
                             Григорий ГЛАЗОВ

                          СТОЙКИЙ ЗАПАХ ЛОСЬОНА



                                    1

     Вот уже год, как Левин работал в частном сыскном агентстве "След". Не
брезгуя,  тут  занимались  чем  угодно:  разыскивали  пропавших  людей   и
породистых собак, охраняли коммерческие и промышленные тайны,  сотрудников
агентства нанимали  для  охраны  кооперативов  и  совместных  предприятий,
складов и баз, для сопровождения во время перевозок особо  ценных  грузов;
для обеспечения  личной  безопасности  богатых  новоявленных  бизнесменов.
Случались заказы  и  попикантней:  выслеживать  неверных  мужей  или  жен,
любовниц и любовников...
     Первое время Левина тяготила непривычная работа. Не думал он,  бывший
прокурор следственного управления областной прокуратуры,  профессиональный
криминалист и следователь, что,  уйдя  на  пенсию,  придется  вертеться  в
подобных  малопочтенных  сферах  нынешней  суматошной   жизни.   Начальник
агентства Иван Михальченко,  в  недавнем  прошлом  оперативник  городского
угрозыска, создавший агентство после  увольнения  из  милиции  (бандитская
пуля искалечила ему руку) и уговоривший Левина пойти к нему  в  агентство,
подмечал тоскливое недовольство Левина, и боясь, что  тот  не  выдержит  и
уволится, старался, если удавалось, подключать его  только  к  делам,  где
требовался опыт следователя и криминалиста. А удавалось это не  всегда,  и
Михальченко говорил:
     -  Ефим  Захарович,  потерпите  маленько,  все   утрясется,   наберем
оборотов, и я избавлю вас от шелухи.
     - Во-первых, Иван, будь реалистом, ни от чего мы не  избавимся,  коль
уж ты затеял это  так  масштабно,  а  во-вторых,  я  ведь  не  жалуюсь,  -
деликатно отвечал Левин.
     - Да вижу я, как вам муторно! Я ведь обещал беречь и лелеять вас, как
реликвию, когда уговорил пойти сюда.
     - Я не реликвия, Иван, я мумия,  -  все  же  шутил  Левин,  не  желая
огорчать своего  молодого  коллегу-начальника  и  ценя  давнюю  его  славу
шустрого опера...
     Постепенно Левин втянулся в жизнь агентства, хорошо зарабатывал.  Он,
правда, обещал жене, работавшей провизором в аптеке, что как только  уйдет
на пенсию, займется собой: приведет в порядок зубы, покажется  кардиологу,
съездит в какой-нибудь санаторий подлечиться, но когда Михальченко выманил
его из пенсионерского безделья и бездумья в агентство, жена махнула рукой,
смирилась, только и сказала: "Когда у тебя выпадет  последний  зуб,  я  не
буду варить тебе каши, а начну  покупать  самое  старое  и  самое  жесткое
мясо..."
     И, сейчас, вспомнив об этом, Левин улыбнулся, открыл рот и попробовал
пальцем зуб: не стал ли сильнее шататься. В это время постучали в дверь.
     - Входите! - крикнул Левин.
     В кабинет вошел высокий мужчина лет сорока в голубовато-сером костюме
в крупную клетку. Низкий седой ежик волос, этот красивый костюм из  тонкой
ткани и модные светозащитные очки, которые он тут же снял,  придавали  ему
вид  значительный,  респектабельный.  И  только  жест,  которым  он   утер
вспотевший лоб и лицо сложенным вчетверо прекрасным платком из  китайского
батиста заставил Левина подумать: "Очередной нынешний нувориш... Из  грязи
в князи... Что ж, послушаем".
     - Моя фамилия Чекирда. Это я звонил, - сказал посетитель.
     -  Мы  ведь  договорились  к  десяти,   а   сейчас   двадцать   минут
одиннадцатого, -  вскинул  на  него  глаза  Левин.  Ему  в  сущности  было
наплевать на эти двадцать минут, но хотелось сразу погасить спесь клиента,
если таковая имелась.
     - Простите, так получилось... не по моей вине...  нарушил  осевую,  а
гаишник тут как тут... - Чекирда снова вспотел и начал утирать лоб  и  шею
платком.
     - Да вы садитесь... Что у вас за проблемы? - смилостивился Левин.
     - Мы с чехами создали совместное  предприятие  по  выпуску  баночного
пива. Наше сырье, а главное - наша вода, мы нашли  под  рукой  источник  с
водой очень высокого качества, они сделали анализы и сказали, что такая же
у них идет на пльзенское. Договорились, что часть  продукции  на  экспорт,
часть на наш внутренний рынок.  И  им,  и  нам  выгодно.  Производственные
корпуса почти готовы,  чехи  начали  поставлять  оборудование,  жесть  для
банок. Вот тут и пошли неприятности...
     - Какого рода?
     - Сперва исчезли два ящика с электроникой для  линии  разлива.  Затем
было  похищено  несколько  картонных  коробок  с  дорогими  красками   для
фирменной раскраски банок.
     - Вы обращались в милицию? - спросил Левин.
     - Нет, сразу к вам.
     - Почему? - поинтересовался Левин, хотя догадывался:  эти  бизнесмены
не любят иметь дело с милицией, не очень хотят,  чтоб  она  вникала  в  их
деятельность, да и милиция не слишком симпатизирует этой публике.
     - С вами, говорят, надежней, - неопределенно ответил Чекирда.
     - Что вы имеете в виду?
     -  Волокиту.  Милиция  перегружена  работой.  А  если   вы   соберете
необходимый материал и мы преподнесем его милиции, тут  же  они  вынуждены
будут посуетиться, имея готовенькое.
     - Хорошо. Идите в комнату номер три, оформите наши отношения. Условия
наши знаете? Мы берем за услуги дорого.
     - Для этого мы найдем любые деньги. - Несколько успокоившийся Чекирда
вытащил из  нагрудного  карманчика  пиджака  визитную  карточку,  протянул
Левину и вышел.
     "Чекирда  Артур  Сергеевич.  Президент  совместной   фирмы   "Золотой
ячмень", - прочитал Левин, покачал головой: "Меньше, чем президентами  они
быть не желают, вся их суть в  безвкусице  -  одно  название  чего  стоит:
"Золотой ячмень"! А почему не "Золотое просо"? или "Серебряный овес"?..  -
зашвырнул он карточку в ящик стола... - Кто бы он ни был,  этот  пижон,  а
дело затеял хорошее: почему бы не напоить людей приличным баночным  пивом?
Попробуй, купи  сейчас  бутылку  пива,  хоть  и  дерьмового!  Люди  часами
выстаивают в очередях, а возле бочек на колесах - толпы жаждущих...  Да-а,
кто-то хорошо наживется на украденной электронике и  красках!  Либо  здесь
пустят налево, либо угонят в  другой  город  или  в  другую  республику...
Воруют  уже  не  по  штукам,  а  оптом,  контейнерами,   вагонами.   Скоро
девятиэтажки  будут  разбирать  на  кирпичи,  чтоб  продавать  на  дачи  и
гаражи... Ну где же он, господин Чекирда? Что он там так долго?  Торгуется
с Иваном, что ли?.."


     Фирма "Золотой ячмень" размещалась в жилом доме; как понял Левин, под
ее  офис   была   приспособлена   четырехкомнатная   приличная   квартира,
переоборудованная с толком  и  хорошо  отремонтированная.  В  приемной  за
пишущей машинкой сидела миленькая девушка-секретарша, на отдельном столе -
факс и портативный копировальный аппарат. Все японское.
     "Неплохо устроились, - подумал Левин, входя в кабинет Чекирды. - Чтоб
получить такое помещение в центре города, надо было в  горисполкоме  густо
помазать кому-то ручку".
     Чекирда с улыбкой поднялся с кресла и гостеприимным жестом указал  на
два других у круглого журнального столика,  на  котором  стояли  маленькие
кофейные чашечки, две рюмки, фигурная бутылка шотландского виски "Dimple",
электрический чайник, еще сопевший паром, лежала пачка кофе "Fort".
     "Милый ты мой, на меня этот гипноз давно  не  действует",  -  подумал
Левин, положил в чашку ложечку кофе, кусочек сахара и залил кипятком.
     - Виски? - предложил Чекирда.
     - Нет, спасибо, я пью только неразведенный спирт.
     Чекирда не понял: всерьез это  или  в  шутку,  но  на  всякий  случай
сказал:
     - К следующему разу приготовлю. Импортный.
     Левина не раз удивляло, как у людей  этого  типа  устроены  мозги:  в
общем-то  интеллект  стрекозы,  но  изворотливый,  дальновидный,  какой-то
кибернетический   ум,   точно   просчитывающий   ситуацию,    конъюнктуру,
последствия  того  или  иного  коммерческого  хода.  Загадка!  В  домашних
библиотеках у них гордо стоят Пикуль и Анжелика,  а  в  офисах  -  новинки
отечественной и западной литературы по маркетингу, менеджменту,  биржевому
делу, математическому прогнозированию движения ценных бумаг и прочее...
     - Помещение арендуете? - спросил Левин.
     - Нет, выкупили. Один человек  уезжал  в  Узбекистан.  Это  была  его
квартира. Заплатили "зелеными", - откровенно сказал Чекирда.
     - Хорошо. Приступим к главному, - Левин одним глотком допил  кофе.  -
Артур Сергеевич, мне нужно познакомиться с бумагами на ваш пропавший груз.
Хочу проследить его движение.
     - Но похищено было не на железной дороге.
     - Я знаю, вы мне уже говорили.
     -  Думаю,  это  обыкновенная  кража  обыкновенной   шпаны   с   целью
перепродажи.
     - Возможно. Но вы заплатили нам деньги, чтоб об этом думал  я,  а  вы
думайте о том, что понятней вам... У вас  имеется  паспорт  на  похищенную
электронную систему?
     - Да. Паспорт мы получили отдельно ценной международной бандеролью.
     - Вот все эти бумаги мне и дайте. В паспорте должны быть  проставлены
номера изделия. Они же и на самих изделиях.
     Чекирда  порылся  на  письменном  столе  и  принес  Левину  тоненькую
папочку:
     - Здесь все.
     - Где хранился груз?
     - Мы  арендуем  складской  модуль  у  базы  "Промимпортторга",  своих
складских надежных помещений у нас нет.
     - Груз из контейнеров изымали при вас? Контейнеры вскрывали при вас?
     - Да. В присутствии представителя  таможни.  Был  мой  зам,  а  также
завскладом базы.
     - На какой день после поступления и складирования электронные приборы
и краска исчезли?
     - Не знаю. Мы через две недели после  поступления  собирались  начать
монтаж. Мой зам поехал на склад вывезти, тут и обнаружилось. Он на  всякий
случай  поинтересовался  коробками  с  краской.  Но  и  ее  след  простыл.
Электроника и краска поступили с разрывом в неделю.
     - Какая краска идет на художественное оформление пивных банок?
     - В каком смысле?
     - Масло, синтетика или нитро?
     - Синтетика. Пищевая с металлоэффектом.
     - А цвета?
     - Белая, красная, золотисто-желтая, голубая.
     - Бумаги эти я вам возвращу... Теперь вот что, Артур Сергеевич, к вам
может зайти человек по фамилии Михальченко.
     - Этот тот, с которым я подписывал договор.
     - Он самый. Считайте, что он - это  я.  На  все  вопросы  -  полно  и
откровенно. Тем более, что Михальченко возглавляет наше бюро.


     Вернувшись в агентство, Левин пошел сразу к Михальченко. Тот сидел за
столом, грыз соленые палочки и запивал пивом из яркой, многоцветной банки.
     Левин не выдержал, рассмеялся, спросил:
     - Вкусно, Иван?
     - Пиво - что надо!
     - Почем банка?
     - Ужас!
     - Хочешь, чтоб оно было подешевле?
     - Еще бы!
     - Тогда займись делом. Чекирду помнишь? Ты с ним договор заключал.
     - Помню. Не в подробностях, но знаю, что их обворовывают.
     - Теперь - некоторые подробности и мои соображения, - и Левин изложил
ему то, что узнал от Чекирды, и то,  что,  по  его  мнению,  следовало  бы
выяснить оперативным путем.  -  Это  твоя  часть  работы.  А  я  по  твоим
результатам спланирую свою.
     - Хорошо. Вам никуда ехать не надо?
     - Пока нет.
     - Тогда я забираю Стасика, - Михальченко  выглянул  в  окно,  "Уазик"
стоял во дворе. Шофер Стасик, бывший  сержант-пограничник,  открыв  капот,
обтягивал синей изоляционной лентой какой-то проводок.
     - Стасик! - позвал Михальченко. - Заводи, едем!..
     Когда они уехали, Левин, вертя в руках пустую разноцветную  банку  от
пива, размышлял, куда и на что могла пойти  похищенная  краска.  Затем  он
позвонил в центральный мебельный магазин и  попросил  столяра  Мишу.  Того
пошли звать.
     - Слушаю, - наконец ответили в трубке.
     - Миша, здравствуйте. Это Левин Ефим Захарович. Помните?  Вы  у  меня
собирали болгарскую спальню и кухню, ремонтировали в прошлом году диван, а
мой сын Виталик ставил вам декодер на телевизор.
     - Все помню, Ефим Захарович,  не  надо  перечислять.  Хороших  старых
клиентов я не забываю. Что у вас за нужда?
     - Чисто служебная.  Синтетическая  краска  такая,  как  на  импортных
пивных банках в вашем деле может быть использована?
     - Свежую новую столярку ею покрывать  нельзя,  течет  из  под  кисти.
Распылять тоже не очень годится,  надо  несколько  слоев.  Чтоб  обновлять
покрашенную уже столярку, ее класть опасно, старая краска  может  под  ней
вздуться.
     - А куда можно приспособить такую краску?
     - На металлические поверхности. Возможно, годится для автомашин.
     - На кузовные работы?
     - Во-во!
     - Спасибо, Миша.
     - Всегда готов, Ефим Захарович! Виталику привет!..
     Положив трубку, Левин вышел, в конце коридора была дверь, где  сидели
еще два сотрудника бюро.
     - Степа, удели  пять  минут,  -  входя,  обратился  он  к  немолодому
человеку в милицейской серой сорочке, но без погон.
     - Только по-быстрому, Ефим Захарович, много работы.
     -    Мне    нужен    список    автосервисных    станций    ВАЗа     и
"Универсалавтосервиса", где делают покраску машин, а также адреса подобных
кооперативов. Всех, что есть в городе.
     - А по СНГ вам не нужно? - усмехнулся Степа.
     - Послать тебя, Степа? Без командировочных.
     - Я ведь тоже могу послать, Ефим  Захарович.  Спешу  я,  готовлюсь  к
командировке, Иван подрядил сопровождать ценный груз  какого-то  хмыря  из
фирмы "Алмаз"... Так что у вас? Зачем вам эти станции?
     Левин кратко объяснил.
     - Государственные - ВАЗа и "Универсалавтосервиса" вам не  нужны.  Они
получают свою краску,  специальную  автомобильную,  централизованно,  хотя
нынче и в мизерных количествах. Никто там  не  захочет  химичить  с  левой
краской, да еще неизвестно какой. Занимаются ремонтом и кустари в гаражах.
Но народ этот в основном  небогатый  и  прижимистый,  чтоб  скупать  такую
партию, краски да еще незнакомой. Есть частники, имеющие патент, некоторые
завели себе подъемники, сушильные камеры, работают широко и солидно, к ним
очереди. Эти тоже  не  станут  рисковать  с  незнакомой  краской  -  пусть
ворованная, но должна быть автомобильная, они  дорожат  своей  репутацией.
Сомневаюсь, что  и  кооперативные  мастерские  захотят  приобрести  партию
краски сомнительного назначения... Вот такой расклад, Ефим Захарович.
     - Печальный расклад,  Степа.  Но  ты,  пожалуй,  прав:  чтоб  скупить
столько ворованной краски, надо точно знать, что это не кот в мешке.  А  в
розницу, пожалуй, похититель гнать ее не будет.
     - Но все-таки по гаражам походить надо. Вдруг где-нибудь проклюнется,
чем черт не шутит. Она в какой расфасовке?
     - Бог ее знает.
     - Список к концу  дня  я  вам,  так  и  быть,  сделаю  -  названия  и
адресочки.
     - Спасибо, Степан Петрович...
     Под вечер, около пяти, вернулся Михальченко.
     Левин сидел в кресле, а Михальченко, огромный, метр девяносто,  почти
центнер весу, косолапо расхаживал по кабинету, жуя бутерброд.
     - Остановись, проглоти и сядь, - попросил Левин. - Ну что, вынюхал?
     - Был я на базе, - усаживаясь, начал  Михальченко.  -  Действительно,
"Золотой ячмень" арендует у них  складской  модуль.  За  интересующее  нас
время, кроме хищений груза фирмы "Золотой ячмень", других не было. Хотя по
мелочи воруют, как всюду нынче, на любой базе: то откинут в грузовик тюк с
чем-нибудь, то ящик. В ряд обычных хищений  можно  поставить  и  наши  два
случая; то, что оба раза одного  грузополучателя,  тоже  можно  отнести  к
совпадению. Въехать пустым и выехать с грузом на базу при большом  желании
и при больших деньгах - вполне. Хотя есть и охрана, и пропускная  система.
Никто ничего внятно сказать не мог - сами разводят руками; и завскладом, и
начальство повыше. А у вас какие новости?
     Левин рассказал.
     - Степа сделал списки гаражных кооперативов. Их одиннадцать в городе,
- закончил он.
     - Верю в это слабо, но все же потолкаться там  надо.  Лучше  всего  в
субботу, - сказал Михальченко. - Частники любят в выходные  дни  проводить
время в гаражах. Я проедусь со Стасиком.
     - Хорошо. А я повидаюсь еще раз  с  президентом  Чекирдой...  Ты  что
сегодня вечером делаешь? Бери жену, и приходи часов в восемь.
     - По какому случаю?
     - У внука  день  рождения.  Народу  будет  немного:  мой  приятель  с
супругой, мы с ним в прокуратуре вместе работали, соседи - брат и  сестра,
медики, невестка, сын, да я со своей. Детишки будут  отдельно.  Выпьем  по
сто граммов.
     - А сколько внуку?
     - На будущий год в школу.
     - Приду, но один, моя в ночной смене.
     -  Жаль,  -  Левин  знал,  что  жена  Михальченко  работает   старшей
телефонисткой на междугородной телефонной станции.
     Михальченко глянул на часы, покачал головой:
     - Что ж раньше-то не сказали?  Подарок-то  пацану  надо,  а  магазины
вот-вот закроют... - он быстро вышел.
     Стасик во дворе чистил робу щеткой, которую возил в  бардачке,  драил
суконкой высокие ботинки - собирался домой.
     - Одолжишь полчаса? - спросил Михальченко. Знал, что Стасик живет  за
городом, электричкой час десять, он всегда после работы  спешил  подгадать
на ближайшую, потому что следующая только через сорок минут.
     - Стряслось что? - спросил Стасик.
     Михальченко врать не стал:
     - У внука Ефима Захаровича день рождения. Не заявишься же с бутылкой,
надо пацаненку купить что-то. Сгоняем в "Детский мир".
     - Ни хрена вы не купите там, Иван Иванович. Разве  что  какого-нибудь
плюшевого урода, не поймешь, что: то ли медведь, то  ли  зайчиха.  Давайте
лучше по коммерческим помотаемся.
     - Заводи!..
     Детских игрушек не оказалось и в коммерческих. И лишь в одном из  них
Михальченко увидел на витрине  маленький,  с  полладони  плоский  японский
калькулятор.
     - Как думаешь? - засомневавшись, спросил  Михальченко  у  Стасика.  -
Пойдет?
     - Вещь! В школе сгодится ему.
     -  Значит,  берем,  -  Михальченко   попросил   продавщицу   показать
калькулятор, повертел, нажал клавиши "2+2", получил "4",  выложил  деньги.
Вышли из магазина. - Ты вот  что,  дуй  ставить  машину  и  беги  на  свою
электричку, а я домой троллейбусом доберусь, - сказал он Стасику...


     - По-моему, ты перебрал,  -  сказала  Ирина  брату,  когда,  уйдя  от
Левиных и спустившись этажом ниже,  он  никак  не  мог  попасть  ключом  в
замочную скважину.
     - Нет, просто не надо было мешать водку с  коньяком...  Завтра  смогу
попозже встать, я иду на ночь.
     Наконец он отпер дверь. Вошли.
     Брат и сестра Костюковичи (она была старше его на два  года)  жили  в
трехкомнатной квартире, доставшейся после  смерти  родителей.  В  тридцать
шесть лет он был еще холост, сестра - бездетная  разведенка.  Разойдясь  с
мужем, спросила: "Марк, я переберусь к тебе.  Не  возражаешь?  Я  не  хочу
заниматься судебным дележом той квартиры. Она  -  его,  кооперативная,  он
выплатил".  -  "Ради  Бога,  Ира!  Перебирайся  сюда.  Какие  могут   быть
сомнения!" -  "Если  тебе  надо  будет  приводить  женщин,  предупреди,  я
переночую у кого-нибудь из подруг", - весело сказала она.  -  "А  если  ты
захочешь привести мужика? Тебе ведь только тридцать восемь?" -  в  тон  ей
сказал Костюкович. - "Это уже мои проблемы,  не  волнуйся,  улажу...  Я-то
замужем побывала, а вот тебе пора жениться". - "На ком?"  -  "Господи!  По
городу  ходит  столько  хороших  свежих   кобылиц!   Проведи   сексуальное
тестирование,   может   что-то   подберешь.   Нельзя   заниматься   только
платонической любовью. Это ведет к импотенции", - засмеялась сестра. - "Ты
о чем?" - "Не "о чем", а о ком. О Каширговой. Думаешь, не  знаю".  -  "Она
замужем, Ирка. У нее муж и ребенок". - "Тоже  мне  помеха!"  -  "Давай  не
будем больше об  этом. Иначе выгоню,  ты  тут  не  прописана".  -  "Ладно,
дурачок, не сердись..."
     Сестра  окончила  фармакологический   факультет   и   заочно   химфак
университета, в тридцать четыре года защитила кандидатскую, вела  одну  из
лабораторий в НИИ экспериментальной фармакологии. Костюкович знал, что  за
сестрой  приударивает  другой  завлаб,  очень  способный  химик-фармаколог
толстяк Баграт Погосов.  Но  она  не  принимала  эти  ухаживания  всерьез,
посмеивалась: "Погос шалопай, выпивоха, трепач, любитель  вкусно  и  много
есть. По нынешним временам это главный порок..."



                                    2

     На ночное дежурство доктор Костюкович приехал в больницу загодя, чтоб
застать знакомого санитара из морга: тот обещал  пластмассовую  ручку  для
стеклоподъемника "Жигулей", которую Костюкович случайно обломал.
     Дверь  в  ординаторскую  была  заперта.  Открыв  своим   ключом,   он
переоделся в белый халат, легкие белые сабо, поставил кейс под свой стол и
вышел. Спустился на цокольный этаж, переходивший в тоннель, прошагал его -
темный, сырой, гулкий - и  очутился  в  большом  больничном  дворе.  Вдали
находилось здание патологоанатомического отделения и морга,  за  ним,  еще
дальше - подстанция "скорой помощи", ее бензоколонки и диспетчерская.
     Санитар уже переодевался, собираясь домой.
     - Сами поставить сможете, доктор? - спросил он,  достав  из  портфеля
черную пластмассовую ручку.
     - Смогу. Спасибо... Много сегодня было?
     - Четыре вскрытия. Это  по  понедельникам  у  нас  завал,  а  сегодня
терпимо...
     Костюкович знал, что патологоанатомическое отделение  их  больницы  в
сущности -  городская  прозектура,  куда  свозят  умерших  почти  из  всех
больниц. После суббот и воскресений вскрытий особенно много...
     Костюкович вернулся в ординаторскую. Врач, которого  он  сменял,  пил
перед уходом кофе.
     - Как дела? - спросил Костюкович.
     - Три свежих инсульта. Два мужика и женщина.
     - Куда положил?  -  поинтересовался  Костюкович,  помня,  что  в  его
палатах мест не было.
     - Мужиков к себе, а женщину в первую неврологию, у  нас  все  женские
забиты.
     Когда коллега  ушел,  Костюкович  выложил  из  кейса  пакет  с  едой,
стетоскоп и тонометр, сунул молоточек в карман халата и мысленно  попросил
Бога, чтоб ночь прошла спокойно, никто не умер. Ночное дежурство  -  самое
удобное время, чтобы  привести  в  порядок  истории  болезней,  тем  более
сегодня четверг, канун выписок,  а  у  него  завтра  выписывалось  четверо
постинсультных.
     Заперев ординаторскую, он отправился на вечерний обход.
     Больница  их  -  гигант  на  тысячу   коек.   Девятиэтажные   корпуса
соединялись  застекленными  переходами.  И   называлась   она   "Городская
клиническая  больница  скорой  помощи",  куда  везли  круглосуточно.  Этот
пронизанный пассажирскими и грузовыми  лифтами  комбинат  жизни  и  смерти
находился на высоком плато, фасадом корпуса были обращены к раскинувшемуся
внизу городу...
     Закончив обход, дав распоряжения дежурившей с ним сестре,  Костюкович
вернулся в ординаторскую и сел приводить в порядок истории болезней.
     Время шло незаметно, около двенадцати ночи вошла сестра.
     - Марк Григорьевич, кофе? - предложила.
     - Не прочь.
     Она налила ему  из  своего  термоса  полную  чашку  и  вышла.  Он  ел
принесенные из дому бутерброды, запивал горячим кофе. Затем снова принялся
за работу. В начале второго по внутреннему  телефону  вызвали  в  приемный
покой. Слава Богу, оказалось только на консультацию. В  два  он  прилег  в
маленькой комнатке, тут же, при ординаторской. И сразу заснул. Поднял  его
звонок - опять из приемного покоя, и опять консультация. Затем стало плохо
трем больным, отправился к ним в палаты. Около четырех утра снова  прилег,
заснул глубоко, безмятежно, как дома...


     В пять утра уже светало, небо  над  лесом  порозовело,  там  всходило
солнце, серпок луны поблек, словно истощился за  ночь,  и  стал  похож  на
кусочек оторвавшегося облачка. В эту  пору  шоссе  было  пустынным.  Белая
машина - "Жигули-шестерка" - замигала указателем левого  поворота  -  там,
ответвляясь от магистрали, в сохранившуюся ночную прохладу уходила дорога,
затененная лесом. Проехав несколько метров, машина  вдруг  странно  начала
замедлять движение, сползла к кювету, и  почти  нависнув  над  ним  правым
передним колесом, остановилась. Водитель упал грудью  на  руль,  бессильно
уронив голову. Через какое-то время пассажир, сидевший рядом, выскочил  из
автомобиля и побежал к шоссе.
     Так началось утро этой пятницы...


     Очередной звонок-вызов пробудил Костюковича. Он  вскочил,  глянул  на
часы: десять минут седьмого, кончалось ночное дежурство,  начинался  новый
день. Разгладив ладонями лицо и приведя в порядок волосы, Костюкович пошел
к лифту.  Внизу,  в  приемном  покое,  его  уже  ждал  вызванный  дежурный
нейрохирург.  На  носилках  лежал  с  закрытыми  глазами  молодой  парень.
Костюкович сразу отметил автоматизированные движения  его  левой  руки,  и
приглядевшись, понял: коматозное состояние. И тут же  нейрохирург  как  бы
подтвердил:
     -  Кома.  Артериальное  220  на  120.  Полагаю,  инсульт.  Забирайте,
коллега, он ваш, - сказал нейрохирург Костюковичу.
     - Все-таки была автоавария, - заметил Костюкович. - Так  что  мой  он
или ваш...
     - ...Давайте в реанимацию, там и решим, чей он, - сказал нейрохирург.
     Костюкович повернулся и только сейчас  заметил  стоявшего  в  стороне
молодого человека с кровоточащей ссадиной на щеке.
     - Что с вами? - спросил Костюкович.
     - Мы были вместе в машине.
     - Подождите здесь, не уходите, - и обратившись к медсестре, сказал: -
Промойте ему ссадину перекисью...
     - Ну что, мужики? - спросил дежурный  реаниматолог,  когда  вместе  с
больным грузовой лифт поднял их на четвертый этаж.
     - Автоавария, - сказал Костюкович.
     - Давайте его на томограф, - по-командирски произнес нейрохирург.
     Через пятнадцать минут рентгенолог бесстрастно изрек:
     - Геморрагический инсульт.
     - Я пошел, - победно произнес нейрохирург и удалился.
     "Куда же я его положу? - гадал Костюкович, помня, что ни в  1-ом,  ни
во 2-ом неврологических отделениях мест нет. - Хотя бы часов до двенадцати
дня,  сегодня  выписка,  места  будут...  Разве  что  в   чуланчик   возле
манипуляционной?.. Кровать, кажется, там есть..."
     Он шел по длинному коридору своего отделения, давая на ходу  указания
дежурной сестре:
     - Готовь набор для пункции... Заправь капельницу...
     Впереди них пожилой  санитар  двигал  каталку  с  больным,  время  от
времени продолжались все те же автоматизированные движения его левой руки,
на локте ее Костюкович заметил небольшую, размером  с  пятак  наклейку  из
лейкопластыря...
     Закончив осмотр парня, сделав все необходимое, Костюкович вернулся  в
ординаторскую и взял еще  свеженькую,  незатрепанную  историю  болезни;  в
приемном покое заполнены были лишь строчки паспортных данных:  Зимин  Юрий
Павлович... 20 лет... студент института  физкультуры...  улица  Волынская,
17, квартира 4... Прежде чем начать подробные записи, Костюкович вспомнил,
что внизу остался молодой человек, который был  с  Зиминым  в  машине.  Он
позвонил в приемный  покой  и  попросил:  если  тот  еще  не  ушел,  пусть
поднимется...
     - Болит? - спросил Костюкович, взглянув на лицо вошедшего. - Как  вас
зовут?
     - Покатило Володя... Это пустяк, - прикоснулся он к ссадине.
     - Садитесь, Володя. Как это произошло?
     - Мы были в гостях на даче, там  заночевали.  К  восьми  должны  были
вернуться на спортбазу в  город.  Ехали  нормально,  вдруг  Юра  ойкнул  и
повалился на руль, машину понесло в кювет, я рванул ручник, а потом  через
его ногу - по тормозам. Минут через сорок я поймал  на  трассе  патрульную
машину ГАИ. Они нас отволокли к посту, оттуда вызвали "скорую".
     - Зимин не был выпивши?
     - Да ну! Не пьем мы. Мы "сборники". Мастера спорта.
     - По какому виду?
     - По плаванию. Сейчас Юра готовился на Европу, а я в  Будапешт  -  на
Кубок Дуная. Так что насчет спиртного вы не думайте.
     - Вы оба студенты инфиза?
     - Ну... так... числимся...
     - Скажите, Володя, а Зимин накануне  не  жаловался,  что  плохо  себя
чувствует?
     - Как-то говорил, что затылок болит, вроде отлежал  шею  или  во  сне
неудобно повернулся.
     - Вы его родителям сообщили?
     - У него только мать... Сейчас поеду  к  ней...  А  что  сказать  ей,
доктор?
     - Пусть приедет.
     - А что у него доктор, опасное?
     - Опасное.
     - Так я больше не нужен?
     - Да, идите...
     Была уже  половина  восьмого  утра.  До  конца  дежурства  оставалось
полтора часа. Костюкович принялся заполнять историю болезни Зимина.
     В начале десятого отделение ожило: санитарка протирала вогкой тряпкой
полы, покрытые линолеумом, нянечка катила  тележку  с  грязной  посудой  в
раздаточную, ходячие больные  возвращались  из  столовой  в  свои  палаты,
ординаторская   заполнилась   голосами   врачей   -   началась    короткая
отделенческая пятиминутка. Когда она закончилась, Костюкович отдал старшей
сестре истории болезней тех, кто сегодня выписывался:
     - Наталья Петровна, у меня четверо: из шестой, восьмой и девятой. Как
только в двухместной освободится койка, переведите туда немедленно Зимина,
он в чуланчике, очень тяжелый...
     Перед самым уходом он еще  раз  заглянул  к  Зимину.  Тот  лежал  под
капельницей. Почти ничего в его состоянии не изменилось,  разве  что  чуть
спокойней  дышал,  и  несколько  упало  давление.  Костюкович  вернулся  в
ординаторскую, она была уже пуста, врачи отправились  на  обход.  Он  снял
халат, открыл кейс, чтоб положить стетоскоп, тонометр и  молоточек,  когда
вошел офицер милиции.
     - Разрешите?
     - Входите, - Костюкович поднял на него глаза.
     -  Старший  лейтенант  Рудько,  -  офицер  козырнул.  -   Вы   доктор
Костюкович?
     - Да. А в чем дело?
     - Я следователь ГАИ. Ночью вы приняли Зимина Юрия Павловича?
     - Принял. Утром.
     - Мне нужно его допросить. Хотя бы кратко.
     - Не получится. Он в тяжелом состоянии, без сознания... А  по  какому
поводу?
     - В двенадцати километрах от места, где наши сотрудники нашли  Зимина
в  машине,  произошла  автокатастрофа.  Погибло  двое.  Зимин   мог   быть
свидетелем чего-нибудь такого, он проезжал этот участок дороги.
     - Он был не один. Вы поищите приятеля, Владимира Покатило, он недавно
ушел отсюда.
     - А когда можно будет с Зиминым поговорить? Он скоро придет в себя?
     "Милый ты мой, если за сутки он не выйдет из комы,  боюсь,  тебе  уже
никогда с ним не поговорить", - подумал Костюкович и сказал:
     - На этот вопрос затрудняюсь ответить. Он в очень тяжелом  состоянии.
Случился удар, - употребил он  старинное  бытовое  обозначение  того,  что
произошло с Зиминым, полагая, что так будет понятней собеседнику.
     - Удара там не было, -  понял  по-своему  следователь.  -  Как-то  им
удалось погасить скорость, они почти  сползли  в  кювет,  чуть-чуть  крыло
примяли. Там и ударяться было не обо что...
     "Значит,  старший  лейтенант,  ты  подтверждаешь  данные   томографа:
черепно-мозговой травмы там нет", - про себя усмехнулся Костюкович.
     - ...А в прошлый раз могло быть похуже.
     - Что значит "в прошлый раз"?
     - Зимин у нас уже на учете. Полгода назад врубился в "Урал",  хорошо,
что не в лоб, солдатик-шофер успел отвернуть.
     - Был пьян?
     - Нет. Кровь брали, ни капли алкоголя. Сказал  тогда,  что  в  глазах
вдруг пошли круги, на мгновение сознание потерял и зрение... Мы  ведь  его
знаем, он наш из "Динамо", видели его на соревнованиях  и  по  телевизору,
когда из Варшавы показывали какой-то чемпионат. Он там первое место взял.
     "Опухоль? - подумал  Костюкович.  -  Нет,  не  похоже...  Хорошо  бы,
конечно, сделать ангиографию [рентгенологическое  исследование  артерий  и
вен после введения в них контрастного вещества]. Но как в таком состоянии?
Он не выдержит..."
     - Ну, извините, - козырнув,  сказал  старший  лейтенант.  -  Подожду,
пока он придет в себя.
     "Дай-то Бог, чтоб твое  желание  сбылось",  -  подумал  ему  вдогонку
Костюкович...
     Взяв кейс, он вышел из ординаторской,  нащупал  в  кармане  сигареты.
Спустился лифтом и был уже в холле, когда его окликнули:
     - Костюкович! Марк!
     Он оглянулся. Человек быстро шел к нему, но издали Костюкович не  мог
понять, кто это, и только когда тот приблизился,  узнал:  Олег  Туровский,
учились на одном курсе, с тех пор  как  закончили  институт,  виделись  не
более двух-трех раз, а минуло уже двенадцать лет, Туровский куда-то  исчез
из поля зрения,  и  Костюкович  вовсе  забыл  о  нем,  тем  более,  что  в
студенческие годы дружбы не водили.
     - Здравствуй, Марк... Мы  разминулись,  я  наверх  пешком  к  тебе  в
отделение, а ты лифтом вниз, еле догнал... -  он  говорил  быстро,  видно,
запыхался.
     - Ты по каким делам здесь? - спросил Костюкович.
     - Зимин Юра... Дежурный врач сказал, что ты его ночью принял, вот я и
догонял тебя... Я с его матерью... Она наверху в отделении ждет...  Что  с
ним?
     - Он родня тебе?
     - Нет. Я врач команды, - Туровский протянул ему визитную карточку.
     - У него инсульт.
     - Да ты что?.. Тяжелый?
     - Хуже не бывает.
     - Господи, как же так?
     - Он что, действительно хороший пловец?
     - Наша надежда, скоро чемпионат Европы. Может поднимемся,  поговоришь
с его матерью?
     - Успокаивать нечем, - Костюкович  пожал  плечами,  они  двинулись  к
лифту.
     Пока поднимались, Туровский успел сказать:
     - Она Юру одна растила, отец бросил их давно,  работает  уборщицей  в
детской спортивной школе...
     В  коридоре  напротив  ординаторской  их  ждала  невысокая  худощавая
женщина, она комкала маленький носовой  платок.  Костюкович  заметил,  что
кисти у нее крупные, пальцы почти  мужские  с  несколько  деформированными
суставами. Она подняла на  Костюковича  ожидающие,  измученные  страхом  и
неведением глаза.
     - Юра в тяжелом состоянии, не буду скрывать. Делаем все возможное,  -
произнес он сотни раз говоренную фразу. - У него инсульт.
     - А... к нему можно? - тихо спросила она. - Я бы подежурила,  сколько
надо, подала бы попить или еще чего, если захотел бы...
     - Пожалуй, нужно, хотя сейчас он едва ли сможет с вами разговаривать.
     - С чего же такое случилось, доктор? - беспомощно спросила она. - Юра
был такой сильный... Господи, за что же так!..
     - Случается, - сказал Костюкович, разводя руками. А что  еще  он  мог
сказать?
     - Вы уж постарайтесь, доктор, - тихо попросила она, - если что нужно,
я все продам... - может там лекарства какие заграничные, - она глянула  на
Туровского, затем сказала Костюковичу. - И вас  не  обижу...  Юрочка  ведь
один у меня... Я сейчас  съезжу  домой,  кое-что  возьму  и  вернусь...  я
быстро.
     Они спустились в холл.
     - Вы идите в машину, я задержусь с Марком Григорьевичем на минутку, -
сказал ей Туровский.
     Когда она ушла, он спросил Костюковича:
     - Мне-то  ты  можешь  сказать:  какой  прогноз?  Может  действительно
требуются импортные лекарства? Мы это быстро перекинем сюда через кордон -
из Венгрии, из Польши, из Чехословакии, откуда хочешь.
     - Сейчас ему нужно одно: выйти из комы.  А  дальше  будет  видно.  Но
плавать ему уже не суждено, даже если выживет.
     - Надо же!.. Такой парень!.. Ты домой? Могу отвезти.
     - Нет, у меня еще тут кое-какие дела, -  Костюкович  соврал,  никаких
дел у него больше не было, он устал  за  ночь,  мечтал  лечь,  но  ему  не
хотелось сейчас в ту машину, где сидела мать Зимина.
     - Я буду тебе позванивать, - сказал на прощанье Туровский.
     Костюкович кивнул...



