
                             Сергей ЛУКЬЯНЕНКО

                            ДОРОГА НА ВЕЛЛЕСБЕРГ




     Ветер  гнал  над  степью  запахи  трав.  В  воздухе  словно  метались
разноцветные знамена, даже в глазах рябило. Я сказал об этом Игорю, но тот
лишь усмехнулся:
     - Чтобы унюхать то, что ты чуешь, надо  собакой  родиться.  По-моему,
воняет гарью.
     Гарь я тоже  чуял.  От  посадочной  капсулы  стлалось  грязно-черное,
медленно оседающее полотнище. Там, где опоры  впились  в  почву,  ленивыми
багровыми гейзерами вспухал запах сгоревшей  земли.  Наверное,  того,  кто
видел бы это впервые, зрелище могло захватить.  Я  начал  дышать  ртом,  и
цветные пятна в воздухе дрогнули, исчезая. Так гораздо лучше,  только  рот
быстро пересыхает. Но я привык. Не  советую,  правда,  медикам  из  Центра
Совершенствования подходить ко мне с предложением об активации генов  моим
детям. Могу и не сдержаться. А в общем, я привык.
     Игорь неторопливо поправлял одежду. Особо аккуратным видом он никогда
не отличался, а сейчас был встрепан  донельзя.  Порванная  на  спине  (для
вентиляции) рубашка выбилась из обрезанных  чуть  ниже  колен  брюк.  Сами
брюки представляли собой шедевр  роддэрской  моды  -  правая  половина  из
джинсовой ткани, левая -  из  металлизированного  вельвета.  На  груди  на
тонкой серебряной цепочке покачивался амулет - настоящий автоматный патрон
второй  половины  двадцатого  века.  Зато  волосы  были  очень   тщательно
разделены на семь прядей и выкрашены в семь цветов.  Игоря  можно  было  с
ходу снимать  для  передачи  "Роддэры  -  новые  грани  старой  проблемы".
Впрочем, кажется, он пару раз в ней снимался... Игорь поймал  мой  взгляд,
подмигнул, но ничего не сказал. Скосил глаза на нашего нового  спутника  -
тот неловко выбирался из люка капсулы.
     - Эй, как тебя... Рыжик!
     "Рыжик" повернулся. Быть ему теперь  Рыжиком  на  веки  вечные.  Если
Игорь  дает  прозвище,  оно  прилипает  намертво.   Да   в   новеньком   и
действительно было все необходимое  для  такого  прозвища:  солнечно-рыжие
волосы, быстрый, чуть хитроватый  взгляд  и  такая  же,  немного  лукавая,
улыбка.
     - Меня зовут Дэйв. А вас?
     Ха! Имя у него тоже было рыжее,  солнечное.  По-русски  Дэйв  говорил
неплохо, только немного нажимал на гласные.
     - Не, - дурачась, протянул Игорь. - Тебя зовут Рыжик. Его - Чингачгук
- можно Миша, - докончил он, увидев мой выразительный жест. - А я - Игорь.
     - Просто Игорь?
     Да, новенькому палец в рот не клади. Он смотрел на Игоря так,  словно
придумывал ему кличку.
     - Просто Игорь. Тебе сколько?
     Дэйв смущенно пожал плечами, словно не знал, что ответить. Замершее в
зените  солнце  сверкнуло  на  золотистом   кружке,   приколотом   к   его
травянисто-золотой рубашке.
     - Одиннадцать.
     - Ясно. Знак давно получил?
     Рыжик скосил глаза на кружок.
     - Недавно. Утром.
     - Во дает! - Даже Игоря такое сообщение лишило иронии.  -  Получил  и
сразу слинял? А родители? Сцен не устраивали?
     - Нет. Они, кажется, даже обрадовались.
     Игорь замолчал. Потом заговорил снова, и я обалдел - таким неожиданно
мягким, дружеским стал его голос.
     - Ты держись пока с нами, Рыжик. Мы с Мишкой роддэры старые, опытные.
По три года по дорогам болтаемся.
     - А вам сколько лет?
     Игорь засмеялся:
     - Учти, Рыжик, мой вопрос о возрасте был провокационный.  Роддэры  на
такие вопросы не отвечают, в лучшем случае  говорят,  как  давно  получили
самостоятельность. Но ради знакомства скажу - тринадцать.  И  еще.  Спрячь
свой знак. Роддэры это напоказ не носят.
     Я усмехнулся, глядя, как торопливо снимает Рыжик свой золотой кружок.
Знак действительно делают из золота, запрессовывая внутрь идентификатор  и
выдавливая   на   поверхности   слова:   "Достиг   возраста   персональной
ответственности". На обороте - имя.
     Игорь повернулся ко мне:
     - Ну что, Чингачгук, пойдем в горы?
     Горы неровной гребенкой  тянулись  к  горизонту.  Покрытые  синеватым
снегом вершины заманчиво поблескивали над темной каймой деревьев.  Там,  в
горах, сосны по двадцать метров. И никаких запахов, кроме снега и хвои...
     - Далековато,  -  небрежно  произнес  я,  уже  зная,  что  пойдем.  -
Километров сто с гаком...
     - Куда нам торопиться-то, роддэрам...
     Мы с Игорем понимающе смотрели друг на  друга.  Игорь  знает,  каково
мне. Иначе бы мы не проводили половину года в горах...
     - Да, - повернулся я к Дэйву. -  Мы  же  забыли  тебя  поблагодарить,
Рыжик...
     Назвав его так, я невольно смутился. Не люблю кличек...
     Но Рыжик, похоже, уже привык к своему новому имени.
     - Точно, - подхватил Игорь. - Ты нас спас. А то сели бы мы в лужу.
     Он был прав.


     В  пассажирском  салоне  гиперзвукового  самолета  могла  поместиться
великолепная лужа, в которую уселись бы два самонадеянных  роддэра.  Салон
тянулся широченной стометровой трубой, залитой мягким оранжевым светом.  В
четырех рядах кресел дремали, слушали музыку  и  смотрели  телешоу  редкие
пассажиры. Самолет летел полупустым, как и положено  рейсу  из  Флориды  в
самом начале курортного сезона.
