,  -  как  интересно
получается. Я все думаю про  это  твое  наоборот  с  шахматами.  И  сейчас
подумала - ведь если, например,  мы  -  прогрессивное  явление,  то  тогда
прогресс - это мы?
     - Sure, - ответила Нелли.
     Хоккейное поле на экране исчезло, и появился полный человек в  очках,
стоящий возле настенной шахматной доски.
     - Неожиданно развивались события  при  доигрывании  очередной  партии
чемпионата мира по шахматам, - все громче и  громче  (по  мере  того,  как
Нелли щелкала кнопкой на  пульте)  говорил  он.  -  Отложенная  при  явном
преимуществе черных, игра  приобрела  неожиданное  и  интересное  развитие
после парадоксального хода белой ладьи...
     Застучали фигуры на доске.
     - Один из двух  офицеров...  простите,  слонов,  составлявших  основу
позиции черных, оказался под ударом, причем  удар  этот  ему  нанес,  если
можно так выразиться, сам претендент, не  сумевший  при  домашнем  анализе
партии учесть всех последствий непродуманного на первый взгляд  хода  коня
белых.
     На экране мелькнули крупные  пальцы  комментатора  и  профиль  белого
коня.
     - Белопольный слон черных вынужден уйти...
     Опять застучали фигуры.
     - ...а положение чернопольного становится практически безнадежным.
     Комментатор потыкал сначала в белые, потом в черные фигурки на доске,
покрутил рукой в воздухе и печально улыбнулся.
     - О том, чем закончилась партия, станет известно, как  я  надеюсь,  к
вечернему выпуску "Новостей".
     На экране возникло заснеженное поле, кончающееся лесом и стиснутое  с
двух сторон длинными заборами. Внизу кадра была видна кромка шоссе,  и  по
ней неторопливо потянулись белые метеорологические  цифры,  большая  часть
которых начиналась с похожего на силикатный кирпич минуса.
     "Взять бы такой кирпич, - думала Люся, - и этому Валере по лысине..."
     - Знаешь, что это за музыка? - спросила Нелли, подвигаясь к Люсе.
     - Нет, - ответила Люся, чуть отстраняясь и чувствуя, как у нее  снова
начинает ныть грудь. - Раньше она всегда после "Времени"  была.  А  сейчас
только иногда заводят.
     - Это французская песня. Называется "Манчестер - Ливерпуль".
     - Но города-то английские, - сказала Люся.
     - Ну и что. А песня французская. Знаешь, сколько я себя помню, все мы
едем, едем в этом поезде... Манчестера я  не  запомнила,  а  в  Ливерпуль,
наверно, так и не попаду.
     Люся почувствовала, как Нелли опять придвигается к ней ближе, так что
стало ощутимо тепло ее  тела  под  тонкой  зеленой  шерстью.  Потом  Нелли
положила ей руку на плечо - еще неопределенным  движением,  которое  можно
было истолковать и как простое выражение приязни - но Люся уже поняла, что
сейчас произойдет.
     - Нелли, что ты...
     - Ах, Франция, - чуть слышно выдохнула Нелли.  Она  придвинулась  еще
теснее, и ее рука соскользнула с Люсиного плеча на талию.
     "Время" кончилось,  но  вместо  вечности  на  экране  возник  сначала
диктор, а потом какой-то  ободранный  цех,  в  центре  которого  толпились
угрюмые рабочие в кепках. Мелькнул корреспондент с микрофоном  в  руке,  и
появился стол, за которым сидели дородные мужчины в пиджаках; один из  них
взглянул Люсе в глаза, спрятал под стол  непристойно  волосатые  ладони  и
заговорил.
     - Париж... - шептала Нелли в самое люсино ухо.
     - Не  надо  этого,  -  шептала  Люся,  автоматически  повторяя  слова
экранной хари, - рабочие этого не одобрят и не поймут...