                                    3

     Юрий Зимин, не приходя в сознание,  умер  в  субботу  после  полудня.
Мать, все время не отходившая от его постели, на этот  раз  отлучилась  на
час: поехала домой  за  большой  пуховой  подушкой,  чтоб  заменить  тощую
больничную.
     Ничего неожиданного в этой смерти для Костюковича не было, и все же -
умер его больной. Он не сомневался  в  своем  диагнозе,  только  не  успел
понять, откуда у этого молодого атлета такая гипертония, обследовать  его,
как полагается, не удалось. Вспомнив, что в кармане пиджака лежит визитная
карточка, которую дал Туровский, Костюкович позвонил на спортбазу.
     - Да! Кто нужен? - отозвался хриплый бас.
     - Пожалуйста, Туровского.
     - Кто спрашивает?
     - Скажите, доктор Костюкович.
     - А в чем дело?
     - Это я изложу Туровскому, - сдерживался Костюкович.
     - Сейчас. Он в бассейне.
     Ждать пришлось долго.
     - Туровский слушает, - наконец раздался голос в трубке.
     - Что это у вас за хам сидит у телефона?
     Туровский хихикнул, а потом уважительно сказал:
     - Это наш старший тренер... Что-нибудь случилось, Марк?
     - Да. Зимин умер.
     Туровский какое-то время молчал, затем, охрипнув вдруг, спросил:
     - Когда это случилось?
     - Два часа назад.
     - Это ужасно! Ты даже не можешь понять, как это ужасно! - вырвалось у
Туровского. - Такой инсульт?! - то ли усомнился, то ли в отчаянии произнес
он, потом  вдруг  спросил:  -  Ты  дома?  Я  перезвоню  тебе  минут  через
десять-пятнадцать. Нам надо посоветоваться и в коллективе,  и  с  матерью,
как быть.
     - Хорошо, - сказал Костюкович.
     Туровский позвонил через полчаса:
     - Когда можно будет забрать тело?
     - Сегодня и завтра - выходные. В понедельник я все оформлю,  и  после
вскрытия, во второй половине дня, до пяти, можете  приехать.  А  лучше  во
вторник. Я завтра опять дежурю ночь, заполню  необходимые  бумажки,  а  во
вторник к десяти-одиннадцати утра все будет готово, - сказал Костюкович.
     - Ладно, - как-то неуверенно произнес Туровский.


     Следующее ночное дежурство было вне  графика,  у  коллеги  в  Донецке
сестра выходила замуж, попросил подменить. Отказывать не  принято,  самого
подменяли не раз. Хотя дежурить в ночь с  воскресенья  на  понедельник  не
любили: после субботних и воскресных лихих гуляний на  пикниках,  юбилеях,
свадьбах, где ели и пили не в меру, не считаясь  ни  с  возрастом,  ни  со
здоровьем, "скорая" работала с особенной  нагрузкой:  инфаркты,  инсульты,
почечные  колики,  всякие  перфорации,  внезапные  кровотечения,  драки  с
тяжелыми травмами - вся больница стояла на ушах...
     Не успел Костюкович закончить вечерний обход, как начался  дурдом:  в
коридоре раздался  крик  и  плач,  за  Костюковичем  прибежала  медсестра.
Оказалось, умер лежавший с  инсультом  алкаш,  хронический  гипертоник,  а
голосила его жена, он умер при ней. Затем вызвали на срочную  консультацию
в травматологию; потом повторный инсульт выдала старушка - ветеран  войны;
через два часа инвалид-слепой, которого должны были  завтра  переводить  в
нейрохирургию по подозрению на опухоль, ковыляя в туалет, каким-то образом
поскользнулся, упал и сломал руку. Еще через час, с промежутком в двадцать
минут, привезли женщину - свеженький инсульт -  и  здоровенного  мужика  в
гипертоническим кризом,  острым  нарушением  мозгового  кровообращения.  И
пошло-поехало. До пяти утра не  то  что  прилечь,  присесть,  покурить  не
удавалось; бутерброды, которые Костюкович взял с собой, так и  остались  в
кейсе, завернутые в фольгу...
     Уже светало,  когда  он  сел  оформлять  истории  болезней,  начав  с
неуспевшей обрасти бумажками анализов и исследований истории Юрия Зимина.
     На пятиминутке Костюкович сидел, помаргивая слипавшимися воспаленными
глазами, его покачивало, готов был тут же в ординаторской  растянуться  на
полу, но только бы вырубиться из яви, уплыть  в  глубину  сна.  Когда  все
разговоры шли уже к концу, неожиданно вошел главврач. У него была  страсть
делать такие неожиданные налеты в отделения и устраивать  профилактические
разносы, поскольку повод для этого в  любом  отделении  можно  было  найти
всегда. Длилась говорильня час; персонально Костюковича ничто, слава Богу,
не касалось, слушал он громоподобные речи  главного  вполуха.  Наконец,  в
начале двенадцатого все закончилось. Но тут позвонила начмед,  Костюковича
поймали уже в коридоре и вернули к телефону.
     - Марк Григорьевич, где история умершего Зимина?
     -  Я  после  ночи,  Варвара  Андреевна,  только  сейчас  освободился,
собирался к вам, - сказал он.
     - Давайте быстренько...
     Он поднялся этажом выше.
     - Садитесь, Марк Григорьевич, есть разговор, - сказала начмед,  когда
он вошел. - Как ночь была?
     - Кошмар, - коротко ответил он, подавая ей бумаги.
     - Приезжали за трупом Зимина, а у меня  -  ничего,  где  его  история
болезни? - она постучала по бумагам пальцем с коротко  остриженным  ногтем
(еще недавно была хирургом, привычка так стричь ногти  сохранилась).  -  Я
сказала, что после трех все будет готово. Так что вот-вот...  -  взглянула
на электрочасы, висевшие над дверью.
     - Но вскрытия еще не было, - сказал Костюкович.
     - Я тут выдержала осаду. Почитайте, - начмед протянула ему листок.
     Это было заявление матери  Зимина  с  категорическим  требованием  не
производить вскрытия, а немедленно выдать ей тело сына.
     - Но мы же не имеем права без вскрытия, - сказал  Костюкович.  -  Тем
более, если умирает молодой человек.
     - Это я все знаю, - раздраженно произнесла начмед. - Но мать закатила
такую истерику, стоял такой крик, отпаивали валерьянкой. Это длилось  час.
И я сдалась: сказала, что не буду возражать, решу, как только  ознакомлюсь
с историей болезни.
     - Нет, Варвара Андреевна, я возражаю, - сказал Костюкович.
     - Странно, - сказала она, зная,  что  обычно  врачи  не  очень  любят
вскрытие, боясь, что не  подтвердится  их  диагноз.  -  А  что  так,  Марк
Григорьевич?
     - Это тот  случай,  когда  хотелось  бы  знать  причину  такой  дикой
гипертонии у молодого здоровенного парня.
     - Как хотите, - она недовольно пожала плечами, словно говоря: "У тебя
что, других забот мало?"
     - Попросите доктора Каширгову, чтоб вскрывали сейчас, - сказал он.  -
Родственников  Зимина  поставим  перед  фактом,  скажете,  что   произошло
недоразумение,  забыли  предупредить  патологоанатомов  и  кто-то  из  них
произвел обычную плановую аутопсию [вскрытие умершего]. В  крайнем  случае
подставляйте  меня,  мол,  виноват  лечащий  врач,  не  знавший  о   вашем
разрешении выдать тело. Пусть набрасываются на меня: но не думаю, что  для
матери это уже будет существенно.
     - Что вы меня учите! Вы хотите аутопсию, чтоб было официально -  будь
по-вашему! Казалось бы, я должна  требовать  вскрытия,  это  мое  право  и
обязанность,  а  получается  вроде  мы  поменялись  ролями,  -  недовольно
произнесла начмед и позвонила в  патологоанатомическое  отделение.  Трубку
взяла заведующая - доктор Каширгова.
     - Сажи Алимовна, тут у нас возникла коллизия, - сказала начмед.  -  В
субботу умер больной доктора Костюковича, молодой парень, спортсмен.  Труп
у вас. Нужно срочно вскрыть. Доктор Костюкович сейчас принесет вам историю
болезни, расскажет, в чем дело... Хорошо... Нет, он уверен,  что  диагнозы
совпадут.
     Закончив разговор,  она  обратилась  к  Костюковичу:  -  Идите,  Марк
Григорьевич, Сажи Алимовна ждет вас... И все-таки не возьму в толк,  зачем
вам эти сложности? В конце концов ответственность несу я, начмед,  за  то,
что разрешила выдать тело без вскрытия. А вы мне не дали нарушить закон, -
хмыкнула она...
     Устало спускаясь  вниз,  Костюкович  понял,  что  до  обеда  вряд  ли
вырвется отсюда домой...



                                    4

     Они сидели вдвоем в маленькой комнате, приспособленной  под  кабинет,
где стены были увешаны вымпелами, а на стеллаже стояли сияющие нержавеющим
металлом  спортивные  призы  -   кубки   разной   формы   и   достоинства:
республиканские,  союзные,  международные;  были   среди   них   и   очень
престижные. Сюда,  на  второй  этаж,  через  распахнутое  окно  с  дорожек
бассейна, где тренировались пловцы, доносились голоса и плеск воды.
     Старший тренер сборной Виктор Петрович  Гущин,  высокий,  тяжелый,  с
мощно обвисающими плечами стоял у  окна,  бросал  иногда  туда  рассеянный
взгляд и разговаривал с врачом команды Олегом Константиновичем  Туровским,
сидевшим на узеньком диванчике.
     - Ты все уладил в больнице? - спросил Гущин.
     - Да. Мать написала заявление. Начмед долго упиралась, кочевряжилась,
но мать с трудом умолила ее, - ответил Туровский.
     - Поминки нужно по высшему разряду.  Понял?  Тут  жмотничать  нельзя.
Надо дать Алтунину сумму, составить  список  продуктов,  пусть  садится  в
машину и шурует. Скажи ему, чтоб водку брал красивую, на  винте,  а  не  в
зеленых клизмах, минералки с запасом... - Он  снова  подошел  к  окну.  На
светлом фоне его могучие плечи казались еще шире от легкой, особого  кроя,
спортивной  куртки.  -  Теперь  вот  что,  Олег:   матери   надо   помочь,
единовременную сумму. Понял?
     - Само собой.
     - Как думаешь, сколько?
     - Полагаю, тысяч пятнадцать будет нормально.
     - Нет, надо дать штук двадцать-двадцать пять. От нас двоих. Понял?
     - Хорошо.
     - Д-а-а... Подвел он  нас.  Осенью  Европа,  потом  игры  "Дружбы"  в
Штатах... На него была вся надежда. Серебро, как минимум. А теперь я,  как
мудак, залезший во фраке в сауну. Я получил его хорошее, "чистое  мясо"  и
пять лет доводил это "мясо" до кондиции. И на тебе - в самый пик...
     Туровский слушал. Его не удивляло, что Гущин говорил о себе, о  своих
проблемах, словно Зимин, померев, был повинен в них. Туровский  знал,  что
старший тренер при  всем  размахе  и  широте  всегда  оставался  человеком
трезвого расчета, скрытным, крайне осторожным в проявлении эмоций.  "Он  и
женщину свою ревнует наверное только во сне", - подумал Туровский,  и  как
человек податливый, легковнушаемый еще раз позавидовал Гущину.
     - У команды нет теперь лидера, -  дернув  вниз  "молнию"  на  куртке,
Гущин большой пухлой ладонью погладил сильную безволосую грудь.
     - Надо готовить замену. Володю Покатило, - сказал Туровский.
     - Потянет ли он? Что он по сравнению с Зиминым!
     - А какой выход?
     - Он всегда второй, если не третий.  Будапешт  ему  отменим.  Нельзя,
если начнем готовить на Европу. Понял?
     - Разумеется.
     - Что ж, составляй графики для Покатило, - после некоторого  раздумья
заключил Гущин. - И хорошо продумай схему.
     - Ты его предупреди, чтоб поменьше  болтал.  До  поры  в  команде  не
должны знать, - сказал Туровский.
     - Все равно поймут, когда я займусь им вплотную... Ох, как нам  нужна
сейчас таможня!
     - Там пока глухо, - сказал Туровский. - Ягныш звонит,  сейчас  ничего
не может.
     - Бабки просил?
     - Да.
     - Сколько?
     - Пять штук. Дадим?
     - Дадим. Отработает. Он человек нужный, съезди к нему: одно  дело  по
телефону, другое, когда в глаза человека видишь... В общем, крутись, это и
твои заботы... Пойду в бассейн,  погоняю  их,  -  он  вытащил  из  кармана
секундомер, глянул и, зажав в кулаке, вышел...



                                    5

     Костюкович не любил ходить  на  вскрытия,  просто  был  обязан,  если
умирал его  больной,  поскольку  должно  быть  неопровержимо  установлено,
совпадает ли  его  клинический  диагноз  с  диагнозом  патологоанатома.  С
несовпадения обычно начинается много неприятностей разной  степени  -  все
зависит от причин несовпадения: умер ли больной из-за халатности  лечащего
врача; ошибся ли он в диагнозе,  потому  что  случай  очень  сложный,  или
врачу,     вопреки     его     убеждению,     диагноз     был      навязан
профессорами-консультантами, консилиумом, короче - авторитетами, а  иногда
и давлением администрации.
     Особенно не любил Костюкович начало  аутопсий,  когда  патологоанатом
делал первый надрез. Если уже и приходилось  идти  на  эту  процедуру,  то
предпочитал, чтоб вскрывала Сажи Каширгова. Он знал ее манеру: прежде  чем
надеть перчатки, она зачем-то коротко дышала на пальцы, словно разогревала
их, а пальцы эти вовсе не вязались, как он  полагал,  с  ее  профессией  -
тонкие, изящные, ухоженные;  исходило  от  них  даже  что-то  чувственное,
волновавшее его. Старше ее на год, он был немножко влюблен в эту высокую с
ровной спиной тридцатипятилетнюю женщину, в ее имя, в ее  длинные  волосы.
Она была темная шатенка,  узколицая,  а  глаза  серо-зеленые  под  черными
бровями. Однажды, года полтора назад, теплым сентябрьским вечером в лесном
загородном ресторане праздновали шестидесятипятилетие заведующего кафедрой
патологической  анатомии  профессора  Сивака.  Костюкович  попал  на  этот
банкет, где была медицинская знать, случайно. Так полагал он, обыкновенный
врач-ординатор, не понимая, почему Сивак пригласил его. После многословных
тостов и быстро пустевших бутылок заиграла музыка. Костюкович  танцевал  с
Сажи. Он видел  близко  ее  лицо,  белую  полоску  ровных  зубов  за  чуть
разомкнувшимися губами, и в какой-то момент, слегка надавив ладонью на  ее
талию, почувствовал, как спина Сажи прогнулась в его сторону,  подалась  к
нему, он ощутил ее плоский живот. Длилось это какое-то мгновение, Сажи тут
же отстранилась. "Я хочу пить, Марк, пойдемте к столу", - улыбнулась  она,
остановившись. "Что это было тогда?  Знак,  сигнал?"  -  думал  он  позже,
вспоминая ее напрягшееся  на  какие-то  секунды  тело...  На  этом  все  и
кончилось...
     Они вошли в прозекторскую.
     - Что за спешка, Марк? - спросила Каширгова.
     Он объяснил.
     - Зачем вы настаивали? -  она  пожала  плечами.  -  А  вы  уверены  в
диагнозе?
     - Да вы и сами сейчас увидите...
     В огромном секционном зале с его  специфическими  запахами,  на  фоне
холодного кафеля, массивных специальных столов из нержавейки,  на  которых
вскрывают, фаянсовых раковин для мытья рук, длинных прорезиненных  тяжелых
передников, висевших на  крюках,  стройная  фигура  Сажи  в  белом  халате
выглядела лишенной притяжения, чужой.
     - Ну что ж, приступим, - она  откинула  простыню,  прикрывавшую  тело
Зимина, взглянула, покачала головой: - Да,  этот  экземпляр  действительно
был создан природой лет на сто жизни.
     На  локте  левой   руки   Зимина   белела   небольшая   наклейка   из
лейкопластыря, Костюкович заметил ее еще, когда Зимина везли из  приемного
покоя в  палату.  Он  оторвал  наклейку,  она  прикрывала  чуть  синеватый
кружочек кожи, в центре которого был бугорок струпа размером со  спичечную
головку. Сковырнув  его,  Костюкович  увидел  крохотную,  как  укол  шила,
воронку. "Похоже на свищ", -  подумал  он,  глядя  на  побелевшую  мертвую
шелушившуюся эпидерму вокруг вороночки...
     Он смотрел как она  работает  -  несуетливо,  точно,  никаких  лишних
движений скальпеля...
     - Полюбуйтесь! - наконец сказала Каширгова. - Я даже у стариков редко
встречала  такое,  это  же  сухофрукты!  -  и  она  показала  ему   почки,
сморщенные, как высохшие груши. - А что же внутри них?! -  она  скользнула
скальпелем, и ему показалось, будто кто-то наступил на битое  стекло,  это
под лезвием похрустывали ломкие сосуды. Из чего же они,  а?  -  покачивала
Каширгова  головой.  -  Из  застывшего  цемента?..  Вот  откуда  она,  эта
гипертония... - Вывалив мозг, Каширгова сказала: "Видите, вот, вот и  вот:
наши диагнозы вроде совпадают. Но для полного вашего спокойствия я позвоню
вам после гистологии. Да и мне самой интересно, как  это  будет  выглядеть
под микроскопом..."


     Подремывая в трамвае, везшем его домой, Костюкович еще ощущал  резкие
запахи прозекторской. Он знал,  что  там  будет  дальше:  санитар  кое-как
зашьет искромсанное Каширговой тело Зимина, в лабораторию отнесут лотки  с
кусочками тканей, а их по два-три из органа; после  специальной  обработки
они превратятся в блоки-кубики  в  парафиновой  оболочке;  с  этих  блоков
возьмут затем тончайшие срезы, нанесут на стекла, окрасят.  И  -  все  для
некропсии [микроскопическое  исследование  тканей  или  органов  умершего]
готово. Каширгова посмотрит каждое стекло под микроскопом, чтобы поставить
окончательный  диагноз,  заполнит  бланк  гистологического   исследования,
вклеит его в протокол вскрытия и вместе  с  остатками  блоков  и  стеклами
отправит в  свой  архив.  В  протоколе,  на  блоках  и  на  стеклах  будет
проставлен единый  номер,  зарегистрированный  в  специальном  журнале,  а
напротив номера в журнале будет значиться: "Зимин Юрий Павлович".



                                    6

     Стасик заехал  за  Михальченко  к  десяти  утра.  Он  все  еще  носил
маскировочную куртку и такие же брюки с коричнево-зеленым накрапом.
     - Тебе не надоела армейская роба? - как-то спросил Михальченко.
     - Удобно: не маркая и много карманов...
     Объезд  гаражных  кооперативов  они  начали  по  списку,  переданному
Левиным, но внесли в него свой порядок, дабы не гонять челноком из  одного
конца города в другой, а чтоб гаражи попадались вроде по пути. Михальченко
уже знал, что украденная краска расфасована в десятилитровые прямоугольные
запаянные банки из белой жести с красивой этикеткой. Это Левин  выяснил  у
Чекирды.
     В   некоторых   кооперативах   у   Михальченко   оказались   знакомые
автовладельцы из бывших сотрудников милиции, уволившихся в  разное  время,
кто по возрасту, кто по другим причинам. Это позволяло задавать нацеленные
вопросы.  Будучи  человеком  общительным,  Михальченко  и  с   незнакомыми
автовладельцами,  возившимися  у   своих   машин,   обменивался   шутками,
двумя-тремя пустыми фразами, успевая цепким  и  быстрым  взглядом  ощупать
полки открытых боксов. Ни у кого не мог вызвать  подозрения  этот  молодой
здоровенный веселый мужик: мало ли к кому и по какому делу он пришел сюда,
где две-три сотни гаражей...
     Часам к трем дня Михальченко покинул последний кооператив. Ничего...


     А в это время Левин заканчивал разговор с Чекирдой у себя в кабинете.
     - Вернемся к началу, Артур Сергеевич. Груз вам вывозят  машиной.  Чья
машина?
     - По договору мы арендуем  "Камаз"  у  автопредприятия  номер  12149.
Шофер один и тот же.
     - Фамилию его знаете?
     - Лукашин Антон Данилович.
     - Он знает заранее о прибытии вашего груза?
     - Нет. С вечера мы заказываем  машину,  а  на  следующий  день  утром
Лукашин едет на склад.
     - Сколько человек знает, что это груз вашей фирмы? И кто именно?
     - Лукашин, конечно, завскладом - как приемщик. И еще мой зам.
     - А кто ваш зам?
     - Человек абсолютно надежный. Мы знаем друг друга много лет,  еще  со
школьной скамьи. К тому же он муж моей сестры.
     - Вы предъявили претензии завскладом?
     - А что толку? "Заявляйте в милицию, -  говорит.  -  Пусть  ищут".  А
почему вас интересуют конкретные люди: завскладом, шофер и мой зам?
     - Так уж я устроен, с детства любопытен.
     В  кабинет   вошел   Михальченко.   Чекирда   поднялся,   поклонился,
Михальченко ответил кивком.
     - Ну? - Левин поднял глаза на Михальченко.
     - Пустые хлопоты.
     - Я вам еще нужен? - спросил Чекирда. - У меня деловое свидание.
     - Пожалуй нет, Артур Сергеевич. Если что - я вам позвоню.
     Когда Чекирда ушел, Михальченко, потирая больную руку - это  стало  у
него уже привычкой, стыли пальцы, - сказал:
     - Подведем итог. Сперва о базе. Там сам черт ногу сломит. Склады идут
на сотни метров: обувные, верхняя одежда,  электрорадиотовары,  химтовары,
канцтовары  и  прочее  и  прочее.   Терминалы   заставлены   контейнерами.
Протиснуться  невозможно.  Одни  разгружают,  другие  загружают.   База-то
оптовая. Наверное,  тысячи  контейнеров.  Беспрерывно  подъезжают  машины,
автопогрузчики. Завскладом бегает от машины к машине, оттуда  в  конторку,
из конторки снова на терминал. Весь в мыле. Мат стоит, хоть топор вешай. Я
понаблюдал. Уволочь оттуда можно, что угодно.  Охрана  -  говно:  какая-то
старуха, все время  жует.  Я  говорил  с  завскладом.  Плачется,  разводит
руками, мол, такого не бывало, чтоб так  по-крупному.  Понимает,  что  для
него это кончится худо. В лучшем случае выгонят... Я вот о чем подумал: ну
объездил я городские  кооперативные  гаражи,  что  толку?  Ведь  в  каждом
райцентре области их тоже немало. Но не гонять же по всей области!
     - А что, если похищенное вывозили вообще за пределы области?
     - Не исключено, - ответил Михальченко.
     -  Я  попробую  проверить  через  ГАИ,  не  было  ли   подозрительных
задержаний... Ну что, по домам? Все-таки суббота...



                                    7

     В конце дня, когда Костюкович делал записи в чьей-то истории болезни,
в ординаторскую вошел следователь ГАИ старший лейтенант Рудько. Костюкович
узнал его.
     - Я к вам опять, доктор, - сказал Рудько.
     - Догадываюсь. Садитесь, слушаю.
     - Как там Зимин? Мне дело закрывать пора,  побеседовать  с  ним  надо
коротенько. Возможно?
     - Умер Зимин.
     - Да вы что! Когда?
     Костюкович назвал число.
     - Меня-то не было девять дней, к матери ездил в Винницу... Что же это
с ним?
     - Инсульт...
     Когда Рудько поднялся, Костюкович вдруг спросил:
     - Прошлый раз, когда вы были у меня, вы упоминали, что за полгода  до
этой аварии Зимин тоже попал в аварию?
     - Да.
     - Вы с ним разбирались потом?
     - А как же!
     - И как он объяснил? Вы говорили что-то о внезапной потере зрения.
     - Когда я приехал к нему в больницу брать объяснения, он сказал,  что
его за рулем вдруг замутило, на секунду потерял зрение и врезался.
     - А в больницу он как попал? В какую?
     - Мы вызвали "скорую" и его  отвезли  сюда  к  вам.  Кажется,  в  1-ю
нейрохирургию. У него было сотрясение мозга.
     - Вы не могли бы установить месяц и число, когда это случилось?
     - Попробую, если нужно. Я позвоню вам.


     В  пятницу,  когда  Костюкович  закончил  обход,   позвонил   старший
лейтенант Рудько:
     - ДТП произошло 19 января.
     - Он был один в машине?
     - Нет, с дружком. В деле есть его показания. Тоже спортсмен: Владимир
Анатольевич Покатило.
     - Спасибо, старший лейтенант.
     - Пожалуйста, если для дела - всегда готов.
     - У меня тоже автомобиль есть, - засмеялся Костюкович.
     - Тогда тем более.
     - Еще раз спасибо, - Костюкович опустил трубку, - "Володя Покатило...
Это тот парень, который был в приемном покое, когда я принимал Зимина",  -
вспомнил Костюкович.  Что-то  в  обрывочных  сопоставлениях  не  вязалось.
Поразмыслив, он отправился на шестой этаж в 1-ю нейрохирургию.
     Завотделением была у себя, мыла руки, когда вошел Костюкович.
     - Здравствуйте, доктор, - поприветствовал он.
     - Здравствуйте. Вы ко мне? - куцым вафельным полотенцем она принялась
протирать каждый палец.
     - Я к вам с просьбой, - и он рассказал, в чем дело.
     - Когда он к нам попал?
     - 19-го января.
     - Хорошо, я узнаю, у  кого  он  лежал,  поднимем  из  архива  историю
болезни.
     - Буду очень признателен.
     - Позвоните мне в конце дня, часа в четыре.
     К трем Костюкович уже освободился, мог бы  идти  домой,  но  он  ждал
назначенного нейрохирургом времени. Около четырех раздался звонок.
     - Слушаю, - сказал Костюкович.
     - Доктор Костюкович? - спросил мужской голос.
     - Да.
     - Это  из  первой  нейрохирургии  Лернер.  Вас  интересовала  история
болезни Зимина? Она у меня, можете подняться, я в  ординаторской.  Только,
пожалуйста,  не  задерживайтесь,  мне  нужно  уходить,  -  все  это   было
произнесено недовольным голосом.  Костюкович  знал  доктора  Лернера.  Они
встречались, когда Лернер приходил консультировать в неврологию или  когда
в нейрохирургию на консультацию вызывали Костюковича, сталкивались они и в
приемном покое. Это был угрюмый раздражительный человек, постоянно  чем-то
недовольный,  неуживчивый;  коллеги  его  недолюбливали,   но   при   этом
признавали, что Лернер высокого класса оператор, золотые руки,  хотя  имел
лишь вторую категорию...
     - Вот, - Лернер указал на тоненькую папочку на столе, едва Костюкович
переступил порог.
     Зная  его  характер,  Костюкович  даже  не  удивился,  что   тот   не
поинтересовался, в чем дело.
     - Он был ваш? - спросил Костюкович.
     - Разумеется, - усмехнулся Лернер,  -  коль  скоро  мне  было  велено
рыться в архиве.
     Костюкович сел, начал читать. Ничего  особенного:  сотрясение  мозга,
поступил с высоким артериальным давлением - 180 на 80, что в этой ситуации
объяснимо. Выписали Зимина через три недели. Артериальное в норме: 120  на
70...
     - Все, доктор, спасибо, - Костюкович возвратил папочку.
     Лернер пожал плечами, мол, стоило из-за этого морочить голову.


     Поздно вечером Костюковичу позвонила начмед:
     - Марк Григорьевич? Это Ильчук.
     - Слушаю, Варвара Андреевна.
     - Ну и камнепад вы устроили!
     - С чем?
     - Да с Зиминым, с этим спортсменом! Они  пришли  за  телом,  и  когда
узнали, что вскрытие все-таки было, подняли такой шум!
     - Мать?
     - И врач команды.  Я  сказала,  что  вы  настояли.  Но  когда  начали
угрожать, что будут жаловаться, я их выставила. Так что вам они  досаждать
уже не станут... Просто имейте это в виду...
     Но она ошиблась. Через час позвонил Туровский:
     - Зачем ты  настоял  на  вскрытии?  Начмед  матери  пообещала.  А  ты
настоял! У людей свои предрассудки, мать не желала, чтоб кромсали тело  ее
сына, - шумел Туровский.
     - Не ори! - осадил его Костюкович. - Мать - ладно. Но ты  же  врач  и
обязан знать, какой порядок существует, если человек умер  в  больнице.  А
если этому человеку всего двадцать первый год и умирает он  от  внезапного
инсульта, о чем тут может идти речь?! Мы вообще не  имеем  права  выдавать
труп без вскрытия. В данном случае к правилам прибавился и мой интерес: он
мой больной!
     - У тебя что, мало других загибается?! Тебе понадобился именно Зимин?
     - Жаль парня... Успокой мать, объясни, что иначе  было  нельзя.  Будь
здоров! - Костюкович положил трубку.
     Он, конечно, слукавил, сказав, что лишь соблюдение  правил  заставило
его настоять на вскрытии.  Редкий  врач-ординатор  и  в  редких  ситуациях
требует вскрытия. У Костюковича  к  смерти  Зимина  имелся  свой  интерес.
Когда-то он был любимым студентом у  заведующего  кафедрой  патологической
анатомии  профессора  Сивака,  ходил  в   его   научное   общество,   хотя
специализировался по терапии и после некоторых сомнений и метаний выбрал в
ней неврологию. Все последующие годы  встречался  с  Сиваком  в  больнице,
кафедра  Сивака  работала  на   ее   базе,   но   имела   свою   отдельную
гистологическую лабораторию. Несмотря на разницу в возрасте  и  положении,
Костюкович  и  Сивак  поддерживали  добрые  отношения,   которые   поощрял
деликатный Сивак. Года полтора назад у Костюковича умер  больной.  Диагноз
Костюковича  и  патологоанатома  больницы  несколько  расходился.  Как   к
третейскому судье, отправились к Сиваку на кафедру. Он подтвердил  правоту
Костюковича. Когда все  уходили,  Сивак  задержал  Костюковича:  "Присядь,
Марк.  Как  жизнь?"  -  "В  пределах  профессии  и   возможностей   нашего
здравоохранения, - засмеялся Костюкович. - Беготня по коридорам, из палаты
в  палату,  писанина".  -  "Сам  виноват:   изменил   патологоанатомии   -
расхлебывай. Женился?" -  "Некогда,  Владислав  Иванович".  -  "Наукой  не
хочешь заняться? Ты же способный!" - с неким смыслом прищурил глаз  Сивак.
- "Поздно начинать в тридцать пять лет.  Да  и  вести  палаты,  дежурства!
Когда тут  наукой  заниматься?!"  Он  не  врал,  отделение  было  тяжелым:
девяносто  процентов  -  сосудистые  больные,  из  них  острых   инсультов
процентов пятьдесят  пять,  девять-десять  дежурств  в  месяц  -  дневных,
ночных, суточных без права сна (правда,  этим  запретом  пренебрегали,  не
выдерживали нагрузок). Имелось две ставки врачей-дежурантов, но  они  были
постоянно вакантны - за нищенскую зарплату никто  не  хотел  идти  на  эту
каторгу, даже свеженькие  выпускники  мединститута.  Последним  год  назад
сбежал врач-дежурант Сева Алтунин...  -  "Это  все  отговорки,  доктор,  -
сказал Сивак. - Лень.  А  я  мог  бы  тебе  кое-что  предложить.  Материал
соберешь быстро, он у тебя под рукой каждый день. Тут ты в более  выгодном
положении, нежели какой-нибудь аспирант. Так и быть, я пошел бы к  тебе  в
руководители", - подмигнул Сивак. - "А о чем речь, Владислав  Иванович?  -
из вежливости спросил Костюкович. - "Скажем, инфаркты, инсульты  в  раннем
возрасте, в группах  риска...  Подумай  на  досуге.  Если  решишь,  зайди,
поговорим подробней..."
     После долгих колебаний Костюкович решил: займусь.  Хватит  времени  и
сил, - сделаю кандидатскую, а не удастся, не выдержу,  -  тоже  ничего  не
потеряю...
     Работа двигалась  медленно,  но  материал  накапливался.  Вот  почему
смерть Юрия Зимина привлекла его внимание...


     Через  три  дня  в  ординаторскую  позвонила   Каширгова,   попросила
Костюковича. Его позвали.
     - Слушаю вас, Сажи, - сказал он.
     -  Диагноз  ваш  подтвердился,  Марк,  -   геморрагический   инсульт.
Гистология готова. Но тут вот что... - она прервала разговор и  обратилась
к кому-то, вошедшему в ее кабинет: - Тебе чего,  Аня?..  Хорошо...  Посиди
подожди, я  разговариваю  с  доктором  Костюковичем,  закончу  и  подпишу,
посиди... - И уже - Костюковичу: - Извините, Марк, тут лаборантка  пришла,
надо подписать бумаги на химикаты... Да, так вот - листок  гистологических
исследований передо мной, читаю, - она начала читать, а  когда  закончила,
стала комментировать, в итоге спросила: - Вы удовлетворены?
     - Пожалуй, - задумчиво ответил он. - Спасибо вам, Сажи, -  Костюкович
повесил трубку.