     Мы  с  Игорем  сидели  рядом  со  стеклянной   кабинкой   диспетчера,
установленной посередине салона. Наверное, близость к ней и  навела  Игоря
на мысль покинуть самолет. Когда бархатный голосок стюардессы зазвучал  из
спинки кресел, объявляя, что через пятнадцать минут  лайнер  пролетит  над
Скалистыми Горами, Игорь легонько  толкнул  меня  в  бок.  Я  замычал,  не
раскрывая глаз. Хотелось подремать - всю ночь мы шли  по  обочине  дороги,
добираясь из города в аэропорт. Проходящие мимо машины  иногда  тормозили,
сигналили, но  мы  упорно  шли  дальше.  Настоящий  роддэр  не  садится  в
автомобиль  без  крайней  необходимости.  Из  одной  машины,   сигналившей
особенно настойчиво, нас даже беззлобно обругали... Теперь я хотел  спать,
а Игорь неумолимо тормошил меня:
     - Чинга! Большой Змей! Ну, Мишка!
     Я вопросительно посмотрел на него.
     - Давай возьмем капсулу и смотаемся.
     - Зачем?
     - Просто так.
     Вся прелесть поступков "просто так" в том, что их не  надо  объяснять
даже себе.
     - Давай...
     Мы поднялись с кресел.  Как  всегда  после  резкой  смены  положения,
запахи ударили по мне с  новой  силой.  Прежде  всего  -  запах  самолета.
Трущийся  металл,  гнущаяся  пластмасса,  искрящие  контакты,   подгорелые
изоляторы, подтекшая смазка, свежевыкрашенные панели и еще тысячи знакомых
и  не  знакомых  запахов  сливались,  к  счастью  для  меня,   в   единый,
воспринимаемый как шершавое скрипящее фиолетовое пятно над головой. К нему
можно было легко привыкнуть и перестать замечать.  Но  вот  аромат  резких
французских духов, плывущий от женщины в конце салона, оказался неизбежным
и неуничтожимым. Он бил прямо в  подсознание  жаркой  багряной  волной,  и
стоило большого труда вынырнуть из-под нее, вновь думать  спокойно  и  без
усилий.
     - Прошу выделить нам капсулу для  посадки  в  пролетаемом  районе,  -
вежливо сказал Игорь диспетчеру. Тот оглядел нас и... Я почувствовал,  как
темнеет его запах - в  кровь  выплеснулись  стрессовые  гормоны,  на  коже
проступил незаметный для глаз пот.
     - На каком основании?
     Будь на нашем месте взрослые, диспетчер и спрашивать бы не стал.  Что
ему, капсулы жалко, что ли?.. Но к роддэрам у  многих  отношение  было  не
слишком доброжелательное. Игорь вздохнул и вытащил из  кармана  свой  знак
самостоятельности.  Я  -  свой.  Пассажиры,   сидевшие   поблизости,   уже
посматривали  на  нас  с  любопытством.  Еще  бы.  Двое  мерзких   грязных
скандальных роддэров требуют, чтобы им,  как  порядочным  гражданам,  дали
капсулу для индивидуальной посадки.
     - Как мне кажется, серьезных оснований для высадки у вас нет?
     Я понимал диспетчера. Перед ним стояли два пацана.  Один  -  в  диком
костюме,  с  разноцветными  волосами,  загорелый  и  исцарапанный.  Другой
поаккуратнее (не люблю выкрутасы в одежде),  со  светлыми  волосами  (меня
тошнит от запаха краски), светлокожий (ко мне загар  плохо  липнет)...  но
все равно - роддэр. И эти роддэры из пустой прихоти  передумали  лететь  в
Токио и решили высадиться у подножия Скалистых Гор...
     - Увы. Капсула дается лишь при наличии веских  причин.  Или  если  ее
попросят не менее трех пассажиров...
     Поединок кончался не в нашу пользу.  Роддэров  оскорбили  и  публично
продемонстрировали остальным пассажирам их беспомощность. Теперь речь  шла
уже о том, чтобы спасти лицо. Игорь  с  надеждой  посмотрел  в  салон.  Но
никого, похожего на роддэра, не увидел. Лишь рядах в  пяти  от  нас  сидел
мальчишка. Но уж слишком ухоженный, домашний был у него вид...  На  всякий
случай я кивнул ему. Мальчишка кивнул в ответ и встал. Пошел  по  проходу,
касаясь рукой знака на груди, словно боялся, что тот  может  исчезнуть.  Я
успел лишь заметить, что мальчишка рыжий и  совсем  маленький,  не  больше
одиннадцати лет.
     - Я тоже желаю сойти с самолета здесь.


     Проголодались мы лишь к вечеру: как раз перед тем, как Игорю пришла в
голову идея о капсуле, в самолете разносили обед. Весь день мы  бодро  шли
по степи, временами устраивая привалы, болтая, рассказывая разные  смешные
истории. Говорили в основном мы с  Игорем.  Рыжик  слушал  и  нерешительно
улыбался. Наконец он осмелел и рассказал историю  про  девчонку,  решившую
обмануть  тест-компьютер  и  пораньше  получить  знак   самостоятельности.
История была с бородой, но мы сделали  вид,  что  не  слышали  ее  раньше.
Рыжику было сейчас тоскливо, это мы понимали.
     Солнце уже коснулось горизонта, когда Рыжик взмолился:
     - Ребята, давайте зайдем куда-нибудь, перекусим...
     Игорь засмеялся:
     - Куда?
     Вокруг нас простиралось бесконечное степное море. Трава, мелкие синие
цветочки, редкие чахлые кустики. Воздух тихо звенел -  какие-то  насекомые
устроили вечерний концерт. Из-под ног иногда вспархивали птицы. Здесь  был
настоящий рай для энтомологов или орнитологов, желающих изучить степь в ее
первозданном  виде.  Но  кафе  или  бутербродной   никто   поблизости   не
предусмотрел...
     - А куда же мы тогда идем? Здесь что, нет ни одного дома?
     Игорь взглянул на меня. Я - на  нежно-розовые  облака,  дрейфующие  в
потемневшем закатном небе. Откуда-то справа тянуло домом - теплым, недавно
испеченным хлебом, жарящимися котлетами, гидролем - горючим для флаера. Но
идти туда мне не  хотелось.  Какое-то  шестое  чувство  предостерегало  от
этого.
     - Не знаю, - самым беззаботным тоном ответил я.
     С сомнением хмыкнув, Игорь достал из  кармана  две  маленькие  плитки
шоколада. С одной хитро смотрел утенок Дональд с шоколадкой  в  клюве.  На
другой обертке был изображен Микки-Маус.  У  него  шоколад  выглядывал  из
плотно сжатого кулачка. Вид у мышонка был воинственный, отдавать  сладости
он явно не собирался.