     - А мы им не скажем, - безумно бормотала Нелли в ответ, и ее движения
становились все бесстыдней;  пахло  от  нее  завораживающим  зноем  "Анаис
Анаис", и была еще, кажется, горьковатая нотка "Фиджи".
     "Ну что же, - с неожиданным облегчением подумала Люся,  роняя  ладонь
на бедро Нелли, - пусть это станет моим последним экзаменом..."


     Люся  лежала  на  спине  и  глядела  в   потолок.   Нелли   задумчиво
рассматривала ее покрытый нежным пушком пудры профиль.
     - Ты знаешь, - нарушила она наконец долгую тишину, - а ведь ты у меня
первая.
     - Ты у меня тоже, - ответила Люся.
     - Правда?
     - Да.
     - Тебе хорошо со мной?
     Люся закрыла глаза и чуть заметно кивнула.
     - Послушай, - зашептала Нелли, - обещай мне одну вещь.
     - Обещаю, - прошептала Люся в ответ.
     - Обещай мне, что ты не встанешь и  не  уйдешь,  что  бы  я  тебе  не
сказала. Обещай.
     - Конечно обещаю. Что ты.
     - Ты во мне ничего необычного не заметила?
     - Да нет. Милицейских слов только много говоришь. Знаешь, если ты  на
них и работаешь - какое мне дело?
     - А кроме этого? Ничего?
     - Да нет же.
     - Ну ладно... Нет, я не могу. Поцелуй меня... Вот так. Ты знаешь, кем
я раньше была?
     - Господи, да какая разница?
     - Нет, я не в том смысле. Ты когда-нибудь про транссекс слышала?  Про
операцию по перемене пола?
     Люся почувствовала, как на нее вдруг накатил страх  -  даже  сильнее,
чем в автобусе, и опять мучительно заболела  грудь.  Она  отодвинулась  от
Нелли.
     - Ну, слышала. А что? Так вот, - быстро и сбивчиво зашептала Нелли, -
только слушай до конца. Я мужиком раньше была,  Василием  звали,  Василием
Цыруком. Секретарем райкома комсомола. Ходила, знаешь, в костюме с жилетом
и галстуком, все собрания какие-то вела... Персональные  дела...  Повестки
дня всякие, протоколы... И вот так, знаешь, идешь домой, а там  по  дороге
валютный ресторан, тачки, бабы вроде тебя, все смеются - а я  иду  в  этом
жилете сраном, со значком и усами, и еще портфель в руке, а они хохочут, и
по машинам, по машинам... Ну, думаю,  ничего...  Партстаж  наберу,  потом,
глядишь, инструктором в горком - все данные у меня были... Еще, думал,  не
в таких ресторанах погуляю - на весь мир... И  тут,  понимаешь,  пошел  на
вечер палестинской дружбы, и надо же, Авада Али,  араб  пьяный,  стакан  с
чаем мне в морду кинул... А в райкоме  партии  спрашивают  -  что  ж  это,
Цырук, стаканы вам в морду кидают? Вам почему-то кидают, а нам - нет? И  -
выговор с занесением. Чуть с ума я не сошел, а потом читаю в  "Литгазете",
что есть такой мужик, профессор Вишневский, который операцию делает -  это
для этих, значит, гомиков - ты не подумай только,  что  я  тоже...  Я  без
склонностей был. Просто читаю, что он  гормоны  разные  колет,  и  психика
изменяется, а мне как раз психику старую трудно было иметь. Короче, продал
я свой старый "Москвич", и лег - шесть операций подряд, гормоны без  конца
кололи. И вот год назад вышла  из  клиники,  волосы  отросли  уже,  и  все
по-другому  -  иду по улице,  а вокруг сугробы,  как когда-то  вата  возле
елки...  Потом  привыкла  вроде.  А недавно стало мне казаться, что все на
меня смотрят и все про меня понимают.  И вот встретила я тебя,  и думаю, а
ну проверю, женщина я или... Люся, ты что?