     Несколько  дней  назад  между  Левиным  и  начальником  ГАИ   области
состоялся такой разговор:
     - Привет, Миша. Это Левин.
     - Здравствуй, Ефим.
     - Задавать тебе вопросы типа "как живешь?" не  буду.  О  вашей  жизни
представление имею. У меня к тебе просьба.
     - Что, машину раскурочили, угнали?
     - У меня машины нет. Мы с Иваном Михальченко заняты тут одним  делом.
Наш заказчик - совместное предприятие "Золотой ячмень".  Они  получают  из
Чехии оборудование, краску. Арендуют склад у базы  "Промимпортторга".  Так
вот с этого склада похищено несколько ящиков с электронным оборудованием и
краской. Мне хотелось бы знать, не задерживали ли твои посты при выезде из
города, из области какие-нибудь грузовики с  этим  добром.  Документов  на
вывоз у похитителя быть не может.
     - Я проверю. Оставь мне свой номер телефона...
     И вот сегодня ответный звонок:
     - Ефим? Здравствуй. Я по поводу твоей просьбы. У нас ничего такого не
зарегистрировано. Хотя задержания  были:  левый  сахар,  шифер  и  прочее.
Вашего товара не было. На  всякий  случай  я  дал  твой  телефон  старшему
лейтенанту  Рудько.  Он  следователь,  парень  толковый.  Если   что   где
проклюнется, сообщит. Но ты особенно не  обольщайся.  Мы  не  в  состоянии
натыкать посты на каждом километре. Объехать их по проселкам несложно.
     - Добро, Миша, спасибо, утешил.
     - Рад бы... Будь здоров...
     "И здесь глухо, - подумал Левин, хотя особых надежд не возлагал, так,
отрабатывал одну из возможных версий. - Интересно, с чем приедет Иван?"  -
подумал он о Михальченко, отправившемся  в  автопредприятие,  где  работал
шофер Лукашин, обслуживавший фирму "Золотой ячмень"...
     Михальченко вернулся ни с чем. Тяжело опустившись в мягкое кресло,  с
шипением выдохнувшее воздух, он утер уголки губ, сказал:
     - Пожилой человек,  год,  как  вышел  на  пенсию,  но  еще  работает.
Шоферский стаж тридцать восемь лет. Степенный, спокойный. Очень  аккуратно
одет и гладко выбрит. Вот вам и весь Лукашин.
     - Просто ангел.
     - Этого не знаю. Но к хищению он вряд ли имеет отношение. Что  входит
в его функцию по  фирме  "Золотой  ячмень"?  Вывезти  со  склада  груз  на
строительную  площадку.  Ездит  он  всегда   вдвоем   с   замом   Чекирды,
доверенность, накладные и прочие бумажки у этого  зама.  Вот  и  все.  Так
что...
     - Может у тебя насморк, потому и нюх притупился? - усмехнулся Левин.
     - Вроде я нигде  не  простыл.  Да  и  перед  тем,  как  беседовать  с
Лукашиным, я высморкался.
     -  Тогда  разовьем  другую  тему.  Краску  у  Чекирды  увели  всю,  а
электронику для контроля разлива пива по банкам - два ящика из четырех.  С
чего бы такая доброта, а, Иван?
     - Не успели? Что-то помешало?
     - Ну уж!.. А ведь без содержимого двух уворованных ящиков  оставшееся
в двух других монтировать нельзя. Это электроника.  Так  что  считай,  что
уперли все.
     - По логике так.
     - "Золотой ячмень" арендует весь складской модуль?
     - Нет, только левую его  часть.  Там  есть  такая  выгородка  для  их
грузов.
     - И много у них там груза?
     - Почти  пусто.  Груз  по  мере  поступления  с  железной  дороги  за
пять-шесть дней вывозится на стройплощадку.
     - А что же в остальной части модуля?
     - Склад импортной парфюмерии.
     - Значит случайный вор прогадал: вместо двух-трех коробок с импортной
парфюмерией прихватил в сущности бесполезное,  некомплектное,  электронное
оборудование? А может, он специально шел за этим?
     - На кой черт?! Ну, краску понятно, надеялся  сбыть  ее  каким-нибудь
дуракам под видом бытовой. А вот  куски  электроники  зачем?  Что  от  них
проку? Это же не видеомагнитофон!
     - Вот и я об этом подумал.
     - Не пойму, куда вы клоните.
     - Это не я клоню, Иван, это меня клонит одна мыслишка.
     - Какая?
     - Дай додумать до конца, дорогой  мой  опер,  тогда  и  расколюсь,  а
сейчас я занят.
     - Чем?
     - Да вот сижу и разговариваю с тобой...
     Зазвонил телефон:
     Левин снял трубку:
     - Слушаю... Да... Он у меня... Что стряслось?.. Боже!  Этого  еще  не
хватало! Понятно... Хорошо...
     - Звонили из аптекоуправления. У  них  со  склада  похитили  какие-то
лекарства.
     - Ночью или днем? - взволновался Михальченко.
     - Еще неизвестно. Выясняют подробности, позвонят.
     - Не дай бог ночью!
     - А что это меняет? - Левин пожал плечами.
     - Ночью там наши охраняют, а днем только один  наш  -  на  проходной,
вместе с их человеком, да и то, лишь по будням до шести вечера.  Бумаги  и
все, что вывозят, проверяет их вахтер. Но все равно неприятно.
     - Подождем подробностей.



                                    8

     Сева Алтунин ездил на "девятке"  тренера  сборной  Виктора  Петровича
Гущина по доверенности. Он работал помощником врача у Туровского и был еще
как бы разгонным шофером. В общем -  на  подвахте.  Веселый,  общительный,
исполнительный, он пришелся по нраву и Туровскому, и Гущину...
     - Едем к Погосову в институт, Сева, - сказал Туровский, усаживаясь  в
машину...
     Они припарковались на маленьком пятачке возле НИИ фармакологии.
     - Может, я к своей зазнобе съезжу, пока вы тут? - спросил Сева.
     - Конечно... Обязательно! С этим тянуть нельзя.
     Постучавшись в дверь на втором  этаже  и  услышав  громкое  "Прошу!",
Туровский вошел. Погосов сидел за письменным столом, заваленным бумагами и
книгами, что-то писал. Белый халат оттенял  его  большое  смуглое  лицо  с
темными умными глазами. Крупный  череп  Погосова  был  почти  лыс,  легкий
венчик седых волос на висках и затылке, черная, в мелких кудряшках борода,
закрывавшая поллица, делали его похожим на библейский персонаж.
     - О, какой гость! - Погосов поднялся.  -  Давно  не  виделись!  Жаль,
угостить нечем, даже спирта нет - дефицит.
     - Зато я могу угостить хорошим коньячком, Баграт Гургенович, - сказал
Туровский, усаживаясь на стул. - Бутылочка "Ахтамара" сохранилась. Поедем?
Я на колесах.
     - Не выйдет, Олег Константинович. У меня через час семинар.
     - Это вам на сезон, - Туровский протянул ему пропуск  на  бассейн.  -
Форму надо блюсти, полнеете.
     - Некогда следить за формой. Содержание бы сохранить. Но  за  пропуск
спасибо. Может выберусь... Какие заботы привели?
     - Все те же.
     - Сейчас не могу, срочная хоздоговорная тема,  сулит  большие  деньги
институту.
     - Когда же, Баграт Гургенович?
     - А вам срочно?
     - Да.
     - У вас всегда срочно. Так нельзя, нервные  клетки  сгорают,  доктор.
Надо жить спокойней.
     - Не получается... Так когда же? - спросил Туровский.
     - Посмотрим по обстоятельствам. Постараюсь...
     Они заканчивали разговор, когда вошла Ирина Костюкович.
     - Знакомьтесь, Олег Константинович, - сказал  Погосов.  -  Это  Ирина
Григорьевна Костюкович, еще один наш завлаб и мой антагонист. Ира,  а  это
доктор Туровский.
     - Погос, я же тебя учила, сперва представляют женщине мужчину,  а  ты
всегда делаешь наоборот.
     - Вы не родственница Марка Костюковича? - спросил Туровский.
     - Родная сестра.
     - Очень приятно. Мы с Марком учились вместе в  институте,  кончали  в
один год, правда, в разных группах. - Туровский внимательно  посмотрел  на
нее и быстро отметил в уме: "Она говорит Погосову "ты", хотя на вид ей лет
тридцать пять, а Погосову пятьдесят четыре".
     - Я не вовремя? Ты занят, Погос? - спросила Ирина.
     - Мы уже вроде закончили, - Погосов взглянул на Туровского.
     - Да-да, - закивал тот и, попрощавшись, пошел к двери...
     - Лечишься у него, что ли? От чего, Погос? От лени  или  болтовни?  -
засмеялась Костюкович.
     - Он спортивный врач, принес мне пропуск в  бассейн.  Говорит,  форму
соблюдать надо. Может, тогда полюбишь?
     - В наших отношениях, Погос, помеха  не  только  это,  -  она  ткнула
пальцем в его большой живот.
     - Но я неисправим, Ира: несерьезный, болтун, не умею  хранить  тайны,
меня от них распирает. Принимай, какой есть. Я ведь все-таки талантлив.
     - Я еще не так стара, Погос. У меня еще есть право  выбора...  Ладно,
хватит трепотни, одолжи с полфлакона  эфира.  Моя  Настя  заперла  шкаф  и
куда-то ушла с ключами.
     - Налей, сколько надо, вон из того коричневого бутыля.
     Она открыла бутыль, запахло эфиром.


     На таможню они приехали в конце перерыва. Ягныша на  месте  не  было,
пошел обедать в рабочую столовую аэропорта. Туровский прохаживался у входа
в таможню, подстерегал Ягныша, не желая торчать в  коридоре  на  глазах  у
сотрудников. Сева, купив в киоске пачку газет, читал в машине.
     Ягныш появился минут через пятнадцать. Был  он  в  форменной  одежде,
отчего выглядел неподкупным и недоступным. Туровский в  детстве  испытывал
робость перед людьми в любой форме -  милицейской,  железнодорожной,  даже
перед теми, кто был облачен в мундир лесничих. Сейчас, глядя на Ягныша, он
внутренне посмеялся над детскими своими страхами.
     - Давай на скамеечке в скверике посидим, - сказал Ягныш.
     - Ну что, Федор Романович? - спросил Туровский, когда уселись.
     - В перечне их нет, это ты знаешь. Значит надо ждать экспертизу.
     - А если экспертиза наложит запрет?
     - Тогда будем думать... Ты меня здесь  застал  случайно.  Я  уже  две
недели как откомандирован до конца месяца в другое место, пока коллега  из
отпуска вернется... Слушай, Олег, как насчет того, что я просил? До  осени
дачу надо закончить, остались отделочные работы.
     - Можешь приехать взять... Но и ты пойми, у нас горит.
     - Да, понимаю я. Никогда ж не подводил,  но  в  этот  раз  количество
больно уж заметное...



                                    9

     Покойный Зимин жил с матерью в двухкомнатной квартире. Поднимаясь  по
лестнице, Туровский, Гущин и Алтунин, каждый думал  свою  думу,  хотя  все
сходились к одному: как предстать  им,  здоровым,  сильным,  живым,  перед
убитой горем женщиной, потерявшей единственного сына, как пойдет  разговор
с нею.
     Кнопку звонка нажал Туровский. Дверь открыли не сразу,  сперва  тихий
голос:
     - Кто?
     - Это мы, Мария Даниловна, доктор Туровский и Виктор Петрович.
     Дверь открылась. В проеме стояла мать Зимина, им показалось, что  она
стала тоньше, сморщенное личико, собранные со лба седые редкие волосы были
завязаны  сзади  в  небольшой  узел.  И  странными  казались   для   этого
изможденного  лица  висевшие  на  мочках  золотые  сережки  с   небольшими
рубинчиками. Туровский  вспомнил:  Юра  Зимин  покупал  их  для  матери  в
Лейпциге, когда были на тренировочных сборах в позапрошлом году зимой...
     - Проходите, - сказала она, отступая от двери.
     Вошли. И сейчас вдруг по-особому бросились в  глаза  в  этом  как  бы
опустевшем жилье знакомые, не раз виденные фотографии, висевшие на  стене,
и личные кубки Зимина, стоявшие на серванте. Вот снимок, где Зимин во весь
рост, в плавках стоит на краю бассейна,  воздев  руки,  смеется,  в  левой
зажата шапочка, только сдернутая с головы, а вот он на групповом снимке со
всей командой, в центре - Гущин, Туровский, Сева Алтунин...
     Они сели по  сторонам  стола,  покрытого  голубой  в  белую  клеточку
моющейся скатертью. Это тоже привезено из какой-то заграницы. "Откуда же?"
- зачем-то вспоминал Алтунин, но вспомнить не мог.
     - Коль уж зашли, соберу чего-нибудь, - негромко сказала Зимина.
     Пить в жару не хотелось, но с другой стороны, просто так  вот  сунуть
ей конверт с деньгами и уйти - можно и обидеть,  а  это  уже  ни  к  чему.
Туровский и Гущин переглянулись.
     - По маленькой можно, - решил Гущин.
     Зимина проворно принесла из кухни тарелки, приборы,  поставила  банку
"Завтрака туриста", кабачковую икру, нарезала вареной колбасы, на тарелках
- помидоры, огурцы, пристроила хлебницу, а  в  центр  водрузила  бутылочку
"Пшеничной".
     - Вы уж извиняйте, что так вот, - кивнула Зимина на стол, - не  ждала
ведь гостей.
     Гущин, круто вздохнув, налил в большие рюмки ей, Туровскому и себе.
     - А ему что ж? - спросила Зимина, указав на пустую рюмку Алтунина.
     - За рулем он, нельзя, - ответил Гущин.
     Выпили, не чокаясь, молча, стали закусывать. Зимина едва пригубила.
     - Весной памятник ставить будем, - по-деловому сказал Гущин. -  Надо,
чтоб земля осела.
     Зимина согласно подергала головой. Гущин снова наполнил рюмки. Поднял
свою и обращаясь к фотографиям, сказал:
     - Вот, Юра. Тут мы, с тобой,  с  твоей  матерью,  -  и  посмотрев  на
просвет рюмку, быстро выпил. За ним, морщась, Туровский.
     Глаза женщины наполнились слезами, она  утерла  их  тыльной  стороной
руки, прошептала:
     - Вы уж извините...
     Когда   бутылку   прикончили,   Гущин,   дожевывая   кусок   колбасы,
выразительно посмотрел на  Туровского.  Тот  понял,  вынул  из  нагрудного
кармана конверт, сказал:
     - Мария Даниловна, это вам от всех нас, - протянул он ей  конверт.  -
Тут двадцать тысяч. Это еще не все, конечно, это на первый случай.
     - Господь с вами, - робко сказала Зимина.  -  Мне  теперь  ничего  не
нужно, всего хватит, - и глаза ее снова увлажнились.
     - Мы понимаем, что никакие  деньги  не  заменят  вам  и  нам  Юру,  -
продолжал Туровский, - но жить-то надо.
     Зимина молча подергивала головой, утирая слезы.
     - Что поделать, - сказал Гущин, - такая у нас медицина. - Лучше к ним
в руки не попадать. Да еще к таким врачам, как этот... Молодой, видать,  и
неопытный... Вот и прозевал он, наверное, нужный момент... Гнать их  таких
надо. Загубил он Юру. А мы ведь так его берегли. Кормили самым лучшим.  Да
что с него, этого лекаря, сейчас возьмешь,  -  тяжко  дыша,  Гущин  махнул
рукой. - Хотя такое не прощают...
     Алтунин за все время не произнес ни слова. Наступила пауза. Видя, что
она неловко затягивается, Туровский поднялся.
     - Нам  пора,  Мария  Даниловна,  -  сказал  он.  -  Извините  нас  за
вторжение. Если что нужно будет, звоните.
     - Да-да! - подтвердил Гущин. - Вы с нами связь держите.  Сева  у  нас
под рукой всегда... В нужный момент - и он у вас... Спасибо за угощение.
     - Спасибо и вам... Вы уж извините, что скромно, - она пошла провожать
их. - И за деньги поклон вам, придержу на памятник Юре.
     - Это лишнее, Мария Даниловна. Тратьте их, а на памятник  мы  найдем,
это наш долг, - сказал Гущин.
     Когда вышли и уселись в машину, Туровский произнес:
     - Что ж, дело сделано...


     Было около пяти, когда Костюкович спустился в подвал, взял  последнюю
канистру  бензина  из  своего  загашника,  заправил  машину  и  поехал  на
спортбазу.
     Старик-вахтер, сидевший в дежурке, потребовал пропуск.
     - Я к доктору Туровскому, - сказал Костюкович, и  не  останавливаясь,
крутанул турникет. В красивом трехэтажном  здании  размещалась  гостиница,
спортзал, зимний бассейн, столовая и административные помещения. Где-то  в
стороне раздавались голоса и плеск, слышались удары по мячу - там, видимо,
были  летний  бассейн  и  волейбольная  площадка.  Тыльную  сторону   базы
прикрывал густой сосняк. - Хорошо устроились, - подумал Костюкович.
     Навстречу шел молодой человек в джинсах, голый по пояс.
     - Где мне найти Володю Покатило? - остановил его Костюкович.
     - Он в спортзале железо толкает.
     - Вы не могли бы его позвать?
     - А что сказать?
     - Скажите, знакомый.
     Костюкович уселся ждать на скамеечке перед входом в здание.  Покатило
вышел, сощурился от сильного солнца. Он был не один, с  ним  еще  какой-то
парень.
     - Володя, - позвал Костюкович.
     Тот, видимо, не сразу узнал Костюковича, потом вспомнил:
     - А-а, доктор! Здравствуйте. Вы ко мне, что ли? - он и приятель,  оба
были в плавках: сильные торсы, могучие руки, ноги. Но мышцы не такие,  как
у гимнастов, не рельефные, а типичные для пловцов - сглаженные.
     - К вам, Володя. Присядьте. У меня несколько вопросов.
     - Я не помешаю? - спросил второй.
     - Нет, - ответил Костюкович, понимая, что невоспитанность отказом  не
исправишь. - Володя, вы говорили мне, что перед аварией  у  Зимина  болела
голова и на несколько секунд он потерял зрение, что  иногда  жаловался  на
головные боли.
     - Да.
     - Они часто его беспокоили после первой аварии в январе?
     - Случалось.
     - Он обращался к врачам?
     - Нет, зачем? У нас свой доктор, Туровский Олег Константинович. Давал
ему какие-то таблетки.
     - Что ты гонишь, Володька! - вмешался парень. - Юрок говорил мне, что
головные боли случались еще до зимней аварии. Он  скрывал  от  Туровского,
боялся, чтоб не отчислили, пожаловался только после зимней аварии.
     - Следователь ГАИ сказал мне, что зимой вы  тоже  были  с  Зиминым  в
машине? - спросил Костюкович у Покатило.
     - Да.
     - Гаишник  вспомнил,  что  Зимин  потом  объяснял:  мол,  сперва  его
затошнило, потом на какие-то секунды потерял зрение - и тут случилось.  Вы
тоже пострадали тогда?
     - Вывихнул плечевой... А перед ударом Юра сказал мне:  "Что-то  мутит
меня", а в последний момент крикнул: "Глаза!.. Не вижу!"
     Из-за угла на асфальтовую дорожку вывернул Туровский. Он шел  к  ним,
держа в руках сумку, из которой торчала ракетка.
     - Что ж, ребята, спасибо, - поднялся Костюкович.
     Покатило с приятелем ушли. Костюкович ждал Туровского.
     - Какими судьбами? Поплавать решил? - спросил Туровский.
     - Да нет. Нужно было повидать Володю Покатило.
     - Зачем? - удивился Туровский.
     - Слушай, Олег, Зимин никогда не жаловался тебе на головные боли?
     - Он был здоров, как бык.
     - А Покатило говорит, что обращался к тебе по этому поводу.
     - Да ты меньше слушай его. Мальчишка! Что он понимает? Болтает. После
аварии зимой пару раз было, подскакивало  давление.  Я  полагал,  что  это
посттравматические явления... Ты-то как живешь?
     - Наукой занялся, - хмыкнул Костюкович.
     - Да ну?! Правильно! Так у  тебя  что,  кроме  Зимина,  материала  не
хватает? Отделение, небось, забито инсультниками?
     - Не совсем такими.
     - Хочешь пропуск в бассейн?
     - Вряд ли смогу воспользоваться, времени не хватает.
     - Куда отдыхать собираешься?
     - Куда сейчас поедешь? Всюду стрельба. Да и цены на  путевки  не  для
нашего брата.
     - У нас хорошая база в Карпатах. Бери бабу - поживи недельки  три.  Я
тебе устрою двухместный номер в коттедже. Со скидкой. Только загодя скажи.
     - Спасибо. Когда дело дойдет до отпуска, позвоню...


     Костюкович  неторопливо   вел   машину   по   широкому   бульвару   с
односторонним движением. Копаясь в сомнениях и  противоречиях,  он  итожил
свой визит на спортбазу. Итак: во время первой аварии - сотрясение  мозга,
начались головные боли.  Тут  возможен  арахноидит  [воспаление  паутинной
оболочки     мозга;     происхождение     разное:      травма      черепа,
инфекционно-токсическое;  спаечное],  вызвавший  эти  боли,  тошноту.  Но!
Парень, который был с Володей  Покатило,  утверждал,  что  на  боли  Зимин
жаловался еще до первой аварии. Следователю ГАИ Рудько Зимин тогда сказал,
что его замутило, потерял  на  мгновенье  зрение,  это  и  стало  причиной
аварии. Из слов  Покатило  ясно,  что  до  второй  аварии  Зимин  крикнул:
"Мутит!" и "Глаза, не вижу!" То есть все -  до:  тошнота,  головные  боли,
краткая потеря зрения. Значит не арахноидит, как следствие  травмы  черепа
во время  первого  происшествия.  Будь  у  него  тогда  посттравматический
арахноидит, его из нейрохирургии потом перевели бы в  одну  из  неврологий
долечиваться. Но Зимин выписался из  больницы  вообще...  Может,  опухоль?
Симптоматика похожа, но на вскрытии - никакой опухоли!..
     Костюкович припарковал машину возле дома, включил  противоугонное  и,
нашарив в кармане ключи от квартиры, вошел в подъезд...



                                    10

     Чекирду в его конторе Левин не застал.
     - Вы договаривались с ним? - спросила секретарша.
     - К сожалению, нет.
     - Посидите, он вот-вот  должен  вернуться.  Пошел  в  горисполком,  а
сейчас уже четверть второго, у них ведь там перерыв с часу до  двух.  Дать
вам свежую газету?
     - Давайте.
     Она протянула ему последний номер "Коммерсанта". Он  полистал  его  и
отложил. Уставившись на дверь, обитую дерматином, стал опять думать о том,
ради чего пришел сюда. Как и во всех  делах,  прошедших  за  долгую  жизнь
через его руки, он и в этом случае тыкался  мыслями  по  тупикам,  пятясь,
выбирался из них, чтоб выйти на узенькую тропку, в конце которой  призывно
разок-другой ему взмахнет, как светлячок своими крылышками,  истина...  Но
был он не уверен, что сегодня набрел именно на такую тропку, скорее  опять
тупичок, но это не очень обескураживало. Левин привычно  успокаивал  себя:
"Надо потереться и об эти стены. Меня ведь уже давно никто не торопит:  ни
начальник следственного управления, ни прокурор области". Но была  в  этой
успокоительной фразе и доля лукавства: не так сразу  и  не  так  легко  он
привык, что ему не надо утром идти на работу в прокуратуру, куда он  ходил
более трех десятилетий...
     Раздумья эти прервал быстро вошедший Чекирда.
     - О! Ефим Захарович! Давно ждете? Что ж не позвонили загодя?
     - Ничего страшного, - успокоил его Левин.
     Прошли в кабинет.
     - Порадуете чем-нибудь? - когда уселись, спросил Чекирда.
     - Пока нет, - ответил Левин. - Как у вас движется?
     - Начали отдельные монтажные работы.
     - Артур Сергеевич, вот что хотел спросить: вам никто не  угрожал,  не
шантажировал, может есть враги или конкуренты?
     - Ничего такого не было. Враги? Вроде ни с  кем  не  враждую.  Может,
завистники и есть. Но так, чтобы... Нет, явного ничего определить не могу.
     - Вы кто по профессии?
     -  Я?  -  удивился  вопросу  Чекирда.  -  Кончил  институт  инженеров
железнодорожного транспорта. Факультет "Мосты и тоннели".
     - Много мостов и тоннелей построили?
     - Иронизируете? Вы в Доглядном бывали?
     - Бывал.
     - Железнодорожный мост через впадину и реку видели?  Я  один  из  его
проектантов... Почему вы заговорили о возможных моих врагах,  шантажистах,
завистниках? Есть что-нибудь конкретное у вас?
     - Ничего. В вашей профессии, очевидно, многовариантность опасна, а  в
моей без нее не обойдешься... Теперь у  меня  такой  вопрос:  в  ближайшее
время вы должны получать из Чехословакии какой-нибудь груз?
     - Да. Порошок, из которого делается легкая прозрачная пластмасса,  из
нее штампуется ящичек-соты, в каждом - десять таких гнезд, в них  ставится
десять банок с пивом. В этой упаковке оно и поступает в продажу.
     - В какой таре придет этот порошок?
     - В трех полиэтиленовых мешках. По тридцать килограммов  каждый.  Это
для пробной партии.
     - Когда вы ждете его?
     - В конце месяца. Наши партнеры позвонят о точной дате отгрузки.
     - Проследите, пожалуйста, день и час, когда мешки поступят с железной
дороги на склад. И тут же уведомите нас. Сообщите  также  завскладом,  что
забирать будете на следующий день утром. И сделайте так, чтобы  на  складе
об этом знало как можно больше людей.
     - Вы полагаете, что хищение электроники и краски - не случайность?
     - Я уже  вам  говорил,  что  в  моей  профессии  многовариантность  -
необходимое неудобство.
     - Значит, отрабатываете один из вариантов?
     - Допустим.
     - На чем он основан?
     - Ни на чем, Артур Сергеевич. Мне пора,  -  Левин  поднялся.  -  "Ну,
зануда, - подумал он, - все  ему  надо  знать.  И  как  я  целюсь,  и  как
промахиваюсь, и почему..."


     Вернувшись в бюро, Левин пересказал Михальченко разговор с  Чекирдой,
изложил свой замысел.
     - Начнем хоть с этого, - согласился Михальченко. - Время идет,  а  ни
я, ни вы ничего путного еще не вымучили.
     - Вот именно, что не вымучили. И зацепиться не за что. Все по той  же
причине: кому выгодно, ради чего совершались кражи - мы не  знаем.  Пойдем
наощупь. Может, вхолостую, а может, по дороге что-то полезное подвернется.
Мы сейчас с тобой, как бычки, привязаны короткой веревкой к вбитому  колу:
ходим вокруг него, а кол этот - мысль, что хищения случайны. А то,  что  у
одного и того же владельца, да еще подряд - расценивали,  как  совпадение.
Крутиться вокруг этого кола можно до бесконечности, пока не свалимся.  Вот
и решил я попробовать порвать эту веревку, выйти из круга и  на  радостях,
что освободился, побежать по первой попавшейся на глаза тропинке.
     - Что ж, побегу за вами.
     - Только ботагом не очень шуми, - сказал Левин...


     - Слушай,  забыла  тебе  привет  передать,  -  сказала  Ирина.  -  От
Туровского. Знаешь такого?
     - Знаю,  учились  вместе.  Где  это  тебя  с  ним  свело?  -  спросил
Костюкович.
     - Приходил на днях к Погосову. Принес пропуск в бассейн.
     - Я его плохо знаю. Да и не виделись много лет.
     - Ты сегодня на ночь идешь?
     - Да.
     - Я приготовлю тебе бутерброды...
     Дежурств у Костюковича стало больше: кто-то  ушел  в  отпуск,  кто-то
уехал на курсы, кого-то  забрали  в  военкоматовскую  комиссию.  Остальным
врачам отделения приходилось дежурить за убывших...
     Ночь была теплая. Костюкович стоял у открытого окна  ординаторской  и
курил, а с противоположной стороны, у подъезда приемного  покоя  время  от
времени слышался шум работающих моторов  -  подъезжали  и,  разгрузившись,
уезжали машины "скорой помощи". Окно выходило во внутренний двор.  Он  был
темен. Лишь в конце, где  находилась  подстанция  "скорой",  ее  гаражи  и
заправочные бензоколонки, ярко  горели  прожектора,  захватывая  в  полосу
света отдельно стоявшее здание патологического отделения.
     На дежурство сегодня он приехал на своем  "жигуленке",  завтра  утром
сразу собирался  на  станцию  техобслуживания  -  застучал  задний  правый
амортизатор. Вспомнив об автомобиле,  забеспокоился:  машину  поставил  во
внутреннем дворе в проеме меж двух корпусов, противоугонную скобу надел, а
вот хорошо ли запер ее, сейчас засомневался: надо бы проверить.
     Он взял ключи, спустился  вниз  в  цокольное  помещение  и  пошел  по
гулкому тоннелю, ведшему во двор.  И  тут  на  фоне  привычных  больничных
запахов вдруг ощутил инородный стойкий, резкий, но приятный запах лосьона.
"Кто-то прошел здесь недавно", - подумал Костюкович. Противоугонная  скоба
оказалась запертой. Он глянул вдаль двора. Там по  асфальтовой  дорожке  в
сторону патологоанатомического отделения и подстанции  "скорой"  двигались
две фигуры в белых халатах - мужская и  женская.  "Врачи  со  "скорой",  -
решил Костюкович, - полагая, что это  именно  они  только  что  перед  ним
прошли по тоннелю во двор, оставив в тоннеле облачко запаха лосьона...
     Костюкович вернулся в ординаторскую, включил приемник, чтоб послушать
новости по "Свободе", но едва поймал волну, подстроился,  как  вызвали  во
2-ю терапию на консультацию...


     Он спал, когда в дверь позвонили.  Голова  после  рабочей  ночи  была
тяжелая, саднило затылок. С неохотой поднявшись, пошел открывать.
     - Кто? - спросил хрипло и, сглотнув слюну, почувствовал боль в горле,
на задней стенке.
     - Из домоуправления, печник, - отозвался голос.
     - Что вам? Я не одет, - сказал Костюкович.
     - Проверить тягу.
     - У нас в порядке, - пытался отделаться Костюкович.
     - Тогда распишитесь.
     Пришлось все-таки открыть.  Маленький  мужичок  с  морщинистым  лицом
протянул  Костюковичу  список.  Ткнул  пальцем  в  графу,  где  надо  было
расписаться, протянул шариковую ручку.
     Когда он ушел, Костюкович, как обычно после  дневного  сна,  собрался
было в ванную почистить зубы и умыться, но передумал, очень хотелось опять
лечь, что он сделал. И понял: заболевает. Простужался он часто  -  донимал
трахеит, который подхватывал в больнице, где постоянная жара и  сквозняки.
Сестра над ним подтрунивала, когда он всякий раз  пытался  вспомнить,  где
мог простудиться, как будто это имело значение. Но это было уже привычкой,
и сейчас, выясняя, вспомнил, что ночью, когда вызвали  в  приемный  покой,
потный  понесся  вниз,  там  из  тоннельного   перехода   тянуло   плотным
сквозняком...
     Утром следующего дня поднялась температура - 37 и 7,  он  позвонил  в
больницу доверенному врачу, чтоб открыли бюллетень, затем - завотделением,
предупредить, что заболел и на работу не выйдет.
     - Выздоравливай побыстрей, тут  по  тебе  главный  соскучился  вдруг,
дважды  присылал  секретаршу  по  твою   душу,   -   сказал,   посмеиваясь
завотделением.
     - А в чем дело?
     - Ты что, не знаешь его?..
     - Да пошел он!.. Постарайся узнать, в чем дело.
     - Попытаюсь... Будь здоров...
     Проболел Костюкович неделю,  простуда,  как  говорится,  пошла  вниз,
заложило грудь, он кашлял, голос сел. К концу недели полегчало, но еще два
дня, выходные - субботу и воскресенье он пробыл дома. Итого - девять дней.
     В воскресенье вечером позвонил завотделением:
     - Ты как, Марк?
     - Уже в порядке. Завтра выхожу на работу.
     - У секретарши я выудил: на тебя поступила жалоба.
     - От кого?
     - Этого она якобы не  знает.  Сказала  только,  что  телега  лежит  у
главного уже недели две, но он был в командировке в Богуславском районе по
заданию облздрава.
     - Уже вернулся?
     - Вернулся. Но ты будешь смеяться: его свалил радикулит.
     - А когда же он меня искал?
     - За день до отъезда в  командировку...  Так  что  завтра  можешь  не
спешить к нему, он тебя сам достанет... Ну, пока...
     "Кто  бы  это  мог  настрочить?"  -  весь  вечер  пытался   вычислить
Костюкович, но так ни к чему не пришел...
     В понедельник после пятиминутки  и  обхода  он  поднялся  в  приемную
главного  врача.  Секретарша  сидела  за  своим  столиком  перед   пишущей
машинкой.
     - У себя? - спросил у нее  Костюкович,  кивнув  на  дверь,  обтянутую
дерматином.
     - Болен. Будет в среду.
     - Катенька, у меня к вам просьба: я уже знаю, что меня разыскивали по
поводу жалобы. Я не спрашиваю вас, кто автор, но хотя бы дату,  когда  она
поступила...
     - Хорошо, - она взяла толстую тетрадь, полистала и назвала дату.
     Поблагодарив, Костюкович ушел. Спускаясь по  ступеням,  он  высчитал:
"Поступила за неделю до моего последнего ночного дежурства, а на следующий
день я заболел".



                                    11

     Жизнь шла по наезженному пути. Давно втянутый в него, Костюкович даже
не замечал однообразия своего быта и бытия, редко  из  какой-то  неведомой
глубины возникал пристальный большой вопрошающий зрачок судьбы, и  слышный
только Костюковичу голос ее спрашивал: "Что же будет дальше?  Пока  молод,
тянешь. А ближе к пятидесяти, к шестидесяти, сможешь  ли  выдерживать  эту
беготню по больничным  коридорам,  бессонные  ночи  и  долгие  тяжкие  дни
дежурств? Может действительно  надо  делать  кандидатскую,  чтоб  уйти  на
кафедру, на преподавательскую работу?" Но этот вопрошающий  зрачок  быстро
гас, исчезал, а его место занимали каждодневные проблемки...
     Однажды  около  полудня  в  ординаторскую  Костюковичу  позвонили  из
патологоанатомического отделения:
     - Доктор Костюкович? Здравствуйте. Вас  беспокоит  доктор  Коваль.  Я
замещаю Сажи Алимовну. Она уехала на курсы. Вы очень заняты? Не  могли  бы
зайти сейчас?
     - Я собирался пунктировать больного, - ответил он, удивляясь звонку и
просьбе. - Минут через двадцать вас устроит?
     - Хорошо...
     Коваль ждал его в кабинете Каширговой, сидел за ее столом,  ввинчивая
докуренную сигарету в уродливую керамическую пепельницу. Два свежих окурка
уже лежали в ней.
     - Что случилось, коллега? - спросил Костюкович.
     - Завтра клинико-анатомическая конференция.
     - Я знаю.  Начмед  меня  предупредила,  хочет  рассмотреть  случай  с
умершим пловцом, - сказал Костюкович.
     - Да. Она попросила меня взять с собой протокол  вскрытия  с  листком
гистологических исследований. Так вот: они исчезли из  архива.  Лаборантка
при мне перерыла все, как в воду кануло. Хотя у нас  все  аккуратно  -  по
годам.
     - Как так?! - заерзал на стуле Костюкович.
     - Но это еще не конец. Исчезли блоки и стекла некропсии Зимина.
     - Что же делать? - растерянно спросил Костюкович.
     - Надо доложить начмеду, - жестко сказал Коваль.


     - У кого ключи от  архива?  -  спросила  начмед,  выслушав  сообщение
патологоанатома.
     - У меня и у старшей лаборантки, - ответил он.
     - Как она объясняет это?
     - Сама в растерянности. Клянется, что посторонних не было.
     - Она давно работает у вас?
     - Третий год.
     - Протокол вскрытия мог попасть случайно на другой стеллаж,  мало  ли
куда она могла сунуть эти три листочка. Но исчезновение блоков и стекол  -
это уже не случайность, - произнес Костюкович.
     - Будем называть вещи своими именами, -  сказала  начмед.  -  Это  не
исчезновение, а хищение. И вор знал, что брать. Да  брал  так,  чтоб,  как
говорят, с концами.
     - Будем заявлять в милицию? - спросил Коваль.
     - Едва ли милиция станет этим заниматься, - махнула рукой начмед.  Да
и нам ни к чему реклама на весь город.
     - Это явно кто-то из своих, осведомленных, что, как и где  лежит.  Но
ради чего? - Костюкович повернулся к Ковалю. - А может, пропал материал не
только Зимина?
     - Проверить это немыслимо: в архиве хранятся блоки, стекла, протоколы
за несколько лет сотен умерших во всех  отделениях  больниц  города,  плюс
биопсийные блоки и стекла тысяч больных из этих же больниц.
     - Тем более нечего нам бежать в милицию,  -  сказала  начмед.  -  Они
спросят: "Что у вас  пропало,  кроме  этого?"  А  мы  не  знаем  и  узнать
практически не можем. Они и разведут руками: "Помилуйте, господа!  Сначала
сделайте у себя ревизию". Для них же ваш архив и подсобка гастронома  одно
и то же... Но докладную вам придется написать.
     - На имя главного?
     - Нет, на мое. И, пожалуйста, никому ни слова. Вор не  должен  знать,
что мы хватились. Может, он попадется на чем-нибудь другом...