     - Питайтесь, - тоном заботливого воспитателя в  детском  саду  сказал
Игорь.
     Мы с Рыжиком одновременно разорвали обертки шоколадок. Микки на  моей
обертке зашевелился, разжал ладошку. Глаза у него  засверкали,  тоненький,
знакомый по тысячам мультфильмов голосок произнес:
     - И я, и все мои друзья любим шоколад с орехами фирмы "Байлейс"!
     Запись кончилась.  Микки-Маус  на  картинке  опять  замер.  Шоколадку
мышонок протягивал вперед. Даже на рисунке она выглядела аппетитно.
     - А  у  меня  молчит...  -  обиженно  начал  Рыжик.  Но  его  прервал
пронзительный возглас Дональда:
     - Микки прав, но шоколад "Медовый" фирма  "Байлейс"  поставляет  даже
астронавтам Дальней Разведки!
     Игорь задумчиво произнес:
     - А ведь они упрятали в эти обертки не только  динамик  и  синтезатор
речи, но еще и блок сопряжения! Будь у  нас  побольше  шоколадок,  рисунки
переругались бы, выясняя, какой шоколад вкуснее!
     Рыжик рассмеялся: наверное, представил себе ругающиеся обертки. Игорь
же продолжал:
     - Чтобы придумать и начать  производить  эту  ерунду,  десятки  людей
годами возились с микросхемами, изобретали рисунки, движущиеся на  обычной
бумаге...
     - Это жидкокристаллический рисунок, - вставил Рыжик. - Я читал...
     - Я тоже. Ты бы хотел два или три года просидеть в  лаборатории,  уча
Дональда раскрывать нарисованный клюв и ронять нарисованный шоколад?
     - Нет.
     - И я не хочу. И Мишка. Потому мы здесь, в степи. Потому мы  роддэры,
люди дороги,  бродяги  и  путешественники!  Мы  не  занимаемся  бесцельной
работой, не делаем вид, что нужны этому миру. Мы просто живем!
     Игорь завелся, я это почувствовал. Сумрак, легкий ветерок,  треплющий
его семицветные волосы, новый, ошеломленно внимающий слушатель...
     - Потому люди снова и снова бросают дома и выходят на дорогу.  А  все
дороги сливаются в одну, имя которой - жизнь. Потому...
     - Потому мы будем ночевать под открытым небом,  -  вставил  я.  Игорь
обиженно замолчал.
     - И, кажется, под дождем, - уточнил Рыжик.


     Обычно мы берем с собой  палатку  и  еще  что-нибудь  из  туристского
снаряжения. Но на этот  раз  оказались  в  дороге  слишком  неожиданно.  Я
глядел, как Игорь пытается  соорудить  шалаш  из  ни  в  чем  не  повинных
кустиков. Потом взглянул на Рыжика. Разрекламированный  Дональдом  шоколад
его не утешил.  А  с  севера  и  впрямь  наступали  тучи.  Где-то  далеко,
километров за пятьдесят от нас, дождь уже шел.
     Я вздохнул.
     - Игорь, в получасе ходьбы от нас чей-то дом.
     - А?
     - Там сейчас ужинают.
     Игорь пнул ногой свое сооружение,  и  сплетенные  верхушками  кустики
распрямились.
     - Так чего валял дурака? Большой Змей... Змея ты, а не Чингачгук. Еще
мой шоколад лопал...
     Оправдываться я не стал. Даже сейчас мне не хотелось идти в этот дом.
     К ужину мы опоздали. Окруженный маленьким садом каменный  двухэтажный
дом возникал в степи как мираж. Среди деревьев тускло  светилась  короткая
сигара флаера. Несущие плоскости подрагивали, на бортах мигали  сигнальные
огни,  но  в  кабине  никого  не  было.   Наверное,   компьютер   проводил
тест-проверку машины.
     На лужайке перед домом сгребал в кучу сухие листья  рослый  загорелый
мужчина в закатанных до колен джинсах. Игорь опасливо посмотрел на меня, и
я успокоенно улыбнулся: запах горящих листьев меня не  раздражал.  Мужчина
повернулся  в  нашу  сторону,  и  на  его  лице  появилось   нечто   вроде
удовлетворения. Он оперся на длинные пластиковые грабли и молча ждал, пока
мы приблизимся.
     - Здравствуйте, - вежливо произнес Игорь. - У вас не найдется  старой
палатки и пары банок консервов?
     Мужчина улыбнулся.
     - Нам можно говорить по-русски? - чуть смутился Игорь. - Или...
     - Почему же нет, можно и по-русски, - очень  чисто,  но  явно  не  на
родном языке, выговорил мужчина. - Палатки и консервов  нет,  но  найдутся
три пустые кровати и не успевший остыть ужин.
     - Что ж, спасибо  и  на  этом,  -  вздохнул  Игорь.  -  Хотя  дырявая
палатка... - он  взглянул  на  хмурящееся  небо,  -  этой  ночью  была  бы
романтичнее.
     Мужчина продолжал улыбаться:
     - Я рад, что вы все-таки зашли ко мне. Тимми!
     Из окна на втором этаже появилась мальчишеская голова. Еще через  две
секунды Тим скатился по лестнице и остановился перед нами. Вид у него  был
самый обычный: растрепанный, в шортах и футболке, не старше нас с  Игорем.
Но что-то непонятное кольнуло меня. Я посмотрел на Игоря -  глаза  у  него
сузились, словно он целился в кого-то... Черт, что он опять задумал?
     - Тим, проводи ребят в столовую, - обыденным голосом сказал  мужчина.
Можно подумать, что к ним ежедневно заходят роддэры!
     - Пойдемте, - мотнул головой Тим. - Что вначале: ужин или душ?
     - Ужин, - усмехнулся Игорь. - Веди нас, Кожаный Чулок.
     - Тогда уж лучше Следопыт.
     Мы с Игорем удивленно посмотрели  друг  на  друга.  Мало  кто  сейчас
помнит героев Купера.  А  Тимми  уже  вел  нас  по  широкому,  застланному
мохнатым синтетическим ковром коридору. Внутри дом казался гораздо больше,
чем снаружи. Мне нравятся такие  дома,  немножко  под  старину,  ничем  не
напоминающие  "экологические  дома"  -  эти   уродливые   полурастительные
монстры, или не менее мерзкие "модульные  дома"  -  нелепые  нагромождения
пластиковых пузырей.