     Люся, уже отодвинувшись, сидела у стены,  обеими  руками  прижимая  к
груди колени. Некоторое время стояла тишина.
     - Я тебе противна, да? - прошептала Нелли. - Противна?
     - Усы, значит, были, - сказала  Люся,  и  откинула  упавшую  на  лицо
прядь. - А помнишь может, у тебя зам был по оргработе? Андрей Павлов?  Еще
Гнидой называли?
     - Помню, - удивленно сказала Нелли.
     - За пивом тебе ходил еще? А потом ты ему персональное дело  повесила
с наглядной агитацией? Когда на агитстенде Ленина в перчатках  нарисовали,
и Дзержинского без тени?
     - А ты откуда... Гнида? Ты?!
     - И кличку эту ты мне придумала - за что? За то  что  я  в  рот  тебе
смотрел, протоколы  собраний  переписывал  каждый  вечер  до  одиннадцати?
Господи, да все по-другому могло бы... Ты  знаешь,  о  чем  я  второй  год
мечтаю? Чтоб прокатить мимо  твоего  райкома  на  пятисотом  мерседесе,  в
крутом навороте - и чтоб Цырук, ты то есть, шел там со  своими  татарскими
усиками  и  портфелем  с  протоколами  собраний  -  чтоб,  значит,  просто
посмотреть на него с заднего сидения, в глаза, и  взгляд  так  дальше,  на
стену... Не заметить. Понимаешь?
     - Андрон, да ведь это не я... Это ведь в партбюро Шерстеневич сказал,
что зам по оргработе отвечает... Ведь какой скандал - старейший  в  районе
член партии с ума сошел, хер старый, когда твой стенд  увидел.  Сходил  за
кефиром... Нет, Андрон, правда - ты, что ли?
     Люся вытерла простыней губы.
     - У тебя водка есть?
     - Спирт есть, - сказала Нелли, вставая с кровати - я сейчас.
     Прикрываясь  скомканной  простыней,  она  убежала  на  кухню,  оттуда
донесся  лязг  посуды;  что-то  стеклянное   упало   и   разбилось.   Люся
прокашлялась и длинно сплюнула на ковер, а потом еще раз тщательно вытерла
губы о простыню.
     Через  минуту  Нелли  вернулась  с  двумя   наполовину   наполненными
гранеными стаканами.
     - Держи... Райкомовские... Не знаю даже, как к тебе обращаться...
     - А как раньше - Гнида, - сказала  Люся,  и  на  ее  глазах  блеснули
слезы.
     - Да забудь ты. А то как баба прямо... Давай. За встречу.
     Выпили.
     - Ты кого-нибудь из наших видишь? - спросила после паузы Нелли.
     - Да нет. Так, слухи доходят.  Вот  Васю  Прокудина  из  интерсектора
помнишь?
     - Помню.
     - Третий год за шведом замужем.
     - Ты что... Он что, тоже операцию сделал?
     - Да нет. В Швеции можно хоть на жирафе жениться.
     - А-а. А то я думаю - он же рябой был, как Батый, и глаза косые.
     - Черт их поймет, иностранцев этих, - устало сказала Люся. -  Бесятся
с жиру. Я вот тут недавно видела одного мужика в метро - лет  сорок,  харя
как булыжник, лба нет почти, а в авоське - "Молодая Гвардия". Значит, и на
таких спрос есть... Слушай, а ты Астрахань помнишь? Стройотряд?
     Нелли нежно посмотрела на Люсю.
     - Конечно.
     - Помнишь, там одна песня все время играла? Про трубача?  И  про  то,
как мы танцуем под луной? Сегодня в "Москве" ее крутили.
     - Помню. Да она у меня есть. Поставить?
     Люся кивнула, слезла с кровати и, накинув на  голые  плечи  простыню,
подошла к столику. Сзади тихо заиграла музыка.
