
                             Григорий ГЛАЗОВ

                             Я НЕ СВИДЕТЕЛЬ




                                    1

     - Ну что, Ефим Захарович, закончил? - спросил прокурор области.
     Левин понял оба смысла этого вопроса - и прямой и второй, подспудный,
поскольку  они  были  связаны  между  собой:  он,  прокурор  следственного
управления Старорецкой областной прокуратуры, еще несколько месяцев  назад
предупредил руководство, что как только закончит дело по поводу ограбления
кооператива "Мода", сразу же уходит на пенсию. Дело он завершил, и  сейчас
пухлые тома лежали на столе перед шефом, чтобы через  день-другой  уйти  в
суд. И потому потаенный  смысл  вопроса  означал:  "Все-таки  уходишь?  Не
передумал?" Нет, не передумал. Ему шел  шестьдесят  второй  год.  Тридцать
пять лет он в сущности занимался одним и тем же изо дня в день: выезды  на
место  происшествия,  допросы,   контроль   за   следствием   в   районных
прокуратурах.   Его   поднимали   звонки   по   ночам,    когда    работал
прокурором-криминалистом, и сонный, с еще затуманенной головой, помаргивая
от рези в покрасневших глазах, ополоснутых сильно хлорированной водой,  он
садился в фургончик спецмашины и ехал на место происшествия - в  дождь,  в
слякоть, в  мороз,  в  распутицу,  и  по  гладкому  шоссе,  и  по  тряским
колдобинам проселка; звонки выдергивали его из-за праздничных  застолий  -
под Новый год, на Первомай или на Октябрьские. Спецмашина  увозила  его  с
концерта в филармонии; в летние воскресные дни тот же "рафик" приезжал  за
ним на речной пляж или на лесную поляну,  где  он  отдыхал  с  семьей  или
друзьями (дежурного по прокуратуре обычно ставил в  известность,  где  его
искать...) Нет, он не передумал.  Он  устал  обшаривать  и  переворачивать
трупы, присутствовать на вскрытиях и при обысках чужого  жилья,  ездить  и
летать в чужие города и возвращаться с сумками и  чемоданчиками,  набитыми
изъятыми рублями, долларами,  фунтами,  золотом,  бриллиантами,  ножами  и
пистолетами. Он устал от ругани с милицией, знал, до какого  уровня  упала
там  квалификация  сыщиков  и  следователей,  знал,   как   бегут   оттуда
профессионалы из-за мизерной зарплаты, убогого оснащения.  Нет  серьезного
конкурсного отбора, способная молодежь не очень-то рвется пахать за гроши,
а потому пробивается больше случайных малообразованных людей.  Но  входить
во все эти чужие печали он не мог, потому что над ним  висело  начальство,
изрекавшее:  "Найти!"  И  потому,  ругая  милицию  за   промахи,   ошибки,
вынужденную (субъективную или объективную) нерасторопность, он в  сущности
ругал не милицию, а Систему. Не мог он каждый раз входить в их  положение,
как не входили в его положение те, кто стоял над  ним...  От  всего  этого
Левин  устал.  Жена,  едва  ему  исполнилось  шестьдесят,  начала  давить:
"Хватит! Сколько можно?! Уходи! Хоть для себя, для семьи поживи. С  голоду
не умрем". Он пообещал, что "вот-вот" уйдет. Но прошло еще  полтора  года,
за которые ничего  не  изменилось,  разве  что  увеличилась  преступность,
однако теперь, закончив дело по кооперативу "Мода", он сказал себе: "Все!"
     - Не передумали, Ефим Захарович? - спросил прокурор области.
     Они сидели в  его  большом  кабинете.  Был  полдень,  но  от  густого
снегопада за окнами в комнате стало сумеречно.
     - Нет. Я уже дома всем объявил. Там такие планы строят! В особенности
внук.
     - Внука в садик водить?
     - А что? Моцион.
     - Ну что ж, - вздохнул прокурор, - оформляй, проводим, как  положено.
Что хочешь в подарок на память?
     - Красную папку с золотыми буквами, - усмехнулся Левин.
     - Это мы умеем.... Здесь все в порядке,  чисто?  -  хлопнул  прокурор
ладонью по томам дела.
     - По-моему, все в порядке...
     Еще час Левин болтался в прокуратуре, заходил то в один, то в  другой
кабинет, затем отправился домой. По дороге зашел в парикмахерскую, очередь
была небольшая, он сел ждать.
     - Следующий! - услышал он и пошел к  освободившемуся  креслу.  -  Что
носите? - спросила парикмахерша, заталкивая ему за ворот салфетку.
     - Низкую "польку".
     Руки у нее после мытья были холодные, и он слегка поежился. Когда она
уже сушила голову феном, его охватила вдруг дремота.
     Слипались веки, и, боясь уснуть, Левин стал  поглядывать  на  себя  в
зеркало. Худое бесцветное лицо уставшего человека, лоб от  залысин  высок,
но волосы густые, пышные, был убежден, что сохранил их потому, что никогда
не пользовался шампунями, а только мылом. Под серыми в коричневую крапинку
глазами  тяжелые  мешки,  какие-то  прожилки  на  скулах.  "Как  еще   это
изменится? Катаракта, тугоухость, начнут  выпадать  зубы?"  -  подумал  он
невесело и удивленно вспомнил, что девочек в его жизни  до  женитьбы  было
немало, нравился. Он скосил глаза, отыскал в  зеркале  отражение  вешалки.
Синее из плащевки пальто с меховой подстежкой и шапка были  на  месте.  Он
знал, что жулье заглядывает в парикмахерские...
     - Бреетесь сами, дома? - прервала его раздумья парикмахерша.
     - Да.
     - Боитесь СПИДа?
     - Нет. Привычка.
     - Все ополоумели с этим спидом. Вон, маникюрша, без работы сидит.
     "То ли еще будет!" - мысленно усмехнулся он.
     Одеваясь, Левин затянул пояс потуже, пальто на размер или два больше.
Он был худ, и жена не любила на нем вещи в обтяжку, покупала и  пальто,  и
куртки, и свитера - чтобы были посвободнее, немножко полнили...
     Домой Левин пошел пешком, по дороге зашел в аптеку, где жена работала
провизором. Он увидел ее сквозь широкое  с  окошечком  стекло.  В  глубине
стояли столы с колбами, ретортами, весами и еще  какими-то  склянками,  за
которыми колдовали три женщины в  белых  халатах.  Одна  из  них,  заметив
Левина, что-то сказала другой - немолодой, в очках, и та,  подняв  голову,
кивнула ему, мол, я сейчас, подожди. Потом она вышла к нему, спросила:
     - Ты домой?
     - Да.
     - Обед на плите.
     - Хорошо.
     - Ну, что, закончил? - и посмотрела ему в глаза, радуясь и сочувствуя
ему, вроде жизнь его кончилась и начнется доживание.
     - Закончил.
     - Будешь оформлять пенсию?
     - После того, как пройдет в суде.  Мало  ли  что,  могут  вернуть  на
доследование, - это решение возникло только что, неожиданно.
     - Ну и пусть доследуют. Без тебя не смогут, что ли!
     - Неудобно.
     - Смотри сам, что тебе удобно, что неудобно...  Ладно,  иди,  у  меня
много работы...
     Дома он поел из одной тарелки сперва суп, а потом  гречневую  кашу  с
куском отварного мяса, вымыл тарелку,  полистал  газеты,  лежа  на  тахте.
Потом Левин прошел в комнату,  служившую  спальней  и  кабинетом,  включил
настольную лампу, выдвинул ящики письменного стола и начал там рыться.  За
этим занятием его застала  жена.  Он  слышал,  когда  она  вошла,  хлопнув
дверью, слышал, как снимала  сапоги.  Теперь,  стоя  в  дверном  проеме  в
старенькой мутоновой шубе, в чулках, спросила о внуке:
     - А где Сашенька?
     - Женя повела его на утренник в Дом офицеров. Виталий звонил.
     - Что ты ищешь?
     - Бумажки, справки. То, что понадобится.
     - Она подошла ближе. Левин помог снять шубу.
     - Принеси тапочки, - попросила.
     Когда, водрузив  шубу  на  вешалку,  он  вернулся  с  тапочками,  она
участливо сказала:
     - Не нервничай,  Фима.  Когда-то  же  надо  уходить.  Все  люди  так.
Как-нибудь проживем, с голоду не умрем. Твоя пенсия, я еще работаю...
     - Я не  нервничаю,  просто...  -  и  он  подумал,  что  действительно
материальная сторона не так уж беспросветна: на юрфаке в  университете  он
читал курс криминалистики, имел дипломников, вел  практические  занятия  в
школе милиции...
     - Ты Виталию сказал, чтобы он хлеб купил? -  уже  из  кухни  спросила
жена.
     - Нет.
     - И мусор второй день не вынесен.
     - Я схожу за хлебом, потом мусор вынесу...
     Магазин был рядом, через дорогу, поэтому Левин не стал переодеваться,
натянул на старую фланелевую ковбойку куртку, обмотал шею шарфом и как был
в домашних джинсах, вытертых до белых пролысин, вышел.
     Когда вернулся, жена сказала:
     - Тебе звонили. Какой-то Михальченко. Просил позвонить.  Сказал,  что
ты знаешь его телефон - она держала в одной руке алюминиевую  кастрюлю,  в
которой вчера подгорела каша, а в другой жесткую металлическую мочалку.  -
Кто это? - Жена подозрительно посмотрела на него.
     - В Ленинградском райотделе в угрозыске работал.  Капитан.  Два  года
назад его комиссовали, бандит прострелил ему руку.  Нерв  перебит,  пальцы
плохо сгибаются. Хороший парень. Молодой еще, тридцать четыре года.
     - А что он хочет от тебя?
     - Не знаю. Сейчас выясним. - Левин подошел к телефону, набрал  номер,
который помнил на память - десятки раз звонил, нередко и по  ночам,  когда
требовалось.
     - Иван? Здоров! Звонил?
     - Есть разговор, Ефим  Захарович.  Надо  бы  встретиться,  -  ответил
Михальченко.
     - Что так таинственно? Ты ведь уже не у дел.
     - Как сказать... По телефону сложно.
     -  Давай  тогда  завтра.  Я  с  утра  буду  в  прокуратуре.  Часов  в
одиннадцать годится?
     - Годится.
     - Значит, до завтра...



                                    2

     Лето в этих краях знойное, а зима лютая. Плоская,  без  горбинки,  до
тоски пустая иссушенная степь продувается  ветрами.  От  резких  перепадов
температуры на дувалах и на глинобитных стенах  домов  постоянные,  словно
морщинки, трещинки. В жару они забиты летящим из степи горячим песком, а в
холода - острыми крупинками заледеневшего снега. Жилища, в  какие  еще  не
подвели газ, отапливаются по  старинке  кизяком  и  саксаулом.  Его  серые
кусты, похожие на ревматические пальцы местных старух, дрожат на ветру  за
околицей, припорошенные жестким снегом. Но в любую пору года легкий  дымок
и теплый хлебный дух плывут со дворов, исходя из  глубины  прокаленных  за
десятилетия тандыров, где хозяйки пекут  лепешки.  Пекут  их,  разумеется,
прежде всего казашки, узбечки, уйгурки и татарки - как это делали наверное
еще до пророка Магомета их предки. Но обучились этому и живущие в  поселке
корейцы и даже греки, немцы и русские, поселившиеся здесь в разное время и
по разным причинам.
     Прежде  п.г.т.,  то  есть   "поселок   городского   типа"   назывался
Энбекталды. Еще не так давно он величался в среднем  роде  -  Молотовское,
получив это прозвище в тридцатые годы. Нынче ему вернули  его  собственное
имя - Энбекталды, и это как бы вновь соединило его  жителей  с  привычным:
старый верблюд с презрительно отвисшей обслюнявленной грубой  терпеливо  и
безразлично стоит рядом с красным "жигуленком", а хозяева машины и скотины
неторопливо беседуют. Где-то на Мучном базаре,  как  коклюшный  ребенок  в
кашле, зашелся в крике ишак, почуяв призывный запах подруги, лениво жующей
сено, пока ее владелец покупает в лавке керосин...
     Медленное время. И жизнь вроде редкой дождевой воды в степном  такыре
- тихая, стоячая. Но это для стороннего, недогадливого и  неосведомленного
взгляда. А Георг Тюнен, старожил, знал, что так нигде не  бывает,  даже  в
самом что ни на есть убогом захолустьи. Безмятежность и  покой  обманчивы,
иллюзия, ибо еще в первой книге Моисеевой "Бытие" сказано: "И совершил Бог
к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмой от всех
дел Своих, которые делал".  "Именно  тогда,  -  подумал  Тюнен,  -  когда,
почивая, отвернул Он очи свои от  Земли,  и  начались  безобразия,  суета,
ошибки, страсти - повсюду, и пряталось  все  это  под  внешней  тишиной  и
покоем, чтоб скрыть от очей Бога"...
     "...период невинности  закончился  изгнанием  Адама  и  Евы  из  сада
Эдемского". На этом  месте  Тюнен  остановился,  поискал  глазами  кусочек
картона - закладку, и не  найдя,  взял  ножницы  и  аккуратно  отрезал  от
лежавшего на столе конверта полоску  с  красивой  маркой,  вложил  ее  меж
страниц и закрыл Библию.
     Он посмотрел в окно. По задубевшим колдобинам ветер гнал дымок снега.
Домик Георга Тюнена стоял почти  на  окраине  городка,  как  величала  его
прихоть  жителей.  Возможно,  для  этого  основания   имелись,   поскольку
Энбекталды являлся теперь районным центром. В нем наличествовали  почта  с
международной связью, хлопкопрядильная фабрика,  элеватор,  мукомольный  и
сахарный заводики, на котором до выхода  на  пенсию  Георг  Тюнен  работал
бухгалтером.
     Он смотрел в окно и думал  -  по-русски,  поскольку  родным  немецким
пользоваться не приходилось уже давно.  Но  сейчас  он  думал  по-немецки,
потому что странное, встревожившее письмо, полученное вчера, было написано
по-немецки и пришло оно из  города  Мюнхена,  из  той  страны,  где  Тюнен
никогда не бывал, но где родились его предки, переселившиеся в Россию  еще
при императрице Екатерине...
     Он взял конверт, от которого только что отрезал полоску для закладки,
извлек письмо и опять стал читать, чтобы окончательно решить: отвечать  на
него или нет.

     "Уважаемый господин Тюнен!
     Ваш адрес я без труда нашел через  Красный  Крест.  Не  стал  бы  вас
обременять  фактами,   касающимися   лично   меня,   если   бы   не   одно
обстоятельство. Поэтому прошу быть снисходительным к обилию подробностей.
     На Украине в городе Старорецке в  плену  в  1948  году  при  странных
обстоятельствах погиб мой дядя, военный  инженер,  полковник  Алоиз  Кизе.
Вдова его, фрау Кизе, все эти годы одиноко жила  в  их  старом  деревянном
доме под Мюнхеном. Мои отношения с нею по разным причинам были таковы, что
за всю взрослую жизнь я виделся с нею три-четыре раза. Недавно она умерла,
и я стал единственным наследником и дома, и земли. Дом запущен,  нуждается
в ремонте, мне он  совершенно  не  нужен  и  заниматься  им  я  не  считал
возможным. Сосед фрау Кизе  пожелал  купить  и  дом,  и  участок,  чему  я
обрадовался и немедленно поехал смотреть оставшуюся мебель,  вещи,  бумаги
дяди и решить, что забрать, что продать вместе с  домом,  что  уничтожить.
Архив покойного дяди  оказался  очень  большим,  часть  его  находилась  в
кабинете, часть в библиотечной комнате, наиболее  давнее  -  в  шкафах  на
чердаке. Потратил я на разбор архива много времени, но  еще  не  закончил.
Однако среди бумаг обнаружил его дневники, в  одной  из  тетрадей  запись:
"Дом, купленный Францу Тюнену, все еще пустует. Я понял, что Тюнен, если и
жив, то вряд ли уже приедет из Советской  России  в  Германию.  Все  же  я
договорился с бургомистром сдать его в аренду и открыть счет  в  банке  на
имя Франца Тюнена. Как бы ни было, а дом принадлежит ему и его семье".
     Кроме того, в бумагах дяди я обнаружил купчую на имя Франца Тюнена  и
фотографию. На ней рядом с  дядей  -  еще  двое.  На  обороте  рукой  дяди
написано: "Вместе со мной -  Франц  Тюнен  и  Борис  Иегупов.  1919  год".
Посылаю Вам эту фотографию. Возможно, она Вам  будет  дорога.  И  -  самое
главное - считаю своим долгом сообщить Вам, что в любое  время  Вы  можете
вступить во владение своим домом или каким-то другим образом распорядиться
недвижимостью и деньгами в банке.
     С уважением Густав Анерт".

     Дочитав   письмо,   Тюнен   еще   раз   взглянул    на    фотографию.
Коричневато-серого цвета, она была наклеена на плотное паспорту. Внизу еще
не потускневшими золотыми изящными буквами было оттиснуто:

                      "Helsinki. Unioninkatu 28 A.
                            Atelier Universal.
                      Helsinqfors. Unionsgatan 28 A".