     Тим открыл  тяжелую  деревянную  дверь.  Именно  открыл,  потянув  за
массивную бронзовую ручку, а не надавил кнопку встроенного в стену мотора.
Похоже, этой кнопки вообще тут не было.
     Нас окатило волной запахов. Даже Игорь с Рыжиком потянули носами. А я
на секунду отключился.
     Ваниль, сдобное тесто, шоколадный крем,  цукаты...  Жареная  индейка,
фаршированная яблоками. Лимонное желе, апельсиновый  мусс  и  мороженое  с
орехами... Старые фильтры в кухонном кондиционере, впитавшие в себя аромат
пищи за несколько последних месяцев...
     - Что с тобой, Миша?  -  Игорь  схватил  меня  за  плечи.  Я  покачал
головой.
     - Все... Все хорошо, даже слишком.
     - Чинга... Все правда в порядке?
     - Да.
     Тим с недоумением смотрел на меня. Разглядывая  кухню,  я  ощущал  на
себе его растерянный взгляд.
     Это была именно кухня - а я-то был уверен, что нас ведут в  столовую,
где уже суетятся роботостюарды, а из стенного подъемника лифт  выплевывает
подносы  с  пищей.  Неяркий  свет  лился  из   притушенных   светильников,
потемневшие окна закрывали оранжевые шторы. Темно-коричневые панели, такие
же шкафы и столики. Один стол побольше, возле него три  стула  с  высокими
спинками. Лишь электронная плита сияла своей подчеркнутой белизной.  Перед
ней стояла молодая женщина в длинном  платье.  "Сестра",  -  автоматически
отметил я.
     - Мам, ты нас накормишь? Это те самые роддэры!
     "Мам..." Ладно. Но почему те самые?
     - Тимми, не роддэры, а роуддэры. - Женщина улыбнулась.  -  Ведь  так,
ребята?
     -  Ваше  обращение  "ребята"  мы  принимаем  по  отношению  к  своему
биовозрасту, - с достоинством ответил Игорь. Женщина снова заулыбалась.  -
Правильнее называть  нас  все-таки  роддэрами  -  это  название  сложилось
исторически в начале века. Похоже, вы нас ждали?
     - Нас вызвал по фону пилот стратолайнера,  -  с  готовностью  ответил
Тим. - Сказал, что трое упрямых роддэров  решили  высадиться  в  пустынном
районе, где ближайший дом - наш.
     Тим выпалил это с явным восторгом. Даже наше упрямство  прозвучало  у
него как неслыханное достоинство. У Игоря опять недобро блеснули глаза.
     -  Тимми,  принеси  себе  стул,  -  скомандовала  женщина.  И   снова
обратилась к нам: - Вы можете  звать  меня  миссис  Эванс.  Или,  как  это
по-русски... тетя Ли. Меня зовут Линда.
     - Вы очень хорошо говорите по-русски, - быстро вставил я, увидев, что
Игорь уже собирается съязвить. - Вы жили в России?
     - О нет. Я большая  домоседка.  Это...  как  произнести...  увлечение
моего мужа. Он лингвист, работает по  программе  "конвергенция".  Немножко
учит нас...
     - Папа знает восемнадцать языков, - заявил Тим. Он притащил еще  один
стул, держа его обеими руками перед собой. - А я - шесть.
     Игорь  усмехнулся.  Для  роддэра  шесть  языков  -   не   повод   для
хвастовства.
     - Вы начнете с пирога  или  подогреть  что-нибудь  посущественнее?  -
осведомилась миссис Эванс.
     - Сладкое мы сегодня уже ели, - садясь за стол, ответил Игорь.


     Я проснулся резко, словно от толчка. Обычно такое случалось со мной в
минуты опасности. Сейчас опасностью и не пахло. Я улыбнулся понятному лишь
мне каламбуру, стараясь по-настоящему вслушаться в запах этого дома. Он не
был ни злым, ни жестоким, в нем не чувствовалось ни скрытой  враждебности,
ни затаенной тревоги. Почему же  я  ощущаю  какой-то  холодок?  Почему  со
вчерашнего дня меня не оставляет беспокойство?
     Повернувшись, я посмотрел на соседнюю кровать,  где  безмятежно  спал
Тимми. Хороший мальчишка. Хоть и не роддэр, но явно не дурак, похоже,  ему
немного осталось до знака самостоятельности... А у меня не проходит к нему
настороженность.
     Вчера вечером, когда родители Тимми уже легли, а мы еще  досматривали
развлекательную программу по молодежному каналу, Игорь поинтересовался:
     - А где мы будем спать?
     Не отрываясь от экрана, где герой в  сверкающем  белом  плаще  крошил
неизменным лазерным мечом исполинских тараканов, напевая при этом о цветах
для своей любимой, Тимми сказал:
     - Кто-нибудь со мной, а двое - в соседней комнате.
     Я поймал его взгляд.
     - Отлично, - бодро воскликнул Игорь. - Поболтаем перед сном.
     Я поймал его взгляд и сжал губы. Моему другу явно  попала  вожжа  под
хвост.
     - Да, - подчеркивая каждое слово,  произнес  я.  -  Ты  же  собирался
рассказать Дэви про роддэрские обычаи...
     Мы с Игорем напряженно посмотрели друг на друга. Это  было  ничем  не
хуже разговора.
     "Ты против, Чинга?"
     "Конечно. Нечего дурить мальчишке голову".
     "Ерунда. Он будет наш".
     Обычно, если Игорь решал обратить кого-нибудь в  нашу  веру,  это  не
занимало много времени.
     - Тимми, покажи, куда идти. Спать хочется... - Я зевнул.
     - Тогда я тоже ложусь, - выбираясь из кресла, произнес Тим.
     А Игорь усмехнулся и слышимым лишь мне шепотом сказал:
     - Он станет роддэром.
     Не знаю, почему я восстал против этого. Никогда раньше мне  в  голову
не приходило мешать Игорю вербовать новеньких. Может быть, опять вмешалось
ощущение непонятной опасности?
     - Тимми... - тихонько позвал я.
     Откуда-то  из  глубины  набросанных  на   соседнюю   кровать   пледов
(кондиционер работал на полную  мощность)  вынырнула  тонкая  рука.  Затем
темноволосая голова.