                                    12

     К  полудню  в  воскресенье  влажная  духота  облепила  город,  низкие
иссиня-черные тучи слились в одну, заволокшую небо, и, словно не  выдержав
собственного  веса,  она  сбросила  на  город  ливневую  воду,  сравнявшую
тротуары и дороги сплошной рекой. Длилось это два часа. Туча  поредела,  в
ней появились голубые промоины, а часам  к  пяти  небо  очистилось  вовсе,
засияло солнце; над травой газонов, над деревьями, от стен вымокших зданий
поднимался теплый пар.
     Костюкович,  начавший  было  красить   на   балконе   белой   краской
облупившуюся кухонную табуретку, на время дождя вынужден был прервать  это
занятие и, лежа на диване, наблюдал, как сестра в халате бегала  из  своей
комнаты в ванную и обратно, снимала на ходу бигуди с волос, потом, видимо,
красила ногти - он почувствовал запах ацетона.
     - Ты чего суетишься? - спросил  Костюкович,  когда  увидел,  что  она
понесла на кухню утюг и переброшенную через руку белую блузку. -  В  гости
собралась, что ли?
     - Я приглашена в загородный ресторан!
     - В ливень!
     - А меня в хорошую погоду не приглашают,  -  засмеялась  Ирина.  -  В
хорошую погоду зовут двадцатилетних.
     - И кто же тебя повезет в ресторан?
     - Погос. Не строй удивленные глаза. А почему бы мне не пойти? Там еще
какие-то его приятели будут. Вдруг найду жениха. Мне ведь  всего  тридцать
восемь.
     - Но ты же Погосова всерьез, кажется, не принимаешь?
     - Как жениха - нет. Но с ним не скучно. У него способность  обрастать
невероятным количеством разнообразных людей.
     - И куда же вы едете?
     - Не знаю. Погос пригласил. Вернее, какие-то друзья пригласили его. И
он явится с дамой, то есть со мной...
     В очередной раз она ушла в свою комнату, и  вскоре  появилась  оттуда
преображенная: волосы красиво уложены; в тон блузке -  светло-серые  брюки
из плащевой ткани, белые босоножки, на лице в меру косметики.
     - Ну как, братец Иванушка? - спросила.
     - Да ты у меня красавица, сестрица Аленушка.  Только  брюки  эти  уже
вышли из моды.
     - А вот это меня не волнует. Если кому-нибудь понравлюсь, все равно с
меня их снимут!.. Пока! - и она, бросив за спину белую сумочку на  длинном
ремешке, выпорхнула...
     Красить табуретку ему перехотелось, тем более, что  виднелись  темные
лысины, покрывать надо еще раз, а первый слой не просох. Он  вымыл  кисть,
убрал банку с краской в кладовку и взялся за газеты.  Но  чтение  не  шло,
что-то отвлекало, какое-то беспокойство временами напоминало о себе. И  он
понял: кража в архиве отделения патологической анатомии! Если бы он просто
услышал об этом среди прочих больничных  слухов,  сплетен,  новостей,  как
любой другой врач, он бы, может, и удивился, но через час  уже  забыл  бы,
задерганный своими хлопотами. Но в данном случае определенным  образом  он
был причастен к этой истории. "Может быть, посоветоваться  с  Левиным?"  -
вдруг осенило.
     Взяв ключи  и  захлопнув  дверь,  Костюкович  поднялся  этажом  выше,
позвонил, открыл ему сын Левина - Виталик.
     - Привет, сосед. Заходи.
     - Отец дома? - спросил Костюкович.
     - Да. Ты к нему?
     - Да, - они прошли в комнату.
     - Папа, к тебе гость! - крикнул Виталик.
     Из кухни вышел Левин. В домашнем одеянии - застиранной  безрукавочке,
спортивных брюках с пузырями на коленях и в суконных обтершихся тапочках -
он показался сейчас Костюковичу очень постаревшим: щеки  запали,  залысины
стали  выше,  всегда  худое  лицо  его  выглядело  от  этого   еще   более
осунувшимся, глаза были грустными. От Виталика Костюкович знал, что еще  в
прошлом году Левины под нажимом невестки решили было уезжать в Израиль, но
потом раздумали. Как объяснил Виталик: "Работы там нет,  а  хуже  всего  с
жильем. Да и отец не очень хотел..."
     - Садись, Марк. Я тебя слушаю, - сказал Левин-старший.
     - Хочу с вами  посоветоваться,  Ефим  Захарович.  У  нас  в  больнице
произошла неприятность. Хищение из архива, - и он подробно рассказал,  что
произошло. - Стоит ли нам обращаться в милицию?
     - Обратиться-то вы  можете,  но,  боюсь,  прибавите  себе  хлопот.  У
милиции в нынешней ситуации этот пустяк просто вызовет раздражение, они  с
делами по убийствам и грабежами не управляются, а тут еще  вы  их  станете
дергать... Вы уверены, что похитили только  этот  протокол  и  только  эти
блоки?
     - Нет.
     - Вот видите. Они скажут: "А почему же вы ревизию не сделали,  может,
у вас пол-архива унесли". Или: "А если это просто кто-то жестоко  пошутил,
чтобы  заставить  кого-то  поволноваться?   Или   кто-то   кому-то   решил
напакостить, отомстить за что-то". Вариантов,  которые  измыслит  милиция,
чтоб отмахнуться от вас, немало. Тем более, что материальной  корысти  тут
не вижу, пропал же не контейнер с импортной обувью... Вот так, Марк.
     - Пожалуй, вы правы.
     - Какая тут правота! - Просто ситуацию знаю... Женился?
     -  Не  женился,  Ефим  Захарович,  некогда  -  отшутился  Костюкович,
поднимаясь. - И как бы я женился, чтоб вы на свадьбе не были?!
     - Ну-ну... Заходите, вы с Иркой у нас редко бываете.
     - Спасибо...


     Сестра из  ресторана  вернулась  около  одиннадцати.  Была  навеселе,
говорливая, шумная.
     - Много выпила? - спросил Костюкович.
     - Не помню... Свари-ка мне кофе, - сошвырнув  с  ног  босоножки,  она
села на пол.
     Он принес ей кофе.
     - Ну, сестрица Аленушка, исповедуйся.
     - Как, видишь, ночевать приехала домой, переспать никто не предложил.
А в общем ехать не стоило. Какая-то очень уж пестрая компания:  спортивный
доктор Туровский; некий Федор Романович Ягныш - таможенник,  единственный,
кто был с женой, туповатый малый; тренер Виктор Петрович, то ли Губин,  то
ли Гущин, не помню, но то, что жлоб,  помню;  затем  какой-то  Севочка  со
смазливой девкой-молчуньей,  весь  модный,  как  из  каталога  "Неккерман"
выпрыгнул, тебя знает, работал у вас, привет  тебе  передавал...  -  Ирина
протянула Костюковичу чашку: - Принеси мне еще кофе.
     - Спать не будешь, - он взял чашку.
     - Еще как буду!
     Когда он вернулся с кофе, она продолжала:
     - Погос, разумеется, был тамадой... Шут чертов... Отменное питание, и
напиться было чем. Но - скукотища! Черт меня  понес  туда!  Заплатили  они
уйму денег! Платил почему-то один Туровский, за всех.  Я,  конечно,  и  не
шевельнулась: я ведь приглашенная дама! Но деньги  ему,  я  видела,  сунул
этот Севочка... Все  это  не  по  мне.  Какие-то  полунамеками  разговоры,
шепотки, то общие, то мужики уединялись парами, как педики. Я  разозлилась
на Погоса, он тоже уходил шептаться. Я спросила: "Что у тебя, Погос, может
быть общего  с  этими  интеллектуалами?"  Пьяненький  Погос  ответил:  "Ты
знаешь, что разъединяет людей? Деньги! А что объединяет?  Как  эти  деньги
сделать!.." Пошел он со своими остротами!.. Я хочу спать,  Марк...  -  она
встала на корточки, затем выпрямилась и усталой походкой поплелась в  свою
комнату...
     "Что это она так на них обозлилась?  -  подумал  Костюкович.  -  Зря.
Теперь люди сбиваются в компании  по  совершенно  непонятным  признакам  и
интересам... Жизнь такая. Сева Алтунин и Погосов,  шустрый  пройдоха  и  -
ученый муж... С чего это Алтунин так разбогател?" И  Костюкович  вспомнил:
после того, как Алтунин уволился из больницы,  выяснилось,  что  он  плут:
набрал у врачей из разных отделений в долг около семи тысяч рублей. Однако
месяцев через восемь вдруг объявился, вошел в ординаторскую как ни  в  чем
ни бывало, такой же  веселый,  общительный,  весь  элегантно-импортный,  с
роскошной спортивной сумкой. "Долги пришел погашать, -  сказал  Алтунин  и
вытащил из сумки толстую пачку сторублевок и такую же пачку купонов. - Кто
в какой валюте хочет?" - "Ты что, в  Техасе  нефтебизнесом  ворочаешь?"  -
спросил тогда Костюкович, глядя на разодетого Севу и вспоминая его прежний
полунищенский вид и постоянно голодные глаза, как жадно он  ел  больничные
харчи, которые подсовывали ему сердобольные девочки  из  раздаточной.  Жил
Сева Алтунин с теткой-пенсионеркой. Родители его погибли в авиакатастрофе,
когда он был в десятом классе...  "Где  же  ты  теперь,  Сева,  наличность
печатаешь?" - спросил кто-то из врачей. -  "На  олимпийской  спортбазе,  -
коротко ответил он. - Ладно, пойду в травматологию, я там тоже  задолжал",
- подмигнул и вышел... И опять исчез, и больше о нем  уже  не  вспоминали.
"Теперь он  объявился  в  компании  моей  сестры,  -  мысленно  усмехнулся
Костюкович. - Знала бы она, с кем судьба свела..."
     В среду, едва Костюкович  вошел  в  ординаторскую  и  натянул  халат,
позвонила секретарша главврача. Трубку снял коллега:
     - Слушаю. Да...  Сейчас...  Марк,  тебя,  -  позвал  он  Костюковича,
протягивая трубку.
     - Доктор Костюкович, Дмитрий Данилович просит  вас  срочно  зайти,  -
сказала секретарша.
     - Хорошо, сейчас поднимусь.
     "Вот оно!" - сказал он себе, идя по коридору к лифту, помня:  главный
не вызывал, чтоб сказать "спасибо за службу" или вручить  премию,  за  ним
такого   не   водилось.   Все   знали    его    грубость,    бестактность,
подозрительность.  Высокий,  тощий,  он  ходил  по  больнице   в   длинном
хирургическом халате, тщательно накрахмаленном и отутюженном и в такой  же
снежно-белой  шапочке,  как  бы  подчеркивая  этим  свою  причастность   к
лечебному процессу, что порождало среди врачей-клиницистов  насмешки,  ибо
все знали, что никакой он не клиницист, что начинал  на  санэпидемстанции,
просто судьба, а может  чья-то  рука  возносила  его  на  административные
должности и что  хамство  его  не  только  от  невоспитанности,  но  и  от
комплекса неполноценности.
     - Разрешите,  Дмитрий  Данилович?  -  Костюкович  приоткрыл  дверь  в
кабинет.
     - Входите. Вам давно пора было прийти, доктор Костюкович,  -  главный
никого не называл по имени и отчеству, а только "доктор  такой-то".  -  На
вас в облздрав поступила жалоба, ее переслали мне  разобраться  с  вами  и
принять меры.
     - От кого и в связи с чем? - спросил Костюкович.
     - Вы можете сесть... От матери умершего больного Зимина.
     - Зимина?! - удивился Костюкович. - На что же она жалуется?
     - Халатность, невнимание, а главное - ошибка в диагнозе, что  привело
к смерти ее сына.
     - Это чушь, Дмитрий Данилович! Во-первых, когда он поступил, дежурный
нейрохирург, рентгенолог и я смотрели на томографе. Там  был  классический
геморрагический инсульт.
     - В спешке вы могли что-то самое  главное  упустить,  диагностировать
инсульт, лечить от инсульта, а на самом деле...
     "Боже, неужто он  такой  болван?!  Или  прикидывается?"  -  с  тоской
подумал Костюкович и сказал:
     - Можно взять историю болезни Зимина из архива.
     - Она уже у меня. Я познакомился. Да, вы лечили его  от  инсульта.  А
если диагноз изначально был ошибочен?
     - Допустим, - сдерживаясь, сказал Костюкович. - Но есть же  и  высший
судия - патологоанатом, вскрытие-то подтвердило мой диагноз.
     - А вы представьте мне протокол  вскрытия  и  листок  гистологических
исследований.
     "Значит уже знает, что все исчезло, - понял Костюкович. - Кто же  это
ему настучал?"
     - Я знаю, что произошло, - сказал главный. - По этому поводу  у  меня
уже был разговор с начмедом. Я читал объяснение доктора Коваля. Жаль,  что
Каширгова уехала на курсы, сейчас она была бы здесь очень нужна.
     - Она вернется и подтвердит все, - произнес Костюкович.
     - Это будут только слова. А мне нужны документы, чтобы держать  ответ
в облздраве... Кстати, какие у вас отношения с доктором Каширговой?
     - Нормальные деловые отношения, - удивился  Костюкович,  не  понимая,
куда гнет главный.
     - А я располагаю другими сведениями... Вот  и  мать  Зимина  пишет...
Нате, читайте, - он протянул страничку машинописного текста.
     Костюкович    стал    читать.    Те    же    слова:     "халатность",
"невнимательность", "преступная ошибка  в  диагнозе",  а  дальше  шло:  "Я
уверена,  что  в  справке  после  вскрытия  -  ложь,   протокол   вскрытия
сфальсифицирован патологоанатомом Каширговой, и сделано  это  потому,  что
она спасала своего любовника,  доктора  Костюковича..."  Он  на  мгновение
прикрыл глаза, почувствовал, как терпнет кожа на лице, наконец сказал:
     - Это клевета.
     Главный развел руками, мол, что написано пером...
     - Я не знаю,  любовники  вы  или  нет,  но  ведь  когда  муж  доктора
Каширговой уезжал на полгода в командировку в  Индию,  вы  довольно  часто
встречались с нею, - словно наслаждаясь растерянностью Костюковича, сказал
главный.
     "Кому и зачем это понадобилось? - лихорадочно высчитывал  Костюкович.
- И что я могу доказать? Ведь за эти полгода я  ходил  с  Сажи  дважды  на
концерт, один раз в театр и один раз ездили на озера, она  брала  с  собой
сына... Среди сотен  врачей  и  медсестер  больницы  нашелся  какой-нибудь
доброхот, которого главный держит в любимчиках  и  который  видел  меня  с
Сажи, кто-то видел, как я приходил к ней  в  отделение  поболтать,  выпить
кофе, покурить... Но как весь этот бред попал из  больничных  коридоров  в
жалобу матери Зимина?.."
     - Я не хочу ни с кем обсуждать мои  отношения  с  Сажи  Алимовной,  -
жестко произнес Костюкович. -  Это  не  касается  ни  жалобщицы,  ни  вас,
Дмитрий Данилович.
     - Как видите, коснулось.
     - Я готов отвечать только за то, что имеет отношение к моей работе.
     - Пишите объяснение. Там видно будет...
     Спускаясь  в  лифте,  а  затем  идя  по  коридору  в   ординаторскую,
Костюкович уже трезвее расставлял все по местам:  "А  ведь  жалоба  матери
Зимина написана  не  ею.  Ей  дали  только  подмахнуть!  Простая  школьная
уборщица едва ли смогла бы сформулировать  довольно  грамотно,  медицински
последовательно свои претензии. Да и откуда у нее возникло  предположение,
что Сажи меня покрывает, сфальсифицировала протокол,  поскольку,  дескать,
мы  любовники?  Тут  чья-то  более  опытная  рука.  Чья?  Кто-то  в  нашем
отделении? Или в  отделении  Сажи?  Месть?  Кому?  Мне  или  ей?  Или  нам
обоим?.."



                                    13

     Когда Левин зашел в кабинет Михальченко, тот, вальяжно развалившись в
кресле у окна, читал какую-то тоненькую брошюрку в  пожелтевшей  выцветшей
бумажной обложке.
     - Что, Иван, Чейза читаешь, учишься работать? - спросил Левин.
     Медленно отстранив от глаз книжицу, Михальченко ответил:
     -  Вы  это  тоже  читали?  Правда,  давненько,  лет  двадцать  назад.
Называется это  произведение  "Криминалистическое  определение  предельной
дальности  полета  пули  для  установления  местоположения   стрелявшего".
Методическое пособие. Авторы А.Бугаенко и Е.Левин. Слыхали?
     - Слышал, слышал. Где это ты откопал?
     - Наводил порядок у себя в кладовке,  нашел  несколько  методичек  со
времен, когда еще в школе милиции учился. Притащил сюда, чего им валяться,
поставлю тут на этажерочку.
     - Нам это, Иван, уже ни к чему.
     - Как сказать. В брошюрке ведь приведена сводная таблица  почти  всех
существующих патронов: и пистолетных,  и  револьверных,  и  промежуточных.
Начиная с "Маузера" 1896 до  нашего  АКС  и  израильского  "Узи"...  Долго
корпели, пока составили эту таблицу?
     - Долго... Пули сейчас забота не наша... Ты был в аптекоуправлении?
     -  Теперь  это   называется   иначе:   производственное   объединение
"Фармация". Не умер, так сдох.  Был  я  там.  Пропавшие  лекарства  -  это
картонная коробка размером приблизительно сорок на пятьдесят, фирменная, в
ней и были упаковки с лекарством. А попала она туда с таможни.
     - Каким образом?
     -  Таможня  задержала.  Уж  больно   внушительное   количество.   Это
во-первых; во-вторых, в разрешительном  перечне  Минздрава  этих  таблеток
нет. Следовательно, к  провозу  на  территорию  страны  они  запрещены.  И
реализовать через аптеки тоже возбраняется.
     - Кто тебе это сказал?
     - Сотрудник информационного отдела "Фармации".
     - Что же делают дальше с таким товаром?
     -  Передают   в   налоговое   управление.   Создается   комиссия   из
представителя налогового управления, таможни  и  "Фармации",  составляется
акт: подлежит уничтожению. Но не успели.
     - Да, кто-то оказался пошустрей.
     - Зав информационным  отделом  "Фармации"  успел  накануне  взять  из
упаковки один  туб  для  образцов.  Вот  как  эта  штуковина  выглядит,  -
Михальченко достал из кармана небольшую  металлическую  колбочку  зеленого
цвета. - Я у него выпросил, чтоб вам показать.
     Туб, как туб, плотно закрыт красивой винтовой герметической  крышкой,
чтоб сорвать ее, надо слегка нажать и повернуть вправо. Левин не сразу это
понял, повозился.
     - Хитро, - сказал он,  отвинчивая  колпачок  с  замысловатой  резьбой
внутри.
     - Это для герметизации, - объяснил Михальченко.
     - Ты знаешь, я это уже понял, -  хмыкнул  Левин,  высыпав  на  ладонь
несколько маленьких розовых таблеток. - Запаха нет, - поднес он таблетки к
носу. - Хочешь попробовать на вкус?
     - Воздержусь.
     - Мне тоже что-то не хочется... А  вот  аннотация,  -  Левин  вытащил
маленький листок глянцевой бумаги. Он был забит таким мелким шрифтом,  что
даже сквозь очки Левин ничего, кроме названия  и  надписи,  что  лекарство
изготовлено в Германии, прочитать не смог. Название ничего ему не сказало.
- Я возьму эту штуку домой, покажу жене, она все-таки провизор со  стажем.
А что, если это связано с наркотиками?
     - Вот этого не спросил.
     - Что еще можете сообщить по делу, гражданин Михальченко?
     - Все склады в девять утра снимаются с охраны и  открываются.  В  тот
день со склада, где хранилась эта коробка, и еще  с  одного  склада  шофер
"москвича-фургона" получил товар и развез по аптекам,  у  которых  в  этот
день завоз. Склад снова тут же был опечатан и взят  на  сигнализацию.  Наш
сотрудник вместе с их вахтером сидел  в  дежурке  у  ворот,  когда  машина
выезжала. Говорит, что вахтер,  как  обычно,  проверил  у  шофера  бумаги,
заглянул в фургон и открыл ворота.
     - Вот именно, заглянул. Ты думаешь, он сверял груз с накладной? Да ни
в жисть! Поверь  моему  опыту...  Как-то  очень  похоже:  груз  президента
Чекирды исчез таким же образом, как и ящик с  "Фармации",  хотя  склады  в
разных концах города, - сказал Левин.
     - Словно один и тот же "заказчик" или один и тот же исполнитель.
     - Возможно... Хорошо бы, конечно, задать шоферу вопрос:  "Куда  завез
коробку, кому? В какую  аптеку?"  Но  он  тебе  может  ответить:  "Никакой
коробки в глаза не видел. Развез по аптекам  товар  по  списку,  так  что,
господа любезные, идите вы на..." Если даже коробку вывез он.
     - А на кой нам хрен все это нужно, Ефим Захарович? Сотрудник наш  тут
ни в чем не повинен, лицо нашей фирмы не загажено.  Остальное  -  проблемы
"Фармации".
     - Пусть обращаются в милицию.
     - Уже обратились.
     - Ну и славно. А у нас с тобой есть господин Чекирда и его  проблемы,
- сказал Левин.
     - Сейчас они и наши, поскольку наш счет увеличится за его счет.
     - Ничего, не обеднеет.
     - Я тоже так думаю... К осени у  нас  будет  достаточно  денег,  чтоб
купить факс, - поднял палец Михальченко.
     - Думаешь, он нам очень нужен? Разве что для пижонства.
     - Почему же? Вспомните, как мы жалели, что нет факса, когда вели дело
с Густавом Анертом из Мюнхена! А дело о вымогательстве по Донецку!
     - Ладно,  ладно.  Покупай  хоть  "мерседес".  Я  старый  ретроград...
Интересно знать, у кого эта коробка была конфискована на таможне?
     - Чего вы опять вернулись к ней? - спросил Михальченко.
     - Да так, инерция.
     - Ни к чему нам эти заботы,  -  пожал  плечами  Михальченко.  -  Этот
элементарный вопрос задаст на таможне любой опер. Но  едва  ли  ответ  его
утешит: владелец конфискованной коробки скажет ему: "Да, забрали у меня. С
тех пор я ее не видел". А если действительно владелец тут ни при чем?
     - Тут опер может его спросить: "Зачем такое количество  лекарств?"  Я
бы на его месте спросил, - сказал Левин.
     - А   я   бы   на   месте   владельца   ответил:   "Дефицит.    Хотел
подзаработать..." Пошли обедать, Ефим Захарович. Нечего  над  этой  фигней
ломать себе голову...



                                    14

     Костюкович допивал чай с вишней, когда  раздался  телефонный  звонок.
Второй, параллельный аппарат висел на кухне.
     - Слушаю, - Костюкович снял трубку.
     - Квартира доктора Костюковича? - спросил медленный баритон.
     - Да, - Костюкович пытался вспомнить голос.
     - Марка Григорьевича, пожалуйста, если можно.
     - Я у телефона. С кем имею честь?
     -  Здравствуйте.  Моя  фамилия  Думич.  Я   следователь   прокуратуры
Шевченковского района. Марк Григорьевич, нам надо бы встретиться.
     - В связи с чем?
     - В связи со смертью вашего больного Зимина.
     - Понятно... Жалоба?
     - Вы угадали. Когда сможете зайти?
     - Да хоть завтра, - как можно равнодушней ответил Костюкович.
     - Меня это тоже устраивает. А время?
     - Могу только после работы, около четырех.
     - Годится. Жду вас, доктор. Вы знаете, где прокуратура Шевченковского
района?
     - Бывать не приходилось, но найду.
     - Седьмой кабинет.
     - Седьмой так седьмой. Всего доброго, -  Костюкович  спустил  трубку.
"Продолжение  следует,  -  подумал  он.  -  Режиссер   выстраивает   новую
мизансцену. Кто же он, этот искатель справедливости?.."


     Следователь  Думич  оказался  молодым  человеком,  почти   ровесником
Костюковича, но уже с лысиной, просвечивавшей сквозь редкие, очень светлые
волосы. Он вскинул  на  вошедшего  голубые  близорукие  глаза,  казавшиеся
испуганными за  толстыми  линзами  очков.  Костюкович  уловил  во  взгляде
вопрос, сказал:
     - Я доктор Костюкович.
     - Ага! - словно обрадовался следователь.  -  Садитесь,  доктор...  Ну
что, приступим к делу, чтоб не терять времени?
     - Уже и дело есть? - улыбнулся Костюкович,  усаживаясь  в  плохонькое
кресло.
     - Бумажка во всяком случае  имеется,  -  суховато  ответил  Думич.  -
Познакомьтесь, - и он вынул страничку из тощей папки.
     Сперва Костюкович посмотрел на дату. Жалоба поступила  давно,  как  и
та, которая у главврача, обе поступили еще до  болезни  Костюковича  и  до
кражи в архиве Каширговой.
     Затем он пробежал глазами текст, усмехнулся, возвратил следователю.
     - Все это я уже читал.
     - Где?
     - Аналогичная чушь поступила и к нашему главврачу. Автор тот же. Хотя
не уверен, что это истинный автор.
     - Ну, а что бы вы могли сообщить по этому поводу, Марк Григорьевич?
     - В объяснительной на имя главврача я уже все сказал, другого  ничего
быть не может, вот, - и он извлек из  кармана  копию  той  объяснительной,
какую оставил главврачу, - можете подшить к делу.
     - Мне бы хотелось услышать это в живом изложении. Сперва.
     - Изложу, - и Костюкович пересказал всю историю с Зиминым.
     - Значит похищенное из патологоанатомического  отделения  -  протокол
вскрытия и некропсийные материалы - это единственное опровержение жалобы?
     - Единственное.
     - Кому же понадобилось  красть  это?  И  зачем?  У  вас  нет  никаких
предположений на сей счет?
     - Нет.
     - Плохо, - следователь посмотрел в  глаза  Костюковича,  затем  после
паузы,  сказал:  -  Копию  этой  вашей  объяснительной   вы,   пожалуйста,
перепишите для нас, так сказать собственноручно. Два  дня  вам  хватит  на
это? И занесите мне, будьте добры.
     - И что дальше?
     - Жалоба на вас,  как  вы,  надеюсь,  понимаете,  стала  уже  бумагой
казенной, официальной. И я человек казенный. А речь в ней идет о том,  что
по вашей  вине  умер  человек.  Так  что  работы  у  меня  прибавилось,  -
следователь тоскливо вздохнул, встал,  давая  понять,  что  на  сегодня  -
все...
     Когда Костюкович  шел  в  прокуратуру,  волнения  почти  не  было,  а
охватило какое-то шутливо-нервическое настроение от сознания, что ни в чем
не  виноват.  Сейчас  же,  возвращаясь  домой,  он   забеспокоился,   стал
вспоминать разные случаи, когда  врачей  по  похожим  поводам  вызывали  к
следователям; ни та, ни другая сторона часто  не  могла  ни  доказать,  ни
опровергнуть, верх в таких  случаях  нередко  брала  удобная  фраза  "умер
больной". В палате  во  сне  или  на  операционном  столе,  или  во  время
какой-нибудь процедуры - _у_м_е_р_.
     "А! Будь что будет", - как бы махнул рукой Костюкович.



                                    15

     В перерыве они вдвоем пили кофе с рогаликами, посыпанными маком. Кофе
Погосов варил сам  -  из  молотого  зерна  в  настоящей  медной  турке  на
маленькой спиртовке.
     - Твой кабинет можно найти по запаху, как духан, - засмеялась Ирина.
     - Ты знаешь, сколько лет этой турке? - Погосов откинулся в кресле.  -
Лет сто. - Еще прадед мой варил в ней. Мы, армяне,  цепкие  во  всем,  что
касается домашнего очага, традиций, вещей.
     - Может потому,  что  Армения  мононациональна,  как  никакая  другая
республика? - спросила Ирина.
     - Скорее другое: всю свою историю армяне боролись, чтоб  уцелеть,  не
исчезнуть. На земле, наверное, только два таких народа: мы и  евреи...  Ты
свой виварий пополнила? - неожиданно спросил Погосов.
     - Да. А почему ты спрашиваешь? - удивилась  она  резкому  переходу  к
другой теме.
     - Зашиваюсь, выручи. На двух группах животных  я  уже  проверил.  Мне
нужно  еще  испытать  взвесь  на  ингаляционное   и   на   аллергизирующее
воздействие на третьей группе животных.
     - Это по хоздоговорной теме?
     - Да. Сделаешь?
     - Ладно, доктор Фауст, сделаю. Хотя своей работы полно.
     - Еще кофе? - предложил Погосов.
     - Нет, хватит, очень крепкий.
     Он начал убирать со стола,  опрокинул  чашку,  густой  черный  ручеек
потек под бумаги, лежавшие кипой справа и слева, Ирина стала помогать  ему
отодвигать бумаги,  чтоб  не  промокли,  откуда-то  из-под  них  выкатился
зеленый металлический туб, в  каких  обычно  бывают  импортные  лекарства.
Погосов схватил этот туб и сунул в карман. Ирину удивила  торопливость,  с
какой это было сделано - туб металлический, не промок бы.
     - Что это? - спросила она.
     - Ерунда, - отмахнулся он. - Западногерманские витамины.
     - Пьешь, что ли?
     - Ага.
     - Летом?  Чего  вдруг?  Когда  полно  помидоров,  болгарского  перца,
зелени. И ты все это любишь. Врешь ты, Погос.
     - Вру, - добродушно согласился он, куском марли  промокая  лужицу  на
столе.
     Приоткрылась дверь,  девушка-лаборантка  в  белом  халате,  заглянув,
сказала:
     - Ирина Григорьевна, извините. К вам Суярко с химфармзавода приехал.
     - Иду! - отозвалась Ирина...



                                    16

     Костюкович вышел из застекленного тамбура, где толпились родственники
больных,  пытавшиеся  проникнуть  в  неурочное  время  к  своим   близким,
уговаривали пожилую женщину-швейцара, но та была неумолимой.
     - Посещение с пяти, вот  написано,  читать  надо.  Что  вы  тут  кучу
образовали, дайте доктору пройти!..
     По долгим  ступеням  он  спустился  с  холма  и  пошел  к  трамвайной
остановке. Было начало четвертого. Он ждал  трамвай  минут  десять,  когда
перед ним остановилась "девятка"  и  из  приоткрывшейся  дверцы  высунулся
Туровский:
     - Марк! Домой, что ли? Садись!
     Костюкович обрадовался оказии, на дорогу обычно уходил час из-за двух
пересадок - с трамвая на автобус, а затем на троллейбус. Он редко ездил на
работу своей  машиной,  парковаться  приходилось  на  пятачке  у  входа  в
приемный покой,  куда  то  и  дело  подъезжали  машины  "скорой",  нередко
калечившие  докторские  легковушки,   дважды   досталось   и   "жигуленку"
Костюковича...
     Едва он нырнул в  "девятку",  как  почувствовал  знакомый  уже  запах
лосьона.  Костюкович  оказался  на  заднем  сидении  рядом  с   Туровским.
Водитель, полуобернувшись, поприветствовал:
     - Здравствуйте, Марк Григорьевич. Не узнаете?
     Но Костюкович уже узнал Алтунина.
     - Здравствуй, Сева, - коротко сказал  Костюкович,  все  еще  втягивая
носом парфюмерный запах. - Разбогател, "девятку" гоняешь?
     - Гоняю, - ответил Алтунин.
     Рядом с Севой сидел  здоровенный  мужик  лет  сорока  в  светло-серой
безрукавке и в серых из плащевки брюках.  Мощные  руки,  тяжелые,  как  бы
обвисшие, плечи.
     - Знакомься, Марк, это наш тренер Виктор  Петрович  Гущин,  -  сказал
Туровский.
     Гущин молча кивнул Костюковичу, но голубовато-водянистые  глаза  его,
словно выпученные,  под  короткими  белесыми  ресницами,  смотрели  как-то
настороженно.
     "У него, похоже, что-то со щитовидкой", - подумал Костюкович, отметив
эти глаза, как бы не вмещавшиеся в орбитах. Только сейчас он вспомнил, что
видел, хотя и издали,  этого  человека  на  спортбазе,  когда  приходил  к
Туровскому. Они сидели тогда с Туровским в комнатке, а  через  распахнутое
окно виднелся бассейн, и  там  на  бровке  стоял  тренер,  что-то  кричал,
размахивая рукой, на нем были красные с каким-то узором красивые плавки...
     - Ты спешишь? - спросил Туровский, повернув голову к  Костюковичу.  -
Мы едем  с  тренировочной  базы,  хотим  где-нибудь  пообедать.  Составишь
компанию?
     - Денег с собой нет, - ответил Костюкович.
     - Ерунда! Мы приглашаем, так что никаких проблем.  Так,  Петрович?  -
обратился Туровский к тренеру.
     - Порядок, - прогудел тот.
     - Куда поедем, Виктор Петрович? - спросил Алтунин.
     - Жми в "Голубой день".
     Костюкович знал, что это гриль-бар за городом, в  лесном  массиве,  в
зоне отдыха. Ему не очень-то хотелось быть в роли приглашенного.  С  какой
стати? Кто он им? Может, Туровский просто из вежливости сказал  "составишь
компанию?" в надежде, что откажется. А услышав, куда  они  собираются,  он
расстроился, понимая, что в этом загородном гриль-баре  цены  космические.
Поэтому, когда добрались до развилки - влево дорога в центр, а прямо -  за
город, в сосновый бор, где и приютился "Голубой день", Костюкович сказал:
     - Притормози, Сева. Я сойду, пожалуй. Мы там засидимся, а у меня  еще
дома кое-какие дела.
     - Да брось ты! Вот совковая психология! - махнул рукой  Туровский.  -
Когда-то же  и  расслабиться  надо!  Не  щепетильничай!  Пригласили  -  не
комплексуй. Мы знаем эту тревогу, и знаем свои возможности. Так, Петрович?
     - Порядок! Кати, Сева, - скомандовал Гущин.
     "А черт с вами! - подумал Костюкович. -  Чего  я  в  самом  деле?  Не
напрашивался же!" - успокаивал он  себя,  пытаясь  избавиться  от  чувства
неловкости...
     В гриль-баре народу было немного: время послеполуденное, да и  будний
день. Сразу же подошла официантка, похоже, знавшая клиентов.
     Туровский сказал ей:
     - Привет, подруга. Значит, как обычно, остальное из загашника.
     Первым делом она принесла минеральную воду в бутылках  без  этикеток,
на других столах на бутылках  были  этикетки  местной  воды  "Криничанка".
Только потом, во время еды Костюкович понял, что им подали "Боржоми". Стол
быстро заполнялся: малиновые помидоры, маленькие огородные огурчики,  филе
копченого карпа,  обложенное  каперсами,  пучки  свежего  лука,  армянская
бастурма, лобио с  копченой  грудинкой,  в  глубоком  квадратном  блюдечке
крабы, тарелка с пахучей кинзой и тархуном, бутылка коньяка "Славутич",  а
вместо хлеба еще теплый лаваш.
     - Откуда это у них все? - удивился Костюкович.
     - Бар теперь частный, выкупили, трое из них: хозяин,  жена  и  сестра
жены официанткой. Крутятся, в Армению ездят  за  бастурмой  и  травой,  за
фасолью для лобио и "Боржоми" - в Грузию, за каперсами - в Азербайджан, за
этими помидорами - в Молдавию... Ну  что,  приступим?  -  Туровский  налил
коньяк тренеру,  Костюковичу,  себе,  а  Севе  Алтунину  плеснул  в  фужер
"Боржоми". - Плохо, когда за рулем, а, Сева?
     - Ничего, компенсирую едой, - засмеялся Сева.
     Пили и закусывали  быстро,  все  были  голодны.  После  первых  рюмок
пружина неловкости, давившая Костюковича, ослабла, он уже легко участвовал
в общем разговоре на какие-то незначительные темы. Потом принесли  горячее
- бараньи ребрышки с жареным картофелем и зеленым горошком, появилась  еще
одна бутылка коньяка. Разговор пошел о спорте, о будущем хоккея и футбола,
незаметно перескочил на медицину.
     - Как твоя кандидатская движется? - спросил у Костюковича Туровский.
     - Ни шатко, ни валко.
     - Что так, Марк Григорьевич? - поинтересовался Сева Алтунин.
     - Времени не хватает.
     - А кто вам лабораторные работы делает? - спросил Сева.
     - Кто придется! - Костюкович хмельно взмахнул руками. - Все  дефицит,
реактивов нет, за все приходится переплачивать,  лаборантки  шкуру  дерут,
как весь частный сектор. Правда, и зарплата у них символическая.
     - Вам спонсор нужен, Марк Григорьевич, - подмигнул Сева.
     - Для этого дела спонсоров не сыщешь, Сева, я кустарь-одиночка.
     - Не скажите, - загудел тренер. - Наука не должна быть сиротой,  -  с
умным видом изрек он, одним духом опростав фужер с "Боржоми".
     - Чем тебе так интересен случай  с  нашим  Юрой  Зиминым?  -  спросил
Туровский. - Банальная история, у тебя же таких много.
     - Не совсем банальная.
     - Нам бы не очень хотелось, чтоб ты возился вокруг этого,  -  понизив
голос, сказал Туровский.
     - А мы могли бы выступить спонсорами Марка Григорьевича, как думаешь,
Олег? - снова заговорил Гущин, наполняя рюмку Костюковича коньяком, а свою
водой.
     - Конечно! - подхватил Туровский.
     - Что вас  смущает  в  моем  интересе  к  смерти  Зимина?  -  спросил
Костюкович.
     - Спортивный мир, Марк Григорьевич, это клановая система, свои тайны,
их обсуждают только в своем кругу. Как у вас, у врачей. Вы  ведь  тоже  не
очень  любите,  когда  со  стороны  кто-то  проявляет  интерес   к   вашим
неприятностям. Нам это внимание ваше не очень приятно,  разговоры  пойдут.
Вы должны нас понять, Марк Григорьевич, - сведя брови  произнес  Гущин.  -
Что у нас на десерт, Олег?
     - Мороженое с фундуком.
     - Скомандуй подавать! Только пусть вареньем не поливают.
     - Виктор Петрович прав, Марк, - закивал Туровский.
     - Хотите, мы будем вашими спонсорами? Сколько надо? Если что, немного
"зеленых" наскребем, - Гущин откинулся на спинку стула, глядя  выпученными
глазами в лицо Костюковичу. - Только оставьте  Зимина  в  покое.  Думаете,
матери приятно, когда после всего опять возникает имя ее сына?
     "Это я уже почувствовал: жалобы главному,  в  прокуратуру  -  подумал
Костюкович, ловя быстрым взглядом их лица, но промолчал. - Что ж, Зимин их
воспитанник, человек клана, как определил этот бугай...". Ему надоели  эти
разговоры, он поднялся, пошел в  туалет.  Когда  вернулся,  демонстративно
посмотрел на часы:
     - Мне пора... Вы догуливайте, а я как-то  сам  доберусь,  может  идет
какой-нибудь автобус.
     - Что ты, Марк! - воскликнул Туровский. Мы тебя отвезем, - он  позвал
официантку, обнял ее за плечо и увел к стойке бара платить.
     Все разом поднялись.
     Ехали молча, разморило - кого от еды, кого от  выпитого.  Костюковича
от  того  и  другого,  его  начала  всасывать  дремота,  он  встряхивался,
старался, чтоб не заметили и мысленно ругал себя, что  принял  приглашение
на этот обед, было ощущение, что унизился - подтолкнула к такому  ощущению
возникшая  внезапно  мысль:  "А  ведь  они  пытались   меня   в   сущности
подкупить!.. В чем же дело?.. Почему они так отгораживают от меня Зимина -
покойника, уже не принадлежащего им?.."