     В ту пору все фотографии искусно наклеивались на паспорту  с  красиво
тисненым адресом фотосалона и фамилией его владельца. Это придавало снимку
солидность, значительность и торжественность.
     Приди  это  письмо  без  фотографии,  Георг  Тюнен  вполне   мог   бы
засомневаться, что он именно тот Тюнен, который нужен автору письма, а  не
просто однофамилец  -  в  СССР  немало  немцев  и  среди  них  найдутся  и
какие-нибудь Тюнены. Но на фотоснимке был запечатлен его отец! Еще  совсем
молодой, зачесанные  назад  гладкие  волосы  рассечены  посередине  ровным
пробором, аккуратно подстрижены небольшие усы. Фотография, как указано  на
обороте, сделана в 1919 году. Значит, отцу здесь сорок, а ему,  Георгу,  в
ту пору было два. В 1932 году отец,  спасая  какую-то  девушку,  утонул  в
реке.  Тюнен  хорошо  помнит  деревянные  городские  купальни  Старорецка,
стоявшие на сваях, осклизлые, с  зеленоватым  налетом  мха,  полы  в  них,
мостки, выходившие из закрытых кабин далеко за береговую черту. Помнит  он
и похороны отца, большую молчаливую толпу  на  лютеранском  кладбище.  Это
были  в  основном  люди,  с   дореволюционной   поры   знавшие   директора
коммерческого училища в  Старорецке  Франца  Тюнена.  После  революции  он
преподавал немецкий язык в обычной  советской  школе.  В  Старорецке  было
много  немцев,  имелось  три  раздельных,  но  примыкавших  друг  к  другу
кладбища: православное, иудейское и лютеранское. Все это Георг помнит.  Но
не помнит он, чтобы отец когда-нибудь упоминал, что ездил в Хельсинки, что
имел какой-то дом в Германии. И мать, умершая  в  1960  году,  никогда  не
обмолвилась об этом ни словом...
     И все же нет, не станет он отвечать этому Анерту из Мюнхена.  Никакой
дом и никакие деньги ему там не нужны.  Он  прожил  долгую  жизнь,  полную
страшных перемен, она укрепила в нем трезвую осторожность. Пусть  пишут  и
говорят, что все нынче можно. Кто знает, что будет завтра? То, что сегодня
можно, завтра вдруг окажется нельзя.  И  это  "нельзя"  возымеет  обратную
силу, а ты его нарушил вчера, и никому не будет дела, что вчера  это  было
дозволено. И ничего не докажешь. Сколько раз на его веку случалось такого!
Да и зачем ему, одинокому, тот дом в Германии и деньги? Он стар  и  болен.
Десять лет, как умерла Анна, жена. Здесь ее могила. Здесь у него маленький
собственный дом, построенный вскоре после того как судьба загнала их сюда,
в Энбекталды. Ему одному, да еще  страдающему  диабетом,  пенсии  хватает.
Сын, Александр, живущий в Заполярье  в  Дудинке,  присылает  почти  каждый
месяц, деньги эти он, Георг, кладет на  сберкнижку,  сам  не  зная  зачем.
Девять лет уже сын там с женой и двумя детьми. Навещает редко, раз  в  два
года заглянет на день-другой, разве что три-четыре письма пришлет за  год,
да поздравительную открытку к Рождеству.  Сам  отдалился  и  внуков  увез.
Наверное, теперь все дети так: совесть их в ладу с мыслью,  что  деньги-то
они посылают  родителям,  какие  же  тогда  претензии?  И  тут  ничего  не
объяснишь сыну. Понимание придет к нему,  когда  его  дети  тоже  вот  так
откупятся от отца своего деньгами...
     Этот Густав Анерт из Мюнхена видимо большой человек,  подумал  Тюнен,
глядя  на  письмо,  напечатанное  маленьким  красивым  четким  шрифтом  на
розоватой чуть шершавой бумаге с едва заметными  водяными  знаками,  среди
которых можно различить две переплетенные буквы монограммы "Г.А." - Густав
Анерт.  А  в  левом  верхнем  углу  значилось,  что  Анерт  глава   фирмы,
производящей  полиграфические  машины,  множительную  технику  и  владелец
издательства.  Указывался  адрес,  телефоны  и  еще  какие-то   "телексы",
"телефаксы", но Тюнен не знал, что это такое.
     Несколько настораживающим показалось, что дядя этого Анерта  сидел  в
советском плену именно в Старорецке, родном городе  Тюнена,  откуда  Георг
уехал еще в 1941  году.  Впрочем,  все  это  не  имело  значения,  ему  же
захотелось забыть о письме, словно и не получал его, потому что одна мысль
все время отвлекала пока читал и перечитывал: он не хотел, чтобы письмо, а
вернее сведения, содержащиеся в нем,  стали  известны  сыну.  Причина  для
этого имелась серьезная: летом Александр летал по каким-то делам на неделю
в Москву, оттуда на субботу и воскресенье  вдруг  нагрянул  в  Энбекталды.
Тюнен конечно был рад, однако  пожурил  сына,  понимая,  в  какую  копейку
влетела ему эта оказия. Но Александр только усмехнулся:
     - У меня этих бумажек, отец,  навалом,  было  бы  куда  тратить.  Мы,
северный народ, не скупимся, когда даже за  один  день  удовольствия  надо
косую отвалить. Какие у нас там в Заполярье развлечения? Полярная ночь или
шестьдесят семь суток негаснущего солнца? Так это бесплатно. Пусть туристы
ахают...
     Пока Тюнен-старший чистил  и  ставил  на  плиту  картошку,  суетился,
собирая на стол, Александр  извлек  из  красивой  дорожной  сумки  бутылку
коньяка, две бутылки  боржоми,  банку  китайского  колбасного  фарша,  две
баночки марокканских сардин и кусок толстой венгерской копченной колбасы.
     Когда сели, Александр окинул взглядом стол, хмыкнул:
     - Что же у нас тут свое, отец?  Сплошной  импорт!  Даже  лук  и  тот,
наверное, арабский, а хлеб, пожалуй, из американского  зерна?  Картошка-то
чья? Наша или польская?
     - Бог ее знает, ешь.
     - Вот так и живем, стыдоба!.. Как твой диабет?
     - Сижу на диете.
     - Сегодня можешь разговеться? Хоть маленько в честь моего приезда.
     - Чуть-чуть, хватит, - остановил Тюнен-старший руку сына, наливавшего
в его рюмку коньяк.
     Во время еды Тюнен расспрашивал сына о внуках, о невестке, Марте.
     Александр жевал и отвечал на каждый вопрос односложно:
     - Все нормально... Нормально... Нормально...
     А когда поели и сын, откинувшись на стуле, закурил, Тюнен спросил:
     - Не собираешься покидать Север? Не надоело? Детям ведь солнце нужно.
     - Этот вопрос стоит на повестке дня, - сжав губы, он  густо  выпустил
дым через нос.
     - Куда же? Сюда? - обрадованно поинтересовался Тюнен-старший.
     - Вряд ли. Есть другая  затея,  -  усмехнулся  Александр.  -  Ты  где
родился, отец? - спросил вдруг.
     - В Старорецке.
     - А дед? В Поволжьи?
     - Да. В Саратовской губернии... Городок этот теперь Маркс называется.
     - Слышал. И видел.
     - Видел? - удивился Тюнен.
     - Да... Вот что, отец.  -  Александр  шумно  придвинул  стул,  уперся
локтями в столешницу. - В Москве я был у германского посольства. Народу  -
тьма! Обижены люди, едут! Наслушался там такого! Я ведь и не знал,  что  в
этой республике, в Поволжье, было до войны пять  немецких  театров,  почти
три десятка газет, школы, за три года, с  тридцать  третьего  по  тридцать
пятый немецких книг  вышло  около  трех  миллионов  штук.  А  нынче,  люди
говорят: школ нет, языка дети не знают, исчезает народ, два миллиона!
     Пробыл я там сутки, в  этом  Марксе.  Наслушался!  Немецким  детям  в
школах устраивают бойкот. Старикам помолиться негде: лютеранская  церковь,
что на площади, полуразвалена, в ней клуб какого-то завода и  кинотеатр...
Хотел я пойти в исполком, а мне говорят: "Не ходи, без толку, исполком сам
антинемецкие плакаты сочиняет для митингов.  Надо  нам  или  уезжать,  или
оставаться здесь и терпеть, пока не исчезнем, как нация..." Так вот, отец,
я не хочу исчезать... Что скажешь?
     Тюнен чувствовал, как задеревенели губы, дрожащими сухими пальцами он
переложил с места на место вилки и нож. Случилось то, чего он и  в  дурном
сне не увидел бы. Его прадед, дед и отец считали себя немцами, отец только
в девятисотом году переехал с Поволжья на Украину - в  Старорецк.  Он  же,
Георг Тюнен, считал себя и немцем и русским, а уже сын и невестка, полагал
он, и вовсе обрусели. И слава Богу! Так безопасней, спокойней, потому  что
время, в котором протекала его жизнь, не давало права не  только  говорить
об  этом,  но  и  думать  было   рискованно;   в   Георге   жил   инстинкт
самосохранения, раз и навсегда внушивший, что и мысли могут быть услышаны.
Это вселилось в него в ту августовскую ночь сорок первого  года,  когда  в
двадцать  четыре  часа  всех  их  из  города  вывезли  одним  эшелоном   в
Казахстан... Что же такое произошло теперь, что люди  сдвинулись  с  мест,
что проснулось в молодом поколении?
     - А что Марта? - спросил он.
     - А что Марта? Приеду - поговорю.
     - Страшно, Саша. Кто тебя ждет  в  Германии?  Что  ждет?  Все  заново
начинать?
     - Почему, ты говоришь "тебя"? А ты, если мы поедем?
     - Мне уж куда поближе, за околицу, где мама твоя лежит.
     - Как по-немецки "не говори глупости"?.. То-то...  Ладно,  мы  еще  к
этому разговору вернемся.
     - Только подумай хорошенько, не торопись...
     Через сутки  сын  улетел.  В  долгом  неизбежном  одиночестве  Тюнена
поселилась нежданная  жилица  -  тревога.  В  бессонные  ночи  он  затевал
беззвучные мысленные диалоги с сыном, с невесткой Мартой, с самим собой.
     И сейчас, получив письмо из Мюнхена, твердо решил: сыну о  нем  -  ни
слова, понимал, в какую сторону оно может повернуть решение Александра.  В
душе надеялся, что вернувшись к себе в Дудинку, сын в работе,  в  заботах,
среди знакомых людей поостынет, задвинутся за шторочку будней и виденное у
германского посольства и услышанное в Поволжье, в Марксе. Да и Марта может
не согласится... И дай Бог...
     Теперь фотография, которую прислал этот Анерт из  Мюнхена.  Интересно
не только то, что на ней запечатлен  отец,  но  и  то,  что  рядом  с  ним
какой-то Борис Иегупов. Время повыдуло из памяти многое,  что  было  вроде
недавно - пять-десять лет назад, но почему-то запасливо сохранило  пустяки
из  далекого  почти  нереального  уже  детства:   искореженные   булыжники
мостовых, поросшие лопухами  кюветы,  где  в  теплой  пыли,  нахохлившись,
квочка прикрыла желтые цыплячьи тельца и подозрительно вертела по сторонам
головой; из школы спешит домой аккуратный мальчик в матросском  костюмчике
- Георг Тюнен; он минует улицу Благовещенскую, на углу,  где  заворачивает
на Большую Успенскую - остекленная дверь из темного  дерева,  это  вход  в
"фотографию Иегупова"; хотя она уже давно государственная,  однако  жители
называют ее по имени прежнего владельца. Но имелся и еще один  Иегупов.  В
1941 году, когда из Старорецка вывозили немцев, среди конвойных,  вертелся
хромой парень в штатском, было ему чуть за двадцать. Когда их  привезли  в
Казахстан, к месту, конвойные куда-то исчезли, а  парень  этот  остался  в
Энбекталды, был кучером на пролетке, возившей местного начальника НКВД,  а
жил во дворе НКВД в каморке глинобитного флигелька; не имел  в  Энбекталды
ни родных, ни знакомых, и потому быть  может  подружился  с  ним,  Георгом
Тюненом - земляком и почти ровесником, Тюнен был старше его всего на  год.
Звали паренька Антон Иегупов. Позже Тюнен узнал, что  отец  Антона  и  был
владельцем фотосалона. В 1918 году  трехмесячный  Антон  остался  сиротой,
родители умерли от тифа.
     Еще Тюнен помнил, что в  их  эшелоне  было  три  товарных  вагона,  в
которых везли из самого Старорецка  каких-то  лошадей,  Антон  и  еще  два
пожилых мужика были при них конюхами.
     Из Энбекталды  Антон  уехал  в  1949  году  в  Старорецк  к  какой-то
родственнице. Все эти годы они переписывались, но  с  каждым  десятилетием
все реже и реже, к нынешнему  времени  получали  друг  от  друга  одно-два
письма в год, а случалось, что и через раз...
     И сейчас Тюнен решил не только написать  приятелю,  но  и,  пересняв,
отправить фотографию: вдруг этот Иегупов на ней - отец Антона, а у  Антона
может и нет такого снимка, то-то будет человеку приятно, память.
     Тюнен достал из старого  иссохшего  комодика  общую  тетрадь,  выдрал
двойной листок в клеточку, в  шариковой  ручке  паста  застыла,  давно  не
пользовался,  и  он  повертел  стержнем  над  пламенем  спички,   почеркал
штришками по белому полю газеты и приступил к  сочинению  письма.  Излагал
все обстоятельно - и про сообщение Анерта из Мюнхена,  и  про  фотографию,
копию с которой посылает, и что это  должно  остаться  в  секрете,  только
между ними (главное, чтоб  сын  Александр  не  знал),  объяснил  при  этом
мотивы.
     Послание это Тюнен  отправлял  заказным  "до  востребования",  как  и
просил Антон, поскольку в одном из последних писем  сообщал,  что  дом  их
должны ставить на капремонт, это на год-два, а куда переселят,  он  покуда
не знает. Написав письмо, Тюнен отправился к  знакомому  фотографу,  чтобы
снять копию со снимка...



                                    3

     Левин сидел у себя в кабинете, заполнял какие-то анкеты,  необходимые
для собеса. Стол его был прибран, никаких  бумаг,  как  прежде.  На  сейфе
стояла радиоточка,  "Маяк"  передавал  последние  известия.  На  отдельном
столике были разложены стопками писчая бумага, жесткие  папки  с  надписью
"Дело", мягкие папки с надписью "Надзорное производство"...
     В  одиннадцать,  как  и  условились,  пришел  Михальченко.   Высокий,
сильный, в стеганой синей куртке, где каждый квадрат  словно  был  накачан
воздухом, отчего Михальченко казался еще выше и необъятней. Левин  обратил
внимание, что лицо бывшего капитана обрамляла уже заметная  русая  борода,
раньше тот всегда был гладко выбрит.
     Михальченко протянул правую, здоровую  руку,  снял  куртку  и  кепку,
повесил на вешалку, пригладил сперва, а потом чуть взбил густые  волосы  и
проходя мимо столика, указал на стопки папок:
     - Запасец, смотрю, большой. На сколько пятилеток? - засмеялся, садясь
обок Левина.
     -  Это  уже  наследство  для  будущего  хозяина  кабинета...   Жирком
обрастаешь, Иван.
     - Жена откармливает за все годы, - он положил большие руки на стол, и
Левин увидел полураспрямленные пальцы левой - сухой мертвенной белизны,  с
неестественно выпуклыми одеревеневшими синюшными ногтями.
     - Как рука? - спросил Левин.
     - Упражняю, хожу на массаж. Немного расшевелил... Когда уходите, Ефим
Захарович?
     - Дело в суде пройдет.... надеюсь гладко, тогда уж... Ну, выкладывай.
     - Я по вашу душу, Ефим Захарович.
     - Это в каком смысле, Иван?
     - Два года, как я возглавляю частное сыскное агентство "След". Может,
слышали?
     - Слышал. Получается?
     - Неплохо. Расширяемся мы. Мне нужен хороший криминалист.
     - Стар я, Иван.
     -  А  здесь  пахать  -  молоды?  Вас  ведь  областной   уломает   еще
годик-другой погорбатить на государство!
     - Уже не уломает.
     - Мы вас будем беречь,  как  реликвию,  -  засмеялся  Михальченко.  -
Обещаю!
     - Хорошо, Иван, я в общем понял. Подумать надо.
     - Тогда все, - Михальченко поднялся. - Жду вашего звонка... Только не
тяните, ладно? - он вышел.
     Предложение Михальченко никак не задело Левина. Он  отнесся  к  нему,
как к некой детской забаве, в которой ему, пожилому человеку,  участвовать
несолидно.