     - Я ждал, пока ты проснешься, - с готовностью объявил Тим.  -  Вы  же
вчера здорово устали.
     Я усмехнулся. Спросил:
     - Что, подъем?
     Тимми поморщился.
     - Холодно... Кто только придумал эту гадость - кондиционеры.
     - Кто только включает их в дождь... - в тон ему ответил я.
     Тимми заерзал в постели.
     - Знать бы, что на завтрак. Решили бы, стоит ли вставать.
     Я втянул в себя прохладный,  профильтрованный  кондиционером  воздух.
Еще, еще... Мокрая трава и веточки  мяты  под  окном,  комочек  клубничной
жвачки на тумбочке Тима...  Подтекшие  и  плохо  замытые  следы  вишневого
варенья на подоконнике... Сластена... Да куда этому малышу в роддэры?! Еще
один вдох... И слабая разноцветная струйка запахов из дверной щели.
     - Оладьи. С апельсиновым джемом, - задумчиво сказал я.  -  И  горячий
шоколад. Вставать будем?
     Тимми взглянул на меня веселыми и удивленными глазами.
     - Ты откуда знаешь?
     - Запах, - откровенно ответил я. - У меня хорошее  обоняние,  не  зря
прозвали Чингачгуком.
     Спорить Тим не стал.  Вряд  ли  он  подумал  о  том,  какое  обоняние
способно различить запах пищи через  два  этажа  и  пять  плотно  закрытых
дверей, в вылизанной кондиционером комнате.
     - А может, ты еще знаешь, сколько сейчас времени? -  протянул  он.  Я
неопределенно кивнул головой на  стол,  где  поблескивали  экранчиком  мои
часы.
     Вставать Тимми явно не хотелось. Он покосился на стол, потом медленно
вытянул к нему руку...
     Часы с шуршанием поползли по  стеклу.  На  секунду  замерли  у  края,
словно набираясь  сил,  крутанулись  и  тускло-серой  молнией  прыгнули  в
Тиммину ладошку.
     - Полдевятого. Точно, пора вставать, - со вздохом признал Тим.
     Через секунду, сбросив одеяла, я уже стоял у его постели.
     - Тимми! Ты... психокинетик?
     Он кивнул, похоже, даже смущенный произведенным эффектом. А  впрочем,
стоит ли мне так удивляться? Да, психокинетиков  во  всем  мире  не  более
двухсот. Но я, например, вообще единственный в своем роде.
     - Пошли лопать оладьи, чудотворец. - Я со смехом взял его за руку.  И
быстро глянул на ладошку.
     Все верно, психокинетик. Трюк исключался  начисто  -  кожу  покрывала
мелкая, уже исчезающая ярко-алая  сыпь.  Даже  несильное  телекинетическое
воздействие не проходит для человека бесследно.
     - Только при родителях не проговорись, -  попросил  Тимми,  натягивая
шорты и футболку. - Ага? А то они не понимают, что мне нужна тренировка, и
ругаются...
     Дверь беззвучно  открылась,  и  мы  увидели  Игоря.  С  ослепительной
улыбкой, с торчащими во все стороны прядями волос. И со словами:
     - Привет, роддэры, старые и молодые!


     За завтраком миссис Эванс все пыталась нас развеселить.  Подтрунивала
над Тимми, который совсем  не  обижался  на  это,  тормошила  грустного  и
задумчивого Дэйва. Мы с Игорем понимали, почему Рыжик  старается  даже  не
смотреть на миссис Эванс, особенно, когда та обнимает Тимми, и злились. Но
миссис Эванс не прекратила беспечного разговора и после  того,  как  Рыжик
торопливо, давясь словами, сказал:  "А  у  моей  мамы  оладьи  никогда  не
получались..." И Дэйв, к нашему удивлению, постепенно повеселел.  В  конце
концов они с Тимми и миссис Эванс отправились в сад - посмотреть  пруд  и,
может быть, искупаться. Мы остались - Игорь заявил, что нам нужно заказать
кое-какие вещи и еду по линии снабжения.
     Разговор я начал, едва закрылась дверь, а  Игорь  ленивой  походочкой
подошел к дисплею.
     - Командир, пора сматываться.
     - Что за новый чин? - удивленно-наигранно поинтересовался Игорь. -  И
в чем причина спешки?
     - Я не знаю, - честно ответил я. - Но не стоит тут оставаться.
     - Чинга, - уже серьезно продолжил Игорь. - Как только  я  пойму,  что
Тимми решил уйти в роддэры, мы отсюда слиняем.
     - Что он тебе так сдался? Захочет и сам уйдет.
     - Я его не пойму, Чинга. Обычно сразу видно, станет человек  роддэром
или нет. А Тима я не пойму. Интересно побороться.
     Мне вдруг стало все равно.
     - Как знаешь, Игорь. Я тебя предупредил.
     Игорь сосредоточенно сопел, нажимая кнопки на терминале доставки.
     - Хочешь икру? - неожиданно спросил он. - Закажем пару коробок.
     - Не люблю синтетику, -  резко  ответил  я.  Игорь,  похоже,  пытался
помириться.
     - Какая синтетика? Это дом полноправных членов общества, их снабжение
не лимитировано.
     - Нечестно, - упрямо возразил я.
     - Тогда пошли искать хозяина. Поблагодарим за гостеприимство.
     На какое-то мгновение я поверил, что  Игорь  все-таки  согласился  со
мной и хочет уйти.
     - Пошли.


     Свою ошибку я понял, едва мы ступили в кабинет. Великолепный  кабинет
- кучи книг в шкафах, груды распечаток  возле  информационного  терминала,
заваленный бумагами и дискетами стол.  Красота!  Сразу  видно,  что  здесь
по-настоящему работают. Не потому, конечно,  что  вокруг  был  беспорядок.
Пустите нас с Игорем в любой приличный дом, мы за  полдня  устроим  то  же
самое. А вот атмосфера работы у нас не получится. Никогда...
     - Вот как трудятся полноценные люди, - торжествующим шепотом произнес
Игорь. Я схватил его за руку, потянул к двери. Но Тиммин папа, сидевший  к
нам спиной, уже обернулся.
     - А, роддэры... Идите сюда.
     Игорь с радостной улыбкой двинулся вперед. За ним, поневоле, я.