                                    17

     Левин не хотел садиться обедать один, ждал жену с работы, но  ее  все
не было. "Стоит за чем-нибудь в очереди", - решил он, отправился на кухню,
чистить картошку было лень, и он поставил на плиту кастрюлю с водой,  чтоб
сварить макароны.
     В дверь позвонили. У жены были свои ключи, поэтому спросил:
     - Кто?
     - Это Марк, Ефим Захарович.
     - Входи, сосед, - Левин распахнул дверь. - Ты, кстати, будем обедать.
Мне одному неохота, скучно. Выпьем по пятьдесят граммов. Макароны  любишь?
Откроем кильку в маринаде. Есть борщ и котлеты... Проходи, садись.
     - Спасибо, Ефим Захарович, я только что отобедал.
     - Экий ты торопливый. Ира  тебя,  смотрю,  обихаживает,  вон  животик
наметился. Она хорошая девочка.
     - Этой девочке уже под сорок, - засмеялся Костюкович.
     - Но я-то помню ее школьницей... Ты ко мне или к Виталику?
     - К вам. За советом. У меня неприятность.
     - Какого рода?
     - Умер больной. Мать написала жалобу в прокуратуру, мол,  халатность,
ошибка в диагнозе, невнимание  и  прочее.  Хотя  и  делал  все,  что  мог,
поверьте. У него был тяжелейшие инсульт. Молодой парень,  спортсмен.  Даже
если бы он выжил, а шансов там почти не было, то это "почти" означало, что
он  остался  бы  полным  инвалидом:  паралич,  отсутствие  речи,  все  это
необратимо... Меня вызывали в прокуратуру.
     - В какую?
     - Шевченковского района. Следователь Думич.
     - Этого не знаю.  Наверное,  новенький,  из  молодых...  Что  ты  ему
сказал?
     - То, что и вам сейчас. Делал все, что нужно в этих случаях, все, что
мог: капельницы, инъекции. Он прожил двое суток  с  небольшим  и  умер  не
приходя в сознание.
     - История болезни есть?
     - Конечно. Но следователю этого мало.
     - Почему?
     - В жалобе сказано, что я ошибся в диагнозе.
     - А вскрытие?
     - Подтвердило мой диагноз.
     - Так в чем же дело? Надо снять копию с протокола вскрытия.
     - Протокол потеряли, - Костюкович уклонился от подробностей  на  тему
исчезновения протокола.
     - Это хуже, - Левин задумался.  -  Тебя,  конечно,  потаскают,  нервы
потреплют. Тут еще многое будет зависеть от  того,  какую  позицию  займет
руководство больницы: главврач, начмед. У тебя как с ними?
     - С начмедом нормально. С главным похуже, он вообще дерьмо.  Едва  ли
станет меня защищать, скорее отдаст на съедение.
     - А зав патологоанатомическим отделением как?
     - Она подтвердила мой диагноз. Вскрывала она.
     - Это важно.
     Костюкович хотел было сказать, что это ничего  не  меняет,  поскольку
"они любовники", как сказано в жалобе  на  имя  главврача,  и  подтвердить
диагноз теперь нечем - все похищено, но передумал.
     - Я написал объяснение в прокуратуру, хотел вам показать, - он достал
из кармана сложенный вчетверо листок бумаги.
     Пока Левин читал, Костюкович размышлял: "Сказать ему или нет, что обе
жалобы, конечно, инспирированы, что написаны, как он  уверен,  не  матерью
Зимина? Но где у него доказательства? Он не имеет права назвать тех,  кого
подозревает, они легко  отопрутся:  скажут,  что  у  них  нет  и  не  было
оснований обвинять Костюковича, что они испытывают к нему только  уважение
и  дружеское  расположение,  недавно  даже  обедать   его   приглашали   в
гриль-бар". "А разве не так?" - "Приглашали с расчетом". - "С какой стати,
зачем!" - "Да, нам не очень приятно, что после смерти нашего товарища Марк
Григорьевич все  еще  копается  в  этом.  Это  верно.  Да  и  мать  Зимина
недовольна этим. Вот и вся наша корысть. Тут любезнейший Марк  Григорьевич
загнул..."
     - Ну что ж, бумага составлена нормально. Пусть этот Думич и  возится:
доказательств, что ты невиновен, нет, кроме твоих слов, но и у  жалобщика,
как я понимаю, тоже одни слова. Есть категория  дел  особенно  ненавистных
следователям: заказные убийства, дела об изнасиловании и подобные  твоему.
Работы сейчас в прокуратурах по горло: захлебываются, есть  дела  покруче,
которые надо разматывать немедленно, в срок, а с твоим можно  и  погодить,
не горит. Вот так оно и будет, увидишь.  В  данном  случае  время  -  твой
союзник. Так что относи следователю эту писульку,  не  нервничай,  работай
спокойно, чтоб у тебя опять кто-нибудь не помер, - сказал Левин.
     - Спасибо, Ефим Захарович.
     -  Пожалуйста,  доктор.   Кстати,   у   меня   к   тебе   есть   тоже
профессиональный вопрос, - Левин вышел в другую комнату и вернулся,  держа
в руке небольшой зеленый туб, который Михальченко  на  пару  дней  взял  в
информационном отделе "Фармации". - Какое-то лекарство, показывал жене, но
она с таким не сталкивалась. Посмотри и растолкуй мне, аннотация внутри.
     Костюкович открыл туб, в котором оказались маленькие таблетки, там же
аннотация, он развернул листок.
     - Это довольно мощный препарат. Сейчас такой только за валюту купишь,
- он вложил листок  на  место,  закрыл  туб.  -  Решили  попринимать?  Кто
порекомендовал? В связи с чем?
     - Объясни мне подробней, с чем это едят?
     - Мы в невропатологии редко этим пользуемся. Но вообще в  клинической
практике он применяется довольно широко; оказывает  стимулирующее  влияние
на синтез белка в организме.
     - А конкретней?
     - Стимулирует вес, улучшает общее состояние, при заболеваниях,  когда
организм  истощен,  назначают  в  предоперационном   и   послеоперационном
периодах. Пользуются им в  гинекологии  и  в  кардиологии.  В  общем,  это
препарат широкого спектра.
     - Значит, не наркотик?
     - Нет, нет... Вы можете дать мне его  на  один  день,  хочу  показать
коллегам в больнице? Похоже, это - новинка.
     - Но только на один день, Марк. Мне срочно надо вернуть. Это приятель
достал себе, попросил, чтоб я показал жене, она все-таки опытный провизор.
     - Чем он болен, ваш приятель?
     - Перенес инфаркт.
     - Пусть с лечащим врачом тоже посоветуется, - заметил  Костюкович.  -
Препарат сильный...


     Вернувшись к себе, Костюкович еще раз прочитал черновую  копию  своей
объяснительной записки, исправил несколько фраз, сделав их пригодными  для
прокуратуры, открыл пишущую машинку и начал печатать. Через какое-то время
вошла сестра.
     - Я затеяла маленькую постирушку, дай мне  твои  грязные  сорочки.  Я
воротники постираю вручную, - сказала она.
     - Брось ты мучить руки, сунь в машину, ничего с  этими  сорочками  не
сделается... Возьми, они в правом шкафу, все на одной вешалке.
     - Ты, конечно, крупный  специалист  прачечных  наук,  но  не  лезь  в
бабские дела... Что это? Где ты  взял?  -  она  указала  на  зеленый  туб,
стоявший на письменном столе.
     - У Ефима Захаровича. Это западногерманский. Хочу показать ребятам  в
больнице.
     - Чем он интересен?
     - Посмотри, по сколько он миллиграммов! Такого я еще  не  встречал!..
Умеют немцы делать!
     - Я видела на днях такой же у Погоса.
     - Тоже достал? Ну, ему сам Бог велел, это, кажется, его хобби?
     В другой  комнате  зазвонил  телефон.  Ирина  вышла,  затем  крикнула
оттуда:
     - Марик, тебя! Нежный женский голосок, обрадуешься.
     - Марк? Здравствуйте. Это Каширгова, - услышал он, взяв трубку.
     - Вы же на курсах в Киеве, Сажи!
     - Я приехала на  субботу  и  воскресенье.  Есть  неотложные  дела  по
дому...  Тут,  говорят,  кое-какие  новости  появились  за   время   моего
отсутствия? Я позвонила коллеге из отделения, чтоб узнать, как там  у  них
дела, а он  мне  и  выложил:  кража  из  архива,  главный  вызывал  его  и
допрашивал о наших с  вами  отношениях.  Что  вообще  произошло?  Если  вы
свободны, подъезжайте ко мне, поговорим.
     - Кое-что произошло.  Но  лучше,  если  мы  встретимся  где-нибудь  в
городе, - сказал он.
     - Давайте тогда в сквере  напротив  агентства  "Аэрофлота".  Это  мне
удобней всего, близко от дома. Когда вы сможете?
     - Минут через двадцать.
     - Договорились, - она положила трубку.
     Он обрадовался этому звонку, тому, что увидит Сажи, что сможет ей все
рассказать и посоветоваться.


     Сидя  в  сквере  на  скамье,  он  ждал  ее  появления  из   переулка,
всматривался  в  его  глубину.  Ему  хотелось  увидеть  ее  еще  издали  и
наблюдать, как она идет. Но Сажи появилась с другой стороны, неожиданно, и
когда она возникла перед ним, Костюкович даже растерялся. Он подвинулся на
скамье, как бы предлагая ей сесть.
     - Здравствуйте, Марк. Так что произошло? - сразу спросила она.
     Он  подробно  пересказал  ей  жалобу  матери   Зимина,   разговор   с
главврачом, наконец, о вызове в прокуратуру.
     - Значит, мы с вами любовники? Что же, вы человек интересный,  вполне
могли бы занять это место в моей жизни, как, надеюсь, и я была бы достойна
занять это место в вашей, - усмехнулась Сажи. - Так что молва ни  вас,  ни
меня не оскорбила. Что же касается остального, тут посерьезней... А вам не
приходило в голову, что жалоба Зиминой в  прокуратуру  -  это  продолжение
одного действа: сперва  кража  из  архива,  жалоба  главному,  наконец,  в
прокуратуру. Нарастающее давление, кто-то спешит поставить  точку,  добить
кого-то из нас - вас или меня?
     - Нет, Сажи, тут последовательность иная, я высчитал: сперва  жалобы,
обе, а уж затем кража. Но против кого все это  -  против  вас  или  против
меня? Или бьют так, чтоб по обеим мишеням?
     - Сейчас  мы  на  это  не  ответим,  копаться,  чтобы  защититься  по
одиночке, тоже бессмысленно. Нужно у  этого  человека  или  у  этих  людей
выбить козыри.
     - Каким образом?
     - Есть такая возможность, Марк. По просьбе кафедры я всегда даю им по
одному блоку из каждого органа, когда интересный,  необычный  случай.  Они
там делают учебные стекла для студентов.
     - А у вас в отделении знают об этом?
     - Знает старшая лаборантка. Обычно я  звоню  на  кафедру,  и  от  них
кто-нибудь приходит и забирает у нее. Но в этот раз я относила сама -  шла
на кафедру и захватила с собой. Так что если я заимею стекла, восстановить
протокол  вскрытия  и  патогистологический  диагноз  довольно  просто.   И
никакого пробела в моем  архиве  не  будет.  Но  сегодня  суббота,  завтра
воскресенье и после полудня я улечу. Можно, конечно, попросить на  кафедре
у их заведующей лабораторией Зиночки, чтоб мне сделали  срезы  с  моих  же
блоков, забрать эти кусочки к себе и у меня же окрасить,  сделать  стекла.
Но, во-первых, опять же сегодня и завтра выходные дни,  разве  что  только
профессор  Сивак  там,  еще  кто-то  из  патологоанатомов   да   студенты;
во-вторых, делать стекла у меня - рискованно: тот, кто совершил хищение из
архива, полагаю, следит за дальнейшим развитием события в моем  отделении,
и сделать скрытно стекла у меня в  лаборатории  будет  нелегко.  Тут  есть
серьезный риск.
     - Я попробую это провернуть на кафедре, - сказал Костюкович.
     - Каким образом?
     - Во-первых, у меня хорошие отношения с их  заведующей  лабораторией,
поскольку я там довольно частый гость, и она знает, что  я  с  профессором
Сиваком над чем-то вместе работаем. Мне только нужно знать регистрационный
номер стекол.
     - Это я определю по журналу. Сегодня же вечером  поеду  в  отделение.
Ключи от архива у меня есть. Вечером вы будете дома?
     - Да.
     - Я вам позвоню и сообщу номер, - она поднялась первой. - Побегу, дел
полно...



                                    18

     Работа над кандидатской шла медленно, свободного времени  было  мало,
почти всего его съедала суетная жизнь больницы. Это тебе  не  аспирантура,
где только и занят наукой  -  никаких  больных,  никаких  дежурств.  Кроме
времени, требовалось еще много денег: частным образом  добывать  реактивы,
платить лаборанткам из  лаборатории  Погосова,  которые  подрабатывали  на
диссертантах. С лаборантками Ирины Костюкович не связывался  из  этических
соображений. Погосов, конечно, знал, что  его  сотрудницы  делают  "левые"
работы, но по доброте душевной закрывал на это глаза...
     Вот о чем думал Костюкович, идя на кафедру.
     Сивак был у себя.
     - Здравствуй, гость. С чем пришел?..  Садись,  а  я  буду  слушать  и
складывать бумажки. Улетаю в Харьков, оттуда в Одессу, оппонирую на защите
докторских.
     - У меня умер  больной,  -  сказал  Костюкович.  -  Очень  интересный
случай. Привезли в  коме.  Гемаррогический  инсульт.  Умер  не  приходя  в
сознание.
     - Чем же он интересен?
     - Ему шел всего двадцать первый год, спортсмен,  пловец-профессионал;
член сборной.
     - Ты был на вскрытии?
     - Да. Но стекол не видел. Их видела Каширгова, диагнозы наши совпали.
Судя по ее словам, стекла представляют интерес. Для нас с вами  во  всяком
случае.
     - Интригуешь. Каширгова передала нам блоки, не знаешь?
     - Передала. Я даже знаю регистрационный номер.
     - Пойди к Зиночке, скажи,  чтоб  сделала  стекла.  Приеду,  посмотрим
вместе... А сейчас извини... Да, вот что: к моему приезду хорошо бы,  чтоб
ты повидал родных этого парня, выясни у них, чем болел в детстве,  не  был
ли аллергиком, если да, то что вызывало аллергию. Затем: коль он состоял в
команде такого уровня, у  врача  команды  должны  быть  какие-то  карточки
медосмотров, профилактики. Постарайся посмотреть...
     С этими наставлениями Костюкович вышел из профессорской.


     Заведующей лабораторией  Зиночке  было  пятьдесят  четыре  года.  Как
пришла она сюда двадцать пять лет назад Зиночкой, так и осталась для всех,
даже аспирантов. По отчеству ее никто не звал.
     Костюкович нашел ее в большой комнате, где на полках, на  столах,  на
полу  стояли  банки,  баночки,  бутылки  и  огромные  бутыли  со   всякими
химикатами и растворами, а на стеллажах - от  пола  до  потолка  теснились
регистрационные журналы за много десятилетий...
     - Зиночка, я по просьбе профессора. К вам должны  были  поступить  от
Каширговой блоки номер 1282 для учебных пособий.
     - Когда?
     Он назвал дату. Она стала листать журнал.
     - Есть. Зимин Юрий Павлович.
     - Когда вы будете делать стекла?
     - На этой неделе.
     - Сделайте, пожалуйста, по одному лишнему срезу.
     - Со всех блоков?
     - Нет. Главное - почки, сердце, надпочечники, поджелудочная и мозг. Я
зайду к концу недели.
     - Позвоните сперва.


     В пятницу к конце дня стекла были готовы. Тут же, на кафедре он пошел
в учебную смотровую комнату, где висел экран для просмотра слайдов,  а  на
столах стояло несколько микроскопов. Костюкович сел  за  крайний,  включил
подсвет, положил первое стекло с пятнышком среза на нем,  подогнал  окуляр
по своему зрению. На стекле был срез с почки. Он сразу же увидел то, о чем
ему по телефону говорила Каширгова, получив на третий день после  вскрытия
Зимина стекла из своей лаборатории. И сейчас, меняя  стекла,  просматривая
некропсию за некропсией, поражаясь тому, что видел, Костюкович уже понимал
причину инсульта, но гадал, что же произошло в организме всего за двадцать
лет жизни здоровенного парня.
     К концу просмотра всех стекол лишь  смутная  догадка,  как  буравчик,
слегка проклюнулась сквозь плотный слой вопросов...


     На   спортивную   базу   Костюкович   поехал   без    предварительной
договоренности с Туровским.
     Он шел по асфальтированной узкой дорожке, справа  и  слева  -  ковром
ухоженные газоны, клумбы с  цветами.  Всюду  чистенько,  спокойно,  как  в
заповеднике. Волейбольная площадка и теннисный  корт  пустовали,  лишь  со
стороны бассейнов за административным зданием раздавались голоса и  слабый
плеск воды...
     Туровский стоял у книжного шкафа спиной  к  двери,  когда  Костюкович
вошел в его кабинет.
     - Здравствуйте, Олег, - произнес Костюкович.
     Туровский    обернулся     и,     как     показалось     Костюковичу,
удивленно-растерянно уставился на  вошедшего,  но  тут  же  заставил  себя
улыбнуться:
     - Здорово, незванный-нежданный! Садись! Каким ветром?
     Костюкович сел на маленький диванчик, сказал:
     - Я тебя ненадолго задержу.
     - Ради бога!
     - Я хотел бы взглянуть на медицинскую карточку Зимина.
     - Никак не можешь угомониться. Дался тебе Зимин!
     - Вы ведь ведете медосмотры, - настаивал Костюкович.
     - А как же?! Следим за здоровьем пловцов, их питанием. Они у нас, как
цыплята в инкубаторе. Но карточку Зимина после его смерти я уже  выбросил.
Что конкретно тебя интересует? Я ее помню напамять. Она была почти  пуста,
слава Богу. Ну, случалось  ангина,  ОРЗ,  как  водится;  бывало,  конечно,
потянет на тренировках мышцу, связочку. А серьезного - ничего. Кормил  его
поливитаминами -  югославский  "Олиговит",  западногерманский  "Таксофит",
швейцарский "Супродин", рацион тоже  выглядел  красиво:  парная  телятина,
апельсиновый сок, икорка.
     -  Да,  неплохо  вас  снабжают...  Какое  у  него  было  артериальное
давление? Ты ведь мерил?
     - Разумеется! Норма! 120 на 70.
     - Никогда не скакало?
     - Я же тебе говорил: было пару раз после зимней аварии.
     - На головные боли не жаловался?
     - Вроде нет... А что тебя смущает?
     - Ты знаешь, от чего он умер?
     - От инсульта, ты же сам поставил диагноз.
     - А этиология?
     - Это уже по твоей специальности.
     - Ладно... Это уж точно, что по моей.
     - Как кандидатская?
     - Движется, но вяло.
     - Защитишься, жду приглашения на банкет,  раз  уж  ты  нашего  Зимина
используешь для науки, - улыбнулся Туровский.
     - У него, что, свищ был на левом локте? Я содрал наклейку, -  спросил
Костюкович.
     - Это последствие бурсита. Однажды  он  локоть  ушиб.  У  спортсменов
часто бывает. Думали, консервативно вылечим, не получилось. На локте сумка
образовалась, полная жидкости. Пришлось вскрывать.  Не  заживало  полгода.
Сочилось из дырочки.  Несколько  раз  чистили,  клеили  повязки  с  маслом
шиповника. Ничего не помогало.
     - А как же он плавал?
     - Носил тугую повязку из резинового чулка, чтоб  прижать  полость,  а
когда надо было в  воду,  я  накладывал  кусочек  лейкопластыря.  Потом  я
все-таки   повез   его   к   знакомому   хирургу,   доценту.    "Попробуем
нетрадиционно",  -  сказал  доцент,  вскрыл,   запустил   туда   иодолипол
[вещество, применяемое для контрастных рентгенограмм], чтоб вызвать  ожог,
прилив крови, некроз. Действительно, стало лучше, полость  ужалась,  мешок
на локте исчез, кожа на суставе нормально  натянулась,  дырочка  закрылась
коркой. Но иногда корка отпадала, обнажалась ткань, потом снова  зарастала
коркой. И так все время. Что-то вроде свища. Но выделения прекратились,  и
с наклейкой, которую ты видел, он свободно плавал.
     - Молодец твой доцент, - как-то отрешенно произнес Костюкович,  думая
о чем-то другом. - Значит, ты мне больше ничего не скажешь?
     - Рад бы, - развел руками Туровский и снова улыбнулся.
     - Спасибо и на том, - поднялся Костюкович.
     - Заходи.
     Костюкович молча кивнул и вышел.
     В конце длинного коридора из боковой  двери,  из  душевой,  появилась
девушка. Из торцевого окна падал солнечный свет, и Костюкович увидел,  что
она  очень  миловидна,  прекрасно  сложена,  красоту  фигуры   подчеркивал
откровенный купальник, высоко обнажавший бедра. На плече у девушки  висело
широкое красное махровое полотенце. Костюковичу показалось,  что  лицо  ее
ему знакомо. Впрочем, такие лица попадались в уличной толпе, на трамвайных
и троллейбусных остановках, в  их  миловидности  был  какой-то  стереотип,
повторяемость... И в этот момент из той  же  кабины  душевой  к  удивлению
Костюковича вышел  Сева  Алтунин.  Он  был  в  одних  плавках.  Костюкович
отвернулся и быстро направился к выходу...


     - Чего этот ученый опять приходил? - Гущин подсунул здоровенный кулак
под  челюсть,  уперев  локоть  в  столешницу.  -  Что  они,  гении,  могут
определить по трупу?
     - Если очень захотят, смогут, - Туровский расхаживал по кабинету.
     В углу сидел Сева Алтунин.
     - Уже вряд ли, - сказал он.
     - Ты помолчи, тебя не спрашивают, - грозно сказал  Гущин.  -  Ты  уже
наворотил. - И снова Туровскому: "А зачем ему хотеть,  этому  Костюковичу?
Что ему надо от нас? Чего он нос сует?"
     - Занимается своим делом - наукой.
     - Копает он, Олег, копает, помяни мое слово, - он зашагал по комнате.
- Лучше бы Юру Зимина спас!  Живой  он  полезный  был,  чем  покойником  в
чьей-то диссертации.
     - Я тебе объяснял уже, почему он уцепился за случай с Зиминым.  И  не
шуми. Ты знаешь, с чего пошло. Вон с чего, - кивнул Туровский на Алтунина.
     - Ты тоже уши не развешивай. Нам реклама не нужна. Наши заботы -  это
наши заботы, а для посторонних - "во дворе злая собака". Понял? Спорт дело
семейное. А мы и есть семья.  -  Гущин  замотал  головой  и  повернулся  к
Алтунину. - А все из-за тебя! Съездили мы к  матери  Зимина,  растолковали
ей, что к чему, внушили, подкрепили бабками. Поставили бы Юрке памятник, и
все бы пошло путем. Так нет, тебе надо было  высунуться  вместе  со  своей
раздолбайкой!
     - Я же говорил вам, что она слышала, - тихо ответил Алтунин. - Хотел,
как лучше.
     - Хотел! А чем обернулось твое хотение?! Одно зацепилось за другое  -
вот что вышло!
     - Зато теперь все в ажуре, - ответил Алтунин.
     - Нет, ты видал! - сказал Гущин Туровскому. - Он  еще  оправдывается!
Инициативный он, видишь ли! Нет чтоб посоветоваться!
     - Ладно, - успокаивающе сказал Туровский.  -  Нечего  толочь  воду  в
ступе.
     - Что Погосов? - миролюбивей спросил Гущин.
     - Пока ничего, - ответил Туровский.
     - Ты звонил клиентам? - обратился Гущин к Алтунину.
     -  Да.  Приедут  из   Одессы,   Москвы,   Петербурга,   Новосибирска,
Днепропетровска, Киева.
     - Себе оставим сколько нужно, остальное реализуем, - сказал Гущин.  -
Представляешь, Олег, какие бабки могли сгореть зеленым светом?! -  как  бы
напомнил он Туровскому. - Мы ведь в это всадили "зелененькие",  -  хмыкнул
он, довольный своим каламбуром...


     Прошло какое-то время с тех пор, как Костюкович был вызван к главному
врачу. Объяснительную записку он написал на следующий  же  день,  отнес  в
приемную и отдал секретарше. Жил в ожидании какого-то  обвала,  ибо  знал,
что главный скор на руку. Но минуло полмесяца, а ни главный, ни начмед его
не теребили. Начмед при встречах вела себя так, словно  ничего  не  знала.
Два или три раза Костюкович сталкивался в коридоре и в холле с главным, но
тот кивком головы отвечал на его кивок, не напоминая ни об  их  разговоре,
ни об  объяснительной  записке,  никакой  осведомленности  не  проявлял  и
завотделением. У Костюковича с ним были  хорошие  отношения,  и  уж  он-то
как-нибудь предостерег бы Костюковича, либо попытался бы затеять  разговор
на эту тему просто из любопытства. Сперва эта  неопределенность  удручала,
нервировала, но постепенно тревога отодвинулась в  какую-то  дальнюю  нишу
души, каждодневные хлопоты как бы  замуровали  ее  там,  заглушили.  И  на
вопрос: в чем дело? Костюкович отвечал  себе:  либо  главный  по  каким-то
неведомым причинам  решил  все  спустить  на  тормозах,  либо  все  уже  в
облздравотделе, но там не спешат, жалоб полно, и  гром  оттуда  может  еще
грянуть. "Ну и черт с ними!" - думал он...
     Теперь же, когда в его руках были восстановленные  стекла  некропсии,
все его тревоги и недоумения улеглись, уступили место  веселому  ожиданию,
возникло даже нетерпеливое любопытство: что появится  в  глазах  главного,
когда тот увидит восстановленные стекла...
     Было начало пятого, когда Костюкович возвращался домой. В подъезде он
помог соседке спустить коляску с ребенком, своими ключами отпер  дверь,  в
прихожей оставил кейс, прошел в комнату,  и  тут  же  в  нос  ему  шибанул
какой-то парикмахерский запах - резкий, сильный, но приятный. "Лосьон, как
тогда в больничном тоннеле и в машине!" - вспомнил он. Из ванной доносился
шум воды. Значит, Ирина дома. Он прошел  в  комнату,  где  запах  ощущался
сильнее. Вскоре сестра показалась из ванной, на голове у нее был тюрбан из
махрового полотенца. Костюкович потянул носом.
     - Не принюхивайся, - сказала сестра, сняв тюрбан и вытирая волосы.  -
Это от меня, наверное, еще разит. Мыла голову, чтоб  избавиться  от  этого
аромата... Сейчас просушу немножко феном и  сядем  обедать...  Сумасшедший
Погос выплеснул на меня полфлакона лосьона!..
     За обедом она рассказала. Пошла  к  Погосову,  отнесла  ему  проспект
симпозиума. На  столе  у  Погосова  стояла  недопитая  бутылка  коньяка  и
небольшая, обтянутая целлофаном красивая коробка. Поняла - туалетная вода.
Он поймал взгляд Ирины, задержавшийся на коньячной бутылке, на двух рюмках
и двух маленьких чашечках с кофейной гущей на дне, рассмеялся:
     - Гость был... И вот... Красивая? -  он  вертел  в  руках  коробку  с
лосьоном,  затем  стал  читать  надпись  на  фирменной  этикетке:  "Шанель
"Эгоист". Париж". Вот дизайн, а! Лизнуть хочется, так вкусно сделали.
     - Сколько ж ты отвалил? - спросила она.
     - Это подарок,  Ира.  Но  зачем  он  мне?  Возьми  себе.  Я  ведь  не
пользуюсь.
     - Во-первых, подарили тебе. Во-вторых, это мужской, - ответила она.
     - Сейчас понюхаем, что это такое, - и стал резко срывать целлофановую
обертку с флакона. Руки у него тряслись, и она поняла,  что  он  пьян.  Не
успела ничего сказать, как он нажал на  колпачок  на  горлышке  флакона  и
окатил ее одежду струей,  затем  как  из  огнетушителя  стал  поливать  ей
голову, смеясь: - Ничего дождик!
     - Ты с ума сошел, Погос! Что ты делаешь! - увертываясь, чтоб  шипящая
струя не попала в глаза. - Я же провоняюсь насквозь!  От  меня  в  трамвае
будут шарахаться...
     - Поэтому я мыла голову, - закончила сестра. - Иначе тебе пришлось бы
противогаз надеть.
     - Выгонят когда-нибудь твоего Погосова из института  за  пьянство,  -
сказал Костюкович.
     - Директор без него шагу сделать не может, души в нем  не  чает.  Без
погосовской лаборатории институт можно закрывать. А лаборатория эта и есть
сам Погос.  Он  тянет  наиболее  интересные  разработки  и  самые  трудные
хоздоговорные темы...



                                    19

     В конце рабочего дня,  когда  Левин  уже  собирался  домой,  позвонил
Чекирда:
     - Вы просили поставить вас в известность, Ефим  Захарович.  Так  вот:
час назад прибыл наш груз - три полиэтиленовых мешка, в  них  порошок  для
пластмассы. Я сам ездил на склад, груз  в  сохранности,  все  проверено  в
присутствии таможенника и нового завскладом.
     - А старый куда подевался?
     - Вроде сняли с работы... Я  сообщил  этому  новенькому,  что  завтра
утром, часов в десять, вывезем со склада.  В  общем  сделал  так,  как  вы
рекомендовали.
     - Хорошо. Но забирать эти мешки завтра не нужно.
     - Почему? - удивился Чекирда.
     - Подождем сутки-другие. Без нас ничего не предпринимайте, и Боже вас
упаси появиться в эти дни на складе. Вы поняли?
     - Не совсем.
     - Чего вы не поняли?
     - Зачем все это?
     - Мои фантазии, Артур Сергеевич. Так что будьте добры потакайте им  и
не задавайте мне трудных вопросов... Всего доброго.


     Складские модули различных баз и учреждений находились за городом.  С
магистрального шоссе был  съезд  на  раздолбанную  тысячами  автомобильных
колес узкую  грунтовую  дорогу.  Слева  вдоль  нее  шел  ров,  за  которым
расстилалась поросшая бурьяном низина, а справа километра на два  тянулось
высокое сплошное ограждение - местами из бетонных плит, местами из толстой
проволочной сетки. В длинной этой стене  имелось  много  широких  железных
ворот с будками вахтеров и надписями, какой организации принадлежат данные
склады. В обоих направлениях - от шоссе и  к  нему  -  почти  впритык  шли
тяжелогрузные машины  -  крытые  и  открытые,  пустые  и  уже  с  ящиками,
контейнерами, мешками, тюками, картонными  коробками.  Пыль  стояла,  хоть
фары зажигай.
     Матерясь  и  подскакивая  на  ухабах,  Михальченко  крепко   держался
здоровой рукой за скобу.
     - Смотри, не проскочи, - сказал он Стасику.
     - Я помню, где это, Иван Иванович, там кто-то  на  воротах  нацарапал
слово из трех букв во множественном числе.
     - Народ у нас умеет шутить на эту тему...
     Ворота складов универсальной базы "Промимпортторга" были  распахнуты.
Из них выезжал "Камаз". За ним в очередь стояло два грузовика  с  высокими
бортами.
     - Я выскочу,  а  ты  развернись  и  стань  поудобней,  чтоб  тебя  не
"заперли". Может, придется сразу садиться на "хвост", - Михальченко  почти
на ходу выпрыгнул  и,  пригнувшись,  прикрытий  "Камазом"  и  грузовиками,
проскочил по другую сторону от  вахтерской  будки  на  территорию  склада.
Дальше пошел медленно, вальяжно, словно томился тут  давно,  ждал,  то  ли
пока его машина  у  терминала  загрузится,  то  ли  пока  разгрузится.  Он
приблизился к нужному ему модулю. Народу и машин было много, по  терминалу
туда-сюда  разъезжали  автопогрузчики  и  мототележки  с  бортами.  Кто-то
получал товар, кто-то опорожнял контейнеры. Содержимое их вносили в темное
прохладное нутро огромного ангара. Молодой парень с распатланными светлыми
волосами  носился  по  терминалу,  заходил  внутрь  склада,  в   конторку,
подписывал какие-то бумаги, возвращал часть из них шоферам и экспедиторам.
Это был новый завскладом, по его заполошенному  виду,  по  пачке  бумажек,
постоянно появлявшейся в его руках, Михальченко понял, что парень  еще  не
обвык, нервничал. За ним степенно  следовал  высокий  мордатый  блондин  в
куртке таможенника. Они то подходили вместе к грузополучателю, ждавшему  у
своих контейнеров, вскрывали их, сверяли груз по бумагам, то расходились -
таможенник в сторонку покурить, хотя это  запрещалось  висевшей  надписью,
или поболтать с кем-то из сновавших здесь людей, в то время как завскладом
бежал в свою конторку опять что-то подписывать и шлепать штампики...
     Все  это  Михальченко  видел,  прохаживаясь  вдоль  терминала,  вдоль
складов, заговаривая, перебрасываясь  шутками  с  каким-нибудь  водителем,
ждавшим своей очереди; при этом Михальченко цепко  держал  в  поле  зрения
распахнутые вороты ангара, где слева в тени за конторкой стояли нащупанные
его взглядом три полиэтиленовых мешка.
     Длилось  это  бесконечно  долго.  Никто  не   обращал   внимания   на
Михальченко, он был для всех таким же ждущим очереди сдавать или  забирать
груз.  Ему  казалось,  что  он  с  Левиным  промахнулись,  ничего  тут  не
произойдет. Начался уже  перерыв,  территория  складов  опустела.  Заперев
ангар, ушел завскладом, куда-то исчез  таможенник,  шоферы  и  экспедиторы
сидели, скучая, в кабинах, кто  жевал,  кто  тайно,  в  кулак,  покуривал.
Торчать одному на опустевшем дворе все  равно,  что  голым  становиться  в
очередь  за  молоком,  -  обратят  внимание.  И  он  пошел  к   проходной.
Тетке-вахтерше, уже что-то хлебавшей из алюминиевой миски, сказал:
     - Не успел до обеда загрузиться.  Что-то  сегодня  народу  много.  На
прошлой неделе получал товар, до перерыва успевал управиться. Пойду в вашу
столовую, перекушу, - он знал, что в двухэтажном здании  управления  базы,
фасадом выходившем в сторону шоссе, а  тыльной  -  сюда,  имелась  рабочая
столовая.
     - Идите, идите, я вас уже знаю, вы приметный,  -  ответила  вахтерша,
откусывая кусок хлеба и поднося ложку ко рту...
     Ни в какую столовую Михальченко не собирался: в "бардачке" у  Стасика
лежал пакет с бутербродами.
     После двух он вернулся на территорию базы, где снова началась  суета,
а около трех у склада первым  оказался  "рафик",  за  ним  другие  машины.
Михальченко в это  время,  прохаживаясь,  был  в  конце  терминала.  Когда
вернулся, глянул в глубину ангара, обнаружил, что  трех  мешков  уже  нет.
Растерянно озираясь, заметил, что "рафик" подъезжает к воротам.  Пока  его
шофер совал какие-то бумаги вахтерше, пока  та  отворяла  тяжелые  ворота,
Михальченко через турникет в ее будке выскочил  на  дорогу  и  заспешил  к
своей машине.
     - Заводи, Стасик, - велел  он,  усаживаясь  и  захлопывая  дверцу.  -
Сейчас выедет "рафик" зеленого цвета, номера 14-72 МНО,  пойдешь  за  ним.
Когда выедем на шоссе, впритык за ним не иди, пропусти кого-нибудь впереди
себя. Но смотри не потеряй его...
     Они ждали минут пять, двигатель работал. "Рафик" выехал, они дали ему
уйти почти к самому повороту на шоссе, затем Михальченко весело плюнув  на
ладони, потер их, скомандовал Стасику:
     - Пошел!..
     Выехав на шоссе, "рафик" свернул вправо, в сторону города.  Пропустив
приближавшуюся слева белую "семерку", Стасик  двинулся  следом,  низенькая
"семерка" не заслоняла будку "рафика", и Стасик "отпустил" его  метров  на
двести, однако, когда въехали на городские улицы, приблизился, боясь,  что
где-нибудь красный свет светофора может разделить их, и "рафик" исчезнет в
пересечении городских улиц.
     "Его, конечно, надо было брать с поличным, когда он только выехал  со
склада, но прав у меня таких уже нет, - огорченно подумал Михальченко. - С
другой стороны, полезно посмотреть, куда и к кому он нас приведет..."
     Между тем "рафик" пересек город, по окраинным узким улочкам выехал  к
пустырю  в  низине  с  несколькими,  отстоявшими  далеко  друг  от   друга
металлическими гаражами, и по грунтовой крутой дороге спустился к ним.
     -  Остановись,  дальше  не  надо,  -  велел  Михальченко,  когда  они
проезжали мимо бесхозных запыленных кустов облепихи.
     Михальченко достал из "бардачка" сильный армейский бинокль, распахнул
дверцу. Отсюда, с плато, где они стояли, хорошо была видна  вся  низина  и
далекий  уже  "рафик",  петлявший  по  разъезженной  дороге.   Михальченко
подогнал окуляры,  поймал  "рафик",  оказавшийся  вдруг  совсем  рядом,  -
протяни руку, коснешься его колес с почти лысой резиной. Он  хорошо  видел
лицо шофера - скуластое, небритое.
     "Рафик" подъехал к металлическому гаражу, выкрашенному  яркой  охрой,
остановился, шофер отпер сперва  внутренний  замок,  затем  два  навесных,
распахнул ворота, и Михальченко увидел затененное нутро  гаража:  у  стены
мотоцикл, а в глубине какие-то ящики - один на  другом.  После  того,  как
водитель занес в гараж привезенные три мешка, Михальченко сказал Стасику:
     - Все! Мотаем отсюда, больше тут торчать нечего, он у нас в  кармане!
Ну, Стась, молодцы мы! То-то Левин подпрыгнет!
     - Он никогда не подпрыгнет, он пессимист,  Иван  Иванович,  -  Стасик
включил заднюю, что-то лязгнуло в коробке скоростей, газанув,  сдал  резко
назад и затем, перегазовав, рванул с первой так, что песок  струей  ударил
из-под колес...