                                    4

     Был уже апрель. Смелее  поигрывал  теплый  гладкий  ветерок.  Деревья
стряхивали с себя тощие прошлогодние коричнево-серые стручки, на их  месте
вот-вот могли засветиться зеленые  зрачки  почек.  На  пригорках,  облитых
солнцем, стелился легкий прозрачный пар.
     По высохшему уже шоссе с обновленной разметкой в  сторону  Старорецка
шло сплошное гудение - поток машин: "Волги" и "Жигули", "Вольво" и  "БМВ",
"Мерседесы" и "Тойоты". Жителям города не надо было объяснять в чем  дело:
дважды в году - в апреле и сентябре - в Старорецк съезжались покупатели на
традиционный международный  аукцион  лошадей.  Проводился  он  в  закрытом
манеже, построенном после войны заново, поскольку прежний  сгорел  в  1941
году во время бомбежки.  На  аукцион  выставлялось  наше  валютное  добро:
орловские и русские рысистые, ахалтекинцы, арабские, терские,  тракенские,
англо-кабардинские красавцы. Пусть  не  все  они  выросли  на  Старорецком
конном заводе, а вот к аукциону готовились здесь...
     В потоке машин  двигался  небольшой  дизельный  "фольксваген"  Матиса
Шоора, главного  редактора  германского  иллюстрированного  журнала  "Я  -
жокей". Шоор был не новичок здесь, ехал не  впервые.  Его  журнал  неплохо
зарабатывал на рекламе Старорецкого аукциона, часто  выступая  посредником
между заводом и содержателями богатых конюшен...
     Машину  Шоор  вел  сам.   Как   всегда   в   эту   поездку   он   вез
мастера-фотографа. Ехал  он  сейчас  как  почетный  гость  по  приглашению
дирекции аукциона. В  этот  раз  предполагалась  демонстрация  лошадей  не
только для бегов и скачек, но и  для  прогулок,  цирка,  спорта,  парадных
троечных  запряжек  с  коренником  рысистой  породы  и  двумя  пристяжными
верховых пород, да еще подбор "троек" по мастям -  гнедые,  рыжие,  серые,
серые в яблоках, вороные... И потому у Шоора, не  только  любителя,  но  и
знатока лошадей, настроение было хорошее. Шоор неплохо говорил  по-русски,
с директором конного завода много лет  поддерживал  добрые  отношения.  Он
знал, что ему  и  фотографу  уже  заказаны  хорошие  номера  в  прекрасном
гостиничном комплексе, выстроенном финнами, часть валюты за комплекс  внес
коннозавод.
     У окошечка администратора  Шоор  весело  поднял  руку,  приветственно
пошевелил пальцами, и тут же услышал в ответ от немолодой женщины с хорошо
уложенными седеющими волосами:
     - С  приездом,  господин  Шоор!  Рады  вас  снова  видеть  у  нас,  -
улыбнувшись, она взяла его паспорт...
     Они поселились, как всегда, в тех же смежных  номерах,  соединяющихся
внутри дверью.
     Шоор приехал в Старорецк  за  двое  суток  до  официального  открытия
аукциона.  Во-первых,  чтобы  в  спокойной  обстановке   сделать   съемки,
заключить новый контракт,  поскольку  в  июне  истекал  срок  предыдущего.
Учитывая возросший тираж журнала, который в прошлом году был куплен  новым
владельцем - Густавом Анертом, и то, что теперь издание будет не только на
немецком, но и на английском и французском языках, пойдет в розницу  и  по
подписке  в  некоторые  англои  франкоязычные  страны,   сумма   контракта
возрастает. Шоор надеялся, что это не испугает директора завода,  человека
умного, предприимчивого, умеющего заглядывать  на  несколько  лет  вперед.
Во-вторых, было у Матиаса Шоора и приватное дело в Старорецке. Владелец  и
издатель журнала "Я  -  жокей"  Густав  Анерт  попросил  Шоора  попытаться
разыскать следы своего дядьки, - оберста вермахта Алоиза Кизе, погибшего в
Старорецке  при  странных   обстоятельствах   в   1948   году   в   лагере
военнопленных...
     Приняв душ и поменяв сорочку, Шоор позвонил в дирекцию завода.
     - Фрау Света? Здравствуйте! Матиас Шоор... Да-да... Спасибо, -  узнал
он голос молоденькой симпатичной директорской секретарши. - Только  что...
Да-да... Уже очень  отдохнул...  Вы  же  помните,  как  вы  меня  назвали:
"Господин не терять времени"...  Спасибо,  соединяйте...  Хелло,  господин
Орлов, это Шоор... да... Благополучно... Хотелось бы  сегодня...  Знаю,  у
вас, как это  вы  говорите,  "сумасшедший  день"...  Какое-то  любое  ваше
время... Годится... - он посмотрел на часы. - В восемнадцать  зеро-зеро...
Мой номер сто и восемь. До встречи...
     Шоор удовлетворенно поднялся с кресла, распахнул  балконную  дверь  -
накурили. Деловая часть их встречи прошла неплохо. Сложив  стопочкой  свои
экземпляры документов, привезенных Шоором, директор всунул их в прозрачную
целлофановую папочку с изображением в левом верхнем углу золотым  петушком
в рамочке.
     - Я думаю, мои коллеги возражать не  станут,  -  сказал  директор.  -
Надеюсь, к вашему отъезду все подпишем.
     - Да-да, это будет хорошо. - Шоор  прошел  в  угол  комнаты,  где  на
специальной раскладной подставке  стояла  сумка.  Раскрыв  ее,  он  достал
высокую коробку. - Вашему внуку, - подошел он к директору. Шоор знал,  что
подарки  этому  человеку  можно  вручать  только  после  завершения  дела.
Директор  придерживался  надежной  старой  морали.  Они  с   Шоором   были
ровесниками, обоим за шестьдесят, оба воевали, но никогда, по молчаливому,
не объявленному уговору, разговоров на эту тему и выяснений не заводили.
     - Что на этот раз? - спросил директор, разглядывая красивую коробку.
     - Авторалли.
     - Спасибо, то-то будет радости.
     - Ребенок должен иметь радость. - Шоор знал, что никаких  подношений,
кроме какой-нибудь детской игрушки для своего семилетнего  внука  директор
не примет.
     - Как поживает ваш садовник? Я дома рассказывал о его цветах. Розарий
- превосходно! Вы  один  раз  говорили,  что  во  время  войны  он  спасал
секретную картотеку  с  родословными  лошадей.  В  репортаже  об  аукционе
красиво будет дать этот эпизод: простой  садовник  спас  такие  документы,
человек из народа. Демократично и не так сентиментально. Читатель любит...
Как с ним встретиться, с садовником... как его?.. - спросил Шоор.
     - Иегупов... К сожалению, он в больнице.
     - Очень жаль, очень жаль. Передайте ему привет... Дальше: сейчас хочу
делать много снимков, мало текста, много снимков! Манеж и натура.  На  тех
прекрасных лугах, - вернувшись к распахнутой балконной двери, Шоор  указал
куда-то за реку, которая отсюда казалась неподвижной и беззвучной, хотя по
ней змеились мускулы стрежневого течения,  сновали  катера  и  моторки.  -
Нужен подходящий парень. Чтобы он был, как говорят, образ времени. И рядом
с лошадью  выглядел  не  хуже  ее.  Ростом,  фигурой,  мышцами  он  должен
подчеркивать ее красоту. Снимем в жокейской форме, в спортивном костюме  и
с обнаженным торсом. Я привез модели новых костюмов и обуви.
     - Рекламируете? Хотите и таким образом на нас заработать? - улыбаясь,
миролюбиво спросил директор.
     - Тут будет и ваш процент, - невозмутимо ответил Шоор.
     - Где же мне взять такого парня? - директор задумчиво поскреб щеку. -
Ладно,  что-нибудь  придумаю...  Может  быть  в  институте  физкультуры...
Вечером позвоню проректору, мы  знакомы,  -  он  поднялся.  -  Значит,  до
завтра. В котором часу вас ждать?
     - В одиннадцать. Будет солнце, хорошее небо, такое стереоосвещение. -
Шоор проводил директора до двери. - У меня  к  вам  приватная  просьба,  -
остановил он его. -  После  войны  в  вашем  городе  был  лагерь  немецких
военнопленных. В 1948 году в нем погиб дядька моего шефа господина Густава
Анерта. Мне надо по этому вопросу выяснения. Куда я могу обратиться?
     Директор пожал плечами,  растерянно  задумался  -  столь  неожиданным
оказался вопрос. После паузы он сказал:
     - Для начала, видимо, надо обратиться в милицию... Так  мне  кажется.
Может они подскажут... - неуверенно заключил он... - Что же  я  тут  могу?
Поговорю с начальником городского управления, попрошу, чтоб он вас принял,
изложите ему подробности. Начните с этого.
     - Я хотел бы для шефа иметь тут результат, - подчеркнул  Шоор,  когда
они стояли уже у порога раскрытой в коридор двери.
     Директор кивнул:
     - Попробуйте... Всяко бывает...
     Поздно вечером, когда Шоор доставал из  холодильника  банку  любимого
пива "Heineken", позвонил директор конного завода:
     - Господин Шоор, я нашел вам, по-моему, подходящего парня. Работает в
фотосалоне, и как  натурщик  подрабатывает  в  институте  декоративного  и
прикладного искусства. Запишите: зовут Леонид  Локоток.  Завтра  в  десять
утра он будет у вас. Платить ему будем мы. В рублях, конечно. Валюта нужна
нам, а ему не положено... Теперь о  другой  вашей  просьбе.  Я  говорил  с
начальником городского управления милиции. Понимаете?.. Вот... Это не в их
компетенции. Он посоветовал поступить так: у нас есть частное сыскное бюро
"След". Что? Да-да, приват. Они  занимаются  поисками  исчезнувших  людей.
Возможно, возьмутся и за ваше дело. Попробуйте, вдруг получится.  Запишите
адрес, это недалеко от гостиницы...
     - Да-да! Спасибо!
     Утром следующего дня, приняв душ,  побрившись,  овеяв  себя  облачком
цветочного дезодоранта, съев бутерброд с сыром и запив его  чашечкой  кофе
прямо в номере, Шоор вел какие-то подсчеты  на  миниатюрном  калькуляторе,
когда в дверь постучали.
     - Прошу! - крикнул Шоор.
     В комнату вошел молодой человек в хорошем джинсовом костюме,  куртка,
подбитая белым мехом, была распахнута, и Шоор  сразу  увидел,  что  парень
сложен великолепно -  широкие  сильные  плечи,  узкая  талия,  под  тонким
свитером, обтягивающим торс, проступали бугры мышц.
     - Меня просили прийти к вам. Моя фамилия Локоток.
     - Очень приятно,  -  улыбнулся  Шоор.  -  Садитесь,  -  парень  Шоору
понравился: крупное лицо, не придется особенно возиться с гримом и светом,
чтобы "выбрать" каждую деталь - глаза, лоб, нос, рот, - все открыто,  чуть
вьющиеся светлые волосы. "Почти неккермановский тип,  -  подумал  Шоор,  -
ничего азиатского. Это подкупает читателей журнала, европейцы  любят  себе
подобных. - Вам господин директор объяснил, какую будем делать работу?"
     - Да, - кивнул Локоток. - Когда начнем? - по-деловому спросил он.
     - Через полчаса. Мы поедем отсюда все. Пива? - предложил Шоор.
     - Нет, благодарю, не употребляю, - Локоток рассмеялся.
     Шоору понравился и этот отказ (пьет, конечно, но набивает себе цену),
и приоткрывшиеся ровные  здоровые  зубы  (можно  будет  сделать  несколько
снимков улыбающегося, довольного жизнью человека), и то,  что  красавчиком
парня не  назовешь  (рядом  с  лошадью  должен  стоять  настоящий  мужчина
спортивного  и  несколько  сурового  облика,  женщины  любят  таких,   ибо
напомаженные красавчики напоминают  им  либо  педерастов-наркоманов,  либо
алкашей-импотентов...).
     Минут через пятнадцать вошел фотограф  Шоора,  обвешанный  небольшими
кожаными ящичками с аппаратурой, что-то сказал по-немецки, Шоор указал  на
Локотка, познакомил. Фотограф профессионально охватил Локотка  взглядом  и
одобрительно похлопал его по плечу.
     В половине одиннадцатого они втроем уехали на конный завод.



                                    5

     Корреспонденция "до востребования", за которой не  явились  адресаты,
пролежав положенный месяц в почтовом отделении, хранилась затем еще  месяц
на главпочтамте. Теперь, когда и тут срок вышел, комиссия из трех  человек
во главе с заместителем начальника почтамта засела  за  ее  разбор.  Серые
мешки с невостребованными письмами были свалены в кучу  в  углу  небольшой
комнаты. Предстояла нудная  и  кропотливая  работа:  вскрывать,  читать  и
решать, что сжигать, а что отложить,  еще  раз  прочитать  и  окончательно
определить: сжигать или отправить  в  милицию.  Обычно  туда  передавались
письма, в которых имелись документы, важные бумаги или какие-нибудь особые
сообщения. Но такое случалось редко. В основном все шло в топку.
     Люди, читавшие чужие  письма,  настолько  привыкли  к  этой  рутинной
работе, что не очень уж вникали в глубины  и  в  смысл  чьих-то  посланий.
Горе, заботы,  описания,  тяготы  и  печали  жизни,  радости  по  каким-то
ничтожным  или  достойным  поводам  оказывались  настолько  сужены   почти
одинаковым  для  всех  бытом,  что  тематически  письма  эти  можно   было
рассортировать на три-четыре категории; в  каждую  из  них  той  или  иной
стороной входила не только жизнь  тех,  кто  писал  и  кому  писались  эти
письма, но и тех, кто сейчас их читал. И редко попадалось что-либо этакое,
цеплявшее внимание или необычное, как увлекательная, полная утопий  книга,
которая порою отодвигает от нас хоть на  несколько  часов  однообразную  и
нудную жизнь. По этому последнему признаку  письмо  Георга  Тюнена  своему
приятелю было отложено замначальника почтамта для вторичного прочтения.
     Изложенная  Тюненом  мюнхенская  история  и  приложенная   фотография
семидесятилетней давности в общем-то не укладывалась в параграф инструкции
- не было тут ни документов, важных бумаг,  все  это  можно  и  сжечь,  но
имелась и какая-то необычность,  событийность.  И  заместитель  начальника
почтамта, как глава комиссии, решил передать письмо в милицию. Он, правда,
догадывался, что во  всякой  милиции  на  эти  письма  мало  кто  обращает
внимание,  отношение  к  ним  плевое,  там  не  успевают   справляться   с
повседневными делами, давать ход десяткам заявлений  и  жалоб  граждан,  и
даже  не  всегда  регистрируют  письма,  которые  поступают  с   почты   с
действительно ценными вложениями - документами или  важными  бумагами.  Но
ведомственное монотонное существование  служащих  иной  раз  взращивает  в
своей среде какую-нибудь особь  наизнанку,  не  тип,  а  экземпляр.  Таким
экземпляром в Старорецком городском  управлении  внутренних  дел  числился
старший оперуполномоченный  капитан  Максим  Федорович  Остапчук.  Был  он
человек спокойный  и  неразговорчивый,  на  решения  не  скор.  Начальство
нередко выговаривало ему: "Тебе, Остапчук, не в угрозыске  работать,  а  в
какой-нибудь инвентаризационной конторе". На это он отмалчивался, но ничто
не  менялось  в  его  поведении.  Немногие  понимали,   что   именно   его
основательность, копание в бумажках, немногословие, непоколебимость,  если
уж он изрекал свое решение  или  излагал  какую-нибудь  долго  вызревавшую
мысль, давали тот результат, с которым потом все шло гладко.  Решение  или
мысль эту тут же греб к себе кто-нибудь шустрый, хваткий, с хорошим нюхом,
все приходило в движение,  затевалась  суета,  возбуждение  перетекало  от
одного к другому,  но,  радуясь  потом  удаче,  никто  не  вспоминал,  что
началась она с каких-то неторопливых, будто вымученных фраз  Остапчука,  а
лавры успеха пожинал именно тот шустрый, первым учуявший  и  выгребший  из
спотыкавшихся слов Остапчука золотое зернышко успеха. Может быть,  поэтому
сорокалетний  Максим  Остапчук  так  медленно  поднимался  по  должностной
лестнице.
     Водилось за ним вроде и чудачество: он  вел  свою  особую  картотеку,
собирал  всякие  случайные  бумажки,  что  было  вовсе  не   предусмотрено
какими-либо милицейскими параграфами. В кабинете  у  него  стояла  высокая
тумба  с  множеством  ящичков,  он  раздобыл  ее,  списанную,  в  какой-то
библиотеке. В этих недрах  он  и  хранил  свое  добро.  Замочная  скважина
имелась  только  в  одном,  верхнем,  ящичке,  но  когда   он   запирался,
блокировались  и  все  остальные.  Никто  не  имел  туда  доступа,   кроме
владельца, и никто не претендовал, поскольку тумба  эта  была  как  бы  за
пределами штатного  расписания.  Однажды  приехала  комиссия  во  главе  с
жирным, тяжко сопевшим генералом из политотдела. Обходя кабинеты, комиссия
заглянула и к Остапчуку. "Это что?" -  спросил  генерал,  заметив  высокую
старинную  тумбу  красного  дерева,  нагло   выбивавшуюся   из   казенного
интерьера. - "Да это  так,  хозяйство  капитана  Остапчука",  -  несколько
смущенно  ответил  начальник  управления  и  объяснил  генералу,   в   чем
собственно дело. Тот еще раз посмотрел на тумбу,  на  капитана  Остапчука,
пожал плечами и, буркнув: "Жуликов ловить надо", - вышел.
     Тем не  менее  о  содержимом  ящичков  Остапчука  кое-кто  знал  и  в
райотделах, и в  районных  и  областной  прокуратурах.  И  далеко  не  все
относились к ним, как к чудачеству, и при случае пользовались.
     Когда письмо Тюнена, присланное комиссией главпочтамта,  поступило  в
милицейскую канцелярию с припиской  "на  ваше  усмотрение",  там,  как  бы
отмахнувшись, решили: "На кой черт оно нам? Отдайте его Остапчуку".



                                    6

     Вот уже полтора месяца, как Левин, поддавшись  уговорам  Михальченко,
работал в частном агентстве "След".
     Михальченко брался за все: агентству нужны деньги и добрая слава...
     Сегодня перед концом рабочего дня позвонил директор  конного  завода,
человек в городе известный,  заслуженный  зоотехник  республики,  попросил
помочь своему гостю - какому-то немцу. Договорились на завтра,  на  девять
утра. Михальченко попросил Левина заняться этим немцем:
     - Ефим Захарович, тут высокий ранг, так сказать международный, хорошо
бы, чтоб вы. Вы по-немецки знаете?
     - "Вир бауен моторен, вир бауен  тракторен".  И  так  далее,  учил  в
школе. Но ему, наверное, нужны не мои познания в языке.
     - Я не знаю, что ему нужно, а нам нужна его валюта.
     - Хорошо, я буду к девяти, - согласился Левин...
     В доме все утихло. Спал Сашенька, спала,  наверное,  и  невестка.  Из
подвала вернулся сын, Левин слышал, как хлопнула входная дверь. По вечерам
сын подрабатывал: паял какие-то шнуры, разъемы, блочки, платы -  в  городе
появилось много  импортных  видеомагнитофонов,  для  состыковки  с  нашими
телевизорами  полагались  все  эти   штучки,   сын   изготавливал   их   и
устанавливал, ходил по субботам и в воскресные дни к беспрерывно звонившим
клиентам... И только на кухне все еще возилась жена.
     Вздохнув,  Левин  погасил  ночник  и  лег  на  бок,  удобно   устроив
побаливающее ухо в теплую мякоть подушки...