     - Спасибо, - усаживаясь в свободное кресло и стараясь не  слишком  уж
привставать на цыпочки, ответил Игорь. Ну и кресла! Словно специально  для
издевательства над роддэрами. Пытаясь утвердиться  на  необъятном  кожаном
сидении, я особенно остро осознал, что росту во мне метр сорок  девять,  а
веса не хватает и для этих сантиметров.
     - Мы вас на минутку оторвем от дел, если вы не очень заняты, -  самым
вежливым из своих голосов сказал Игорь. - У нас  вышел  маленький  спор  с
Мишей. Помогите разобраться, пожалуйста.
     Мистер Эванс кивнул,  выключая  мерцающий  на  столе  дисплей.  Давал
понять, что временем не ограничен.
     - Один из нас, - продолжал Игорь, - считает неэтичным пользоваться за
ваш счет предметами роскоши. Ну, заказывать килограммами икру, приобретать
персональные гравитаторы, делать заказ на строительство  такого  же  дома,
как ваш. А другой говорит, что вы такой же бездельник, как и любой роддэр.
Только прикрываетесь видимостью работы.
     Меня передернуло. Да, эпатаж - это непременная черта любого  роддэра.
Но зачем Игорь так построил фразу, что непосвященному в  роддэрский  сленг
человеку покажусь хамом именно я.
     - Как я понял, бездельником меня считаешь ты.
     С добродушной улыбкой мистер Эванс разглядывал Игоря.
     - Резонируешь, - одобрительно кивнул Игорь.
     - По пяти плоскостям, - немедленно отозвался мистер Эванс.
     Этого  я  уже  не  понял.  Сленг  меня  мало  интересует.  Но   Игорь
уважительно развел руками.
     - Я восхищен. Серьезно, вы отличный знаток. Но зачем ваши знания,  а?
Кому они нужны, когда достаточно выучить три-четыре  языка  и  общаться  с
любым, любым человеком в мире?
     - Можно неплохо прожить, зная лишь один язык, - подтвердил Эванс.
     - Тогда зачем нужны вы?  Кому  поможет  ваше  знание  арабского  или,
скажем, диалекта гамбургских мафиози начала двадцать первого века?
     - Не знаю. Скорее всего - никому.
     Игорь вздохнул.
     - Значит, прав...  Мы  живем  -  или  доживаем?  -  в  мире  машин  и
компьютеров. Они вытесняют людей отовсюду, и с этим ничего  не  поделаешь,
это  прогресс.  Настоящей  работой  занято   меньше   двадцати   процентов
населения. Остальные либо уходят в роддэры, либо... - Игорь сделал  паузу,
- имитируют бурную деятельность. В тех областях, конечно, где это возможно
-  литературе,   живописи,   истории,   археологии,   филологии...   Можно
размалевать  синей  краской  полсотни  фанерок,  развесить  их  по  стенам
специально  выстроенной   картинной   галереи   и   считаться   самобытным
художником. Общество позволит, оно богатое. Роддэры для общества  опаснее,
но, в сущности, и они терпимы...
     Мистер Эванс слушал его вполне серьезно. И внимательно.
     - Ты молодец, дружок, - тихо сказал он. - Мыслишь вполне здраво. Одна
беда - с позиции одиночки.
     - Это как? - заинтересовался  Игорь.  -  Ваше  обращение  "дружок"  я
принимаю...
     - По поводу биовозраста, - без улыбки закончил  мистер  Эванс.  -  Ты
прав, мы живем в трудное время. Время беззаботности.  Мир  всегда  двигали
вперед считанные проценты людей. Из звериных пещер к далеким  звездам  мир
вытащили гении. Те, кто придумали колесо и тормоз для колеса. Пенициллин и
многоступенчатые ракеты. Генную инженерию и компьютеры...
     Меня словно холодной водой облили.  Не  надо  про  генную  инженерию!
Дискеты компьютера ударили мне в лицо жесткой  коричневой  лентой  запаха.
Пузырек с лекарством на столе - удушливым искрящимся облаком. Не надо!
     А Тиммин отец, не замечая болезненной  гримасы  на  моей  физиономии,
продолжал:
     - Раньше находилось занятие для  всех.  Но  сейчас  не  нужны  тысячи
людей, чтобы построить придуманный  гением  ракетоплан.  И  не  нужны  еще
сотни, чтобы прокормить гения и строителей.  И  десятки  тех,  кто  лечил,
развлекал сотни и тысячи - тоже не слишком-то нужны...
     - Киберюмористов пока не существует, - возразил вдруг Игорь.
     - Да, но это мелочи. Так что в посылках ты  прав.  Выводы  получились
неверные.
     Мистер Эванс больше не смотрел на Игоря. Он вертел в руках  авторучку
и негромко, словно самому себе, говорил:
     - Таланты могут найтись у каждого, только пока это у нас не  очень-то
получается. Но есть и другой выход.  Заниматься  своим  делом,  даже  если
таланта в тебе - миллионная доля, а остальное - просто  труд  и  терпение.
Заниматься, зная,  что  никогда  не  сотворишь  чуда,  что  на  всю  жизнь
останешься одним из миллиона бесталанных, которые пользы-то  принесут  как
один-два настоящих гения.
     - Вы имеете в виду себя? - жестко, не колеблясь, спросил Игорь.
     - Да.
     Мистер Эванс отложил в сторону несчастную  авторучку,  выгнувшуюся  в
его пальцах затейливым вензелем.
     - Я занимаюсь программой "Конвергенция". Это создание единого  языка,
основанного не на смеси самых известных и простых языков, как эсперанто, а
на принципе логем.
     - Логем?
     - Да. Логема - это логическая единица речи,  звукосочетание,  которое
на любом мировом языке имеет одинаковый смысл.
     Игорь рассмеялся.
     - Чушь. Этого не может быть.
     - Может. Выделено уже шестьдесят три логемы. Они понятны без перевода
любому  человеку  в  мире.  И  каждая   из   этих   логем   -   на   счету
лингвистов-гениев,  лингвистов  от  природы,  от  бога.   Возможно,   даже
наверняка, что в их труде есть доля таких же, как я, есть и мой вклад.  Но
вычислить его невозможно - настолько он мал.
     Мистер Эванс кивнул на книжные шкафы, на дискеты с записями.
     - Я изучаю эволюцию имен собственных и местоимений в латышском  языке
двадцатого века. Чем и как это поможет Шарлю Дежуа или  Чери  Сайн,  я  не
знаю. Но, возможно, поможет.