     - А тебе кто операцию делал? - спросила Нелли.
     - В кооперативе, - сказала Люся, разглядывая разбросанные по  столику
упаковки французских гигиенических тампонов. - Они меня,  кажется,  кинули
круто. Вместо американского силикона совдеповскую резину поставили. Я, под
Ленинградом с финнами работала на перроне, так аж скрипела вся на  морозе.
И болит часто.
     - Это не от резины. У меня тоже часто болит. Говорят, потом проходит.
     Нелли вздохнула и замолчала.
     - Ты о чем задумалась-то? - спросила Люся через минуту.
     - Да так... Иногда, знаешь, кажется, что я так  и  иду  по  партийной
линии. Морячкам вот в окно колбасы могу кинуть.  Понимаешь?  Время  просто
другое.
     - А не боишься, что все назад вернется? -  спросила  Люся.  -  Только
честно.
     - Да не очень, - сказала Нелли. - Вернется, посмотрим. У нас с  тобой
опыт работы есть? Есть.


     Над широким полем расплывалась бледная зимняя заря. По пустому  шоссе
ехал  маленький  зеленый  автобус.  Иногда   ему   навстречу   выскакивало
ярко-красное название колхоза на придорожном щите, затем мимо  проносились
несколько стоящих у обочины безобразных домов, а потом появлялся щит с тем
же названием, только перечеркнутым жирной красной чертой.
     Два черных офицера сидели внутри. Один был с перебинтованной головой,
на которой еле держалась пилотка - он вел автобус. У другого, сидящего  на
ближайшем к кабине месте, перебинтованы были руки, а лицо было заплаканным
и вымазанным в шоколаде. Переворачивая страницы толстого белого журнала  и
морщась от боли, он медленно и громко читал.
     - Вкус к дисциплине. Дисциплина и благородство. Дисциплина  и  честь.
Дисциплина  как  проявление  созидающей  воли.   Сознательная   любовь   к
дисциплине. Дисциплина - это порядок. Порядок создает ритм, а ритм рождает
свободу. Без дисциплины нет свободы. Беспорядок - это  хаос.  Хаос  -  это
гнет. Беспорядок - это рабство. Армия - это дисциплина. Здесь, так же  как
при закалке стали, главное - не перекалить металл, для  этого  его  иногда
отпускают...
     Автобус вдруг резко вильнул, и  офицер  выронил  журнал.  Ты  что?  -
спросил он второго. - Совсем уже?
     - Как же мы их отпустили... - простонал тот. - Теперь  он  проиграет.
Проиграет этому... Этому...
     - Это они нас  отпустили,  -  ядовито  сказал  первый,  нагибаясь  за
журналом. - Ну что, дальше читать?
     - Ты в себя еще не пришла?
     - Нет. Не пришла я ни в какую себя.
     - Тогда прочти про шинель.
     -  А  где  это?  -  спросил  первый,  возясь  с  заляпанными   грязью
страницами.
     - Забыла уже, да? - с кривой улыбкой сказал второй. - Короткая  же  у
тебя память.
     Первый ничего не ответил, только посмотрел на него мутно и тяжело.
     - Со слова "Лермонтов", - сказал второй.
     - Лермонтов, - начал читать  первый,  -  когда-то  назвал  кавказскую
черкеску  лучшим  в  мире  нарядом  для  мужчин.  К  горной  черкеске  как
одежде-символу  можно  теперь  смело  причислить  еще  русскую  офицерскую
шинель. Она совершенна по форме, силуэту и покрою, а главное, что бывает в
истории редко, она стала после  Бородина  и  Сталинграда  национальна.  Ее
древний силуэт художник различит на фресках старинного письма.  Даже  если
сейчас все дизайнеры мира засядут за работу, они не смогут создать  одежду
совершенней и благороднее, чем русская шинель. "Не хватит  на  то,  -  как
сказал бы полковник Тарас Бульба, - мышиной их натуры..."