     - Это все, что у вас есть? - мрачнея, спросил Левин.
     Шоор, откидываясь в кресле, развел руками.
     - Не густо.
     - Как вы сказали? - переспросил Шоор.
     - В том смысле, что  немного,  недостаточно,  -  Левин  покосился  на
бумажку: год рождения, звание, должность, дата пленения, место  пребывания
в плену и год гибели в Старорецком лагере для военнопленных некого  Алоиза
Кизе.
     - Больше ничего не известно. Так я понял своего шефа, когда он  делал
мне поручения.
     - А зачем ему это нужно спустя столько лет? - спросил Левин, про себя
ругая Михальченко, легкомысленно  согласившегося  заняться  бессмысленным,
как полагал Левин, и почти безнадежным, как он  прикинул,  поиском  теней.
Мальчишка! Загипнотизировала маячившая валюта!
     - Этот вопрос я задать ему не умел, -  ответил  Шоор,  разочарованный
непонятливостью худощавого, не очень опрятно одетого  человека,  сидевшего
напротив за столом. - Это мой шеф, - как бы поясняя, добавил.  -  На  вашу
работу деньги дает он. - И подумал:  -  "В  конце  концов  если  это  даже
прихоть, вздор Густава Анерта, то не его, Шоора, забота, стоит ли покойник
герр оберст Алоиз Кизе таких денег, какие Анерт угробит тут".
     - Что ж, хорошо, - сказал Левин, - попробуем, хотя...  -  он  поиграл
пальцами по бумажке, врученной ему Шоором.
     - Аванс я написал, - как бы напомнил Шоор, вставая.
     - Я знаю.
     Они церемонно раскланялись и Шоор удалился...
     После обеда явился веселый Михальченко, тяжело,  шумно  вмял  подушку
кресла, в котором недавно сидел Шоор.
     - Был немец?
     -  Был,  был,  -  недовольно  ответил  Левин.  -  Ты,  Иван,  большой
раздолбай. Зачем принимаешь такие дела?
     - Так я же знал, кому поручить! - захохотал Михальченко.
     - Ни хрена ты не знал. Валюта поманила. Где ты  будешь  искать  концы
этого Кизе? Это тебе не "домушник", который хорошо наследил.
     - Надо порыться в архивах, - сказал Михальченко.
     - В каких? - Левин презрительно вскинул на него глаза.
     - КГБ.
     - Во-первых, кто меня туда допустит? Во-вторых,  это  уже  не  архивы
КГБ. Военнопленными занималось  одно  из  управлений  НКВД,  а  после  его
упразднения все было передано в созданное МВД.
     - Так может, у них, - уже  неуверенно  сказал  Михальченко,  пыл  его
несколько поугас.
     -  Искать  дело   военнопленного   Кизе   среди   сотен   тысяч   его
соотечественников, сидевших в наших лагерях?
     - Что же делать?
     - Не знаю, - Левин, словно мстительно дразня, смотрел  Михальченко  в
глаза.
     - Он деньги, аванс, уже перечислил на наш инвалютный счет.
     - Вот и купи себе японский видеомагнитофон, кассеты про  американских
детективов и наслаждайся, как они лихо работают.
     - Ну, мы тоже не это... не пальцем деланы. Видел я их кассеты. В кино
у них все путем. А на деле? Тоже  мудохаются,  как  и  мы,  -  Михальченко
махнул рукой.
     - С той только разницей, что профессиональней...
     - Так что  же  нам  делать?  -  спросил  опять  Михальченко.  -  Ефим
Захарович, постарайтесь.
     - Следующий раз ты тоже старайся думать. Обедал?
     - Да.
     - Будешь сидеть здесь?
     - Да. Нужно сделать несколько звонков.
     - Я пойду перекушу.
     - Тут на  Довженко  есть  хорошее  кооперативное  кафе,  -  улещивая,
подсказал Михальченко.
     - На кооперативное я еще у тебя не заработал,  -  пробурчал  Левин  и
ушел...



                                    7

     Почти всюду снег сошел, два дня  лил  дождь,  съедая  его  остатки  в
ложбинках. Степь, словно освободившись от тяжести  снега,  сделала  первый
весенний вздох и  стала  вдруг  желтовато-серой,  прошлогодне-осенней,  но
кое-где под еще скупым солнцем показалась первая щетинка  недолговечной  в
этих местах зелени с еще живучей робкой синью каких-то полевых цветов.
     Георг Тюнен видел из окна  своего  дома,  как  два  верблюда,  лениво
наклоняя длинные шеи, общипывали  влажные  стебельки  и  медленно,  словно
жерновами, как-то горизонтально двигали челюстями...
     Миновало почти три  месяца  с  тех  пор  как  Тюнен  отправил  своему
приятелю Антону Иегупову в Старорецк письмо с фотографией, но ответа так и
не пришло. Каждую ночь  он  просыпался,  чтобы  попить  воды  (диабетчиков
всегда мучит жажда), а потом, ложась, засыпал не сразу.  И  в  такие  часы
подумывал, что можно было бы и съездить  в  Старорецк  к  Антону,  увидеть
город своего детства, в котором не был сорок девять  лет.  Постепенно,  но
эти робкие мысли вызрели в решение. Пугало, правда, расстояние. Но однажды
утром, взяв сберкнижку, он отправился в новое двухэтажное здание из серого
кирпича, которое называлось "Дом быта". Там на  первом  этаже  размещалась
касса "Аэрофлота", сбербанк и почта.
     Тюнен знал, что из Энбекталды нужно лететь сперва маленьким самолетом
до Алма-Аты, а оттуда уже большим лайнером  до  Старорецка.  Но  билет  из
Алма-Аты полагалось бронировать загодя, тем более  -  в  оба  конца.  Вояж
этот, как выяснил Тюнен, влетал в копеечку, но это  не  смутило  -  в  его
возрасте расходы на жизнь  минимальны,  в  Энбекталды  ничего  особого  не
купишь. "На похороны  -  на  гроб,  гробовщикам  заплатить  и  на  поминки
останется", - невесело пошутил он в уме, и, сняв деньги со  своего  счета,
пошел к аэрофлотскому окошечку.
     - Если можно, с доставкой на дом, - попросил  он  девушку-кореянку  в
синем форменном костюме, протягивая ей паспорт.
     - Через две недели, - сказала она.
     Он прикинул, что вернется домой как раз под Первомай, и хотя  это  не
имело для него никакого значения, все же почувствовал удовлетворение,  что
к Первомаю будет уже дома...
     В дорогу Тюнен стал собираться за неделю. Старый  черный  чемодан  из
искусственной кожи, слишком  кустарно  имитированный  под  крокодилью,  он
поставил раскрытым на табурет, застелил свежей газетой и начал  складывать
нехитрые пожитки. Старался брать то, что поновее, но выяснилось,  что  все
ношенное-переношенное, хотя и чистенькое,  однако  застиранное.  Он  долго
стоял перед растворенной левой дверцей шкафа, перебирая сорочки  и  белье,
правую створку не раскрывал - там хранились платья, пальто и  прочие  вещи
покойной жены. Он никогда не прикасался к ним, суеверно боясь, что даже от
прикосновения воздуха все рассыпется в прах и тогда уже  от  Анны  в  доме
ничего не останется.
     Следовало подумать о подарках для Антона, немыслимо  же  заявиться  с
пустыми руками. В воскресенье он пошел  на  базар,  купил  два  килограмма
хорошей  мясистой  кураги,  в   понедельник,   решившись,   отправился   к
председателю райпотребсоюза, которого  когда-то  знал  мальчишкой,  и  тот
распорядился продать  Тюнену  за  наличные  пять  пачек  импортных  лезвий
"Wilkinson" для бритья и пару тонкого, с нежным начесом индийского белья -
рубаху и кальсоны, - все это, да  и  некоторые  другие  приличные  товары,
отпускалось только в обмен на лекарственные травы...
     В  следующую  субботу,  облачившись  в  красивый,  еще  ни  разу   не
надеванный плащ, к  которому  изнутри  на  молнии  пристегивалась  меховая
жилетка, - когда-то этот заграничный плащ с биркой "Falve"  сын  привез  в
подарок из Дудинки, - Тюнен с чемоданом  вышел  из  дому  и  отправился  к
автобусной остановке. Ехать было недалеко, маленький аэродром с деревянным
зданьицем на краю поля находился в полутора километрах...


     Аэропорт в Старорецке выстроили на том  месте,  где  в  детские  годы
Георга Тюнена было просто поле с подсолнухами  и  стеблями  кукурузы.  Его
поразил огромный прямоугольник со множеством залов на  разных  уровнях,  с
эскалаторами. Тюнен давно не посещал больших городов  и  не  видел  такого
скопления людей. Ожидая, пока на транспортер поступит чемодан, он  впервые
растерянно подумал, что в сущности не знает, куда ему отсюда  направиться,
цепляясь за надежду, что дом  пять  на  Комсомольской,  где  жил  Иегупов,
ремонтироваь закончили, все старые жильцы уже на  месте  и  он  без  труда
попадет в квартиру, где живет Антон. Но где эта Комсомольская улица и  как
она называлась до войны, Тюнен не знал.
     Сидя  в  автобусе,  шедшем  от  аэропорта  до  центра,   порасспросив
пассажиров, Тюнен выяснил, что добраться до улицы Комсомольской он  может,
пересев в центре на трамвай номер один. На  Комсомольскую  Тюнен  попал  с
конца,  поэтому  до  дома  "пять",  пыхтя,  тащился  с  чемоданом,  устало
останавливался несколько раз. Но уже дойдя до дома с табличкой "9"  издали
увидел впереди, что тротуар перегорожен, а пройдя еще  сколько-то  метров,
замер с чемоданом в руке перед трехэтажным зданием,  словно  перечеркнутым
строительными лесами, с висевшей на блоках  "люлькой",  в  которой  наверх
подтягивали деревянное корыто с раствором. Оконных рам в здании  не  было,
зияли черные провалы, где-то внутри гулко раздавались голоса, потрескивая,
гудел газовый резак и пахло карбидом.
     Тюнен обескураженно стоял, не зная, куда двинуться, куда  деваться  в
этом шумном огромном, уже чужом для него городе, где у него не осталось ни
родных, ни знакомых и где он никому не нужен. Оглядевшись по сторонам,  он
увидел через дорогу старенький  "Москвич",  пожилой  человек  укладывал  в
багажник какие-то сумки.
     - Скажите, пожалуйста, вы не знаете, куда переселили жильцов из этого
дома? - спросил Тюнен.
     Человек оглядел Тюнена, его чемодан и спросил:
     - Приезжий, что ли?
     - Да. Вот пожаловал к приятелю... - Тюнен развел руками.
     -  Я-то  не  знаю.  Вы  сходите  в  ЖЭК,  они  должны   иметь   адрес
переселенческого фонда.
     - Это далеко?
     - Да нет, метров  семьсот-восемьсот,  на  улице  Толбухина.  Тут  вот
поверните налево, и идите по трамвайной колее...
     Тюнен, поблагодарив, пошел. Это "недалеко", восемьсот  метров  дались
нелегко, и  к  ЖЭКу  он  добрался  вовсе  измученный.  Там,  подозрительно
разглядывая его, косясь на чемодан, расспрашивали, кто он да откуда, зачем
ему этот переселенческий дом, а выспросив все, отослали к технику, а тот -
к инженеру, инженер - к паспортистке, которая перед самым его появлением у
ее окошечка ушла в военкомат. У нее, как оказалось,  сегодня  не  приемный
день, а из военкомата она должна идти еще в паспортный стол милиции,  и  в
ЖЭК возвратится где-то к концу дня. Тюнен  ткнулся  в  дверь  с  табличкой
"начальник", но она оказалась заперта, а  дворничиха,  пожилая  женщина  в
оранжевом жилете поверх телогрейки, появившаяся в коридоре, сказала:
     - Их сегодня не будет, ушли на собрание.
     Тюнен решил все же ждать паспортистку, другого выхода не было,  и  он
обреченно, но и  не  без  радости,  что  есть  где  присесть  передохнуть,
опустился в одно из откидных кресел, штук шесть которых  сцепленно  стояли
вдоль стены.
     Он понимал, что паспортистка - его последняя надежда, ибо много читал
и слышал, что в таких больших городах о гостинице  нечего  и  думать,  его
даже не пустят через порог, а дело уже к вечеру; в  справочном  бюро  тоже
ничего он не  узнает,  вряд  ли  туда  поступают  адреса  людей,  временно
переселенных куда-то по причине ремонта их жилищ. Видимо, Антон его письма
не получил. Почему?.. Немножко кружилась голова, он  ощущал  легкую  дрожь
где-то внутри, в подвздошьи, началась дрожь и в руках, хотелось  есть.  Он
достал из кармана плаща завернутый в большую бумажную салфетку бутерброд -
два ломтика диабетического хлеба, проложенных тонким кусочком  солоноватой
овечьей брынзы, захваченные предусмотрительно из дому, и с жадностью  стал
жевать. Утерев той  же  салфеткой  рот,  Тюнен  затолкал  ее  в  карман  и
незаметно начал подремывать в тишине пустого коридора.
     Очнулся он от визга дверной пружины и быстрых, приближающихся  шагов.
К двери с надписью "паспортистка", в которой было  застекленное  окошечко,
подошла полная женщина, поставила на пол большую сумку и стала отпирать.
     - Вы ко мне, что ли? - поглядела она на приподнимавшегося Тюнена.
     - Наверное... Вы паспортистка?
     - У меня сегодня неприемный день, - отрезала она.
     - Понимаете, я не на прием, - робко сказал  Тюнен.  -  Я  по  другому
делу.
     - Какие еще дела в неприемный день? Я же вам сказала. Работы  у  меня
сегодня хватало, набегалась, как бездомная собака. Уже шесть, а мне еще  в
школу за  ребенком,  он  на  продленке.  Завтра  приходите,  с  восьми  до
одиннадцати.
     - Я только хотел спросить... Я приезжий... Вот приехал к знакомому, а
его переселили... Улица Комсомольская, пять... Там капитальный  ремонт,  -
торопливо заговорил Тюнен, боясь, что  она  сейчас  перед  его  носом,  не
дослушав, захлопнет дверь изнутри.
     - О, господи! Чего ездить-то? Чего?! Что людям дома не сидится? То-то
билета никуда  не  достанешь...  Фамилия-то  как  этого  с  Комсомольской,
знакомого вашего? - она вошла в свою  конуру  и  действительно  захлопнула
дверь и разговаривала теперь с Тюненом через окошечко.
     Тюнен назвал.
     - А паспорт у вас есть? - вдруг насторожилась она,  вспомнив  строгий
советский порядок. - А то ведь мало ли кто выведать захочет.
     Тюнен подал ей паспорт.
     - Только осторожно, пожалуйста, там обратный билет, не выроните.
     Взяв паспорт пухлой рукой с  толстым  золотым  кольцом  уже  навсегда
впившимся в палец, она прикрыла  форточку,  зажгла  настольную  лампу.  От
этого в коридоре  стало  совсем  темно.  Через  некоторое  время  форточка
открылась  и  та  же  рука  возвратила  ему  паспорт  и  листок  бумаги  с
нацарапанным на нем адресом, куда переселили Иегупова  Антона  Сергеевича,
1918 года рождения.
     Тюнен хотел поблагодарить, но окошечко захлопнулось...
     Уже  горели  уличные  фонари,  и  машины  шли  с  зажженными  фарами,
перемигиваясь ближним и дальним светом, когда Тюнен  наконец  добрался  до
старого ветхого дома, который назывался "переселенческим фондом". Войдя  в
подворотню, он с трудом отыскал вход, поднялся  на  первый  этаж  по  пяти
выщербленным ступеням. Дверь на лестничную площадку, где была  всего  одна
квартира,  оказалась  открытой,  маленький   коридор   освещался   тусклой
лампочкой.
     Тюнен постучал в дверь, на которой мелом была выведена большая  цифра
"1".
     - Войдите, - донесся голос.
     В маленькой комнате, куда ступил  Тюнен,  был  полумрак,  горел  лишь
ночник на тумбочке у большой деревянной кровати;  в  ней  полулежал  седой
большеголовый человек, ноги его  прикрывало  рыжее  из  верблюжьей  шерсти
одеяло.
     - Антон? - спросил Тюнен, не узнавая того, кто предстал перед ним: он
ехал к Антону Иегупову, которого помнил, а увидел  старика.  Прошло  около
полувека, как они расстались, и хотя Тюнен это отлично понимал,  собираясь
в поездку, осознавал, что и сам он уже старик, все же коварная  память  не
хотела таких подмен, подсовывала все того же давнего, далекого Антона.
     - Вы кто? - спросил Иегупов, опуская ноги с кровати.
     - Антон, это я, Георг Тюнен.
     - Господи! Неужто?! - Иегупов отбросил одеяло, кряхтя встал и как был
в кальсонах, хромая, шагнул  навстречу.  -  Где  же  узнать  тебя,  совсем
старик.
     Они  обнялись.  Иегупов  надел  штаны,  помог  Тюнену   снять   плащ,
засуетился.
     - Небось, с дороги, устал? Я  сейчас  чаю  согрею,  -  и  взяв  белый
эмалированный чайник со стола, заковылял к двери.
     Тюнен огляделся. В  комнате,  помимо  кровати  и  стола,  был  старый
шифоньер с фанерной филенкой, стул, табурет,  большие  узлы  из  скатертей
валялись  в  углу.  На  шифоньере  до  потолка  громоздились  перевязанные
чемоданы,  картонные  коробки  и  короба  от  болгарского  вина,  стол   и
подоконник были уставлены посудой. И впрямь временное жилье. Стоял затхлый
запах ношеной одежды, постельного  белья,  обуви,  валявшейся  у  дверного
косяка.
     Вернулся с чайником Иегупов, включил верхний свет.
     - Ну, давай, я  тебя  разгляжу...  Да-а,  укатали  нас  обоих  крутые
горки... Садись, будем чай пить...  Вон  хлеб,  масло,  плавленные  сырки.
Может, картошку сварить?.. Ты когда приехал? По каким таким делам?
     - Ты разве письмо мое не  получил?  -  спросил  Тюнен.  -  Я  его  до
востребования еще в январе отправил.
     - Нет, я и не заглядывал на почту. Нас-то сюда  давно  переселили.  А
почта-то там, возле дома, черти где! Я и за газетами не стал туда  ездить,
далеко мне уже, не по силам. Да и не ждал я ни от кого писем. А  про  тебя
уж давно запамятовал. А потом в больнице дважды лежал, с ногой все хуже. Я
и сейчас еще на больничном... Тружусь. На мою пенсию только овса и  купишь
на кашу... Ну а ты-то как?
     Они пили чай, забрасывали друг друга вопросами, вспоминали,  вздыхали
и опять говорили, говорили...
     Тюнен пересказал приятелю письмо,  которое  отправил  ему  в  январе,
показал письмо из Мюнхена от Анерта и фотографию.
     Всмотревшись в нее, Иегупов как-то  изменился  в  лице,  то  ли  боль
воспоминаний, то ли мгновенный  испуг  промелькнул  в  его  глазах,  когда
непроизвольно, в долю секунды чиркнул он подозрительным взглядом  по  лицу
Тюнена, словно засомневался: а Георг Тюнен ли это, или кто  другой  пришел
под его именем? Затем с фотографией в руке Иегупов проковылял к тумбочке и
сунув снимок в близкий от лампы яркий  свет,  вглядывался,  низко  склонив
голову.
     - Нет, это не отец, - сказал  он,  вернувшись  к  столу  и  возвращая
Тюнену фотографию. - Может какой однофамилец, - он пристально посмотрел на
Тюнена, как бы проверяя, поверил тот его словам или нет.
     Тюнен вложил фотографию и письмо Анерта в конверт.
     - А ты зря не хочешь, чтоб сын поехал туда. Что ни  говори,  а  живут
они получше нашего, там всего погуще. Да и приехал  бы  он  не  на  пустое
место - видишь, какое наследство  выяснилось,  -  Иегупов  затряс  большой
седоволосой головой.
     - Не хочу, - коротко и резко ответил Тюнен.
     - Ну, как знаешь...
     Они посидели еще какое-то время за столом, потом Иегупов сказал:
     - Спать будешь на раскладушке, тюфячок сверху положим, так что  кости
не сломаешь. Давай-ка стол к окошку сдвинем...
     Когда легли  и  погасили  свет,  Тюнен  с  наслаждением  расслабился,
потянулся, ощущая чуть ли блаженство оттого, что трудный день позади,  что
он, наконец, обрел приют и теперь не одинок. Он даже не ощущал под  спиной
бугры сбившейся ваты в старом тюфяке, заснул не сразу, слышал, как возится
в своей постели Иегупов. Вдруг тот спросил:
     - Спишь, Георг?
     - Нет, но спать хочется. Устал.
     - А ты надолго ко мне?
     - Четыре дня пробуду. У меня обратный билет есть...