     - Шарль Дежуа - это тот, кто расшифровал сигналы Маяка Пилигримов?  -
задумчиво спросил Игорь. Не дожидаясь ответа, попросил: - А вы  не  можете
произнести хоть одну логему?
     - Могу.
     Мы с Игорем замерли. А отец Тимми скорчил  какую-то  гримасу,  словно
разминая щеки, набрал воздуха и произнес... что-то  короткое,  отрывистое,
почти не запоминаемое. И абсолютно бессмысленное...
     - Конечно, непонятно,  -  засмеялся  Игорь.  -  Вот  так  логема!  На
роддэров не действует.
     - Нет, не понял, - с некоторым сожалением ответил я. И  тут  до  меня
дошло, что я отвечаю на словно  бы  и  не  произносившийся  вопрос.  Через
мгновение это понял и Игорь.
     - Вот так, - улыбнулся мистер  Эванс.  -  Я  произнес  вопросительную
логему понимания. Она показалась вам бессмысленной, но содержащийся в  ней
вопрос вы уловили.
     - Хорошо, - после некоторой паузы признал Игорь. - Я беру назад  свои
слова про бездельника. Но ведь и это не для всех. Многие, очень многие  не
смогут работать, не видя результатов труда. Им-то что делать? Их будет все
больше и больше...
     -   А   им   надо    держаться.    Жить.    Хоть    роддэром,    хоть
художником-абстракционистом. До тех пор, пока человек не сможет  управлять
самой сложной на свете машиной.
     - Какой это машиной?
     - Самим собой. Пока  обруганная  и  приевшаяся  всем  наука  не  даст
каждому возможность преобразиться.
     - Телепаты-телекины... Люди-молнии, бессмертные, ясновидящие...  Так,
что ли?
     - Так. У человечества переходный возраст. А для него тоже  есть  свои
болезни: роддэрство, нелюбимый тобой авангардизм...
     - Это мной-то? - Игорь рассмеялся, тряхнув семицветной гривой.
     Они смотрели теперь друг  на  друга  почти  мирно.  Но  меня  это  не
радовало. Во мне клокотала ярость.
     - Значит,  преобразимся?  -  спросил  я.  -  Расширение  возможностей
человека - как лекарство от болезней человечества? А вы  не  слыхали,  что
есть лекарства опаснее, чем сама болезнь?!
     Мистер Эванс удивленно повернулся ко мне.
     - Конечно, без случайностей не обходится... Ты имеешь в  виду  что-то
конкретное?
     - Я имею в виду вашего сына.
     У Игоря глаза полезли на лоб. Он-то ничего про  Тимми  не  знал...  У
мистера Эванса исказилось лицо.
     - Да, Тим - психокинетик. И разрешение на генную операцию давал я. Но
ничего плохого ему эта способность не принесла.
     - Вы видели взрослых психокинетиков? - тихо спросил я.
     Он покачал головой.
     - А я знал одного. Почти полная потеря зрения, руки в язвах до  самых
локтей. Ему было двадцать семь, он выглядел на пятьдесят.
     Мистер Эванс прикрыл глаза. Сейчас и он  выглядел  на  пятьдесят,  не
меньше.
     - Я знаю. Слышал... Да меня  и  предупредили  врачи  из  Центра.  Это
бывает, если очень сильно перегружаться. Очень... Но что я могу  поделать?
Вы же теперь все взрослые... Не надо дожидаться пятнадцати... или  сколько
там было раньше, лет. Сдал экзамен - и можешь распоряжаться собой. Если вы
сможете уговорить Тимми - я буду  только  рад.  Пусть  оперирует  хотя  бы
два... Ну, три раза в неделю.
     - Оперирует? - Игорь  вскочил  с  кресла.  Непонятная  реакция.  Всем
известно, что психокинетики становятся, в основном, хирургами. Только  они
способны выдрать, вытащить из человеческого тела запущенный рак  со  всеми
его метастазами или вылечить порок сердца у еще  не  родившегося  ребенка.
Игорь повторил: - Оперирует? Но ведь для этого необходима вторая  ступень.
Право на коллективную ответственность...
     В полной тишине мы смотрели на то, как отец Тимми  достает  из  ящика
стола знак самостоятельности. Такой же, как у нас с Игорем.  Только  слова
на нем другие: "Достиг возраста коллективной ответственности".
     - Он его не любит. Отдал мне на сохранение.
     - Ну я дурак... - отчетливо прошептал Игорь. - Дурак.
     Он поднес знак к глазам,  словно  не  веря.  Потом  быстро  вышел  из
комнаты.
     - Если бы их было  больше...  -  как-то  безнадежно  произнес  мистер
Эванс. Ухода Игоря он, похоже, не заметил. - Тим ведь понимает -  если  он
не поможет человеку, тот умрет. Вот и делает по три операции в день...
     "А в редкие выходные развлекает своими способностями  любопытствующих
роддэров", - подумал я.
     - Это ведь оказалось не очень и  сложно  -  телекинез.  Синтезировали
какое-то вещество, оно позволяет любому стать  психокинетиком.  Но  выпуск
его наладить не могут, приборы не  позволяют  добиться  чистоты  раствора.
Кажется, оно называется псикиноверрином...
     - Псикиноферрином, - автоматически поправил я. - Там молекула гема  в
цепи. ПКФ встраивается в эритроциты.
     ...Боль. Дикая, запредельная, невыносимая  боль.  Выворачивающие  все
тело судороги. Фиолетовый туман,  в  котором  плавают  раскаленные  добела
шарики. Вот такой он  -  запах  ПКФ  для  моего  "суперобоняния".  Длинный
коридор. Белые стены. Режущий глаза свет. Я ползу  по  гладкому  холодному
полу. Навстречу уже бегут - проклятые, ненавистные белые халаты, такие  же
холодные и  чужие,  как  эти  стены.  Меня  тошнит,  вместе  с  блевотиной
выплескиваются  сгустки  темной  крови   прямо   на   чистые   халаты,   в
сочувственные, встревоженные лица. И я кричу, выгибаясь в поднимающих меня
руках:  "Забирайте  свое  дерьмо!  Забирайте!  Я  доварил  вашу  похлебку,
пробуйте! И это, это жрите! Жрите..."
     В Веллесбергском Центре Совершенствования я работал  полгода.  Уходя,
сказал, что не хочу делать  других  такими  же  несчастными,  как  я  сам.
Соврал... Меня погнала в роддэры боль.
     Дверь распахнулась, едва  мистер  Эванс  собрался  начать  расспросы.