                                    20

     - Стекла принес? - спросил профессор Сивак.
     - Да.
     - Ну, пойдем.
     Они ушли в большую  учебную  комнату,  где  на  столах,  составленных
прямоугольником,  стояли  микроскопы.  В  этой   комнате   раз   в   месяц
патологоанатомы   города   собирались   на   прозекторские    конференции.
Проводились консилиумы по биопсиям.
     - Расскажи еще раз подробно, кто он, что он, твой  больной:  возраст,
профессия, с чем поступил к тебе, - попросил Сивак.
     Костюкович повторил, историю болезни Зимина он знал уже наизусть.
     - У спортивного врача карточка  Зимина  не  сохранилась,  но  по  его
рассказу парень был абсолютно здоров, - сказал Костюкович. - С матерью,  к
сожалению, поговорить не удалось, после всего не смог себя заставить пойти
к ней.
     - Жаль... Ну что ж, приступим, - Сивак взял коробочку со стеклами.
     Одно за другим он просматривал стекла - одни быстро, другие подольше,
к некоторым возвращался еще раз. Закончив и отстранившись  от  микроскопа,
сказал:
     - Ты понимаешь, что у него с сосудами? Разрушительной  силы  васкулит
[поражение стенок кровеносных сосудов]. Ты почку видел? Это же не  сосуды,
а свечки, из которых повытаскивали фитили!  И  ты  удивляешься,  откуда  у
молодого парня такая гипертония... Не врал ли врач команды, что не замечал
скачков  давления?..  Относительно  этого  твоего  случая  у   меня   есть
предположение. В свое время я занимался васкулитами в связи с инфарктами в
ранних возрастных группах, в группах риска, то есть у  людей  определенных
профессий, связанных  с  химикатами,  гербицидами,  пестицидами,  тяжелыми
металлами, бензином. Тут попадались  мне  работники  складов  и  баз,  где
хранятся моющие средства, бытовая химия, шоферы, ювелиры. И  подтвердилось
вот что... - И Сивак стал излагать Костюковичу то, что могло  произойти  с
Юрием Зиминым.
     Слушая, Костюкович думал: "А ведь не исключено, что так  и  было.  Но
как зацепиться, доказать?"
     - Да, вот еще что, - вспомнил Костюкович. - У этого  парня  на  левом
локте был бурсит.  Его  вскрыли,  но  ранка  так  и  не  зажила,  осталось
отверстие со спичечную головку, вроде свища.
     - Это еще одно доказательство того, о чем я тебе  сейчас  говорил:  у
людей  данной  категории  нарушена  трофика   [трофические   нарушения   -
патологические изменения в  клетках  и  тканях,  как  следствие  нарушения
доставки питательных веществ к клеткам  и  элементам  ткани],  раны  плохо
заживают. Тоже хороший эпизод  для  кандидатской.  Ты  стекла  сбереги,  -
сказал на прощанье Сивак.
     - Разумеется...



                                    21

     - Что ж, Иван, будем считать, нам повезло,  -  выслушав  Михальченко,
сказал Левин.
     -  Почему  повезло?  Просто  мы  правильно  сработали,  -   подмигнул
Михальченко. - Ах, как хотелось мне этого шоферюгу взять с поличным!
     - У нас с тобой, как в старом анекдоте: есть  кого,  но  негде;  есть
где, но нечем.
     - У меня получилось иначе, Ефим Захарович: есть где  и  чем,  да  нет
кого, - засмеялся Михальченко. - Ну что, будем в ГАИ обращаться?
     - Непременно. Стасик здесь?
     - Да.
     - Вот я и поеду в ГАИ. Начальник областной ГАИ сказал,  что  могу  от
его имени, есть там некий старший лейтенант Рудько...


     Городская ГАИ находилась почти на выезде из города, на  магистральном
шоссе. Двухэтажное здание стояло в ремонтных лесах. Левую  сторону  фасада
уже красили каким-то ужасным  лиловым  цветом.  Боясь  запачкаться,  Левин
осторожно пробрался к центральному входу и узнал у  дежурного,  где  найти
старшего лейтенанта Рудько.
     В кабинете сидели двое, оба  в  штатском.  Оба  одновременно  подняли
головы, когда вошел Левин.
     - Мне нужен старший лейтенант Рудько, - сказал Левин.
     - Я Рудько.
     - Моя фамилия Левин. Я сотрудник  сыскного  бюро  "След".  К  вам  по
рекомендации начальника областного ГАИ.
     - Садитесь. Чем могу быть полезен?
     Левин изложил.
     - Что требуется от меня?
     - Установить, какой организации принадлежит этот  "рафик"  и  фамилию
водителя. Вот регистрационный номер, - Левин протянул листок бумажки.
     - И все?
     - Не совсем.
     - Хорошо. Посидите минутку, - Рудько вышел.
     Левин посмотрел в окно, выходившее во внутренний двор. Там стояло три
патрульных   машины,   несколько   помятых,   с   выбитыми   стеклами,   с
развороченными крыльями и  вставшими  дыбом  капотами  "Жигулей",  "Волг",
"Москвичей".
     - Что это у вас за бюро такое?  -  нарушив  молчание,  спросил  вдруг
следователь, сидевший за другим столом.
     - Частный сыск, - коротко ответил Левин.
     - И что же вы ищите?
     Так же коротко Левин просветил любопытного.
     - Ну, а если муж подозревает жену, возьметесь,  чтобы  проследить  за
нею и установить любовника?
     - На вашем месте я бы занялся этим самостоятельно.
     - Мне не нужно, я абстрактно интересуюсь.
     - Если муж дурак, то, пожалуй, поможем.
     Вернулся Рудько.
     - Машина принадлежит пивзаводу. Фамилия закрепленного за нею водителя
Дугаев Равиль Гилемдарович, - сказал Рудько.
     - Кому? Пивзаводу?! - ахнул Левин.
     - Что, не сходится? - спросил Рудько.
     - Нет, вот теперь вроде начало  сходиться,  -  уже  спокойно  ответил
Левин.
     - Что от меня требуется еще?
     - Можете нам помочь. А, возможно, и себе, - схитрил Левин.
     - Каким образом?
     - Хорошо бы сделать вот что... - Левин начал излагать свой план.


     У Михальченко сидела какая-то дама лет пятидесяти, лицо ее было густо
покрыто румянами, глаза увеличены  черной  и  синей  красками,  на  голове
возвышалась скирда волос. На женщине была белая юбка  и  белый  пиджак  из
тончайшей лайки.
     - Ты скоро освободишься? - спросил вошедший Левин.
     - Да, мы уже заканчиваем, - ответил Михальченко, и Левин уловил в его
глазах еле сдерживаемый смех.
     - Я вас очень прошу, возьмитесь. Я ведь не "деревянными" оплачу  ваши
услуги, а валютой, СКВ, понимаете?
     - Понимаю. Договоримся так: вы подробно изложите все это  на  бумаге,
все данные, а мы это рассмотрим на правлении и решим.
     Дама выплыла из кабинета, как белый круизный лайнер из  гавани,  дымя
копной высветленных перекисью волос.
     - А это чего хотела, валютная? - спросил Левин.
     -  Ее  восемнадцатилетняя  дочь  спуталась  с  каким-то  сорокалетним
кобелем, - сквозь смех рассказывал Михальченко. - Вот мамаша и хочет знать
все о своем возможном зяте: кто да что, не женат ли. Даже такую  мелочь  -
не импотент ли.
     - Это не мелочь, Иван. Она  права,  -  ухмыльнулся  Левин.  -  Неужто
возьмешься?
     - А почему нет? А насчет того, что решать будем на правлении - это  я
так, мозги ей пудрил, цену нам набивал... Что слышно? Были в ГАИ?
     - Был. С Рудько договорился. Думаю, работать с ним сподручней тебе, а
не мне. Я уже стар, а вы оба  молоды,  оба  милиционеры,  быстрее  найдете
общий язык.
     - Пусть так, - согласился Михальченко.
     - Знаешь, чью машину ты "пас"? Пивзавода! Рудько установил.
     -  Во  как!  -  воскликнул  Михальченко.  -  Неужто  в  масть  у  нас
получилось?!
     - Пока еще ничего не получилось, Иван, пока только эскизец.  Красивое
слово - "эскизец", а? Вот когда ты и  Богдан  Максимович  Рудько  поглубже
прорисуете его, тогда и увидим - в  масть  или  мимо.  Так  что  старайся,
валютный гангстер... Завтра суббота, поезжай к нему в понедельник прямо  с
утра...



                                    22

     Доктор Каширгова снова прилетела в пятницу вечером, чтобы  субботу  и
часть воскресенья побыть дома, - обиходить своих мужиков  -  восьмилетнего
сына и мужа. Родители Каширговой жили в Кабарде  -  в  Баксане,  и  отъезд
Каширговой  на   курсы   лег   определенным   бременем   на   свекровь   -
семидесятилетнюю, страдавшую тромбофлебитом, жившую к  тому  же  в  другом
конце города...
     В воскресенье утром Каширгова позвонила Костюковичу:
     - Марк, здравствуйте. Это Каширгова.
     - Я узнал вас, Сажи, здравствуйте. Вы совсем вернулись?
     - Нет, на два дня, вечером опять улетаю... Есть новости?
     - Есть.
     - Какие?
     - Неплохие.
     - Давайте встретимся.
     - Когда, где?
     - Скажем,  через  час,  там  же,  где  в  прошлый  раз,  у  агентства
"Аэрофлота".
     - Хорошо...
     Он  обрадовался  ее  звонку.  Может  быть,  не  столько  потому,  что
расскажет о последних событиях, о стеклах как о доказательстве их обоюдной
невиновности, сколько потому, что просто успокоит Сажи,  увидит,  что  она
улыбнется. Она нравилась ему, хотя виделись нечасто и только  в  пределах,
очерченных служебными обязанностями  каждого.  Это  платоническое  чувство
создавало в его  душе  равновесие,  которое  он  стремился  сохранить,  не
нарушить, дабы не рисковать той красивой полутайной,  какая,  он  полагал,
существует  между  ними.   Кто   знает,   рискни   он   внести   некоторую
определенность, как тогда во  время  танца,  когда  попытался  ощутить  ее
плоть, не рухнет  ли  все  вообще,  не  скажет  ли  ему  Сажи:  "Марк,  вы
заблуждаетесь". Ведь до сих пор ни слова не было меж ними на эту тему...
     Как и уговорились, встретились через час. К скамье, на которой сидели
прошлый раз, приближались одновременно, только  с  разных  сторон,  и  еще
издали улыбнулись друг другу.
     - Вот, Сажи, - он достал из кейса коробку со стеклами. - Здесь  почти
все, что нам надо: почки, щитовидка, сердце и прочее.
     Она открыла коробку, взглянула коротко на стекла, стоявшие ребром, и,
закрыв крышку, возвратила их Костюковичу:
     - Держите это у себя до моего возвращения.  Я  вернусь  через  десять
дней... Сивак смотрел их?
     - Смотрел. Он увидел то же, что и вы. Даже несколько больше.
     Она не придала значение фразе "даже несколько больше", ибо не  знала,
что существует причина, по которой Костюкович произнес ее. Он же  не  стал
говорить дальше, потому что еще не все и не до конца знал сам.
     - Мне идти с ними к главному? - спросил Костюкович.
     - Воздержитесь, пока я не вернусь. Я восстановлю протокол вскрытия  и
бланк гистологических исследований. Тогда мы вместе и пойдем  утирать  нос
нашему болвану.
     - Сопли его утирать не хочу, грязные  они,  Сажи,  потом  долго  руки
отмывать надо.
     - Ладно, пусть утирается сам, рукавом своего накрахмаленного  халата,
- засмеялась она. - А, может, все же сходите к нему. Предъявите  стекла  и
скажите, мол, вернется доктор Каширгова, оформит все официально.
     - У меня есть еще один такой клиент -  следователь  прокуратуры.  Как
тут быть?
     - Точно так же. Суньте ему под  нос  стекла,  а  бумажки  пообещайте,
когда я вернусь. Он что, роет копытом землю от нетерпения?
     - Нет, весьма умеренно. Такое  впечатление,  что  хотел  бы  от  меня
избавиться.
     - Ну и прекрасно.
     - Как курсы? Что-нибудь интересное?
     - Ничего особенного. Через десять дней, как только приеду, позвоню...


     Домой Костюкович пришел в хорошем настроении. Сестра это заметила:
     - Что это ты такой, словно под радугой прошел?
     - А тебе все надо знать! - ущипнул он ее легонько за щеку.
     - Я все-таки Аленушка. А ты - Иванушка-дурачок. Уводи ее  от  мужа  и
женись.
     - Не лезь не в свои дела.
     - Разве я лезла?
     - Прости? - он ушел в свою комнату, переоделся в джинсы и  улегся  на
тахту.
     Много из того, что казалось ему  странным,  но  не  имевшим,  как  он
полагал, умысла, что было разрозненными эпизодами,  внешне  не  связанными
между собой (а такого в жизни  каждого  человека  немало),  сейчас,  после
разговора с профессором Сиваком во время просмотра стекол  восстановленных
некропсий,  -  сейчас  все  это,  словно  намагниченные   кубики,   начало
сцепливаться  воедино,  обретало  логическую  последовательность,  хотя  и
возникали вопросы. То, что мать Зимина противилась вскрытию  -  объяснимо,
многие родственники умерших возражают. Но может это с  чьей-то  подсказки.
То, что Зимина написала жалобы главврачу и в прокуратуру, тоже  объяснимо:
кто-то же виноват в смерти ее сына. Кто? В данном случае,  конечно,  врач.
Но слишком уж "грамотны" эти жалобы. Подо все  хорошим  фундаментом  легла
кража из архива Каширговой. Совпадение? Или  последовательность  действия?
Хищение совершено квалифицированно: пропал и  весь  исходный  материал,  -
стекла некропсий, а главное - блоки!..
     Было что-то  еще,  недавно  промелькнувшее  в  его  сознании,  но  не
задержавшееся, поскольку показалось случайным, вроде даже нелепым, о чем и
думать-то серьезно не следовало... Он  встал  и  вышел  на  кухню.  Сестра
молола мясо для котлет. Костюкович  подошел  сзади,  обнял  ее  за  плечи,
уткнулся лицом в ее хорошо промытые, еще пахнувшие шампунем волосы.
     - Ты чего? - спросила сестра.
     - Ничего, - вдруг отстранился он и вспомнил: запах стойкого  лосьона!
В машине, где сидели Туровский, Алтунин и Гущин.  Впервые  запах  этот  он
ощутил в тоннеле больницы, когда ночью пошел смотреть свой автомобиль.  Ну
и что?! Мало ли мужиков, которые  любят  кропить  себя  туалетной  водой?!
Потом Погосов обрызгал похожим лосьоном волосы и  одежду  Ирины...  Лосьон
ему кто-то подарил...  Погосова  вообще  можно  бы  вывести  за  скобки...
Однако... В свете того, что  говорил  профессор  Сивак,  по-иному  виделся
Погосов... В загородном ресторане, куда Погосов пригласил Ирину,  были  же
Гущин, Туровский, Алтунин...  Кто  еще?  Какой-то  таможенник...  Что  тут
связывается, как? Чем? Запахом лосьона? Чушь! Связывается ли это вообще?..
Или это мое больное воображение?..
     - Ира, у меня к тебе просьба, - все же сказал он.
     - Какая, братец? Ты не хочешь котлет? Ты не любишь молотое  мясо,  ты
любишь цельное. Это я знаю: бифштекс из вырезки или хороший кусок свинины.
Но в доме нет такого ассортимента.
     - Я не о мясе.  Ты  не  могла  бы  деликатно  выяснить,  кто  подарил
Погосову тот лосьон, которым он тебя поливал, и как он называется?
     - Зачем тебе это? - удивилась сестра.
     - Мне нужно, - упрямо произнес он. - Придет время, объясню.
     - Как хочешь, - она пожала плечами. - Название  я  тебе  могу  сейчас
сказать, запомнила: "Шанель "Эгоист".
     - Симпатично! - засмеялся Костюкович. - Не волнуйся, котлеты  я  буду
есть. А что на гарнир?
     - Я сбалансирую: нелюбимые котлеты и твоя любимая жареная картошка...



                                    23

     Туровский и Гущин стояли у бровки бассейна, наблюдая, как по  дорожке
плывет Володя Покатило. Гущин держал в руке секундомер. Лицо у Гущина было
мрачное.
     - Плохо дело, Олег. Он топчется на месте. Стабильные  результаты,  но
не те, что мне нужны. Старт у него не  идет.  И,  боюсь,  он  никогда  "не
поймает" скорость.
     - А может, еще наберет?
     - Когда? Он как мокрая фанера. Ты его кормишь?
     - Еще бы! Но он начал нос воротить. Я говорю ему: "Дурачок,  возьмешь
Европу, будешь по всему миру ездить, деньжат к тридцати годам накопишь". А
он мне отвечает: "Накоплю, на лекарства".
     - Не дала ему природа - вот и все! А Зимину дала!
     - Ты уже все-таки решил, куда поедем на тренировочные сборы осенью?
     - Куда теперь поедешь? Раньше раз-два - и  укатили  в  ГДР.  Нет  уже
ГДР...
     За их спинами защелкал гравий и на дорожку, ведущую к бассейну, из-за
ровно подстриженных кустов вышел Ягныш.
     - Чего он, мудило,  в  форме  ходит,  сегодня  же  выходной  день!  -
недовольно произнес Гущин. - В общем, с  Володей  Покатило  повозимся  еще
месяц. Если он застынет на этих результатах, - пусть едет  в  Будапешт,  -
сказал Гущин.
     - А кого на Европу?
     - Есть у меня на примете  одно  "свежее  мясо".  В  "Трудрезервах"...
Подробности потом, - он умолк. К ним подошел Ягныш.
     - Привет, мужики, - поздоровался он.
     - Что это ты при параде, Федя? Сегодня никак день отдыха  трудящихся,
суббота? - спросил Гущин.
     - Мы, таможенники, христиане, у нас и в субботу совещания случаются.
     - Понятно.
     - Поплавать пришел? - спросил Туровский.
     - Нет. Был здесь недалеко, шел мимо, решил заглянуть.
     - Потерпи, сейчас закончим, зайдем ко  мне  пивка  попьем,  -  сказал
Гущин.
     - Спасибо, но я спешу,  обещал  сына  на  аттракцион  сводить...  Как
клиенты? Рассчитались?
     - Быстрый ты, Федя, - сказал Гущин.  -  Погодить  маленько  надо.  Не
нужно им сюда скопом ездить.
     - А тебе, что не терпится? Ты же знаешь,  мы  фирма  солидная,  слово
держим, - сказал Туровский.
     - Это я знаю. Просто сейчас некоторые обстоятельства прижали:  долги,
и дачу надо успеть до осени закончить.
     - Успеешь, - сказал Туровский.
     - Тихо, вы!  -  оборвал  их  Гущин,  заметив  приближавшегося  Володю
Покатило, вылезшего из бассейна.
     - Ты пройдись с Федей, Олег, а я с Володей поговорю... Извини,  Федя,
работа, - отходя от них, произнес Гущин...



                                    24

     Михальченко приехал к Рудько к началу рабочего дня. Поняли друг друга
быстро, через несколько слов были на "ты",  выяснилось,  что  много  общих
знакомых, что Рудько слышал историю, как бандит стрелял в Михальченко...
     - Так как разыграем, Богдан? - спросил Михальченко.
     - Я пригласил Дугаева сюда.
     - Как его по отчеству?
     - Равиль Гилемдарович... Скажу ему, что  по  старому  делу  открылись
новые обстоятельства.
     - А что за дело? Судили?
     - Нет. Кто-то отмазал. Видно, и свидетелям  сунули  -  отказались  от
показаний. А был у него странный наезд. То ли сбить хотел, то ли попугать.
Это возле таможенного перехода в Польшу. Пострадавший - поляк. Он  побежал
из туалета к своему "BMW" через шоссе. Тут  Дугаев  и  зацепил  его  своим
"рафиком".
     - Живой остался?
     - Живой. Переломы тазобедренного,  ребер,  ключицы.  У  поляка  нашли
восемь тысяч  "зеленых",  две  иконки  и  царских  "рыжих"  тридцать  штук
пятерками.
     - Ты - следователь ГАИ. Для каждого водилы это звучит. А в какой роли
я буду? - спросил Михальченко.
     - Это не его ума дело. Раз ты тут, - пусть гадает, кто  ты  и  зачем,
пусть понервничает. А скажу я Дугаеву еще вот что: в  связи  с  угонами  и
раскурочиванием машин проверяли гаражи, хотели бы посмотреть и его  гараж,
тем более что там  на  пустыре  нашли  на  прошлой  неделе  распотрошенную
"семерку".
     - Годится, - согласился Михальченко. -  А  по  ходу  разговора  будет
видно, когда и как мне включиться...
     Прошло полчаса. Дугаев, приглашенный к девяти,  не  появлялся.  Ждали
его еще минут сорок, наконец Рудько сказал:
     - В прежние времени он бы за полчаса до назначенного  времени  маялся
бы уже перед моей дверью.
     - Богдан, чего нам терять время? Давай на всякий случай  смотаемся  к
его  гаражу.  Вдруг  он  там  что-нибудь  химичит.  Дежурного  предупреди:
появится, - пусть ждет, сука.
     - Поехали! - согласился Рудько.
     Машину Стасик остановил там же, наверху, где и в прошлый  раз,  когда
следили за Дугаевым.
     - Смотри, дым, - обратился Михальченко к Рудько.
     - Тут недалеко городская свалка, всегда что-нибудь горит, - отозвался
Рудько. - Где его гараж?
     - Вон, металлический, слева, - вытянул руку Михальченко.  -  Ну  что,
спустимся?
     - Пошли.
     Они вылезли из машины и двинулись в низину.
     Гараж Дугаева был заперт на три висячих  замка.  Михальченко  пытался
найти какую-нибудь щель меж створками ворот, но не смог - все было  плотно
подогнано. Лишь на  земле  у  входа  валялось  несколько  белых  комочков.
Михальченко присел, поднял один.
     - Это гранулы из похищенных мешков. Просыпал, когда привез.
     - А может, когда вывозил в другое место? - сказал Рудько.
     - Тоже справедливо.
     - Едем к Дугаеву домой, - решительно сказал Рудько.
     - Ты что, знаешь, где он живет?
     - У меня в блокнотике все что нужно про него...


     Жена Дугаева открыла им сразу.
     - Храбро открываете, так нельзя, - сказал Рудько.
     -  Я  в  "глазок"  увидела,  что  милиционер...  Что-нибудь  с  мужем
случилось? - взволнованно спросила она.
     - Вроде ничего. А что с ним могло случиться?
     - Знаете, за рулем всяко бывает.
     - Нет, мы по другому делу. Возле вашего гаража нашли угнанную машину.
Мы хотели поговорить с ним, может он чего заметил... У вас что  в  гараже?
Машина?
     - Старый  мотоцикл  мужа.  Машину  мы  в  позапрошлом  году  продали.
Собирались новую покупать. Муж хотел гаражную коробку на хороший фундамент
поставить, утеплить...
     Пока Рудько разговаривал, Михальченко молча и  осторожно  разглядывал
хозяйку и комнату, в которую она их привела. Невысокая полная женщина  лет
сорока в длинном синем шелковом  халате  с  большими  розовыми  цветами  и
широкими раструбами рукавов. В комнате много ковров - на полу и на стенах,
и много посуды в двух сервантах: фаянс, фарфор, хрусталь. В  общем  ничего
особенного...
     - ...Нет, не сказал, знаю, что сегодня утром собирался к вам в ГАИ, -
ответила женщина на вопросы Рудько. - А на рассвете срочно уехал.
     - Куда?
     - В командировку, на Волынь сказал.
     - Надолго?
     - На  два-три  дня...  Нет,  вы  что-то  скрываете,  что-то  с  мужем
случилось, - она обвела вопрошающим взглядом обоих.
     - Что с ним могло случиться? - неопределенно ответил Рудько.  -  А  с
чего бы такая срочность ехать на Волынь?
     - Ей богу не знаю. В нашей семье не принято, чтоб женщина  вникала  в
мужские дела.
     - Ну что ж, подождем его возвращения.
     - Он что, должен будет к вам явиться?
     - Конечно.
     - Хорошо, я ему передам сразу же...
     Она проводила их до двери.
     - А на цепочку все-таки возьмите, - посоветовал Михальченко...
     Когда вернулись в ГАИ, Рудько сказал:
     - Как хочешь, а не мог он храбро плюнуть на приглашение зайти ко мне.
Опоздать - ладно, куда ни шло,  но  не  явиться  совсем...  Что-то  срочно
погнало его на Волынь.
     - Позвони-ка завгару, Богдан. Надо проверить, точно ли, что уехал  на
Волынь, когда и зачем.
     Рудько посмотрел на часы:
     - Сейчас перерыв, после обеда позвоню...


     - У себя? - спросил Костюкович, входя в приемную главного врача.
     -  Вышел  во  вторую  реанимацию,  сказал  -  ненадолго,  -  ответила
секретарша.
     Костюкович сел  на  стул,  решил  ждать,  очень  уж  хотелось  видеть
физиономию этого жлоба, когда выложит ему на стол коробку со стеклами.
     Главный пришел минут через пятнадцать. Заметив сидевшего Костюковича,
ничего не спросив, скрылся в кабинете.
     - Доложите, пожалуйста, ему,  что  я  по  важному  делу,  -  попросил
Костюкович секретаршу.
     Она ушла в кабинет, а вернувшись, сказала:
     - Заходите...
     - Слушаю вас, доктор  Костюкович.  Что  за  экстренность?  -  как  бы
заранее раздражаясь, спросил главный, едва Костюкович вошел.
     - Вот, - поставив на письменный стол коробку, Костюкович открыл ее. -
Это стекла некропсий умершего у меня больного Зимина.
     - Откуда же они появились? Они же были похищены.
     - Стекла сделаны в лаборатории профессора Сивака  с  блоков,  которые
туда передала доктор Каширгова. Когда она вернется с  курсов,  восстановит
по ним протокол вскрытия и бланк гистологического исследования.
     - Каким образом блоки оказались на кафедре?
     - Доктор Каширгова передает туда блоки наиболее  интересных  случаев.
По просьбе профессора Сивака.  Они  делают  стекла  для  учебных  пособий.
Надеюсь, вы не усматриваете в этом криминала? - Костюкович знал,  что  при
всей напыщенности и хамстве сидевший перед ним человек страдал  комплексом
неполноценности из-за своего невежества и  потому  испытывал  робость  при
словах "кафедра", "профессор". - Вот,  собственно,  и  все,  -  Костюкович
поднялся и бесцеремонно забрал из-под носа главного коробку со стеклами.
     - Вы что, уносите это? - спросил главный.
     - Разумеется, стекла-то чужие, доктора  Каширговой.  Мне  писать  еще
одну объяснительную в связи с новыми обстоятельствами?
     - Ничего не надо, - буркнул главный...
     "С этим все, - подумал Костюкович, спускаясь по лестнице. - Теперь  -
в прокуратуру..."


     Следователь откровенно удивился, когда, ответив "Входите" на  стук  в
дверь, увидел Костюковича. Но сказал служебно-любезно:
     - Садитесь, доктор.
     - Я вас долго не задержу, - Костюкович извлек  из  кейса  коробку  со
стеклами,  объяснил  их  происхождение  и  добавил:   -   Скоро   вернется
патологоанатом доктор Каширгова, и вы получите копии протокола вскрытия  и
гистологических исследований.
     - Ну вот и прекрасно! - обрадовался следователь, и Костюкович  понял,
что радость эта  относится  не  к  нему  -  просто  человек  доволен,  что
избавляется от хлопотного дела и жалобу матери Зимина можно будет похерить
коротенькой отпиской. -  Благодарю  вас,  доктор,  -  сказал  следователь,
возвращая Костюковичу коробку со стеклами...


     - Ну что, будем звонить? - спросил Рудько, дожевывая булку  с  куском
колбасы. - Ох, какая с тебя большая бутылка, Иван!
     - Это за что? - спросил Михальченко.
     - Как за что?  Вожусь  я  с  твоим  делом,  а  у  меня  своей  работы
невпроворот.
     - Ты что, так уж уверен, что дело это мимо тебя боком пройдет?
     - Чего не знаю, по тому и не скучаю. Слышал такую поговорку?
     - Ладно, звони, будет тебе бутылка.
     Рудько набрал номер телефона заводского коммутатора:
     - Девушка, из ГАИ говорят, мне завгара, соедините.
     Сквозь треск и шелестение в трубке послышался голос:
     - Кого надо?
     - Завгара.
     - А кто спрашивает?
     - Следователь ГАИ, старший лейтенант Рудько.
     - Я и есть завгар.
     - Где находится ваш водитель Дугаев?
     - В командировке.
     - Когда уехал?
     - Утром сегодня, в половине девятого.
     - Куда?
     - На Волынь за хмелем.
     - На своем "рафике"?
     - Нет, на бортовом "ЗИЛе".
     - Номер, серия?
     - МНО 44-86.
     - Кто послал?
     - Отдел снабжения и сбыта.
     - Спасибо. Пока все.
     - Случилось чего с ним? - спросил завгар.
     - Пока все в порядке, - сказал  Рудько,  завершая  разговор,  который
Михальченко слушал по параллельному аппарату. - Слышал?
     - Да.
     - Вот  и  кумекай...  Может,  на  сегодня  хватит?  Мне  еще  в  одно
автохозяйство съездить надо.
     - А когда бутылку разольем? - спросил шутливым тоном Михальченко.
     - Я тебе напомню, не беспокойся...


     Вернувшись в бюро, Михальченко  пересказал  Левину  все,  что  они  с
Рудько выяснили и сделали.
     - Значит, наследил? - спросил Левин, имея в виду те несколько гранул,
которые Михальченко нашел у ворот гаража Дугаева.
     - Только непонятно, когда  они  высыпались:  когда  привез  мешки  со
склада, или когда, возможно, перепрятывал их.
     - Существенная разница, - заметил Левин.
     - Это уточним, как только прихватим его.
     - Ну-ну...
     - Жена Дугаева сказала, что  накануне  вечером  говорил  он  ей,  что
наутро должен ехать в ГАИ. А вместо этого вдруг укатил на Волынь.
     - А может он не сам придумал эту поездку, а по чьей-то команде? Да  и
на машине, закрепленной не за ним, а за другим водителем.
     - Завгар говорит, что послал Дугаева на Волынь в  отдел  снабжения  и
сбыта, - уточнил Михальченко.
     - Так может мне позвонить туда, попробовать узнать,  почему  они  так
срочно откомандировали Дугаева? - Левин потянулся к телефону.
     - Подождите, Ефим Захарович, - остановил его Михальченко. - Есть  два
вопроса, которые Рудько не задал жене Дугаева и завгару. Я  только  сейчас
подумал об этом. - Давайте-ка сперва я позвоню завгару, а потом  съезжу  к
Дугаевой, -  он  заглянул  в  свой  блокнот  и  набрал  номер  коммутатора
пивзавода.  -  Девушка,  пожалуйста,  завгара  мне...  Алло,  гараж?   Мне
завгара... Это опять из ГАИ старший лейтенант Рудько. Меня  интересует,  с
каким документами поехал Дугаев на чужой машине? Так... Так...  Ясно...  А
почему  не  хозяин  грузовика?  Что?..  Ага,  понятно...  А  как   звонить
начальнику отдела снабжения и  сбыта?  Как?  5-13?  Ясно...  А  фамилия?..
Деркач?.. Спасибо, - Михальченко опустил трубку, сказал Левину: -  У  него
техталон, серия "С", копия техпаспорта  водителя  грузовика,  который  уже
неделю бюллетенит, доверенность и прочие документы. Завгар все это имеет у
себя на случай, если  нужно  кого-то  посадить  на  другую  машину.  Номер
телефона начальника отдела  сбыта  5-13.  Фамилия  Деркач.  Теперь  можете
звонить,  а  я  подскочу  быстренько  к  мадам  Дугаевой,  -   Михальченко
направился к двери.
     Но  звонить  туда  Левин  передумал,  решил   дождаться   возвращения
Михальченко, а позвонил Чекирде, имея на уме что-то свое. Тот оказался  на
месте.
     - Артур Сергеевич, вы кого-нибудь  на  пивзаводе  знаете?  -  спросил
Левин.
     - Замдиректора по  строительству  и  начальника  отдела  снабжения  и
сбыта.
     - Какие у вас с ним отношения?
     - В сущности никаких.
     - Кто-нибудь из них интересовался, как идут у вас дела?
     - Нет.
     - Кто первый получает сведения о прибытии  груза  для  вас  и  о  его
характере? Завскладом?
     - Нет, прежде всего таможня.
     - Мощность вашего будущего завода велика?
     -  Достаточная,  чтобы  через  год-два  обеспечить  город  и  область
баночным пивом. А потом, когда  смонтируем  еще  две  линии,  будем  иметь
резерв для других регионов, по бартеру, скажем, за сахар.
     - А какова будет стоимость банки пива?
     - Точно мы еще не скалькулировали, но,  думаю,  процентов  на  десять
будет дешевле, чем государственное.
     - За счет чего?
     -  За  счет  себестоимости,   современной   технологии,   линии   все
автоматизированы, электроника, минимальное количество  людей...  А  почему
вас все это интересует?
     - Такой уж я уродился,  любопытный...  Договариваемся  так:  без  нас
ничего не предпринимайте, и Боже вас упаси появиться в эти дни на  складе.
Вы поняли?
     - Не совсем.
     - Это не страшно. Главное - чтоб вы мои слова поняли, а что за ними -
это уж мои заботы.
     - Не возражаю, лишь бы был результат.
     - Вот и славно. До свидания...