                                    8

     "Господин Алоиз Кизе,  герр  Кизе,  герр  оберст  Кизе...  Откуда  ты
свалился на мою бедную еврейскую голову, будь ты не ладен!..  Моя  голова,
конечно,  не  стоит  ни  копейки...  А  за  тебя,  уже  покойника,  внесли
кругленькую сумму в валюте. И это только  аванс.  А  пройдоха  Михальченко
хочет заполучить ее всю... Шустряк... Хотя бандитов он ловить  умеет,  тут
ему не откажешь, оперативное чутье у него  есть...  А  что  есть  у  меня?
Покойник. И что известно? Что он в 1948 году либо умер своей смертью, либо
"погиб при странных обстоятельствах", как сказано заявителем. Но  в  обоих
случаях - покойник. Что еще? Военный инженер-фортификатор. Родился в  1892
году. Значит, в 1948-м было ему пятьдесят шесть. Мужчина, военный человек,
в этом возрасте мог быть еще ой-ой-ой. Сейчас я старше его  тогдашнего  на
шесть лет, и помню,  что  когда  мне  стукнуло  пятьдесят  шесть,  я  тоже
чувствовал себя не то чтобы ой-ой-ой, но слава Богу... Что же еще мы знаем
о господине Кизе? Что он находился в лагере  для  военнопленных  здесь,  в
Старорецке. Вот и все... Где захоронен - неизвестно. А родственники  хотят
знать не только обстоятельства его смерти, но и место захоронения.  Скорее
всего такого места уже нет. Со своими покойниками не церемонились, сносили
кладбища, чтоб выстроить жилье для живых. Город вырос почти в два  раза...
Что мне хотелось бы знать для начала? - и задав  себе  этот  вопрос  после
долгого внутреннего монолога, Левин прошелся по  кабинету,  остановился  у
окна. - Нужна мне группа  вопросов,  -  сказал  он  себе.  -  Когда  я  их
придумаю, то рассортирую на две кучи. Одна - те, что надо выяснить тут,  в
Старорецке и вообще в пределах страны. Вторая...  Если  родственник,  этот
интересующийся дядей племянник из Мюнхена, как сказал мне немец, хочет все
знать, пусть, сукин сын, тоже посуетится. Отвалить валюту, потому  что  ее
много, и сидеть ковырять в носу и ожидать пока какой-то Левин будет потеть
и кровью харкать, конечно, очень удобно. Но Левин тоже не вчера родился  и
насидел в прокуратуре  хорошие  мозоли  на  заднице.  Поэтому  мюнхенскому
племяннику тоже  придется  пошевелиться.  Вот  это  и  будет  вторая  куча
вопросов, которую я пошлю ему в Мюнхен". - Левин вернулся к столу,  достал
из ящика визитную карточку, которую ему вручил немец по  поручению  своего
шефа.  На  ней  было  написано:  "Доктор  Густав-Карл   Анерт.   Президент
компании... Полиграфические машины, множительная техника, издательства..."
Внизу справа адрес, служебный телефон, телекс, телефакс.
     Отложив карточку, Левин подумал, что  составить  вопросики  для  этих
воображаемых двух кучек тоже непросто,  придется  почесать  затылок.  Чего
доброго, вместо двух кучек окажется нечто малозаметное и малополезное...
     Размышления его прервал Михальченко. Огромный, шумный,  он  ввалился,
швырнул кепочку из серого вельвета  на  стол,  рванул  на  груди  "молнию"
коричневой куртки и распахнув ее, уселся.
     - Ну  что,  Ефим  Захарович,  начали  движение  вперед,  колонной?  -
улыбаясь во весь рот, спросил он.
     - До движения колонной и оркестровых маршей еще далеко, Иван. Я  пока
сижу, даже не высиживаю цыплят, потому что и яиц нет.
     - Могу порадовать по другому поводу: покупаем  списанный  "уазик".  С
военными я договорился, приведем в божеский вид на  авторемонтном  заводе.
Так что будете ездить.
     - Куда?
     - Куда пожелаете... Мне никто не звонил? - он посмотрел на часы.
     - Нет.
     - В двенадцать должен прийти  замдиректора  музея.  У  них  уперли  с
экспозиции два кремневых пистоля пятнадцатого века.
     - Хорошо, что у них нет экспозиции с "макаровыми"...
     - Ладно, пойду к себе, - взяв кепочку, Михальченко вышел...
     Левин придвинул  лист  бумаги,  подпер  кулаком  подбородок  и  долго
смотрел на то место, где только что стоял Михальченко. Затем  взяв  ручку,
стал  быстро  писать:  "1.  К  Гукасяну  -   следственный   отдел   службы
безопасности. Для ориентации. 2. Кто по линии прокуратуры тогда  курировал
КГБ? (Это на всякий случай). Прокурором области был, кажется,  Никитченко.
Проверить. Но вряд ли он жив. Я тогда учился на третьем курсе. Если ему  в
ту пору было сорок-сорок пять,  то  сейчас  ему  должно  быть  восемьдесят
два-восемьдесят семь. 3. Поехать на место, где стоял тогда лагерь".
     Он отложил ручку, поскольку больше ничего не придумал, успокоительно,
по давнему опыту  решив,  что  по  ходу  дела,  как  бы  медленно  оно  ни
двигалось, какие-то новые вопросы возникнут сами по себе, без насилия.
     Затем он принялся сочинять письмо Анерту в Мюнхен:

     "Уважаемый господин Анерт!
     По поручению вашего доверителя господина Шоора я занимаюсь выяснением
обстоятельств смерти Вашего дяди Алоиза Кизе, находившегося в  лагере  для
военнопленных в Старорецке. Событие это отстранено от нас более чем сорока
годами. Естественны возникающие из этого обстоятельства сложности. Поэтому
я был бы Вам весьма благодарен,  если  бы  Вы  сочли  возможным  выполнить
следующую мою просьбу: предоставить в мое распоряжение письма Вашего  дяди
из плена на родину (при наличии  таковых,  разумеется,  в  копиях);  кроме
того, (опять же при наличии таковых), дневниковые записи,  относящиеся  ко
времени пребывания господина Кизе в Старорецком лагере. Если Вы посчитаете
необходимым (а это входит в права клиента) получать от  нас  периодическую
информацию о ходе расследования (конечно, в том объеме, который не  пойдет
во вред расследованию), мы готовы исполнить это Ваше пожелание.
     С уважением Е.Левин, исполнитель работы".

     Это сочинение Левину понравилось, он даже  улыбнулся  иронически  тем
поклонам стиля, которыми отличалось письмо. Единственное, что портило его,
так это обилие фраз, взятых в скобки - многовато. "Черт с ним,  сойдет,  -
подумал он. - Сколько оно будет идти в Мюнхен? Недели две-три? Наша  почта
пересела с самолета на перекладные. Обратно - столько же.  Если,  конечно,
этот Анерт снизойдет, чтоб ответить... Да-а, многовато", - он взял бланк с
грифом "Частное сыскное бюро "След", потер меж пальцев бумагу  и,  покачав
головой, отметил оборотистость Михальченко. Тот  исхитрился  при  дефиците
бумаги раздобыть эту плотную гладкую финскую, которая так и просилась  под
перо или быть немедленно заложенной в каретку пишущей машинки - что  Левин
и осуществил...



                                    9

     - В котором часу твой самолет?
     - В девятнадцать пятьдесят.
     Истекал последний день  пребывания  Тюнена  в  Старорецке  у  давнего
приятеля. Наговорились всласть за все годы, что не виделись. Приглядевшись
за четыре дня к Иегупову, Тюнен отметил, что оказался он не  таким  хилым,
каким увиделся Тюнену в первый  день.  Видимо,  это  впечатление  возникло
тогда от седины и хромоты Иегупова, иссеченного морщинами лица  и  убогого
жилища. Позже, когда Тюнен видел  Иегупова  обнаженным  по  пояс,  обратил
внимание на сильные плечи и мускулистые руки, на крепкие подвижные пальцы.
То, что Иегупов по утрам делал зарядку, тоже очень удивило Тюнена.
     - Жениться, что ли собрался, силу нагоняешь? - спросил он.
     - Поздно жениться, женилка усохла, - сказал Иегупов.
     За четыре дня, что Тюнен пробыл  в  Старорецке,  он  много  ходил  по
городу, пытаясь найти  знакомые  с  детства  места.  Но  почти  ничего  не
находил. Дом, где родился и прожил до 1941 года, уже  не  существовал.  На
его  месте,  заняв  полквартала,  стояла  блочная  девятиэтажка   с   кафе
"Буратино" в цокольном помещении.
     В  один  из  этих  дней  произошел  переполох:  после   обеда   Тюнен
почувствовал себя плохо, через час стало совсем худо, он потерял сознание.
Испуганный Иегупов по телефону-автомату вызвал "скорую". Приехавшие  врачи
возились с Тюненом, пока он  не  оклемался,  хотели  забрать  в  больницу,
настаивали, поскольку случилась диабетическая кома,  но  он  категорически
отказался.  Всю  вторую  половину  дня  пролежал  на  раскладушке,  ощущая
неловкость за то, что доставил столько хлопот и переживаний Иегупову.  Тот
только развел руками, сказал:
     - Что же это ты, брат, помирать ко мне приехал?
     И вот чемодан Тюнена стоял на табурете,  он  укладывал  в  него  свои
пожитки, чтоб через час-другой попрощаться с  Иегуповым  и  отправиться  в
аэропорт.
     Иегупов сидел на стуле, вытянув  больную  ногу,  и  наблюдал.  Приезд
Тюнена взбудоражил его обычную тоскливую одинокую жизнь, поселил  какую-то
неясную тревогу  в  душе.  Было  бы  неправдой  сказать,  что  Иегупов  не
порадовался  встрече.  Однако  охватившая  его  нервозность  вызывала  уже
желание, чтобы Тюнен все-таки поскорее уехал. Иегупов понимал  греховность
этого, даже корил себя, но не мог совладать с накатывавшим иногда по ночам
беспокойством, что Тюнен  может  еще  задержаться  на  день-два,  поменять
билет.
     - Слушай, как тебе добираться до аэропорта. Не надо ехать в  центр  и
пересаживаться на автобус. Это далеко  и  долго.  От  меня  удобней  через
сквер, а потом через дорогу. За ней сразу роща, старый березняк. У входа -
тропа. Она широкая, заметная, как просека, ее давно протоптали. Вот по ней
и пойдешь. Я доведу  тебя  до  нее,  мне  все  равно  надо  в  амбулаторию
бюллетень закрывать. Вместе и выйдем. Тропа прямая, никуда не сворачивает,
не заблудишься. Она до самого конца рощи, а там шоссе. И  сразу  же  столб
железный с расписанием автобуса. Он ходит только до аэропорта. На  него  и
сядешь.
     - А может все-таки на трамвае до центра, а там пересесть на рейсовый?
- засомневался Тюнен, боясь, что запутается.
     - Нет, нет, - замахал рукой Иегупов. - Лишние полтора часа  угробишь.
А  тут  через  рощу  пятнадцать-двадцать  минут  да  автобусом  еще  минут
пятнадцать.
     - Ну хорошо, - Тюнен запер чемодан. - Присядем на дорогу.
     Они посидели. Помолчали. Поднялись.
     Тюнен напялил шляпу, перебросил плащ через руку.
     - Давай чемодан.
     - Что ты, Антон! Я сам.
     - Давай, давай, я покрепче тебя.
     Вышли. Иегупов захлопнул дверь, толкнул ее, проверяя.  Было  четверть
пятого, когда миновали пустынный сквер с детскими качелями, с  песочницей,
с железной горкой, отполированной детскими попками. Шли  рядом,  но  Тюнен
едва поспевал за Иегуповым. Несмотря на хромоту, на палку в одной  руке  и
на чемодан в другой, тот шагал широко, ходко,  сильно.  Пересекли  дорогу,
остановились.
     - Давай прощаться, - сказал Иегупов, опуская чемодан.
     Неловко по-мужски облапили друг друга, соприкоснулись щеками.
     - С Богом! - сказал Иегупов.
     Впереди стояла роща, белея стволами берез...


     Иегупов вернулся домой в сумерки. Раздевшись, зежег свет, сдвинул  на
окне две половинки штор, огляделся. Никаких следов Тюнена, словно и не был
он здесь никогда. Разве что собранная раскладушка, прислоненная  к  стене,
да на  столе  забытый  Тюненом  бутерброд  в  дорогу  напоминали  недавнее
присутствие в этой комнате человека, которого Иегупов знал с юности.
     Все было б ничего, если бы не фотография, которую Тюнену прислали  из
Мюнхена. Все было б ничего, если бы на ней  не  был  изображен  двоюродный
брат отца Иегупова - Борис Николаевич  Иегупов,  исчезнувший,  кажется,  в
1919 году. Копия этой фотографии, посланная Тюненом вместе  с  письмом  до
востребования, где-то сейчас лежит. Где? У кого? В конце концов нынче  это
уже  неважно.  И  все  же  беспокойство,  давным  давно  похороненное  под
напластованием   десятилетий,   задавленное   нелегким   бытом,    сейчас,
расталкивая годы, нет-нет, а проглядывало наружу.  Казалось  бы,  чего  уж
нынче бояться, время, слава Богу, другое да  и  жизнь  прожита.  Это  было
беспокойство, а не тот страх, что когда-то разлеплял свои старческие  очи,
и, как домовой, властвовал в душе, заглушая разум и трезвые мысли хозяина.
Даже тогда, в те опасные годы и изжил бы Иегупов свой личный страх,  когда
б не был этот страх отломком, частицей всеобщего, огромного,  разделенного
на всех в государстве и поселенного  на  тайное  или  явное  обитание  под
каждую крышу. Он сопровождал, как незримый конвоир, людские слова,  мысли,
поступки, громыхание тележных колес, вращение барабана на токарном станке,
скольжение пера по бумаге, стук сердца, которое выслушивал врач,  приложив
ухо  к  чьей-то  груди;  он  вошел  в  формулу   воздуха,   каким   дышало
народонаселение, и вместе с кислородом проникал через легкие в кровь, а  с
ее постоянным потоком попадал в мозг и оставался там навсегда отравой.
     Страх этот вполз в двадцатитрехлетнего Антона Иегупова душной  летней
ночью  1941  года.  С  тех  пор,  случалось,  о  нем  напоминали,  но  уже
бестревожно, услышанное случайно чужое  слово  или  фраза,  прочитанная  в
газете. В этот раз беспокойство окликнула  другая  причина  -  фотография.
Иегупов знал, что брал на душу большой грех, когда на следующий день после
приезда Тюнена, уходя  в  поликлинику,  подумал:  не  заглянет  ли  Тюнен,
оставшись один в комнате, туда, не увидит ли,  а  увидев,  не  захочет  ли
прочитать. Ведь человека, оказавшегося в чужом жилье в одиночестве, иногда
томит,  подталкивает  желание  зазырнуть  куда-нибудь  в  укромное  место.
Нелепость такого подозрения была очевидной, но отделаться  от  этой  мысли
Иегупов не мог. А укромным местом был чемодан, стоявший под  кроватью.  На
самом дне  его  под  старой  газетой  лежала  тоненькая  папка,  и  в  ней
фотография - такая же, какую показал ему Тюнен: трое мужчин, один из них -
Борис Николаевич Иегупов, двоюродный брат отца. Но не  только  фотография,
еще и бумаги, относящиеся к ней. Что ответил бы он, загляни в папку Тюнен?
Ведь соврал ему, что на  фотографии  однофамилец.  Попробуй,  расскажи  да
объясни, перевороши все давнее, что вроде и позабылось уже, о чем и сам не
вспоминал. Мука! Вот чего больше всего боялся и не хотел.  Ничего  другого
не  испугался  бы  -  ни  допросов,  ни  расспросов,  -  а  именно   самой
необходимости  отвечать  вопрошающему,  даже  самому  доброжелательному  и
близкому. Да еще сумей ответить кому-то на вопрос: "Почему до сих  пор  не
уничтожил папку?", ежели сам себе на этот вопрос не нашел  ответа  по  сей
день...
     Вздохнув, он поднял со стула грузное тело  и  тяжело  опустившись  на
колени, вытащил из-под кровати деревянный чемодан. Под  лохмотьями  лежала
старая газета, а уж под нею - папка: серая, потускневшая  от  времени.  На
ней штамп "Хранить вечно", а посередине красивым профессионально-писарским
почерком - "Дело N_1427. Оперативно-следственные материалы  по  розыску  и
обезвреживанию банды Иегупова Бориса Николаевича, 1918 г."
     Иегупов открыл папку. На  первой  же  странице,  приколотая  ко  всем
документам сверху лежала записка - клочок оберточной  бумаги,  на  котором
было  написано:  "Дело  расследованиемъ  не   закончено.   Бесперпективно.
В.Артомоновъ".  Приподняв  этот   листок,   Иегупов   увидел   фотографии,
поселившие тогда в его душе кошмар. Он не стал листать странички,  все  их
знал почти наизусть - не раз перечитывал. Закрыв папку, закутал ее в те же
шуршащие газеты и, упрятав на самое дно, затолкал чемодан под кровать.
     Пыхтя,  опираясь  на  руки,  Иегупов  поднялся,   погасил   свет,   в
изнеможении рухнул, не раздеваясь на кровать. Он  не  боялся,  что  уснет,
наоборот, знал, что сна не будет, пока воспоминания не пройдут свой путь и
начало не сомкнется с концом в замкнутый круг.  Лишь  избавившись  от  них
таким образом, выпив тридцать капель корвалола, удастся уснуть...