Откуда это роддэру  известно  точное  название  препарата?  Но  в  кабинет
ввалились Дэйв с Тимми, и мистер Эванс мгновенно переменился.
     - Пап, пошли купаться, - выпалил Тимми. - Покажешь нам,  как  плавать
на спине.
     Оба они - и Дэйв, и Тимми,  были  мокрые,  взъерошенные  и  абсолютно
счастливые. Похоже, мистер Эванс это понял. Он быстро встал.
     - Пошли. В тридцать третий раз буду тебя учить.
     Тут  Тимми  заметил  меня.  Неуверенно  кивнул,  видимо   раздумывая,
интересно ли настоящему роддэру  бултыхаться  в  десятиметровом  пруду.  Я
усмехнулся и с беззаботным видом поднялся с кресла. Пообещал:
     - Сейчас я найду Игоря, и мы покажем вам настоящий класс.


     После устроенной беготни я спал, как убитый. И проснулся  лишь  когда
моя кровать начала ездить по полу.
     Возле дверей я оказался, наверное,  в  один  прыжок.  Мне  доводилось
видеть разрушенные землетрясением дома... Но  вокруг  все  было  спокойно.
Лишь дергалась, как в конвульсиях, кровать. Потом лежащая на  столе  книга
поднялась в воздух и зашуршала перелистываемыми страницами. Я  еще  ничего
не понимал. И только когда Тим глухо застонал во сне, до меня дошло...
     В полутьме не было видно его лица. Я присел на кровать, взял Тимми за
руку. Ладонь была горячей и напружиненной, словно он держался  за  что-то,
мне не видимое.
     - А ну, кончай, - тихо сказал я. - Все хорошо. Заканчивай.
     Затрещала разрываемая книжная обложка. Я легонько  похлопал  Тима  по
щеке.
     - Тимми, все хорошо... Просыпайся.  Или  смотри  другой  сон.  Тимми,
успокойся...
     Я уговаривал его минут пять. Наверное,  надо  было  просто  разбудить
пацана. Но мне не хотелось этого делать...
     Когда книжка тяжело осела на пол, а Тимми задышал ровнее, я тихо,  не
включая света, нашел свою одежду. Быстро  оделся.  Посмотрел  еще  раз  на
Тимми - теперь он спал вполне безмятежно. И вышел.
     В кабинете горел свет. Я чуть поколебался и сказал вполголоса:
     - Мистер Эванс, до свидания.
     Я был почти уверен, что он меня не услышит - за дверью слабо  жужжало
печатающее устройство компьютера. Но звук исчез,  а  еще  через  мгновение
мистер Эванс недоуменно посмотрел на меня.
     - Вы уходите?
     Я кивнул.
     - Жаль... - Он беспомощно улыбнулся. - Честно говоря...  Тимми  вчера
так здорово развеселился, когда играл с Дэйвом.
     - Пусть и дальше играют.
     Он понял. И кивнул - не соглашаясь, а скорее с благодарностью.  Потом
вдруг шагнул ко мне и взял за руку.
     - Скажи, если, конечно, тебя не  задевает  мое  любопытство.  Ты  тот
самый мальчишка, который однажды довел до конца синтез ПКФ?
     -  Я  принимаю  ваше  обращение  применительно  к  биовозрасту.  -  Я
попытался улыбнуться. - Да, тот самый.
     Он кивнул, ничего больше не спрашивая.
     - Это очень трудно, - тихо сказал я. - Понимаете,  человеческий  мозг
не  рассчитан  на  то,  что  со  мной  сделали.  Ему  не  хватает  каналов
восприятия. Ну, он и выкручивается, как может, превращая  запахи  в  свет,
звук... Иногда и боль. Очень больно, честное слово. А если  просто  лишить
меня обоняния - я ослепну и оглохну. Все слишком тесно связано...
     - Я верю.
     Он ни о чем не просил. И от этого было еще тяжелей.
     - Я вернусь  в  Веллесбергский  Центр,  -  торопливо  сказал  я.  Мне
показалось, что он уже готов уйти. - Я тогда  был  младше,  чем  Тимми.  А
сейчас, наверное, выдержу... Ведь все равно, что бы я ни делал, моя дорога
туда. И с нее не свернуть, я понимаю.
     - Тебе очень трудно?
     Я молча кивнул и спросил сам:
     - Тимми выдержит год?
     - Да. А почему год?
     - Не знаю. Просто думаю, что за год успею. Игорь не  сможет,  никогда
не сможет работать так, как вы - в миллионную долю. Только не обижайтесь.
     - Я не обижаюсь.
     - У него характер такой. Ему надо быть или  первым,  или  хотя  бы  в
первом ряду. Если он не найдет своей дороги, то так всю жизнь и  останется
роддэром. Лучшим роддэром в мире. И многим задурит головы, не  со  зла,  а
так... Но это не нужно, роддэры ведь не форма протеста и не  поиск  нового
пути. Мы - боль. Форма боли в середине двадцать первого века.  Такие,  как
я, у которых боль внутри, и такие, как Игорь.  Середина,  не  желающая  ей
оставаться. А я все верю, что помогу ему найти свое место.
     Мистер Эванс посмотрел мне в глаза. И сказал:
     - Теперь я знаю, что ты вернешься в Центр.
     Я улыбнулся и сделал шаг к спальне. Попросил:
     - Потушите на пять минут свет. Пусть Игорь думает, что мы уходим, как
настоящие роддэры - не прощаясь, тайком.
     Мистер Эванс улыбнулся.  У  него  была  красивая  улыбка,  сильная  и
добрая. Знаю, что про улыбки так не говорят, но мне  она  виделась  именно
такой.
     - Ветра в лицо, роддэр, - сказал он.
     Я кивнул. И подумал, что иногда не нужно  даже  логем,  чтобы  понять
друг друга.


     Мы шли на восток, и солнце медленно выкатывалось нам навстречу. Игорь
насвистывал какую-то мелодию. Сумка с продуктами и всякой полезной мелочью
болталась у него на плече.
     - Не обижаешься, что я решил оставить  Рыжика?  -  спросил  он  меня,
когда дом скрылся из глаз.
     Я покачал головой. И вдруг почувствовал, как невидимые пальцы  крепко
сжали мою ладонь. Там, в маленькой комнатке  на  втором  этаже,  проснулся
Тимми.
     Я улыбнулся. И пожал протянутую через холодное утро руку.