     На этот раз Дугаева открыла не так быстро. Она была уже не в  халате,
причесана, чуть подкрашена, в коридоре стояла сумка.
     - Еще минут пять, и  вы  бы  меня  не  застали.  С  мужем  ничего  не
случилось?
     - Нет-нет... Вы извините, что я опять... У меня к вам вопрос:  вы  не
слышали, чтобы вчера или сегодня утром муж ваш разговаривал  с  кем-нибудь
по телефону, или, может, кто звонил?
     Она задумалась, потом сказала:
     - Вчера он на работу не ходил, у него под коронкой зуб заболел, пошел
к стоматологу, просидел там: всюду  очереди,  сперва  к  врачу,  потом  на
рентген, потом к  технику,  мост  снимать  надо  было.  Почти  целый  день
угробил. А вечером перед концом дня куда-то звонил. Наверное,  на  работу,
громко кричал, просил: "Девушка, девушка, вы слышите меня? Дайте 5-13".  У
них там коммутатор - жуть!
     - А с кем говорил, о чем?
     - Вот этого не слышала, я вышла к соседке, у меня соль кончилась.  Вы
правду говорите? С мужем ничего не случилось?
     - Что может случиться с опытным водителем? - улыбнулся Михальченко. -
Скажите, а где муж держит ключи от гаража?
     - В ящичке, в кухонном серванте.
     - Вы не могли бы посмотреть, на месте ли они?
     - Конечно, могу, одну минутку, - она пошла в кухню,  он  слышал,  как
выдвигался и задвигался ящик.  Когда  вернулась,  сказала:  -  Вы  знаете,
ключей нет. Наверное, он забыл выложить.
     - Наверное, - улыбнулся Михальченко. - Извините за беспокойство.
     - Ничего, пожалуйста, - она проводила его до двери...



                                    25

     Когда сестра пришла с работы, Костюкович был дома. Сели обедать.
     - Ты сегодня идешь на ночь? - спросила сестра.
     - Да.
     - Отделение забито?
     - Нет, места есть. Тебе положить кого-то надо?
     - Упаси Бог! Так просто спросила.
     - Я был у главного и в прокуратуре. Показал им стекла.
     - Чем кончилось?
     - Следователь обрадовался, мы хорошо расстались. А наш жлоб проглотил
ежа, но сделал вид, что это гладкая устрица.
     - Я выполнила твою просьбу, узнала, кто подарил Погосу лосьон.
     - Кто же?
     - Этот шустрый Сева Алтунин.
     - Странно. Что солидного Погосова может связывать с этим прохиндеем?
     - Я уже говорила тебе, что общительность Погосова не знает  меры,  он
обрастает людьми без разбора.
     - А он не сукин сын?
     - Погос?! Ну что ты! Он очень добр. Просто безалаберный,  всеядный  в
знакомствах. Почему тебя это так интересует?
     - Просто возникла одна ситуация. Хочу разобраться.
     - Что за ситуация? При чем здесь Погос?
     - Пытаюсь понять. Пойму до конца - расскажу.
     - Что тебе дать с собой на ночь?
     - Плавленые сырки есть?
     - Есть.
     - Сделай бутерброды с колбасой, плавленый сырок и помидоры.
     - Хватит?
     - Вполне...


     Курсы сократили на неделю: профессор, который  вел  один  из  циклов,
срочно уехал куда-то в Россию, где у него умерла сестра. И Сажи на  неделю
раньше вернулась домой.
     Квартира была запущена, накопилось грязное белье. Стирального порошка
в доме не оказалось. Взяв большую сумку, она ушла в город, купила порошок,
заглянула на рынок, вернулась, затолкала белье в "Вятку", убрала квартиру,
позвонила свекрови, что в школу за сыном пойдет  сама.  Так  прошел  день.
Вечером, выкупав сына, уложила спать, почитала ему на ночь сказку,  и  он,
счастливый, что мама приехала, спокойно  заснул.  Муж  вернулся  с  работы
поздно. Человек молчаливый, замкнутый,  он  никогда  не  вникал  ни  в  ее
работу, ни в домашние дела. После первых трех-четырех  лет  замужества  ей
стало казаться, что он поглощен одним: догнать какую-то свою жар-птицу, но
с каждым годом птица эта улетала все дальше. Муж был старше на  тринадцать
лет, и сейчас, после двенадцати  лет  замужества,  она  ощутила,  что  эта
разница как бы удвоилась. И Сажи примирилась.
     Посидев с полчаса, они немногословно  поговорили,  и  каждый  занялся
своим. Сажи ушла  на  кухню,  где  был  второй,  параллельный,  телефонный
аппарат, и позвонила Костюковичу домой. Сестра его ответила,  что  тот  на
дежурстве. Сажи набрала  ординаторскую,  долго  никто  не  отвечал,  затем
трубку сняла дежурная сестра и сказала, что  доктора  вызвали  в  приемный
покой...
     Утром следующего дня Сажи вышла на  работу.  В  отделении  ничего  не
изменилось, не  было  никаких  новостей,  шла  все  та  же  спланированная
больничная жизнь: вскрытия, биопсии, некропсии... И на ее вопрос: "Что тут
нового" - Коваль, замещавший Сажи, ответил: "Перчаток и скальпелей как  не
хватало, так и не хватает..."
     Побыв с  час  у  себя,  она  пошла  в  главный  корпус,  заглянула  в
ординаторскую 2-й неврологии, но  ей  сказали,  что  Костюкович  в  палате
тяжелого больного. И она направилась к главврачу...


     - Так что, господин Михальченко, будем делать?  -  спросил  Левин.  -
Рискнем?
     - В ваших соображениях нет ни одного изъяна. Кроме одного,  -  сказал
Михальченко.
     - А именно?
     - Вдруг все окажется не так. Можем напороться.
     - Ну давай еще раз пройдемся по моему сценарию. Я буду говорить, а ты
сокрушай его, возражай, предложи что-нибудь свое. Не обижусь.
     - В том-то и дело, что у меня все вразброс, а соединить нечем. Что ж,
давайте рискнем. Вы Чекирде высказывали свои предположения?
     - Нет, еще рано, - ответил Левин.
     - Значит, делаем так: я отправляюсь с Рудько на пост ГАИ на Волынское
шоссе, перехватываем Дугаева. Вы сидите здесь и ждете моего  звонка.  Если
наш разговор с Дугаевым что-то даст, я звоню  вам  и  вы  сразу  же  -  на
пивзавод. И Бог нам в помощь!
     - Дрожат коленки?
     - У меня всегда, в таких  случаях,  когда  хожу  втемную,  начинается
нервная зевота. А у вас?
     - Закладывает уши.
     - И сейчас?
     - Вроде еще нет, слышу тебя хорошо.
     - Значит, завтра мы с Рудько едем встречать Дугаева.


     Главврач принял ее сразу, и Сажи, едва увидев его  подобревшую  вдруг
физиономию, почувствовала, как у нее натянулась кожа на скулах и  по  лицу
пронесся горячий ветер - признаки закипавшего гнева. Но  сдержавшись,  она
сухо поздоровалась и так же сухо сказала:
     - Доктор Костюкович вам уже сообщил, что стекла Зимина  у  нас  есть?
Через два-три дня я представлю вам протокол вскрытия и бланк гистологии.
     - А большего и не нужно, Сажи  Алимовна!  -  с  энтузиазмом  произнес
главврач, словно только на нее и надеялся. - Работайте спокойно.
     - Я принесла вам заявление: из больницы я ухожу. В конце месяца, -  и
она положила ему на стол листок бумаги.
     - Как?! Почему? - оторопел главный. Каким бы он ни  был,  он  все  же
понимал, что найти равного ей завотделением будет очень  трудно,  непросто
будет найти и такого патогистолога, как  Каширгова.  -  Ну  что  вы,  Сажи
Алимовна! Не спешите,  подумайте.  Ну  произошло  недоразумение!  Инцидент
исчерпан. Я вас не отпущу.
     - Это не недоразумение. И вы прекрасно понимаете, о чем  речь.  После
этого мы не сработаемся. Я ухожу на  кафедру.  У  профессора  Сивака  есть
место  ассистента.  Вы  много  потеряете,  если  от  вас  уйдет  и   такой
невропатолог, как Костюкович. До свидания, - круто повернувшись, она вышла
из кабинета.



                                    26

     Минут за тридцать Михальченко и Рудько добрались  до  стекляшки-будки
поста ГАИ на Волынском шоссе. Дежуривший рябой  старшина,  поняв,  что  от
него требуется, вышел и занял место у разделительной  линии  на  "островке
безопасности" - овальном пятачке, возвышавшемся над шоссе  сантиметров  на
пятнадцать-двадцать.
     - Ну что, будем загорать? - вздохнул Михальченко и  глянул  на  часы.
Была половина девятого утра. - Знать бы сколько.
     - Кто знает. Тут Дугаев нами распоряжается, -  отозвался  Рудько.  Но
завгар сказал мне, что Дугаев сегодня должен обязательно вернуться.
     - Хоть бы почитать что, -  Михальченко  окинул  взглядом  столик,  на
котором, кроме многоканального телефона-коммутатора ничего не было.
     - Может, сгоняем в "подкидного"? - спросил Рудько.
     - А карты?
     - Это добро найдем, -  Рудько  вытянул  ящичек  стола  и,  порывшись,
извлек колоду замусоленных карт. - Сдавай.
     Сколько партий они сыграли, Михальченко  не  помнил,  время  тянулось
медленно. Около часа дня они пошли в  придорожный  буфет,  сколоченный  из
толстых  фанерных  щитов,  стоявший  между   магазином   автозапчастей   и
заправочными колонками. Буфет был почти пустой - всех  отпугнули  цены,  а
прежде тут  всегда  было  полно  шоферов-"дальнобойщиков".  Взяли  по  две
чашечки кофе и по пачке вафель. Когда вышли, Михальченко сказал:
     - Ты иди, Богдан, а я в туалет схожу.
     Возвращаясь из туалета,  увидел,  что  старшина,  остановив  какой-то
"ЗИЛ", разговаривал с шофером, сидевшим в кабине, лица его Михальченко  не
видел, но по номеру на борту понял: это  та  машина,  которую  они  ждали.
Михальченко быстро пошел в будку, где сидел Рудько.
     - Дугаев прибыл, - коротко сообщил он Рудько.
     Минут через пять вошли старшина и Дугаев.
     - Вот, товарищ старший лейтенант, ездит, а техосмотр не прошел. - Уже
три месяца просрочено, - старшина положил перед Рудько документы Дугаева.
     Рудько стал медленно  молча  перелистывать  бумажки,  нарочито  долго
читал, а Михальченко осторожно разглядывал Дугаева.
     - Что же это вы, Дугаев? - спросил наконец Рудько.
     - Машина не моя, товарищ старший лейтенант.
     - Куда ездили?
     - На Волынь. Надо было в одном хозяйстве получить хмель.
     - А кто послал вас?
     - Начальство.
     - Кто именно?
     - Начальник отдела снабжения и сбыта.
     - Фамилия?
     - Деркач Алевтина Сергеевна.
     - Она что, не знала, что машина не прошла техосмотр?
     - Наверное, нет.
     - А почему завгар ей не сказал?
     - Не знаю.
     - Ну а вы-то сами? Не дитя ведь. Почему не сказали ей.
     - Да как-то так вышло, вроде срочно.
     - Вы когда узнали, что предстоит ехать на Волынь?
     Дугаев задумался. Явно прикидывал, как ответить, поскольку  не  знал,
что на уме у Рудько. Наконец произнес:
     - За три дня до поездки.
     - Вот видите, а вы говорите "срочно". А мы ведь вас ждали, Дугаев,  -
Рудько посмотрел на Михальченко. - Это я вас приглашал к девяти утра.  Моя
фамилия Рудько. А вы сели и уехали. Если знали за три дня о  командировке,
почему же не предупредили, что не явитесь?
     - Так как-то получилось. Вы уж извините, товарищ старший лейтенант.
     - У вас накладная на груз есть?
     - А как же! - Дугаев извлек из бокового кармана тонкие листки.
     Просматривая их, Рудько как бы между прочим спросил:
     - У вас гараж есть?
     - Личный, что ли?
     - Личный.
     - Есть. Правда, металлический.
     - Какая машина в нем стоит?
     - У меня сейчас машины нет. Продал. Там старенький мотоцикл.
     Михальченко видел по глазам Дугаева, что тот,  иногда  поглядывая  на
него, пытается понять, кто этот в штатском, какова его роль тут?
     - Нескладно  получается,  Дугаев,  -  произнес  молчавший  все  время
Михальченко. - Говорите, что о поездке знали за три дня.  А  жене  сказали
накануне вечером, что назавтра собираетесь в ГАИ, но позвонила  Деркач,  и
утром укатили на Волынь. Так кто врет, Дугаев, вы или ваша жена?
     Не давая ему опомниться, Рудько спросил:
     - Вы давно были в своем гараже?
     - Давно, наверное, месяца два назад.
     - Что в нем хранится? - спросил Рудько.
     - Кроме старого мотоцикла - ничего.
     - Может, сдавали гараж в аренду?
     - Нет.
     - Дугаев, я давненько работаю  в  угрозыске,  -  вдруг  мягко  сказал
Михальченко. - Да и следователь Рудько тоже,  как  понимаете,  не  пальцем
деланный. Как думаете, кому из нас сейчас легче - вам или нам?
     - Вам, - тихо ответил Дугаев. - Вы власть.
     - Не поэтому, - покачал головой Михальченко. - Нам легче потому,  что
мы знаем правду, а вы, прежде чем ответить, вынуждены гадать, сойдется ваш
ответ или, как горбатый, не прислонится к стене, как его ни приставляй.  И
от этого умственного напряжения мысли ваши потеют, а язык фигню  на  фигню
городит.
     - Я что? Я ничего... Все по правде... - нервно крутил Дугаев брелок с
ключами от машины.
     - Где вы храните ключи от своего гаража? - спросил Рудько.
     - Дома, на кухне в ящичке.
     - И сейчас они там?
     - Должны быть.
     - Сколько у вас пар ключей?
     - Одни.
     - А вот ваша жена говорит, что ключей в этом ящичке  нет.  Может,  вы
забыли и случайно захватили с собой? Вы поройтесь в карманах, поищите.
     Уже сбитый с толку, растерявшийся Дугаев начал шарить по  карманам  и
из бокового в куртке извлек ключи.
     - Забыл выложить, - задергал он головой.
     - И два месяца таскали их с собой? - спросил Михальченко.
     - Зачем? - искренне вырвалось у Дугаева. -  Они  обычно  в  ящичке...
А... Ну да... - понял он свой промах и умолк.
     - Облегчить мне вашу душу, Дугаев? - подмигнул Михальченко.
     Тот не ответил, сидел понуро.
     - Тогда слушайте. Вы сделали три ходки со  склада  "Промимпортторга".
Первый раз вывезли ящики с электроникой, во второй - коробки с краской,  а
на днях - пластиковые мешки с гранулами. Все это засунули к себе в  гараж.
Позавчера раненько-раненько вы взяли ключи из ящичка на кухне и уехали  на
Волынь. У меня все складно, Дугаев?
     Дугаев молча мял пальцы так, что они хрустели.
     - Что в гараже, Дугаев? Только не врите, мы же поедем, проверим.
     - Некоторая аппаратура... Чужая...
     - И все? - как бы наивно спросил Михальченко.
     - Да.
     - С аппаратурой разберемся, чья она. А  вот,  куда  девалась  краска?
Когда и куда вы перепрятали мешки с гранулами?  Мы  ведь  нашли  несколько
гранул возле вашего гаража. Мы их не тронули, Дугаев, они там  лежат.  Вы,
конечно, можете сказать, что это мы вам подложили. Есть такой  соблазн,  а
Дугаев? А что, если немножко гранул высыпалось и в  гараже?  А  он  у  вас
заперт  и  ключи  от  него  у  вас.  Вы  все  поняли  теперь?  -  закончил
Михальченко.
     - Понял, - сипло ответил Дугаев.
     - Так где же коробки с краской?
     - Отвез на Волынь... Продал одному слесарю по кузовным работам.
     - А мешки с гранулами?
     - Высыпал на свалку.
     - Теперь вам остается рассказать, кто скомандовал вывезти,  а  вернее
выкрасть груз со склада, как вы узнавали, когда надо приехать на склад  за
грузом. Ведь вы брали именно груз  фирмы  "Золотой  ячмень".  С  чего  бы?
Хотите рассказать все?
     Дугаев долго молчал, возможно, припоминая весь их разговор, места,  в
которых он влетел в ловушки,  и,  убедившись,  что  их  достаточно  много,
слегка кивнул.
     - Только письменно, Дугаев,  так  вам  легче  будет,  -  Михальченко,
осмотревшись, увидел на полочке под стопкой  брошюр  пачку  серой  бумаги,
взял на ощупь и  положил  перед  Дугаевым.  -  Подробно,  Дугаев,  но  без
фантазий. - Потом снял трубку и позвонил в бюро Левину:  "Ефим  Захарович,
не уезжайте, дождитесь меня. Дугаев исповедуется..."



                                    27

     Ночь выдалась тяжелая: до половины третьего вызывали несколько раз на
консультации: в хирургию, в  терапию  и  в  кардиологию,  а  затем  подряд
привезли четыре инсульта,  да  все  тяжелые.  Утром,  когда  ординаторская
заполнилась, коллега сказал Костюковичу, что его разыскивала Каширгова. Он
удивился - знал, что она на курсах,  но  не  знал,  что  вернулась.  После
пятиминутки позвонил ей в отделение.
     - Здравствуйте, Марк. Я уже на месте. Вернулась на неделю  раньше,  -
сказала она. - Вы с ночи?
     - Да. Но я зайду.
     - Заходите, угощу вас кофе...
     Он шел по внутреннему двору уставшей походкой,  ощущая  от  бессонной
ночи тяжесть в затылке и резь в глазах. Он уже был  у  двери  в  отделение
патологической  анатомии,  когда  она  отворилась.  Костюкович  машинально
шагнул  в  сторону,  чтобы  пропустить  выходившего  оттуда  человека.  Им
оказалась миловидная стройная девушка в белом халате и в белой шапочке. Он
узнал ее  не  сразу,  но  узнал.  Она  тоже  придержала  шаг,  видимо,  от
неожиданной встречи, смутилась.
     - Что вы тут делаете? - вырвалось у него.
     - Я тут работаю.
     - Кем?
     - Лаборанткой.
     - Как вас зовут?
     - Аня... Извините, я спешу, - вдруг заторопилась она...
     Каширгова ждала его. Шнур чайника свисал из розетки, на столе  стояла
банка гранулированного кофе "Кафе Пеле", две чашки и сахарница.
     - Совсем приехали, Сажи? - спросил он, усаживаясь.
     - Да. Нас отпустили на неделю раньше... Что у вас слышно?
     - Был у главного.
     - Ну и?..
     - Он утерся. В прокуратуре тоже все нормально.
     - И я была у главного. Получила удовольствие, показав ему стекла.
     - Обрадовался?
     - Изобразил во всяком случае... Я подала ему заявление, Марк.
     - Какое?
     - По собственному желанию.
     - То есть? - он поставил чашку в блюдце.
     - Ухожу на кафедру. Там есть ставка ассистента. Сивак берет  меня.  Я
все же кандидат, - усмехнулась она.
     - Зачем, Сажи?
     - Надоело. Буду наукой заниматься и читать лекции.
     - Интересный поворот, - не скрывая огорчения, сказал он.
     - Но будем видеться, Марк. Из вашего отделения до кафедры даже ближе,
чем сюда... И потом - у вас есть мой телефон, а у меня ваш.
     - Ну разве что, - хмыкнул он.
     - Еще кофе, Марк?
     - Нет, спасибо...
     Пока произносились все эти слова,  другие  слова  немо  возникали  на
периферии его мозга, подыскивали свое место в логическом ряду,  составляли
теперь уже хорошо видимую и понятную  картину.  И  когда  последний  мазок
вроде завершил ее, Костюкович сказал:
     -  Сажи,  у  вас  работает  такая  лаборантка   -   Аня?   Беленькая,
смазливенькая с хорошей фигуркой?
     - Да, есть такая, - удивленно ответила Каширгова. - Понравилась?
     - Внешность - весьма... Вы не могли бы пригласить ее сюда?
     - Сюда?! Зачем?!
     - Пригласите, пригласите.
     - В чем дело, Марк?
     - Она у вас старшая?
     - Нет. Исполняла обязанности, пока старшая была в отпуске.
     - А когда это было?
     - Около двух месяцев  тому,  -  Каширгова  сняла  трубку  внутреннего
телефона. - Так что, звать?
     - Да-да. Непременно!
     - Вы меня заинтриговали. Алло, Света, ты?.. Скажи, чтобы Аня  Минеева
срочно зашла ко мне... Разыщи ее...


     - Пишет он неграмотно, но за это сочинение я  ставлю  ему  пятерку  -
брехни вроде нет. Ладно,  проверим,  -  сказал  Левин,  дочитав  последнюю
страничку излияний Дугаева. - Где он сам?
     - Рудько поехал с ним в  его  гараж.  Я  попросил  Богдана,  чтоб  он
подольше держал при себе этого писателя - вы успете  к  Алевтине  Петровне
Деркач до того, как он появится там, так будет веселей.
     - На чем они поехали?
     - А на его грузовике, Рудько с ним в кабине,  а  в  кузове  хмель,  -
засмеялся Михальченко. - Бедняга Чекирда звонил?
     - Нет... Ну что, начнем? - Левин взялся за телефон, набрал коммутатор
пивзавода.  -   Будьте   добры,   5-13...   Алло!..   Алевтина   Петровна?
Здравствуйте. Моя фамилия Левин... Нет-нет, я не врач, я другой Левин. Мне
срочно нужно повидать вас... Нет, по телефону  это  долго  и  не  в  ваших
интересах, коммутатор дело ненадежное... Интригую?.. Нет, я не интригую...
Есть такое бюро, занимается всякой всячиной... Уверяю вас,  отлагательства
не терпит. Поверьте, тут не мои, а ваши интересы... Это при встрече... Да,
прямо  сейчас,  скажем,   минут   через   тридцать-сорок...   Левин   Ефим
Захарович... Какая? Ага, второй этаж, седьмая. Понял, - он опустил  трубку
и сказал Михальченко: - Дама наша очень занята, упиралась,  хотела,  чтобы
все по телефону или завтра-послезавтра. Все же уговорил... Я поехал...
     - Если Чекирда объявится, что ему сказать?
     - Пока ничего. Сперва послушаем Алевтину Петровну...
     - Куда едем, Ефим Захарович? - спросил Стасик, когда Левин  уселся  в
машину.
     - На пивзавод, Стасик. Любишь пиво?
     - Нет, я люблю "сухарик", я ведь родом из  Цимлянска.  Знаете,  какой
там виноград давят?!
     - Слышал...
     Пропуск  ему  был  заказан.  Пройдя  двор,  Левин  зашел   в   здание
заводоуправления, поднялся на второй этаж. На  двери  комнаты  "7"  висела
табличка "Начальник отдела снабжения и сбыта".
     Алевтина Петровна Деркач оказалась женщиной весьма  представительной.
Было ей около  пятидесяти,  лицо  спокойное,  холеное,  слегка  украшенное
косметикой, волосы ухожены, умеренная  седина  на  них  не  скрывалась,  и
ростом хозяйка кабинета была высока, и фигурой ладна. Все это Левин оценил
сразу и подумал: "Властна".
     - Я - Левин, - сказал он кратко.
     - Садитесь. Итак, из какого же вы бюро?
     - Частное сыскное бюро или агентство, как угодно. Называется "След".
     - Многозначительное название.
     - Алевтина Петровна, сперва маленькое предисловие для того, чтобы  ни
я, ни вы не сетовали потом, что наша встреча  оказалась  потерей  времени.
Так вот: около сорока лет я проработал в прокуратуре следователем, а  ушел
на пенсию с должности прокурора следственного управления.
     - К чему эта преамбула? - перебила она.
     - Чтобы вы поверили, что я профессионал и посему дело, по которому  я
пришел к вам, для меня в общем-то рядовое. Если вы поверите,  что  у  меня
есть опыт, мы не будем морочить друг другу голову - он посмотрел  на  нее.
Ничто не изменилось ни в лице, ни в осанке.
     - Дальше, - спокойно сказала она, словно приняв его условие.
     - Вот это - так сказать, исповедь шофера Дугаева, -  Левин  вынул  из
папочки сцепленные скрепкой серые странички. - Она весьма многословна,  но
я всегда любил подробности, лишние слова  меня  не  угнетали.  Прочитайте,
пожалуйста. Потом, если захотите, прокомментируете.
     - А где сам Дугаев?
     - Его повезли в гараж, где он кое-что хранит.
     Ничего не сказав, она стала читать. И  снова  на  лице  ее  Левин  не
увидел ни смущения, ни волнения, словно читала  она  какую-нибудь  рядовую
бумажку,  каких  много  приходится  читать  по  службе  начальнику  отдела
снабжения и сбыта.
     - Что же требуется  от  меня  -  опровержение  или  подтверждение?  -
спросила она, закончив читать.
     - Ни то, ни другое.  Некоторые  уточнения.  Поскольку  опровергать  -
затея безнадежная, а подтверждать или нет  -  дело  ваше.  Я  ведь  не  из
прокуратуры, не из милиции; протокол вести не собираюсь. Я просто выполняю
договорные обязательства перед нашим клиентом.
     - Какие тут возможны варианты? - не то Левина, не  то  себя  спросила
она, словно собираясь у него что-то выторговать за свою  откровенность.  -
Вы же сразу побежите в милицию.
     - Я уже стар бегать, Алевтина Петровна. У меня  артрит,  ноги  болят,
поэтому чаще пользуюсь телефоном. Но  даже,  если  бы  я  поленился  снять
телефонную трубку, есть еще шустрый и обиженный вами Чекирда и  еще  одно,
уже официальное лицо - некто Рудько, следователь ГАИ,  задержавший  вашего
Дугаева.
     Она долго молчала, расхаживая по кабинету,  а  Левин  сидел  и  ждал,
какое же решение она примет. А их было три  возможных:  выставить  его  за
дверь, заявив, что он обратился не по адресу; городить  ложь,  отвечая  на
его вопросы, или полуложь; и, наконец, - выложить все,  как  на  духу,  не
зная, о чем осведомлен Левин, а  что  держит  в  запасе.  Если  она  умная
женщина, а Деркач производила  впечатление  женщины  умной,  опытной,  то,
конечно,  пойдет  на  откровенный  разговор.  Во-первых,  в  расчете,  что
все-таки сможет договориться с Чекирдой полюбовно. Ясно,  она  его  знает.
Когда Левин упомянул его фамилию,  даже  не  поинтересовалась,  кто,  мол,
такой этот Чекирда. Во-вторых, зная этот тип женщин, достигших  престижных
постов, - деловых, властных, амбициозных, тщеславных - Левин полагал,  она
не станет врать, опасаясь, как бы он тут же не  поймал  ее  на  лжи,  т.е.
унизит таким образом и низведет с определенного пьедестала в  их  иерархии
ценностей до положения  заурядной  продавщицы  пива,  которую  поймали  на
недоливе. Но  нельзя  сбрасывать  со  счетов  и  то,  что  она  безусловно
понимала: если дело дойдет до  суда,  то  получит  срок.  Это  и  есть  та
обнаженная реальность, которую она, разумеется, вычислила прежде  всего...
И он не ошибся, она спросила:
     - Какие вы даете мне гарантии за мою откровенность?
     Он понял, что она имела в виду:
     - Алевтина Петровна, все ваши ответы на мои вопросы я передам  прежде
всего Чекирде, своему клиенту. Мы же с вами,  повторяю,  будем  беседовать
без протокола, подписывать вам  ничего  не  придется,  вы  всегда  сможете
отказаться от своих слов, даже заявить, что вы меня и в глаза  не  видели,
просто мы друг другу приснились, как дурной сон.
     - Что вы юлите?.. А не боитесь неприятностей?
     - За что и от кого? - спросил Левин.
     - От милиции, прокуратуры за то, что не зафиксировали письменно.
     - Это уже мои заботы. Вас они не должны волновать.  Что  же  касается
Чекирды, - это выходит за пределы  моих  функций.  Вы  не  боитесь  с  его
стороны шантажа впоследствии?
     - Вот уж этого я не боюсь!  -  воскликнула  Деркач.  -  Мы  с  ним  в
некотором смысле были впряжены в одну телегу. Так что если одна из лошадей
падает, телега все равно перевернется и потянет за собой вторую лошадь.
     - Значит, вы знакомы с Чекирдой?
     - А разве он вам не сказал? - удивилась Деркач.
     - Я его об этом не спрашивал, - уклончиво ответил Левин.
     - Знакомы. И давно. Прежде он занимал этот  кабинет,  а  я  была  его
заместительницей. Восемь лет...
     - Странно для его профессии железнодорожника...


     - Садись, Аня, - сказала  Каширгова,  когда  девушка  вошла.  -  Марк
Григорьевич хочет задать тебе несколько вопросов.
     Аня села. Костюкович видел, что она напряжена.
     - Вы хорошо плаваете, Аня? - спросил он.
     - Учусь, - ответила, удивившись. - А почему вы спрашиваете?
     - Я видел вас в бассейне. Там, где работает Сева Алтунин. Кстати,  вы
не знаете, каким лосьоном он пользуется?
     - Откуда мне знать? - смутилась.
     - Тогда я вам скажу. "Шанель "Эгоист".
     - Может быть... Я с ним не очень знакома.
     - Разве? А я полагал, что вы довольно близко знаете друг друга.
     - Нет.
     - Однажды во время ночного дежурства я пошел  посмотреть,  хорошо  ли
запер машину.  В  тоннеле-переходе  почувствовал  запах  лосьона.  Стойкий
лосьон. Кто-то только что передо мной прошел  по  тоннелю  во  двор.  Была
ночь. Ни души. Но когда я вышел во двор, увидел две фигуры.  Обе  в  белых
халатах, мужская и женская. Они двигались  от  тоннеля  в  сторону  вашего
отделения, Сажи, - повернулся он к Каширговой. - Я решил, что это врачи со
"скорой",  поскольку  за  отделением  подстанция  "скорой",  -  он   снова
обратился к Ане. - Но недавно, Аня, я понял, что это были  вы  и  Алтунин.
Вы, должно быть, близко знакомы, если после  плавания  выходите  из  одной
душевой кабины, - Костюкович взглянул на девушку. Лоб, щеки, шея ее  густо
покраснели, она опустила голову. Он снова обратился к  ней:  -  Я  и  Сажи
Алимовна  сразу  поняли,  что  похитивший  протокол  вскрытия   и   листок
гистологического исследования знал, что  к  чему,  поскольку  прихватил  с
собой стекла и, главное, исходный материал - блоки. Явно это был  человек,
что-то понимавший в медицине. С запахом  лосьона  я  встречался  потом  не
однажды, и всякий раз он был как-то  связан  с  присутствием  Алтунина.  Я
видел вас, Аня, когда вы вместе с Алтуниным выходили из душевой, а  сейчас
узнал, что вы работаете здесь. Мне все стало ясно, тем более, что  старшую
лаборантку вы  замещали  именно  тогда,  когда  была  совершена  кража.  И
произошла она, по-моему, как раз в ночь моего дежурства,  когда  я  увидел
мужскую и женскую фигуры, направлявшиеся в сторону вашего отделения. Тогда
я ошибся, посчитав, что это два врача со "скорой".  Теперь  нет  сомнения,
что это были вы и любитель лосьона Алтунин.
     - Да, - еле шевельнула она губами.
     - А кто помогал матери Зимина сочинять жалобы?
     - Я и Сева.
     - Зачем?
     - Я была у Сажи Алимовны, когда она по  телефону  читала  вам  листок
гистологических исследований Зимина...
     - И?
     - Рассказала об этом Севе. Он решил, что надо внушить матери  Зимина,
что виноваты в смерти Юры вы, намекнуть,  что  хорошо  бы  подать  на  вас
жалобы, - она приложила ладони к горящим щекам.
     - Туровский и Гущин знали об этом?
     - Сперва нет. А потом Сева им рассказал.  Они  всполошились,  страшно
его ругали, мол, зачем он подымает шум вокруг этого, привлекает  внимание.
Но они знали содержание  вашего  разговора  с  Сажи  Алимовной,  и  теперь
деваться было некуда: они и велели украсть из архива все, что  нужно,  они
знали, что я и Сева понимаем, что должно исчезнуть, -  подняв  заплаканные
глаза, тихо закончила лаборантка.
     - Да, забыл: вы ведь с Алтуниным были и в загородном  ресторане,  где
веселились вместе с Туровским, тренером  Гущиным,  каким-то  таможенником,
Погосовым. С последним пришла одна дама. Она моя сестра. Она мне  передала
привет от Алтунина и довольно точно нарисовала портрет его подруги -  ваш,
Аня, - Костюкович откинулся на спинку стула,  словно  устав  после  тяжкой
работы и сказал Каширговой: "У меня все, Сажи."
     - Это все правда? - спросила Каширгова у лаборантки.
     - Да, - едва слышно произнесла та.
     - Тебе заплатили? Сколько? - Каширгова  уставилась  в  ее  склоненный
лоб.
     - Нет, - замотала та головой.  -  Я  не  брала  никаких  денег...  Он
попросил... Мы любим друг друга... Скоро поженимся... Он обещал.
     - Обещал!.. Эх ты, дура!.. Сейчас же пиши подробную объяснительную на
мое имя. И к ней  приложи  заявление,  что  увольняешься  по  собственному
желанию. Большего я для тебя сделать не могу. Иди.
     Лаборантка ни слова не сказав, пошла к двери, Каширгова взглянула  на
часы.
     - Боже, опаздываю! У меня четыре вскрытия... Марк, зачем им это нужно
было?
     - Боялись, что докопаюсь до подлинной причины  смерти  Зимина,  когда
увидели, что очень интересуюсь этим случаем, хотя я  был  далек  тогда  от
того, что знаю сейчас.
     - Ладно, к подробностям вернемся, побегу...
     Вышли вместе. Она направилась  в  прозекторскую,  он  -  к  двери  на
улицу...


     Они стояли за  зданием  патологоанатомического  отделения  у  большой
трансформаторной будки.
     - Чего глаза красные? Ревела? - спросил Володя Покатило.
     - У меня неприятности, - ответила Аня.
     - У всех свои неприятности... Быстро же  ты  Юрку  забыла.  Не  успел
помереть, а ты уже этому докторишке Алтунину на коленки села.
     - Он женится на мне.
     - Ага. Потрахает, потом передаст другому жениху.
     - Не твое дело. Ты зачем пришел?
     - Мне бабки нужны. Брат на дембель идет, офицер, служит под  Курском,
решил оставаться там, строиться хочет. У  меня  есть  кое-какие  шмотки  и
аппаратура. Прошлый год, когда мы с Юркой из Югославии привезли, ты хорошо
толкнула. Может и сейчас кому из докторов предложишь? Все фирмовое.
     - Не смогу я. Увольняюсь отсюда.
     - Чего так?
     - Нужно. Сам продай. Снеси в комиссионку.
     - Там проценты большие берут, не выгодно.
     -  Уходи!  -  встрепенулась  она,  заметив  вышедшего   из   подъезда
Костюковича. - Не хочу с ним встречаться, - и, не прощаясь, быстро пошла в
сторону подстанции "скорой".
     - Чумная, - пожал плечами Володя.
     Он  шел  по  узкой,  протоптанной  по  газону  дорожке,   по   другой
асфальтированной шел Костюкович. У входа в тоннель они сошлись.
     - Здравствуйте, доктор, - поприветствовал Володя.
     - Здравствуйте. Что вы у нас делаете?
     - Надо было встретиться  с  одним  шофером  со  "скорой".  Он  обещал
канистру бензина.
     -  Как  у  вас  дела?  Готовитесь  к  чемпионату  Европы?  -  спросил
Костюкович. Через тоннель они прошли в  вестибюль,  оттуда  через  главный
вход - на улицу.
     - Кто готовится туда, а  кто  -  в  Будапешт,  -  усмехнулся  чему-то
Володя.
     - А что в Будапеште?
     - Дунайский кубок.
     - Тоже хорошо.
     - Кому как...
     Они попрощались...