     Уже в августе 1941-го года Старорецк  оказался  на  выступе,  который
подрезала немецкая танковая колонна. Иногда тихой и скрытой душной  ночью,
когда в окнах домов не горела ни одна лампочка и не светил ни один уличный
фонарь, как гул отдаленной предливневой грозы, долетала канонада. В городе
шла эвакуация.
     Антон   Иегупов,    страдавший    хромотой    из-за    недоразвитости
тазобедренного сустава (врачи предполагали родовую травму) в армию призван
не был. Его вольнонаемным взяли в райотдел НКВД истопником. Выполнял он  и
переплетные работы. Поскольку был сирота, жил прежде у  тетки,  то  уже  в
шестнадцать лет пошел учеником  в  переплетную  мастерскую,  овладел  этой
профессией. В подвале при небольшой котельной НКВД,  которая  работала  на
угле,  он  обжил  чистый  закуток,  куда  воткнул  верстачок,  на  котором
занимался переплетными работами.
     Стояли знойные дни и душные ночи, но в топке котла гудело пламя: жгли
архивные дела, боясь, что  вывезти  удастся  незначительную  часть,  да  и
только за последние годы. В углу возле бункера с  антрацитом  лежала  гора
папок, бегом их сносили сюда сотрудники и снова мчались наверх, на  второй
этаж за новыми.
     -   Давай,   давай,   кочегарь,   Антон!   -    подгонял    лейтенант
госбезопасности. Он был обязан присутствовать при этой операции.
     Расшуровав длинной кочергой, звякавшей о  колосники,  нутро  пламени,
Антон швырял туда старые, пропахшие пылью папки.
     Где-то ближе к полуночи лейтенант, глянув на часы, забеспокоился.
     - Ты тут, Антон, помахай сам, а я сбегаю домой, поглядеть  надо,  как
там мои  собирают  чемоданы.  Жена  одна,  а  у  старшей  дочери  корь.  Я
постараюсь быстро.
     Оставшись один, Антон продолжал  швырять  в  огонь  папки  с  тем  же
равнодушием, что и прежде, беря  сразу  по  несколько  штук,  охапкой,  но
слежавшиеся, они горели плохо и через какое-то время он  стал  выдергивать
из кучи по одной-две, бросал мимолетный взгляд на  надписи  на  обложке  и
отправлял в топку. Все они были помечены приказом "Хранить  вечно",  и  он
только скользил взглядом по названию дела. Мало-по-малу освобождался угол,
где лежали загнанные навсегда в чернила и бумагу минувшие годы  и  людские
судьбы. Так он и наткнулся на линяло-серую  тоненькую  папку,  на  которой
прочитал: "Дело N_1427. Оперативно-следственные  материалы  по  розыску  и
обезвреживанию  банды  Иегупова  Бориса  Николаевича,  1918   г.".   Антон
остолбенел, потом подскочил к железной двери и задвинул щеколду. Его  даже
замутило от страха, склизкий пот облапил грудь и спину. Открыв папку,  под
листком с надписью "Дело расследованиемъ не закончено. Бесперспективно. В.
Артомоновъ", Антон увидел две фотографии. На одной  трое  молодых  мужчин,
одного он узнал - своего двоюродного  дядю  Бориса  Николаевича  Иегупова.
Лицо его на снимке было обведено черным  кружком.  Тетка,  сестра  матери,
воспитавшая Антона после смерти его родителей, как-то  упомянула  об  этом
Иегупове не очень хорошо. На обороте снимка было написано "Борисъ". Второй
снимок, большой, был групповым, человек пятнадцать-двадцать. На  нем  лицо
дяди тоже было обведено, то ли черной тушью, то ли черными чернилами.
     "Сжечь!" - мелькнуло в голове, и он шагнул к топке. Но звало  желание
прочесть,  узнать,   что   же   там,   меж   серыми   обложками,   кто   в
действительности, его дядя? "Спрятать?" - выскочил вопрос. Он понимал, где
работает и что произойдет с ним,  если  это  обнаружится.  Однако  загадка
терзала, любопытство  и  беспечность  молодости  одолели  осторожность,  и
быстро вытерев ветошью черные от  угольной  пыли  руки,  Антон  достал  из
рассохшейся старой тумбочки, где держал мыло и  чистую  одежду,  несколько
газет, завернул в них папку и выкопав в бункере  ямку,  сунул  ее  туда  и
засыпал углем. Все он делал торопливо, сосредоточенный только на  одном  -
упрятать! Затем зачерпнул алюминиевой кружкой теплой воды из ведра,  жадно
выпил, утер рот и подбородок и глубоко вздохнул. Суетливость и  напряжение
первого страха прошли, и уже в  каком-то  бездумном  отупении  он  стал  с
лихорадочной поспешностью, чтобы наверстать время, швырять  кипы  папок  в
топку...
     - Кто-то снаружи дернул дверь, затем постучал.
     - Кто? - спросил Антон.
     - Я, я! - отозвался голос вернувшегося лейтенанта. - Ты чего заперся?
- входя, спросил он.
     - Страшно чего-то стало, - отвернулся Антон, наклонился за  очередной
порцией папок, боясь встретиться взглядом с лейтенантом.
     - Много осталось? - лейтенант посмотрел в угол.
     - Нет, горит хорошо, - вымученно улыбнулся Антон.
     - Молодец, - похвалил лейтенант.
     К рассвету управились. Перед уходом лейтенант сказал:
     - Иди домой, помойся, поешь, малость отдохни. Собери  вещички,  самое
нужное, будем тебя эвакуировать, оставаться  тебе  тут  нельзя  -  в  НКВД
работал. Ясно? Даю тебе на это два часа. Явишься ко мне...
     Когда  лейтенант  ушел,  Антон  подождал,  пока  утихли  его  гулкие,
поднимающиеся из подвала по бетонным ступенькам шаги, снова  запер  дверь,
открыл папку, смахнул с нее пыль, завернул  в  кусок  рогожи  и  вышел  из
котельной во двор, двинулся не к проходной, а на хозяйственную его  часть,
где был гараж, конюшня и склад. Он знал, что там есть  калитка.  Она  тоже
охраняется. Но Антон всегда приходил на работу и уходил через  нее  -  так
было ближе, не надо было огибать весь квартал. Часовые знали его, привыкли
и не обращали внимания.
     На хозяйственном дворе суетились люди в форме. Стояло два автофургона
и полуторка. В них грузили ящики. Он благополучно вышел за калитку. Пройдя
метров сто, не выдержал и, припадая на больную ногу, побежал  так  быстро,
как позволяла хромота. Улица была тихая, пустынная  с  маленькими  домами,
палисадниками  и  садами.  Затем,  отдышавшись,  пошел  шагом,  постепенно
возвращаясь мыслью  к  тому,  что  произошло.  Человек,  запечатленный  на
фотографиях, лежавших в папке, был  вне  всяких  сомнений  его  двоюродным
дядей. Живым Антон его никогда не видел,  когда  тот  исчез,  Антону  было
около года, но он запомнил его по снимку, который  лежал  среди  прочих  в
толстом альбоме тетки: она сохранила этот  альбом,  принадлежавший  матери
Антона, как память о своей сестре. На той довольно большой фотографии  был
изображен молодой человек,  а  на  обороте  имелась  дарственная  надпись:
"Дорогому брату Сереже и его милой Лизе". И тут же подскочила  мысль:  как
же его, Антона, взяли на работу в НКВД? Рассуждая, он пришел к единственно
здравому ответу: дело и Иегупове, как бесперспективное, сдали в архив  еще
тогда. За десятилетия оно под грузом других дел осело на такое дно, что  в
него больше никто никогда не заглядывал. Отец его и мать умерли от тифа  в
апреле 1918 года, когда Антону шел четвертый месяц. И в  анкете  Антон  не
солгал, написав, что сирота. Тетка года за два со своей смерти - то  ли  в
1936, то ли  в  1937  -  альбом  тот  с  какими-то  еще  бумагами  все  же
уничтожила. Она работала на почте простым оператором, но была из "бывших",
дворянка, и, как помнил Антон, часто по разным поводам говорила ему: "Мало
ли что..."
     Дома,  помывшись  и  поев,  он  стал  укладывать  чемодан  -  старый,
деревянный, с медными уголками. Вещей было немного - костюм, перешитый  из
давнего отцова, три самых целых,  с  непротершимися  воротниками  сорочки,
белье, две простыни, одеяло пикейное, с выцветшим в виде рубчиков  узором,
отобрал не очень перештопанные носки. Папку, завернув в  несколько  газет,
он затолкал на самое дно. Читать сейчас не было времени. В  две  отдельные
чистые тряпки уложил кое-что из еды, два куска  хозяйственного  мыла,  три
коробки спичек. Все это втиснул в чемодан и,  оглядев  прощально  комнату,
вышел, запер, ключ упрятал под половик, не предполагая по  молодости,  что
расстается навсегда с  этим  домом,  где  поселился  с  теткой,  когда  ее
выселили из собственной большой квартиры в 1922 году.
     К назначенному часу Антон явился в НКВД, разыскал лейтенанта.
     - Дуй на станцию, - сказал лейтенант. - За водокачкой на шестом  пути
товарняк. В нем поедут немцы,  наши,  старорецкие.  Вопросы  не  задавать!
Ясно? К нему подцепят три вагона с  лошадьми  с  конного  завода.  Найдешь
старшего конюха Якименко. Скажешь, от меня. Он знает.  С  ним  и  поедешь.
Будешь помогать. Ясно?
     Поскольку приказано было вопросов не задавать, Антон, кивнув, зашагал
на станцию, пытаясь все же понять, зачем, куда и  почему  повезут  местных
немцев. Ответ он нашел самый естественный: тоже эвакуируют.
     Старший конюх оказался низеньким суетливым мужичком с венчиком  седых
волос вокруг могучего лысого черепа.
     - Вон там будем жить, иди, располагайся, -  он  указал  на  маленький
двухосный товарный вагон.  -  Мне  недосуг.  -  И  он  зашагал  к  большим
пульманам с распахнутыми дверями, из них доносилось конское ржание, иногда
постукивание копыт красивых лошадей, стоявших за специальными выгородками.
     - А когда едем? - только и спросил Антон.
     - Скажут! - отмахнулся старший конюх...
     По железной стремянке Антон взобрался  в  вагончик,  почти  полностью
забитый пахучим сеном. Лишь в углу он обнаружил место, где лежали  вещички
конюха, стояли - одно в другом - ведра. От нечего делать прилег на сено  и
заснул. Проспал до полудня. Проснувшись, поел, выглянул из вагона. Снаружи
ничего не изменилось, разве что появилось много людей в военной форме. Его
подмывало извлечь из чемодана папку и начать читать, но понимал, что может
быть в любой момент кем-нибудь  застигнут  за  этим  занятием.  Так  он  и
промаялся до темноты и  вновь  заснул,  не  слышал,  как  в  вагон  явился
Якименко и завалился  на  сене  спать.  Около  полуночи  Антона  разбудили
какие-то шумы, у двери показался солдат с винтовкой, крикнул:
     - Не выходить! - и дверь, взвизгнув роликом, захлопнулась.
     Антон  сквозь  стены  слышал  многоголосую  суету,  какие-то   крики,
команды, и понял - шла погрузка немцев. Его удивило и даже  напугало,  что
делалось все слишком уж организованно, под команды,  таинственно;  наконец
до него дошел истинный смысл происходящего.
     Потом все затихло, и эшелон тронулся.
     Ехали долго, медленно, то без остановок сутки, то по двое-трое  суток
стояли, пропуская литерные эшелоны.
     Под Воропоново их бомбили. Выскочили в поле. Старший конюх был  ранен
в ноги. На носилках его погрузили в  подвернувшуюся  армейскую  полуторку,
шедшую в Сталинград. Перед тем как уехать, он сказал Антону:
     - В вагоне под  мешковиной  баул.  Там  бумаги,  лошадные  биографии.
Береги пуще своей головы. Им цены  нет.  И  коней  обихаживай,  им  забота
нужна, корми-пои вовремя...
     Только  через  месяц  поезд  их  добрался  до  Энбекталды.   Баул   с
родословными лошадей Антон отдал начальнику местного НКВД, куда явился  со
справкой, кто он и что, которую выдал ему в  день  отъезда  из  Старорецка
лейтенант.


     И только обосновавшись и оглядевшись, однажды ночью в  своей  каморке
во флигельке Антон раскрыл  папку  и  приступил  к  чтению.  Папочка  была
тоненькая, документов оказалось немного, видно, из-за нехватки в  ту  пору
бумаги, писаны на случайных  листках,  бланках  каких-то  контор,  имелись
записи, сделанные даже на обороте  афиши,  разрезанной  на  осьмушки,  все
датировано 1918 годом. Листки эти от начала до конца Антон  перемахнул  за
час.  Сперва  описанное  походило  на  один  из  дореволюционных  выпусков
детективной серии про сыщика Ника Картера, и  было  просто  любопытно,  но
когда дошел до фамилии Иегупова, стало страшно, потому что каким-то  боком
касалось его. Укутав папку в газеты, он снова спрятал ее на дно  чемодана,
решив при удобном случае сжечь. Но оказалось, что осуществить это  не  так
просто: где разложить костер, чтоб не попасть никому на глаза?..
     За минувшие полвека он не раз мог  уничтожить  бумаги,  но  с  каждым
годом они почему-то плотнее прирастали к его жизни. Одинокий, он привык  к
своей тайне, как к живому существу, она стала утаенным от всех,  а  потому
сладостным атрибутом  бытия,  извести  который  все  равно,  что  с  мясом
отодрать кусочек души от костяка  ее  прошлого.  Со  временем  в  сутолоке
нелегкой жизни он  просто  позабыл  о  папке,  а  крайне  редко,  случайно
вспоминая о ней, говорил себе: "Господь  с  ней,  пусть  лежит",  и  снова
забывал...