     - Там нет слова "полковник", - перебил второй.
     - Да, - сказал первый, пробежав глазами по странице, - нет.
     Это в  другом  месте:  "Завет  отца  -  отчет,  как  живешь.  Помните
полковника Тараса Бульбу? Отцовское начало прежде  всего  нравственное.  В
этом..."
     - Хватит,  -  сказал  второй.  От  последних  слов  его  лицо  словно
засветилось изнутри, а черные точки зрачков уверенно запрыгали от шоссе  к
постепенно белеющей Луне, висящей над далекой снежной стеной леса.
     Первый положил журнал на заляпанную застывшим парафином  дерматиновую
плоскость, придвинул к себе коробку зефира в шоколаде и стал  есть.  Вдруг
он всхлипнул.
     - Я ведь тебя слушаю, - заговорил  он,  кривясь  от  подступившего  к
горлу плача, - слушаю с детства. Во всем тебе подражаю. А ведь  ты,  Варя,
давно сошла с ума. Сейчас мне стало ясно... Ты посмотри, на кого мы похожи
- лысые, в тельняшках, плаваем на этой консервной банке и пьем, пьем...  И
эти шахматы...
     - Но идет борьба, - сказал второй. - Непримиримая  борьба.  Мне  ведь
тоже тяжело, Тамара.
     Первый офицер закрыл лицо и  несколько  секунд  был  не  в  состоянии
говорить. Постепенно он успокоился, взял из  коробки  зефирину  и  целиком
затолкал ее в рот.
     - Как я тогда тобой гордилась! - заговорил он опять. -  Даже  подругу
жалела, что у нее старшей сестры нет... И все за тобой, за тобой, и все  -
как ты... А ты все время делаешь вид, что знаешь, зачем мы  живем,  и  как
жить дальше... Но теперь - хватит. Трястись перед каждым медосмотром, а по
ночам - с шилом... Нет, уйду я. Все.
     - А как же наше дело? - спросил второй.
     - А никак. Мне, если хочешь знать, вообще наплевать на шахматы.
     Тут автобус опять вильнул и чуть не врезался  в  сугроб  на  обочине.
Первый офицер схватился забинтованными руками за поручень и взвыл от боли.
     - Нет! Хватит! - заорал он. - Теперь я своим умом  жить  буду.  А  ты
езжай на "Тамбов". Слышишь, тормози!
     Его опять скрутило в рыданиях. Он полез  в  карман  своей  куртки,  с
трудом вытащил несколько разноцветных книжечек и кинул  их  на  коричневый
дерматин. Следом туда же полетел пистолет.
     - Тормози, гадина! - закричал он, -  тормози,  а  не  то  я  на  ходу
прыгну!
     Автобус  затормозил,  и  передняя  дверь  открылась.  Офицер  с  воем
выскочил на дорогу, и, прижимая к груди пакет  с  сервилатом,  диагонально
побежал по огромному квадрату снежной целины, зажатому между шоссе,  лесом
и какими-то  заборами  -  навстречу  далекому  лесу  и  Луне,  теперь  уже
окончательно белой. В его движениях было что-то неуклюже-слоновье, но  все
же он перемещался довольно быстро.
     Второй молча глядел на черную фигурку,  постепенно  уменьшавшуюся  на
ровном белом поле. Фигурка иногда спотыкалась, падала,  опять  поднималась
на ноги и бежала дальше. Наконец, она совсем исчезла  из  виду.  Тогда  по
щеке сидящего за рулем проползла маленькая блестящая слеза.
     Автобус тронулся. Постепенно лицо офицера разгладилось;  повисшая  на
подбородке слеза сорвалась на мундир, а оставленная ею дорожка высохла.
     - Семь лет в стальном гробу-у, - тихо запел он навстречу новому дню и
широкой, как жизнь, дороге.