     Сперва  Деркач  никак  не  могла   начать   говорить   -   произнесет
фразу-другую, остановится, скажет Левину:
     - Нет, не так, не то...
     А потом пошло, как по накатанному, без заминок, вроде даже торопилась
она. По долгому опыту Левин знал такое состояние допрашиваемых:  сперва  -
упор, не сдвинешь с места, тяжкое молчание, как  сопротивление.  Но  когда
дожмешь, раскачаешь - логикой ли своей,  или  жестким  тоном,  или  мягким
доверительным словом, или тоже молчанием - терпеливым, выжидательным,  как
бы безразличным,  -  или  умышленно  вывалишь  все  факты  и  улики,  чтоб
допрашиваемый ужаснулся - когда  вот  так  дожмешь  и,  почувствовав,  что
вот-вот - бросаешь на чашу весов последнюю гирьку в виде: "Ну  что,  может
отложим на завтра? Или покончим  со  всем  этим  сегодня?",  -  видишь  по
глазам,  как  хватается  человек  за  возможность  избавиться  наконец  от
унизительного состояния и,  заметив,  что  следователь  как  бы  случайным
движением придвигает к себе еще  чистый  протокол  допроса  и  берется  за
ручку, - человек начинает говорить,  говорить,  говорить.  Спешит,  словно
боясь, что не успеет выговориться...
     Нечто подобное случилось и с Алевтиной Петровной  Деркач.  Как  умная
женщина, она поняла: этот пожилой, не очень опрятно одетый  человек  знает
все  или  почти  все,   морочить   ему,   опытному   следователю,   голову
бессмысленно, а, главное, опасно - встанет и уйдет  разозленный,  что  его
принимают за дурака... Он уловил главное - какой смысл похищать, чтоб  тут
же уничтожить? - и уже тянул за это звено.
     - Завод, который затеял строить Чекирда, становился для нас костью  в
горле.
     - Для кого "для нас"?
     - Для меня и руководителей четырех из шести райторгов  города.  Ну  и
для сошки помельче - для продавцов. Вы представляете, что такое  продавать
пиво на улицах из этих железных бочек на колесах? Тут не  только  недолив,
но и левое пиво. Вы видели в сезон, а длится он полгода, с мая по октябрь,
какие очереди жаждущих выпить кружку; разочарование  очереди,  когда  пиво
кончается? И вдруг возникает завод, делающий баночное пиво. В  достаточном
количестве и цена пониже. Чекирда просто уничтожал нас своим заводом.
     - Серьезный конкурент, - заметил Левин.
     Но войдя в исповедальный раж, она не услышала иронии, сказала:
     - Еще бы!.. И мы решили: заводу  не  быть!  Сошлись  во  мнении,  что
единственный путь  -  уничтожать  оборудование,  которое  он  получает  на
валюту. Он не выдержит этого, разорится, валюты у него не хватит. Не  буду
вам говорить, сколько мы теряли, если бы Чекирда одолел нас. Скажу только,
что если б вы расторгли с Чекирдой договор и забыли об этом  деле,  мы  бы
могли предложить вашему бюро, скажем, миллион, - она сделала паузу, как бы
передыхая, но  Левин  понял  эту  уловку:  дает  возможность  обдумать  ее
предложение.
     Он,   мысленно   усмехнувшись,   прикинул:   "Купил    бы    Виталику
видеомагнитофон. Японский "Панасоник". Осенью с Раей поехали бы в круиз по
Средиземному морю. В коммерческом купили бы  ей  хорошие  осенние  сапоги.
Лучше всего австрийские, фирмы "Габор",  а  мне  -  добротные  ботинки  на
толстой каучуковой подошве.  Может,  что-то  еще  осталось  бы  на  ремонт
квартиры...  Хорошо  бы",  -  вздохнул  он  и  мельком  глянул   на   свои
истоптанные, потерявшие уже форму туфли местной обувной  фабрики,  которые
купил по блату...
     - Почему вы так срочно отправили Дугаева на Волынь? - спросил  Левин,
покончив со своими мечтами.
     - Во-первых, он нашел хороший способ избавиться от ящиков с  краской.
А главное - мне позвонили с Волыни, что  надо  немедленно  забрать  хмель.
Он-то - "левый". Так что совпало, - ответила она, поняв, что  предложенный
миллион вроде отвергнут.
     - А где в дальнейшем вы собирались хранить  и  уничтожать  грузы  для
Чекирды?
     - Что-нибудь придумали бы. Это самое несложное.
     - Каким образом вы  узнавали  так  оперативно  о  поступлении  грузов
Чекирды на склад базы "Промимпортторга".
     - Из таможни.
     - От кого именно?
     - От Ягныша Федора Романовича.
     - Платили ему за эти услуги?
     - Разумеется. Последнее время он был удобен тем,  что  на  месяц  его
откомандировали непосредственно на базу.
     - Вы хоть приблизительно представляете себе,  на  какую  сумму  понес
убытки Чекирда?
     - Это его забота - посчитать. Но, полагаю, на большую. И  это  важно,
поскольку застопорит пуск завода минимум года на два. Купить все заново, в
особенности электронику для линии по разливу - тут  напрячься  не  просто,
валюта ведь, - она произнесла это цинично-спокойно.
     - Ваша прямота восхитительна, - сказал Левин  и  спросил:  -  А  если
Чекирда все же даст делу официальный ход?
     - Следователь прокуратуры от меня ничего не услышит. Протокола-то  мы
с вами не ведем, подписывать мне ничего не придется. А слова  -  вы  лучше
меня понимаете, что им, не подтвержденным моей подписью, грош цена.  Я  от
всего откажусь.
     - Резонно, - заметил  Левин,  а  сам  подумал:  "Самообладание  твое,
милочка, вещь, конечно, хорошая.  Но  ты  несколько  преувеличиваешь  свои
способности. У приличного следователя ты хоть десять  раз  отказывайся  от
всего, а на одиннадцатый попросишь бумагу, чтобы  самой  все  подробненько
изложить. Может быть, подробней, чем мне  сейчас".  И  сказал:  -  Что  ж,
Алевтина  Петровна,  мы  неплохо  побеседовали.   Если   мне   понадобится
что-нибудь уточнить, надеюсь, вы согласитесь?
     - Возможно, - ответила она.
     Он взялся было за дверную ручку, чтоб  выйти,  когда  она  остановила
его:
     - Мне нужен ваш совет... Знаете, на всякий случай, -  лицо  ее  вдруг
стало растерянным, голос - просительным. - Если все же... случится, что вы
мне посоветуете?
     "Вот и дала слабину, - понял Левин. - А все хорохорилась". И ответил:
     - Ежели вам действительно  необходим  совет,  то  имеется  лишь  один
вариант: явка с повинной,  Алевтина  Петровна.  Все  всегда  нужно  делать
вовремя...



                                    28

     - Вот такие пироги, Иван  Иванович,  -  пересказав  все  Михальченко,
Левин ждал, что тот скажет.
     - Слоеные пироги, Ефим Захарович. В минувшие  времена  считалось  бы,
что мы с вами размотали крупное хозяйственное дело. А по  нынешним  -  оно
заурядное.
     - И заурядное, и старомодное, и не наше, слава Богу.
     - Это верно, что старомодное.  Сейчас  пошло  новое  поколение  таких
фантазеров и виртуозов, что наша Алевтина Петровна выглядит рядом  с  ними
мелким карманным щипаем. Сколько она вам предлагала? Миллион? Маловато! Те
ребятки постыдились бы даже произносить такую цифру, чтоб не ронять своего
достоинства, - сказал Михальченко.
     - Так что, готовить отчет Чекирде? Представляешь себе его физиономию!
     - Условия договора мы выполнили.
     -  Как-то  они  договорятся,  у  меня  такое  впечатление.  А  может,
ошибаюсь. Когда-то котел, по-видимому, у них был общий, но  потом  Чекирда
отплыл в самостоятельное плавание. Но мадам Деркач не страдает амнезией  и
не преминет намекнуть об этом Чекирде.
     - Как фамилия этого с таможни, который работал на Деркач?
     - Ягныш. Думаю, он не новичок, и она не  единственная,  кому  он  мог
оказывать разнообразные услуги, - сказал Левин. - Должность у него такая -
нынче спрос большой... Чекирда полностью с нами рассчитался?
     - Почти... Можете писать отчет ему...


     Костюкович, согнувшись, втиснул  руку  между  стеной  и  телевизором,
пытался наощупь вставить в гнездо штекер дециметровой антенны.
     - Ты понимаешь, что говоришь? - спросила сестра, продолжая  разговор.
Она стояла в  дверном  проеме  и  медленно  вытирала  кухонным  полотенцем
тарелку. - Ты уверен в этом?
     - Абсолютно, теперь уже абсолютно. Погосов  и  они  -  тренер  Гущин,
Туровский и Алтунин не совмещаются: он доктор наук,  человек  талантливый,
находится совершенно в ином социальном и интеллектуальном ряду,  да  и  по
возрасту... Слишком велика  разница.  Так  что  твое  объяснение,  что  он
компанейский и не разборчив, как ты говоришь, в выборе  знакомых,  тут  не
подходит. И тут скорее не он их нашел, а они его. А вот почему  согласился
- вопрос другой. Он любит деньги? Жаден, скуп?
     - Он любит деньги, но только для того, чтоб их тратить. Да и то не на
себя, а на других. Он одинок, семьи нет. Тряпками не интересуется. У  него
даже мебели приличной нет - книги на каких-то досках, которые он  называет
стеллажами.  Знаю,  что  посылает  деньги  вдовой  сестре  в  Армению,   в
Степанован.
     - Ты даже такие подробности знаешь?
     - Это не твое дело!
     - Возможно.
     - Я не пойму, зачем им Погосов? - спросила сестра. - Есть же готовые,
апробированные, с разрешительным сертификатом Минздрава?
     - А если Погосов делает специально  для  них  что-нибудь  покруче  не
серийно,  а  так  сказать  штучно,  в  небольших  количествах?  А   может,
отечественные, разрешенные  почему-либо  не  устраивают  их,  а  импортные
патентованные именно для  их  целей  не  подходят,  да  и  достать  сейчас
импортные очень сложно. Но мне ясно, что они прибегали к услугам Погосова.
     - Что ж, у меня есть личные  основания  проверить  это  до  конца,  -
жестко сказала она и вышла...


     Володя Покатило шел по длинному пустому коридору, несмотря на дневное
время здесь было полутемно, свет падал лишь из дальнего торцового  окна  в
конце коридора, где находились душевые кабины  с  общей  раздевалкой.  Его
вызвал к себе Гущин, и  Володя  знал,  зачем.  Перед  дверью  остановился,
услышав  громкие  голоса  в  кабинете.  Оглядевшись,  решил  не   входить,
послушать.
     - Ты хоть знаешь, что там наболтала  твоя  девка?  -  грозно  спросил
Гущин.
     - Выложила все, - растерянно ответил Алтунин.
     - А кто был при этом разговоре?
     - Завотделением ее и Костюкович. Он и давил ее.
     - Что теперь будет?
     - Да ничего не будет, - вступил в  разговор  Туровский.  -  В  случае
чего, скажем, что усомнились  в  официальных  результатах  вскрытия,  мать
Зимина, допустим, не поверила, а другого пути проверить  у  нас  не  было,
нужны были стекла и на всякий случай блоки. Вот и все. Вернуть же на место
уже не смогли: старшая лаборантка вышла из отпуска, и Анька возвратила  ей
ключи  от   архива,   потому   вынуждены   были   уничтожить,   не   успев
воспользоваться, мол, не нашли патогистолога, который бы  частным  образом
посмотрел все и открыл нам истину. И еще: испугались, что вернуть на место
не можем, и уничтожили.
     - Кто поверит в этот бред? - усмехнулся Гущин.
     - А пусть докажут другое! У них ничего, никаких следов от  Зимина  не
осталось. Ты же все забрал, Сева? - спросил Туровский.
     - Все.
     - Ну вот, видишь! Что ж, они эксгумацию проводить будут?! Да никогда!
Не тот случай. Зимина не убили, а он умер в больнице. Какая тут может быть
эксгумация?! Смехота!..  Хуже  другое,  -  произнес  Туровский,  -  Ягныша
вызывал начальник таможни, допрашивал его насчет каких-то складов.
     - Ты откуда знаешь? - спросил Гущин.
     - Ягныш звонил мне.
     - Ну и что?
     - Назначено служебное расследование, - сказал Туровский.
     - Ты предупреди его, чтоб не вякнул об  этой  коробке  с  "Фармации".
Иначе не получит ни цента. Скажи, что  реализация  идет  хорошо,  осталось
сбыть всего несколько упаковок, основные бабки  уже  у  нас.  А  он  бабки
любит, в особенности "зеленые", так что должен помалкивать. Понял?
     - Он боится, что могут выгнать с работы, - сказал Туровский.
     - Найдет другую. Поможем.
     - Жалко, человек нужный. Все-таки таможня! Ищи потом новое "окно".
     - Найдем. Бабки все любят... А ты, Сева, гони свою девку в шею.  Чтоб
духу ее здесь не было! Понял? Найди кого поумнее.
     - Хорошо, - еле слышно ответил Алтунин.
     - Ты окончательно решил с Покатило?.. - спросил Туровский.
     - Да. Застыл он. Вот график, посмотри. Никакого  сдвига.  Нельзя  его
брать на Европу. Провалит. Пусть съездит в Будапешт  на  Дунайский  кубок.
Утешится. Сейчас я ему окончательно объявлю.
     - А кто вместо него? - спросил Алтунин.
     -  Есть,  -  ответил  Гущин.  -  Нашел  я  одно   "свежее   мясо"   в
"Трудрезервах". Парню девятнадцать, но совершенно "чистый", клялся.
     - Успеем подготовить? - спросил Алтунин.
     - Успеем, успеем. Теперь успеем, - сказал Туровский. - Все есть...
     Покатило понял, что разговор окончен. Надо было входить. И, постучав,
подумал: "Ладно, сука, ты еще меня попомнишь! Я вам всем горячего сала  за
шкуру залью!.."
     - Входите! - крикнул Гущин...


     - Садитесь, Артур Сергеевич, - любезно  сказал  Левин,  едва  Чекирда
прикрыл за собой дверь.
     - Что слышно, Ефим Захарович?  Как  я  понял  из  нашего  телефонного
разговора, есть новости.
     - Все, что вы просили, все, что нам полагалось,  мы  сделали,  а  вот
обрадовать вас нечем. Вот здесь все изложено, прочитайте, - Левин протянул
собеседнику несколько машинописных страниц, сколотых скрепкой. - Это,  так
сказать, наш отчет...
     По мере того, как Чекирда читал, лицо его как бы  усыхало  и  серело,
заметно дергался кадык, когда он нервно сглатывал слюну.  И,  наблюдая  за
ним, Левин философски думал: "К его лицу  никто  не  прикасался,  никакого
физического насилия, а смотри, что с ним делается! Как  это  происходит  в
человеке за краткое мгновение? Что из мозга несется в мышцы человека, чтоб
вдруг вызвать такие разительные перемены?! Жалко, конечно, его...  Кто  бы
он  ни  был,  все  же  хотел   что-то   производить,   а   не   заниматься
куплей-перепродажей... Интересно, что он предпримет?.."
     - Сволочь! - только и сказал Чекирда, дочитав последнюю  страничку  и
уставился Левину в глаза.
     - Я с нею мало знаком, - увернулся Левин от комментариев, и, упреждая
возможный вопрос Чекирды, спросил: - Что вы намерены делать?
     - Обращусь в прокуратуру! - решительно сказал Чекирда.
     - Деркач предполагала такой исход, но  мне  показалось,  что  она  не
очень, что ли, верит в это. Что-то она имеет в виду, - деликатно  намекнул
Левин.
     - А мне теперь плевать! Мы разорены!
     - Что ж, вам виднее.
     - Я могу забрать это? - Чекирда указал на странички отчета.
     - Разумеется. Это - ваш экземпляр... У  вас  есть  к  нам  претензии,
Артур Сергеевич?
     - Нет, - резко ответил.
     - Тогда, пожалуйста, зайдите к  Михальченко,  закруглите  с  ним  все
формальности... Я вам очень сочувствую, поверьте, - Левин провожал его  до
двери. - Для вас, конечно, это слабое утешение, но в  нашем  зарождающемся
бизнесе подобных уродств будет немало, - от этой  выспреной  фразы  Левину
самому стало смешно, но он сохранил  серьезное  выражение  лица.  В  конце
концов, как-то надо было завершить разговор, и  потому  патетика  была  не
худшим способом...


     Ирина Костюкович не вошла, влетела в кабинет Погосова.
     - Погос, это правда?
     Он в этот момент что-то писал.  Подняв  тяжелую  широколобую  голову,
удивленно посмотрел на нее, затем медленно спросил:
     - Ты о чем, дорогая?
     -  Ана-бо-ли-ки!  [анаболики,   анаболические   стероиды   -   группа
стероидных соединений, стимулирующих синтез белка в организме] Ты  обманул
меня! Сказал, что это хоздоговорная тема.  Выходит,  и  я,  и  кто-то  еще
готовили препарат, а ты  испытывал  его  на  людях!  И  не  в  клинических
условиях! Значит, я соучастница?!
     - Никакая ты не соучастница, - отложив ручку, спокойно произнес он.
     - Но ведь я  по  твоей  просьбе  проверяла  взвесь  на  трех  группах
животных  и,  получив  хороший  результат,  тем  самым  благословила  твои
подпольные фокусы!
     -  Сядь,  Ира,  успокойся  и  выслушай.  К  этому  анаболику  я   шел
четырнадцать лет. Пять лет назад он был готов. То, что он на порядок  выше
отечественных аналогов и  кое-каких  зарубежных,  я  доказал.  Я  ведь  не
студент химфармфакультета. Все эти годы я стучался  в  двери  фармкомитета
бывшего минздрава, бывшего СССР. И постоянно  получал  от  ворот  поворот,
отписки. Как же! Какой-то провинциальный завлаб фантазирует! А главное  не
в этом. Главное вот: у них в Москве, под боком,  в  лаборатории  членкорра
Звягинцева работали над аналогом. Я сделал это на два года раньше,  и  то,
что сделал я, лучше, потому что я не пренебрег качеством  наполнителя.  Но
одобрили препарат Звягинцева, своя рука  -  владыка.  И  в  управлении  по
внедрению новых лекарственных препаратов  утвердили  звягинцевский.  Я  же
остался с носом. Но я упрям, я продолжал работу, совершенствовал...
     - А знаешь ли ты,  что  некто  Зимин,  пловец,  из  команды,  которую
тренируют твои приятели Гущин и Туровский, умер. А  ведь  он  глотал  твои
анаболики!
     - Он что, отравился ими? Да, и  мой  анаболик  токсичен,  как  всякое
лекарство, если его принимать в лошадиных дозах.
     - Нет, он не отравился. Но  он,  видимо,  принимал  его  длительно  и
действительно  в  лошадиных  дозах.  В  результате  -   поражение   стенок
кровеносных сосудов, васкулит, тяжелый гипертонический криз, инсульт, -  и
смерть. Все, как видишь, в логической последовательности!
     - Не может быть! Откуда ты знаешь?
     - От брата. Зимин  -  его  больной.  Ты  что,  не  знал,  что  Гущин,
Туровский и этот дерьмец Алтунин скармливали Зимину твой анаболик?
     - Знал, разумеется. Но они клялись, что дают его разумно.
     - В результате их "разумного"  погиб  человек.  Кто  следующий  после
Зимина? Он глотал этот стероид, видимо, не один год.
     - Они пользовались не только моим,  везли  и  другие  стероиды  из-за
границы. Но  мой  препарат  давал  лучший  эффект.  Я  долго  работал  над
наполнителем. Традиционно считается, что наполнитель  -  это  для  объема,
чтоб человеку легче было проглотить  3-5  миллиграммов  препарата.  А  мне
важно было создать такой наполнитель, чтоб он  не  только  придавал  форму
порошку - в виде таблетки или капсулы, - но и быстрее растворял стероид  в
организме, снижал кислотность, а главное - быстро выводился из  организма.
Та взвесь, которую ты испытывала на трех группах  животных,  -  это  будет
совершенно новый наполнитель. Они предпочитали мой анаболик еще и  потому,
что зарубежные новинки стоят безумно дорого, за все надо валюту.  А  я  им
обходился дешевле... Вот тебе вся правда.
     - Не знаю, чем все это кончится для  тебя,  если  узнает  руководство
института. Да  и  вообще...  Это  же  додуматься  надо:  устроить  частную
лабораторию под институтской крышей! Они много платили тебе?
     - Много, но я платил и тем, кто помогал мне здесь. Вот только тебе не
уплатил, - усмехнулся он.
     - Хватит паясничать!.. Кто еще с тобой работал?
     - Фамилии тебе не нужны. Семь человек.
     - И ты - восьмой?
     - Нет, я первый. А работали со мной биолог,  токсиколог,  морфолог  и
другие профессионалы.
     - И все из института? Из нашего?
     - Нет, разумеется, из других институтов тоже.
     - Целая лаборатория! Остановись, Погос, остановись!
     - Скоро остановлюсь: я уже не Погос, а  погост.  Здесь,  -  он  потер
ладонью свой огромный лоб, - уже началось торможение, Ира. Жизнь  вошла  в
плотные слои атмосферы, не за горами склероз.
     - Пей больше! - она махнула рукой и быстро вышла...


     - Ты был прав, - сказала сестра. - Погос снабжал их своим анаболиком.
     - Ты говорила с ним? - спросил Костюкович.
     - Да.
     - Как он объясняет свое участие? Как выглядел?
     - В общем жалко... Это что, уголовно наказуемо?
     - Не знаю.
     Зазвонил телефон. Костюкович снял трубку:
     - Слушаю... Да, Володя... Ко мне? Сейчас? По какому  случаю?  Что  ж,
зайдите... Гайдамацкая двенадцать, квартира  шесть...  -  Положив  трубку,
Костюкович сказал сестре: - Ко  мне  сейчас  придет  один  пловец,  Володя
Покатило, приятель Зимина. Хочет о чем-то срочно поговорить.
     - Я буду мешать?
     - Ну что ты!..
     Покатило явился минут через пятнадцать.
     - Быстро вы, - сказал Костюкович, открыв дверь.
     - Меня знакомый подвез.
     - Проходите.
     - Вы один дома? - спросил Покатило, когда вошли в комнату.
     - И сестра. Она у себя. Но у меня от  нее  секретов  нет,  -  ответил
Костюкович, гадая, что привело парня.
     - Ну хорошо, - Покатило сел. - Доктор, вы точно знаете, от чего  умер
Юра Зимин?
     - Я-то знаю. Точно знаю.
     - От чего?
     - У него был тяжелый васкулит, приведший к инсульту.
     - Что такое васкулит?
     - Поражение стенок кровеносных сосудов.
     - А отчего оно бывает?
     - Причин может быть много. Но тебя интересует, наверное,  почему  это
случилось у Зимина?
     - Да.
     - Он принимал анаболические стероиды.
     - Это что, опасно? Они ядовитые?
     -  Это  очень  хорошее  лекарство,  Володя.  Но  если  его  принимать
длительно  и  в  неумеренных  дозах,  стероиды  из   лечебных   препаратов
превращаются в убийц, - старался попроще объяснить  Костюкович.  -  Почему
тебя это заинтересовало вдруг?
     - Больно они суетились в этой истории.
     - Кто?
     - Гущин, Туровский, Алтунин... У нас кто хорошо плавает? Тот, у  кого
в кармане аптека.
     - Что ты хочешь этим сказать?
     - Мы ведь, доктор, сидим на допингах. Вы что, не знали этого?
     - Я понял, что анаболические стероиды Зимин принимал, как допинг.
     - С чего вы поняли?
     - Один умный человек объяснил.
     - Спортсмен?
     - Нет, профессор... У Зимина был бурсит.
     - Я знаю. На локте. Не заживал почему-то.
     - А потому же: у того, кто долго  принимает  стероиды,  травмы  очень
плохо заживают. Случается, годами. У Зимина даже  свищ  образовался...  Ты
тоже сидишь  на  допинг-препаратах?  -  Костюкович  в  упор  посмотрел  на
Покатило.
     - Туровский мне балду гнал,  мол,  пей,  это  витамины.  Название  не
говорил. Но  я  спер  одну  коробочку,  показал  знакомому  аптекарю,  там
по-немецки написано на вкладыше, что это анаболик. Я и сказал себе:  "Все,
Володя, теперь ты допинговый мастер".
     - Все спортсмены сидят на стероидных допингах?
     - Зачем все? Тех, кого готовят для престижных соревнований, в общем -
лидеры. Многие олимпийцы, сборники.
     - Значит, Гущин и Туровский...
     - Они мужики крутые и деловые. К ним ездят тренеры из многих  дальних
городов. Гущин и Туровский снабжают их анаболиками. За валюту. Потому  что
и сами покупают на валюту за границей. У них там уже есть свои люди.
     - Смотри, как поставлено! - удивился Костюкович.
     - А вы думали!
     - Володя, а на вас у Туровского медкарта заведена?
     - А как же! На каждого. Он их не прячет. Но там вы ничего не найдете.
Главное у него в блокнотике, все графики на нас, он таскает с  собой  этот
блокнотик.
     - И много они платят продавцам за допинговые анаболики?
     - Наверное. Они в цене наркотиков. Но расходы окупаются: ведь выигрыш
на престижных соревнованиях - это  шмотки  фирмовые,  видики,  музыкальные
центры, магнитолы. Им много денег требуется: ведь надо  золотить  мохнатые
лапы на самом верху.
     - Но ведь есть допинг-контроль. Разве не ловят?
     - Горит на этом в основном  середняк.  Наш  Туровский  такие  графики
лепит, что ко дню, когда могут взять пробы, организм уже чист.  Во  всяком
случае у него и Гущина не было  ни  одного  прокола.  Тут  даже  на  денек
ошибиться нельзя - влетишь! Почему они не пускали меня в Будапешт на Кубок
Дуная? Потому что готовили на Европу, собирались кормить "химией",  но  по
графику, так, чтобы к началу Европы я уже  был  "чистый".  А  в  Будапеште
соревнования раньше, получалось, что был бы самый разгар моего сидения  на
"химии", значит, мог сгореть, случись в Будапеште допингконтроль.  Теперь,
когда они решили, что на Европу я не тяну,  "химию"  мне  не  дают,  могу,
значит, валить в Будапешт, я уже не опасен. А они знают  мои  возможности,
знают, что в Будапеште я и без "химии" справлюсь. Там  сильных  соперников
не будет. До сборной я ведь был вообще "чистый".  Одно  из  условий,  чтоб
стать сборником - быть "чистым".
     Костюкович слушал, как завороженный. Перед ним открывался  незнакомый
мир жестоких страстей, обо всем этом он слышал, читал прежде лишь то,  что
только зыбило поверхность, и не подозревал об омутах и глубине.
     - А что у вас делает Алтунин? - спросил Костюкович.
     - Это - "шестерка"! Но пару раз он им здорово услужил: смог подменить
пробирки с анализом мочи Юры Зимина во  время  допингконтроля.  А  еще  он
мастер с помощью катетера "выкачивать"  мочу  спортсмена,  а  "закачивать"
чистую, донорскую. Все - за пять  минут  в  раздевалке,  и  -  пожалуйста,
берите на допингконтроль! Еще он помогает сбывать анаболики,  которые  они
привозят из-за кордона. Гоняет по всему СНГ. У него крепкие связи.
     - А если Гущин, Туровский, Алтунин попадутся? Рискуют же!
     - Им есть ради чего  рисковать:  бесплатный  могучий  харч  с  черной
икрой, спортодежда лучших мировых фирм, опять же поездки за  кордон.  Все,
что везется оттуда - фирмовое, потом толкается здесь за "зеленые". А  если
уж крепко влетят, их пожурят для вида, на какое-то  время  могут  турнуть,
могут Гущина звания "заслуженного" лишить. Но потом все равно поднимут  со
дна,  потому  что  они  нужны  тем,  кто  на  самой  главной  верхотуре  в
спорткомитетах, в министерстве, кто прежде в ЦК дул в эти паруса: ведь  те
киты тоже хотят  жрать  икру,  ездить  с  командами  на  самые  престижные
соревнования, строить дачи, одеваться в  фирмовое.  Им  бо-о-ольшие  бабки
нужны! И берут они "на лапу" густо.
     - Откуда вы подробности  эти  знаете,  Володя?  -  спросил  терпеливо
слушавший Костюкович, хотя кое-что из того, что сейчас рассказывал пловец,
не было ни для кого уже секретом, но  он  не  прерывал  парня,  давал  ему
выговориться.
     -  Давно  верчусь  в  этом  казане...  Насмотрелся,   наслушался   от
олимпийцев, от сборников, в раздевалках,  в  душевых...  В  них  только  и
разговору - про все это да про "химию"... Вот она наша "аптечная" сила,  -
он извлек из кармана знакомую  Костюковичу  зеленую  колбочку  из  легкого
металлического сплава,  свинтил  пробку  и  высыпал  на  ладонь  маленькие
таблетки.
     - Это дал вам Туровский?
     - Да. Если вам нужно, возьмите. Не хочу рядом с Юркой Зиминым лежать!
Туровский, правда, потребует, чтоб я вернул,  скажу,  что  потерял.  Пошел
он... Это новинка.
     - Я знаю, - сказал Костюкович.
     - Откуда?
     - В справочнике лекарственных средств еще  не  значится.  А  где  они
взяли этот анаболик, Володя?
     - У них есть на таможне свой человек, какой-то Ягныш. С  его  помощью
как-то достали... То, что я рассказал вам, доктор, держите в секрете, пока
не вернусь из Будапешта.
     - А потом?
     - Потом делайте, что хотите.
     - Они же вас выгонят, Володя.
     - Плевать. Уйду. Я уже решил!
     - Куда? Чем станете заниматься?
     - Пойду на курсы автослесарей, устроюсь куда-нибудь на сервисную. Дам
бабки - возьмут. Там тоже можно хорошо жить, правда,  вкалывать  придется.
Ну, вот, все, доктор, - он встал. - Заговорил я вас.
     - Ничего, Володя, спасибо...
     После ухода Покатило Костюкович минут десять что-то обдумывал,  затем
крикнул сестре:
     - Ира, я поднимусь ненадолго к Левиным.
     - Хорошо. Захлопни дверь и возьми ключ, - отозвалась сестра из другой
комнаты...
     На звонок открыл сын Левина Виталик.
     - Отец дома? - спросил Костюкович.
     - Дома. Заходи.
     Левин сидел в старой полосатой пижаме, в  тапочках  на  босу  ногу  и
вырезал что-то из бумаги, на столе перед ним лежало еще несколько  листков
и стоял пузырек с клеем.
     - Садись, Марк, - поверх очков глянул Левин на Костюковича.
     - Чем это вы заняты? - спросил Костюкович.
     - Виталик купил Сашке модельки самолетов, а клеить поручено  мне.  Но
моего интеллекта что-то на это не хватает. Либо я дурак,  либо  инструкция
дурацкая, а внук требует, - он отложил ножницы, снял очки. - Чем кончилась
история с жалобой на тебя? Был в прокуратуре?
     - Да. Обошлось, все в порядке.
     - Ну и слава Богу.
     - Ефим Захарович, если можно доказать,  что  тренер  и  врач  команды
пичкали спортсмена допинговым препаратом, в результате - поражение  стенок
кровеносных сосудов,  а  в  итоге  -  смерть  от  инсульта,  скажите,  это
подсудное дело?
     - В общем-то, конечно.  Разумеется,  сперва  следствие,  нужны  очень
веские доказательства... Что они давали спортсмену, какой допинг?
     - Анаболический стероид. Это  хорошее  лекарство,  если  в  умеренных
дозах и определенный срок, оговоренный  врачами,  -  Костюкович  рассказал
все, что приключилось с Зиминым и о своем касательстве к этому. -  Я  хочу
обратиться в прокуратуру. Как вы считаете?
     -  Это,  разумеется,  твое  право  и,  если  говорить  красиво,  твой
врачебный долг.  Негодяев,  конечно,  полезно  бы  проучить,  чтоб  другим
неповадно было. Но... Понимаешь, Марк, не любят следователи такие дела,  -
Левин поскреб щеку.
     - Почему? Тут все ясно!
     -  Кому?  Тебе?  Тут  много  косвенного,  нужны  солидные  экспертные
заключения, возня большая. Да и прецедентов  таких  я  что-то  не  слышал.
Боюсь, что и результата не даст. Милиция и прокуратура будут нос воротить.
Тянуть резину. Да и ты выглядишь тут, вроде как лицо заинтересованное и  в
ином смысле: жалобы на тебя были, что смортсмен этот умер по твоей вине. И
хотя жалобы  закрыты,  как  полная  чушь,  адвокат  противной  стороны  не
преминет представить тебя, как мстителя обидчика. Вот какая картина  может
получиться. Ты ведь даже не знаешь, какой анаболик они давали.
     - Знаю. Вот это. Узнаете?  -  Костюкович  вынул  из  кармана  зеленый
маленький туб.
     - Где ты его взял? - удивился Левин.
     - Один спортсмен принес. Тренеру и  врачу  команды  это  досталось  с
помощью таможни. У них там есть свой человек. Некий Ягныш.
     - Ягныш?! - подхватился Левин. - Это ты мне приятную новость  принес!
Ну-ка посиди, -  он  встал  и,  шаркая  шлепанцами,  подошел  к  телефону,
завертел диск.
     - Иван? Это я, - сказал Левин. - Чем занят?
     - Пылесосю ковер, - отозвался Михальченко.
     - Оторвись на минутку. Картонную  коробку  с  "Фармации"  помнишь?  А
Ягныша с таможни не забыл? Так вот это его рук дело на "Фармации".
     - Чего это вы вдруг решили?
     - А я, Иван, даже в клозете думаю. Вот и придумал. А  если  серьезно,
есть у меня хороший сосед, он и надоумил. Сделай вот что,  пожалуйста:  ты
начальника таможни Борового знаешь?
     - Кима Петровича? Конечно, знаю!
     - Позвони ему, может, он еще на работе, а нет - домой. Попроси,  чтоб
он выяснил по своим талмудам, у кого была изъята эта коробка.  Скажи,  что
это в его интересах. Передай от меня привет. И перезвони потом мне.
     - Добро...
     Левин вернулся к Костюковичу.
     - Слышал? - спросил он.
     - Да, но ничего не понял, - ответил Костюкович.
     - Некоторое  время  назад  на  таможне  была  конфискована  картонная
коробка с упаковками этих анаболиков,  -  указал  он  на  зеленый  туб.  -
Поскольку именно это лекарство не  значится  в  разрешительном  перечне  и
реализации  через  аптечную  сеть  не  подлежало,  но  должно  было   быть
актировано,  т.е.  уничтожено  в  присутствии  представителей  объединения
"Фармации", налоговых органов и таможни. Но за день или за два, не  помню,
коробка была похищена с одного из складов "Фармации"... Может,  поужинаешь
с нами? Выпьем по сто граммов. У меня есть спирт, настоянный на  облепихе,
еще с прошлого года.
     - С удовольствием.
     - Виталик,  -  позвал  Левин  сына.  -  Скажи  маме,  пусть  поставит
картошечку в мундирах, сварит сосиски,  ты  открой  банку  сайры  и  банку
баклажан по-армянски. Хлеб в доме есть? Может, Иру позовем? - спросил он у
Костюковича. Она давно у нас не была.
     - У нее настроение плохое, не пойдет...
     Минут через двадцать позвонил Михальченко:
     - Ефим Захарович? Борового  я  поймал  еще  на  работе.  Он  как  раз
собирался уходить. Немножко кочевряжился, мол, поздно  уже,  устал,  жрать
хочет. Но когда я ему сказал, что дело важное для них, а не  для  нас,  да
еще связано с Ягнышем, согласился. В  общем  коробка  с  лекарствами  была
задержана  до  выяснения  у  врача  команды   пловцов   Туровского   Олега
Константиновича.
     - Ясно, -  сказал  Левин.  -  Завтра  утром  я  поеду  к  Боровому  с
подробностями насчет Ягныша. Пусть добивают его. Он  и  в  этом  деле  был
наводчиком. А шоферюга с "Фармации", который развозил в тот день лекарства
с этого склада по аптекам, наверное, за хорошую взятку согласился  упереть
ящик для господ спортсменов... Теперь все в порядке. Будь здоров,  прости,
у меня гость...
     - Коробку из-за границы вез Туровский, - сказал Левин Костюковичу.  -
Остальное, надеюсь, ты понял...
     Через полчаса они сели ужинать, все еще обсуждая происшедшее.
     - Бардак, - сказал Костюкович, очищая кожуру от картофелины и дуя  на
пальцы.
     -  Бардак,  -  согласился  Левин.  -  Причем  плохой  бардак.  Но,  к
сожалению, это тот случай, когда бандершу не уволишь... Что ж, поехали!  -
он поднес свою рюмку с разбавленным спиртом к рюмке Костюковича, чокнулся,
выпил, крякнул. - Хорошо!..

                                                            1993 г.  