                                    10

     Со студенческих лет Левин помнил, что бараки, где жили  военнопленные
немцы,  находились  за  железнодорожным  мостом,  под  которым   проходила
шоссейная дорога. Тогда это была окраина.  Еще  студентом,  идя  утром  на
лекции в университет, Левин иногда  встречал  двух-трех  расконвоированных
немцев. Они  отправлялись  на  какие-то  работы.  Шли  спокойно,  мирно  в
серо-зеленых незастегнутых шинелях. Никто на них уже не обращал  внимания.
Для проформы, а скорее для того, чтоб никто не обидел,  их  иногда  лениво
сопровождал наш безоружный солдатик. И еще Левин помнил, что немцы  всегда
что-то жевали. Потом они разом исчезли из города, кажется к концу 1948-го,
и этого никто не заметил. Бараки опустели...
     За мостом Левин сошел с трамвая. Он  не  был  здесь  давно.  Красивые
кооперативные дома из красного кирпича тянулись вдоль шоссе  и  в  глубину
справа и слева от  него.  Новые  магазины,  вычислительный  центр,  здание
"Внешэкономбанка", школа, а вдалеке - еще один строящийся жилой массив.
     Он долго искал место,  где  тогда  стояли  бараки  -  бывшие  казармы
драгунского  полка,  -  топтался  возле  обнесенной  металлической  сеткой
платной автостоянки. И наконец сообразил, что стоянка именно там, где были
бараки. Не без досады он понял, что приехал  сюда  зря.  Что,  собственно,
надеялся здесь найти? А ничего. Просто  хотел  настроиться  на  то  давнее
время, как-то войти в него, что ли. Однако вид сиявших под солнцем  белых,
красных, зеленых, желтых "жигулей", "москвичей", "запорожцев", новые дома,
вытянувшийся почти на весь квартал магазин "Малыш" напрочь заслонили и  ту
малую щелочку в прошлое, ради которой ехал сюда...
     Вернувшись в агентство, он позвонил начальнику  следственного  отдела
управления службы безопасности. Они были знакомы давно, по работе их  пути
не раз пересекались, первый раз это случилось лет  двадцать  назад,  когда
Левин начал дело по валютчикам, которое потом передали в КГБ.
     Гукасян оказался на месте.
     - Гарник, привет. Это Левин... Да-да... Тот самый... Ничего, ты  тоже
на выданьи, вот-вот выпрут... Придешь к нам... Я уже постараюсь, дам  тебе
рекомендацию... Ты когда обедаешь?.. Где? Хорошо, я буду там к часу.
     В час дня Левин был в столовой облисполкома.  Гукасян  уже  сидел  за
столиком у окна. Как всегда, он был в  цивильном,  Левин  никогда  его  не
видел в форме, знал только, что тот подполковник.
     - Садись, Ефим-джан. Что будешь есть? - спросил Гукасян.
     - Я сам возьму, - Левин пошел к кассе, где висело меню, выбрал, выбил
чек и принес на мокром подносе еду.
     - Как живешь, Ефим-джан?
     - Тружусь, - усмехнулся Левин.
     - Стоящее дело этот "След"?
     - Во всяком случае никто  не  напоминает:  "конец  квартала",  "конец
полугодия".
     - У тебя ко мне дело?
     - Да. - И Левин, подробно изложив историю с оберстом Кизе, спросил: -
У вас могут быть какие-нибудь концы?
     - Тут все концы в воде, - рассмеялся Гукасян. - Зачем ты влез,  Ефим?
Глухое дело! Ты-то со своим опытом!
     - Влезли уже, не об этом речь. Я тебя не для сочувствия пригласил  на
этот банкет сюда. Помочь можешь?
     Гукасян задумался, потом сказал:
     -  Твой   заказчик   говорит,   что   оберст   погиб   при   странных
обстоятельствах. Это может означать все что угодно: умер от болезни, бежал
и где-то сгинул во время побега, был убит, наконец, своими же по  каким-то
мотивам или лагерной охраной. Тут вариантов много. Даже если бы тебе  были
доступны архивы, ты не знаешь, по какому разряду числится дело оберста.  А
может он покончил с собой, скажем, повесился, тоскуя по фатерлянду?..
     - Хорошо, возьмем самую удобную,  что  ли,  версию:  болел,  умер  от
болезни, ему было пятьдесят шесть лет,  -  поразмыслив,  сказал  Левин.  -
Значит, лежал в санчасти. Если жив кто-нибудь из медиков, работающих там в
ту пору...
     - ...и оставался работать в санчасти КГБ или МВД до выхода на пенсию,
- подхватил Гукасян, - то попытаться найти такого через наше  финотделение
или через пенсионную группу УВД. Так что ли? Это я попробую тебе сделать.
     - При условии, что кто-то  из  медиков  жив,  -  добавил  скептически
Левин.
     -  Предложи  что-нибудь  другое,  -  Гукасян  вытер  салфеткой   рот,
поднялся.
     - Тогда я бы обошелся без тебя.
     - Не зарекайся... Пошли?
     - Ты только не тяни резину с этим, - попросил на прощанье Левин.



                                    11

     В конце июля Александр Тюнен, получив долгий северный отпуск, путевку
в один из пансионатов на  Пицунде,  добравшись  вертолетом  из  Дудинки  в
Норильский аэропорт Валек, вылетел оттуда в Алма-Ату, чтобы подскочить  на
день к отцу в Энбекталды, а затем опять  же  из  Алма-Аты  махнуть  уже  к
Черному морю, а оттуда в  Москву  на  Большую  Грузинскую,  где  находится
посольство Германии.
     Зная аккуратность отца, Александр Тюнен был несколько обеспокоен тем,
что не получил ответа на свое письмо, посланное еще  в  начале  июня.  Тем
более, что писал о серьезном деле: сообщал, что он и  жена  твердо  решили
уехать в Германию, уговаривал отца ехать с ними, приводя всякие резоны. На
такое письмо отец не откликнуться не мог. Может, не дошло к нему, пропало?
Такое случается...
     Было знойно, из степи,  как  из  духовки,  слабый  ветер  приносил  в
поселок невидимый жар,  улицы  Энбекталды  в  эту  пору  опустевали,  люди
стремились укрыться за дувалами своих дворов в тени навесов, в прохладном,
наполовину крытом дворике чайханы, через который  медленно,  без  журчания
текла в арыке вода.
     Почувствовав, как к спине и груди прилипла,  словно  горячее  стекло,
синтетическая  тенниска-безрукавка,  Александр  снял  пиджак,  натянул  на
пуговицы петли внутренних карманов и перекинув  пиджак  через  руку,  а  в
другой держа чемодан, приближался к знакомому домику. В нем он  родился  и
прожил до пятнадцати лет; затем уехал  в  Алма-Ату  в  техникум,  окончил,
отслужил срочную, затем вновь работал, женился и вот уже много лет живет в
Дудинке. Жизнь, как прочерк - работа, работа, никаких событий, все одно  и
то же, а сорок  четыре  года  из  отпущенных  уже  вычти,  их  как  волной
смахнуло...
     Подойдя к покосившемуся заборчику, Александр глянул  через  дворик  в
глубину, и то, что он всегда называл "домом"  предстало  вдруг  перед  ним
убогой лачугой с тремя маленькими окнами. Просунув руку в  знакомую  щель,
он отодвинул щеколду калитки, распахнул ее, вошел и тут что-то упало к его
ногам. Это была пачка газет, вывалившаяся из деревянного почтового  ящика,
приколоченного к внутренней стороне калитки. Ящик был тоже набит газетами,
а те, что выпали,  видимо  уже  не  вмещались,  а  кое-как  были  втиснуты
почтальоном. Поставив чемодан, Александр заспешил к дому: толкнул  входную
дверь. Она была заперта. Он несколько раз  громко  постучал,  но  никакого
ответа. Прошелся вдоль окон, заглядывал в каждое; сквозь прикрытые низкими
занавесками стекла разглядеть ничего  не  удалось.  Постучав  в  окна,  он
прислушался. Ни звука. Понял: отца нет дома. И судя по кипе  газет  -  нет
давно. Александр заволновался. Такого не бывало. Вытащив из ящика  газеты,
разложив по датам, Александр понял, что  они  не  вынимались  три  месяца.
Здесь же он обнаружил свое  письмо  и  записку  с  почты:  "Класть  газеты
некуда, зайдите на почту, заберите".
     Значит, что-то случилось! Уехал? Куда? Он никогда и никуда не уезжал.
Да еще на  три  месяца.  Александр  лихорадочно  думал,  что  предпринять.
Взломать дверь? Может он там лежит мертвый. Все равно нужна милиция. Встав
с крыльца, Александр подхватил чемодан и зашагал по белой от зноя улице  к
отделению милиции, По дороге вспомнил, что когда-то давно  у  него  был  в
школе дружок Бахтыжан Каназов, с которым они уходили в армию. Затем  жизнь
разбросала их, и они потеряли друг друга. У этого Бахтыжана  старший  брат
Жумекен служил в милиции. Надежда, конечно, слабая,  прошло  столько  лет,
Жумекен мог уволиться или уехать вообще из Энбекталды, как многие  молодые
парни. Жумекен был старше их, кажется, на три года.
     За деревянным барьерчиком в дежурке дремал старшина,  разомлевший  от
жары. С трудом разлепив узкие глаза, зажатые скулами, он сонно поглядел на
Тюнена, не проявив никакого любопытства к нездешнему человеку с  чемоданом
и с пиджаком, перекинутым через руку.
     - Скажите, пожалуйста, а товарищ Каназов у вас работает? - безнадежно
спросил Тюнен.
     Старшина  вяло  прикрыл  веки,  давая  понять,   что   это   и   есть
утвердительный ответ. Затем, облизнув губы, спросил:
     - Кто будешь?
     - Приятель его брата, Бахтыжана.
     - Майор в чайхане. Иди туда.
     - Спасибо, - обрадованно произнес Александр и направился к двери.
     - Чайхана знаешь? - вдруг догнал его вопрос. - Возле универмага...
     Дворик чайханы был залит солнцем, лишь под  навесом  стояли  столики.
Поставив у арыка чемодан и положив на него  пиджак,  Александр  присел  на
корточки, вымыл руки и ополоснул  лицо  холодной,  текшей  с  далеких  гор
водой.  Сидевшие  за  столиками  обратили  внимание,  что   этот   русский
незнакомый человек знает обычай.  Во  двор  выскочил  из  пристройки,  где
стояли мангалы, шустрый паренек в замызганном белом фартуке, неся в  обеих
руках грозди шампуров с бараньими шашлыками. Поплыл дух сочно  изжаренного
мяса.
     -  Слушай,  где  начальник  Каназов  сидит?  -  остановил   официанта
Александр.
     - Вон в углу под парусиной, - и побежал дальше.
     За столиком, на который указал паренек, сидели двое:  один  маленький
пожилой в халате, другой тучный помоложе в  белой  сорочке  с  закатанными
рукавами. Тюнен сообразил, что скорее всего это и есть Жумекен. Перед  ним
стоял огромный фаянсовый  чайник.  Пили  они  из  маленьких  пиалушек.  Он
подошел.
     - Вы товарищ Каназов? Жумекен? - спросил Александр человека  в  белой
сорочке, в лице которого не мог отыскать ни одной знакомой черты.
     - Я, - коротко бросил Каназов, с трудом втиснул пухлую руку в карман,
достал синий китайский носовой платок и  вытер  пот  на  крупном  оплывшем
лице. - Слушаю вас.
     - Я Александр Тюнен. Дружок Бахтыжана. Помните?
     - Сашка Тюнен?  -  Жумекен  узким  сощуренным  глазом,  чуть  склонив
большую голову, поглядел на Тюнена. - Не узнал  бы  тебя.  Ну  да  времени
сколько пролетело. Садись. Чай? Шашлык? Свежие лепешки? А?
     - Чай с удовольствием.
     - Эй, Ануарчик! - крикнул он официанта. - Быстро еще один стул, пиалу
и свежий чай! - Как поживаешь, Саша? - обратился он к Тюнену. -  Отца  тут
бросил, а сам куда?
     Тюнен в двух словах рассказал о себе и из вежливости спросил:
     - А вы как, Жумекен?
     - Все здесь, тружусь, общественным порядком занимаюсь, угрозыском. На
весь куст: Энбекталды, Аманбаевск и Кар-Уюк.
     - А Бахтыжан где?
     -  Этот  подлец  в  большие  начальники  вышел,  в  Алма-Ате  главком
строительным руководит. Я тебе дам его адрес. В Алма-Ате бываешь?
     - Иногда.
     - Ну вот и повидаетесь... Ты, как понимаю, разыскал меня по какому-то
делу? - кивнул Каназов на чемодан.
     - По делу, Жумекен.
     - Я слушаю. Ты его не  стесняйся,  это  мой  двоюродный  брат,  он  в
совхозе работает, вот приехал на два дня,  -  сказал  Жумекен,  указав  на
человека в халате.
     - Вы моего отца знаете? - спросил Александр.
     - А кто ж у нас не знает его?
     - Я только что с самолета, - начал Тюнен, - прихожу  домой,  открываю
калитку... - и дальше он поведал все, что его встревожило.
     - Три месяца говоришь? А может, уехал он?
     - На три месяца? Нет! Ему и на три  дня  некуда.  Никогда  не  ездил.
Никого у нас, ни родственников, ни знакомых таких.
     - Хорошо, Сашка, допьем чай, пойдем посмотрим...
     Они выпили полный чайник, утерли платками  пот  на  лицах  и  шеях  и
поднялись из-за стола. Выходя из ниши, Жумекен склонил  голову,  чтобы  не
задеть клейкую ленту, на которую прилипли большие черные мухи.
     Жумекен Каназов что-то сказал по-казахски своему брату, тот  согласно
ответил и они двинулись в разные стороны...
     Вошли во двор, Каназов посмотрел на почтовый ящик, на кипу  газет  на
земле, несмотря на  грузность,  на  живот,  распиравший  белую  сорочку  и
свешивающийся над штанами, легко присел на  корточки,  перелистал  газеты,
потом также легко поднялся.
     - Да, три месяца почту никто не брал... Пойдем.
     Но прежде чем приблизиться к входной двери, он обошел дом, но  ничего
не обнаружив, направился не к двери, а повернув к калитке, почему-то вышел
на улицу. Тюнен стоял и ждал, не понимая,  в  чем  дело.  Наконец  Каназов
крикнул кому-то:
     - Эй, ребята, подойдите!
     Подошел парень с девушкой.
     - Я Каназов, - представился им  Жумекен,  не  сомневаясь,  что  этого
достаточно. - Жумекен Каназов, - словно напомнил еще раз.
     Он оказался прав, молодые люди вежливо, почти синхронно подтвердили:
     - Мы вас знаем, товарищ майор.
     - Вот что:  беру  вас  понятыми.  Будем  дверь  вскрывать,  -  сказал
Каназов. - Пошли.
     Но прежде чем взламывать, он присел на корточки, заглянул в  замочную
скважину.
     - Темно, ничего не видно, дайте какую-нибудь веточку.
     Парень принес ему щепку. Сильными толстыми пальцами Каназов  разломал
ее вдоль, ткнул в замочную скважину. Щепка легко, почти вся,  вошла  туда.
Он выбросил ее, поднялся:
     - Дверь заперта скорее всего снаружи. Ключа в замочной скважине  нет.
Это даже лучше, если хозяин запер ее и ушел. А? - повернулся он к Тюнену.
     Александр понял ход майорской мысли.
     Каназов подергал дверную скобу, затем отступил и вложив в плечо  весь
центнер  своего  веса,  с  разгона  ударил.  Что-то  хрустнуло,  и   дверь
распахнулась.  Они  вошли.  Пахло  пылью,  обволакивала  какая-то  плотная
духота.
     - Ничего руками не трогайте, - предупредил Каназов и  узкими  черными
глазами обвел комнату, затем  заглянул  во  вторую,  крошечную,  служившую
спальней.  Постель  была  аккуратно  застелена.  Он   зачем-то   приподнял
покрывало. - Ты вещи отца знал? - спросил Тюнена.
     - Да как сказать, - засомневался Тюнен, невесело подумав, что  вообще
мало что знал об отце.
     Каназов стоял перед распахнутым фанерным платяным  шкафом,  перебирая
небогатую  верхнюю  одежду  Тюнена-старшего.  Александр  был  тут   же   и
неприязненно наблюдал за этой процедурой.
     - Ну, чего-то не хватает? - обратился к нему Каназов.
     -  Вроде  серого  костюма  нет,  он  самый  новый,  -  пожал  плечами
Александр.
     - Шитый в ателье или готовый? Наш или импортный?
     - Не знаю. Я отца видел в нем всего два раза... Чего точно  нет,  так
это плаща. Темно-синий, с погончиками,  на  теплой  подстежке,  коричневая
такая, пристегивается молнией вкруговую.
     - Смотри, как запомнил!
     - Сам покупал ему.
     Закрыв шкаф, Каназов продолжал осматривать квартиру: заглянул в хилый
буфетик с подложенной под одну ножку фанеркой, порылся в старом комодике с
облупившимся шпоном, там было много узеньких ящичков, в одном  из  них  он
нашел какие-то тонкие шелестящие листики. Майор достал из заднего  кармана
блокнот и сунул их туда. Затем подошел к столу, взял Библию, повертел ее в
руках, вытащил закладку - полоску конверта, и тоже поместил меж  страничек
своего блокнота.
     - Где отец хранил документы? - спросил он вдруг Тюнена.
     - По-моему, здесь, - Александр указал на узкий  ящичек  в  комоде,  в
котором Жумекен обнаружил два тонких шелестящих листка.
     - Ну правильно,  -  сказал  Каназов.  -  Тут  и  трудовая  книжка,  и
профсоюзный билет, и старый пропуск  на  сахзавод,  даже  метрика.  А  вот
паспорта нет. Отец твой человек аккуратный, значит и паспорт  он,  видимо,
держал  тоже  здесь,  где  все  документы.  В  других  ящичках  -  никаких
документов, бумаг. Все в одном... Я тебя попрошу, - обратился он  вдруг  к
парню. Тот с девушкой притихшие сидели на стульях, сдвинутых к стене, чтоб
освободить простор большому  грузному  майору,  ходившему  по  комнате.  -
Сбегай в милицию, скажи: майор Каназов  приказал  пусть  Мухлисов  придет,
бегом. Скажи: квартиру опечатать надо.  Понял?  Сержант  Мухлисов.  Только
бегом пусть. А то он пока заведет свой мотоцикл, полдня пройдет...
     Сержанта Мухлисова Каназов и Тюнен ждали во дворе, присев на узенькую
скамеечку под забором, а девушка, томясь, прогуливалась по двору.
     - Отец твой уехал, - сказал Жумекен. - Смотри: холодильник  отключен,
раскрыт, вымыт, шнур из розетки выдернут. Паспорта нет.  Хлебница  пустая.
Даже крошек нет. Перед отъездом, чтоб мышей не кормить,  очистил  ее.  Все
тарелки, стаканы вымыты,  стопочкой  стоят.  Телевизор  -  тоже,  шнур  из
розетки вытянул. Всюду много  пыли.  Значит,  уехал  давно.  Мы  попробуем
узнать, когда и куда, - он достал из заднего кармана  свой  истрепанный  и
как-то вогнуто спресованный блокнот, извлек из него две  одинаковые  узкие
тонкие шелестящие бумажки. - Это квитанции  из  "Аэрофлота".  Комиссионный
сбор. Два заказа. Сделаны в один день. В агентстве  поищем  подробности...
Теперь вот, - Жумекен протянул полоску  конверта,  торчавшую  закладкой  в
Библии  и  сейчас  лежавшую  там  же,  меж  страничек  его  блокнота,  где
квитанции. - Видишь, марка, штемпеля. Тут  мелкий  шрифт,  читай,  у  тебя
глаза молодые.
     Белый плотный глянцевый кусок бумаги имел тончайшую серую подкладочку
изнутри. На лиловой почтовой марке с  графическим  изображением  здания  и
стоящих  на  поле  самолетов  была  цифра  "230".  Под  рисунком   надпись
"Flughafen" - аэропорт. Вдоль марки шла другая  -  "Deutsche  bundespost".
Марка была погашена  штемпелем,  сообщавшим,  откуда  и  когда  отправлено
письмо: "Munchen, 18.01.93". На все это знания немецкого  языка  у  Тюнена
хватило.
     - Ну что? - спросил Жумекен.
     - Письмо из Мюнхена. Отправлено восемнадцатого января этого года.
     - А что на марке нарисовано?
     - Аэропорт.
     - Интересно... Как думаешь, где твой отец мог взять этот кусочек?  Не
на улице же подобрал. Чистенький, след отреза свежий. Читал Библию, сделал
закладку. А где же конверт?
     - Ну откуда же мне знать, - раздраженно ответил Александр.  -  У  нас
никого в Германии нет. Да и насколько я знаю, отец не переписывался  ни  с
кем оттуда.
     - А может он уехал в Мюнхен этот? Как думаешь? Вдруг в письме  кто-то
обнаружился?
     - Вот так сел и уехал, как в Мелкумовский совхоз.  И  мне  ничего  не
сказал, правда? Ерунда!
     Послышалось тарахтенье мотоцикла. Подъехал сержант. В  коляске  сидел
парень-понятой.
     - Что так долго? - на всякий случай пробурчал Жумекен.
     - Как долго, товарищ начальник! - обиделся сержант.  -  Машина  сразу
завелась и - я уже тут, как вы приказали - бегом.
     - Ладно, пойдем.
     Закончив формальности, опечатав дверь,  отдав  протокол,  подписанный
понятыми сержанту, Жумекен отпустил их.
     - Что мне делать? - спросил сержант.
     - Езжай на службу. А мы пойдем в агентство "Аэрофлота".
     - Слушаюсь!..
     - Постой! - вдруг остановил  его  майор,  поглядев  на  измученное  и
озабоченное лицо Тюнена. - Отвези его ко мне домой, скажи  жене,  что  это
мой гость. Понял?  -  И  обратившись  к  Александру,  сказал:  -  Поезжай,
отдохни. Толку мне от тебя никакого. Попей  чаю,  а  вернусь,  плов  будем
есть.
     Тюнен рассудил, что и впрямь бессмысленно ему толкаться с чемоданом и
пиджаком через руку  за  майором.  Хотелось  побыть  одному,  собраться  с
мыслями, ополоснуться бы по пояс водой из арыка, снять обувь,  что  кстати
повелевал здешний обычай. И он уселся в коляску мотоцикла.


     День шел на убыль, но жара не спадала, хотя чуть  потемневшее  солнце
уже склонялось к горизонту. Тюнен, отдохнувший на  кошме  под  навесом  во
дворе Жумекена Каназова, даже  успел  немного  вздремнуть  -  и  сладко  и
тревожно. Тревога не покидала его и сейчас, когда, подобрав ноги так,  что
подбородком почти касался колен, раздумывал, что же приключилось с  отцом.
Куда он мог уехать? Кто кликнул? Что за письмо из Мюнхена? Но ни на  этот,
ни на другие вопросы ответа не находил. Оставалось ждать прихода Жумекена.
А возвратиться он должен был вот-вот: во дворе  в  котле  на  мангале  уже
варился плов, и в воздухе плыл запах бараньего жира и лука.
     Вскоре приехал  Жумекен.  Рывком  содрал  с  себя  белую  пропотевшую
сорочку и с наслаждением  ополаскивал  свое  большое  рыхлое  тело  струей
холодной воды, которую лил из ведра на жирную спину отца  пятнадцатилетний
сын. Пофыркав, как кот от удовольствия,  майор  вытерся  широким  махровым
китайским полотенцем.
     Ничего не спрашивая, жена подала им чайник и пиалушки.
     - Отец твой заказал два билета, - начал Каназов. - В город  Старорецк
и через четыре дня обратно. Я звонил  в  Алма-Ату.  Там  в  аэропортовской
милиции у меня приятель, капитан, вместе учились в школе МВД. Так вот,  он
искал,  искал  и  нашел:  твой  отец  вылетел  рейсом   Алма-Ата-Старорецк
семнадцатого апреля. - Жумекен вытер сухим чистым полотенцем  лицо.  -  На
почте сказали, что пенсию за эти три  месяца  он  не  получал.  Тебе  надо
писать заявление.
     - Какое?
     - Нам. О розыске. Я буду связываться с этим Старорецком.
     - Я сам туда полечу. Завтра. Вы мне только помогите с билетом.
     - Все  равно  заявление  пиши.  Дело  заводить  надо.  Из  Старорецка
запрашивать будут. Меня.
     - А как с билетом?
     - Сделаем...
     - Тюнен задумался: "Старорецк... Зачем? Зачем он туда полетел? Что за
странная прихоть? Он почти никогда не вспоминал этот город, где  прожил  с
детства и откуда был вывезен сюда, в Казахстан. Чего ему вдруг  захотелось
туда: на старости лет тоску свою лизать, обиду? Собрался на четыре дня.  А
уже три месяца отщелкало. Что-то  стряслось.  А  что?  Жив  ли?  Может,  в
больнице там валяется? Почему не бахнул мне телеграмму?.."
     Жена Жумекена принесла казан с  пловом  и  горячие  румяные  лепешки,
подала свежие полотенца.
     - Ешь, - сказал майор, втягивая коротеньким широким носом пар, шедший
из казана. - Ночевать останешься у меня. Завтра все решим, не волнуйся,  а
сейчас надо поесть, - он заерзал на кошме, усаживаясь поудобней.



                                    12

     Из командировки в Москву вернулся сын. Рассказывал новости вечером за
ужином после того как внука Сашеньку уложили спать.
     Новости являлись своеобразным замесом из  фактов  и  слухов,  но  все
казались интересными, поскольку привезены из столицы, главного поставщика.
     - Я был у Зорика Блехмана. Помните его? Учился со мною до  четвертого
курса, потом женился на москвичке. Он живет на  Большой  Грузинской.  Иду,
смотрю - очередь, думаю, что-то выбросили, надо стать, - рассказывал  сын.
- Подхожу, оказывается это - посольство ФРГ. Толпы  немцев!  Я  повертелся
там, послушал. Валят! Тысячи!
     - А  ведь  прожили  здесь  много  веков,  -  усмехнулась  невестка  и
снисходительно посмотрела на Левина. - Мы тоже. Много веков.
     Левин сделал вид, что не понял. Лишь подумал: "Вот  выверты  истории,
вот ирония: евреи и немцы - одинаковые  изгои.  Действительно,  сотни  лет
жили на этой земле, уложили в  нее,  наверное,  пять-шесть  этажей  костей
своих предков. Но немцы хоть имели автономию,  жили  компактно,  сохранили
язык, культуру, веру, традиции. В общем, сохранили себя. У нас  ничего  не
было. Кроме черты оседлости и этой издевательски-дурацкой сталинской затеи
- Биробиджана. Мы исчезали последние семьдесят  с  лишним  лет  как  народ
потому, что не имели духовного лона. Потом антисемитизм работал подпольно,
но столь же надежно. Никаких письменных директив.  Сослаться  на  какие-то
документы невозможно. Их не существовало. Значит, вы просто  клевещете  на
наш государственный строй. Иезуитство. Я сталкивался  с  ним  не  раз.  Но
адаптировался, как и тысячи других. Это стало  бытом,  даже  естественным,
который и замечать-то я перестал, как горбун свое уродство. Только  иногда
спрашивал себя: "Зачем это делают? Какой  прок  государству?  Если  мы  не
нужны - скажите, дайте  нам  возможность  уехать.  Кончатся  ваши  и  наши
проблемы". Так нет! Уехать - позор, предательство родины! На  что  же  был
расчет? На полную ассимиляцию? На исчезновение целого народа?..  Теперь  -
пожалуйста: езжайте, куда хотите! В Израиль, в Америку, в  Тьмутаракань  -
ваше дело, вы уже свободны, у нас демократия. Короче: вы нам не  нужны.  В
стране забурлило, каждый начал обустраивать свой национальный дом: Грузия,
Молдавия,  чукчи,  якуты,  даже  немцы   и   те   требуют   восстановления
национальной автономии. И только  мы  лишены  этих  приятных  хлопот:  нам
нечего обустраивать. И от этого особенно тоскливо. Оказалось, мы  -  соль,
рассыпанная по всей тарелке, и каждый берет в щепоть  сколько  ему  нужно.
Дома своего у нас не было и нет. И хлопоты наши одни,  прежние:  физически
просто уцелеть, всего лишь выжить. Для этого надо, оказывается,  уехать  с
земли, где родился. Куда?  Безразлично.  В  Израиль?  Не  буду  ли  и  там
чувствовать себя никем, чужим, пришельцем, всего  лишь  эмигрантом,  а  не
сыном? Я не знаю языка. Ладно, язык с грехом пополам можно выучить,  чтобы
зайти в магазин за мясом или в аптеку за аспирином. Но  чтобы  чувствовать
себя там евреем, нужно родиться там  или  приехать  совсем  ребенком,  как
Сашенька...
     Эти раздумья  Левина  были  не  случайны  и  не  вчера  возникли.  Их
разогревала невестка - волевая, настырная. В последнее время в семье  жила
напряженность. Невестка  твердила:  "Надо  ехать,  пока  не  поздно,  пока
мышеловка не захлопнулась". Несмотря на свои двадцать девять лет,  нрав  и
напор у нее были многоопытного человека, склад ума жесткий; меньше  всего,
убеждая, пользовалась эмоциями. "Вот факты, -  говорила  она  обычно.  Она
преподавала в школе математику, ни с кем не конфликтовала, но  и  садиться
себе на шею не позволяла. Однажды завуч спросил: "Евгения Ильинична, как у
вас дела с интернациональным воспитанием? У нас  должна  быть  комплексная
комиссия облоно". - "Плохо, Ярослав  Николаевич,  -  ответила  она.  -  Не
справлюсь. Никак не могу отучить детей вырезать на партах слово "жид"...
     Она не приносила домой слухов, а рассказывала эпизоды из жизни школы,
и это были в ее понимании  самые  сильные  аргументы,  поскольку  школа  -
точное зеркало общества.
     Как-то пришла веселая. За обедом вдруг сказала:
     - Интересный разговорчик был в  учительской.  Наша  милая  словесница
Тамара Даниловна где-то раздобыла  миниатюрное  издание  Пушкина  на  двух
языках - на русском и параллельно на идиш. Показывает мне и этак  невинно:
"Евгения Ильинична, интересный  вы  народ,  евреи...  Я,  конечно,  хорошо
отношусь к вам, но все у вас не такое. Даже вот читать надо справа налево,
а не как у всех - слева направо". Я ей тут и вмазала: "Когда ваш  народ  и
многие другие еще ходили в шкурах, мой народ уже создал Библию, которую вы
сейчас читаете слева направо". Она обалдела и испуганно лепечет, она же  у
нас из парторгов: "Я Библию не читала". Я  ей  говорю:  "Напрасно,  Тамара
Даниловна. Тогда бы вы мне не задавали таких вопросов". Она у  нас  вообще
большая интернационалистка. Был у нас такой ученик Миша Рубинчик. Хулиган,
двоечник, полный балбес. Однажды наша Тамара Даниловна спрашивает у  него:
"Кто написал "Недоросль" - "Не знаю, какой-то не русский". Что вы  думаете
она сказала ему на это? Объяснила, кто такой Фонвизин,  происхождение  его
фамилии? Как бы не так! У нее хватило ума крикнуть на весь класс: "Сам  ты
не русский!" Сейчас этот Рубинчик  то  ли  в  Израиле,  то  ли  в  Штатах.
Небольшое приобретение для тамошнего общества. Он на  всю  жизнь  сохранит
приятное воспоминание о нашей школе и о стране, где родился.
     - Разве вам не ясно, что отсюда надо  уезжать?  -  обратилась  она  к
Левину.
     - Куда б ты ни уехала, все равно ты будешь думать по-русски. Я уже не
говорю о нас, стариках, - тихо сказал Левин.
     - А почему вы печетесь только о себе? - вспыхнула невестка. - У  меня
есть сын, ваш внук, о котором надо думать сегодня, сейчас!
     Левин понял: возражать бесполезно. Да и что возражать?  Она  била  по
живому.  Было  неприятно,  больно,  раздумья  бесплодны,  только  истязают
безысходностью, последнее время эта безысходность завыла в  полный  голос.
Национальное вокруг стало концентрироваться,  осознавать  себя,  и  оттого
стала заметней неприкаянность и отторгнутость евреев. Несмотря на то,  что
официально стало легче. Может, даже  именно  поэтому:  где-то  открываются
синагоги, создаются общества, кружки по изучению иврита  и  идиш,  выходят
какие-то газеты, журналы. Но все это  -  самообман,  иллюзии  возрождения.
Возрождаться уже некому и нечему. Все позабыто, уничтожено. Дух вышел...
     В этот вечер она словно добивала  их,  была  возбуждена,  в  каком-то
раже:
     - Вы помните Иду Семеновну Поляк? Я встретила ее  соседку,  украинку,
они прожили тридцать лет рядом. Так вот эта соседка  едет  по  приглашению
Иды Семеновны в Хайфу...
     Левин хорошо знал Иду Семеновну.  Ее  муж,  покойный  уже,  часто  по
просьбе прокуратуры проводил  бухгалтерские  экспертизы.  Она  преподавала
русский язык и литературу в школе, где  учился  сын  Левина.  Считалась  в
городе одним из лучших учителей. В 1979 году ее пригласили  в  мединститут
на должность и.о. ассистента на  кафедру  иностранных  языков  преподавать
русский для иностранных студентов. Ректор подписал приказ, она  приступила
к  работе.  Студенты  ее  очень  любили.  А  там  были  кубинцы,  индийцы,
африканцы, немцы и арабы. Через  два  месяца  ректора  вызывает  секретарь
обкома по идеологии и устраивает разнос: почему Поляк приняли  на  работу,
не согласовав с обкомом, тем более  она  беспартийная,  а  с  иностранцами
должны работать коммунисты. А, главное, надо щадить  национальные  чувства
арабов.  Ректор  заикнулся,  мол,  давайте  письменное  распоряжение.   Но
секретарь обкома не растерялся, пообещал, что будет приказ министерства. И
точно: через какое-то время из министерства пришла  бумага,  что  на  этой
кафедре сокращается одна ставка. Разумеется, уволили Поляк - она  была  на
кафедре новенькая, не увольнять же старых работников. Интересно, знали  ли
об этой подлой возне студенты-арабы?..
     - Знаешь, - с победительной улыбкой обратилась невестка к  мужу,  все
время молчавшему и осторожно поглядывавшему то на Левина, то  на  мать,  -
когда Гомулка  в  конце  шестидесятых  изгонял  евреев  из  Польши,  очень
остроумно сказал их писатель Слонимский. Он провожал кого-то из уезжавших.
На вокзале, где висят таблички-указатели "К поездам",  "Камера  хранения",
"Туалет" и прочие он  посоветовал  повесить  еще  одну:  "Пусть  последний
погасит свет".
     - Делайте, что хотите, - устало сказал  Левин.  -  Конечно,  если  вы
уедете, мы с мамой потащимся за вами, - он обреченно поднялся из-за стола.



                                    13

     На работу Левин пошел  не  к  девяти,  а  к  десяти,  поднялся  утром
подавленный, с головной болью, как после бессонной ночи. После  вчерашнего
разговора с невесткой словно все выело в душе.
     Не заходя к себе, заглянул в комнату  Михальченко.  Тот  был  уже  на
месте, сидел за столом, здоровой рукой перелистывал какие-то бумаги,  а  в
кулаке больной разминал тугое резиновое кольцо.
     - Почта есть? - спросил Левин.
     - Почта-то есть, только для вас ничего.
     - Молчит Мюнхен, - сказал разочарованно Левин. - Ничего из  этого  не
выйдет, Иван. Глухое дело. Ухватиться не за что.
     - Подождем еще, Ефим Захарович, куда деваться. Там у вас посетитель.
     - С чем?
     - Отца  разыскивает.  Пропал  без  вести...  Вы  будете  смеяться,  -
заулыбался Михальченко, - но он тоже немец.
     - Ты что, издеваешься?! - вскипел Левин. - Ты где их берешь?
     -  Так  уж  получилось,  Ефим  Захарович,   совпадение,   -   хохотал
Михальченко, утирая глаза.
     - Совпадение.... - пробурчал, поднимаясь Левин...
     В коридоре у его двери на стуле дожидался Тюнен Александр.
     - Вы ко мне? - спросил Левин.
     - К товарищу Левину.
     - Заходите.
     - Я приезжий, - сразу сказал Александр, усаживаясь на стул.
     - Издалека?
     - Вообще-то из Дудинки. А  в  данный  момент  из  Энбекталды,  это  в
Казахстане.
     - Каким же образом попали к нам в бюро?
     - Разыскиваю отца. Сунулся для порядка в милицию,  а  там  висит  ваш
рекламный плакат. Подумал, что в милиции будут  отбрыкиваться,  а  если  и
примут  заявление,  начнется  тягомотина.  Решил,  что  за  свои   кровные
надежнее, хотя и дерете вы, как в ателье мод высшего разряда.
     На последнее замечание Левин не отреагировал, хотя оно и покоробило.
     - Чтоб не дурить вам голову,  вот  почитайте,  -  Александр  протянул
Левину большой конверт, в  котором  лежала  подробная  справка,  сделанная
майором Жумекеном Каназовым.
     - Что ж, Александр Георгиевич, майор Каназов сделал все с  толком,  а
вы сетовали на милицию, - сказал Левин.
     - Я дружил с его братом. Я ведь из тех мест, родился там, вырос.
     - А ваши родители?
     - Их привезли туда в сорок первом.
     Левин понял, о чем речь.
     - А где родители жили до войны?
     - Здесь, в Старорецке.
     - Кто по профессии ваш отец?
     - Бухгалтер. А дед был то ли директором  гимназии,  то  ли  какого-то
училища. Отец рассказывал, но я не помню. Дед утонул, когда  меня  еще  на
свете не было.
     - В Старорецке есть у вас родственники?
     - Ни здесь, и нигде.
     - А знакомые?
     - У меня нет.
     - А у отца?
     - По-моему, нет... Впрочем, не знаю, - неуверенно ответил Тюнен. - Но
он никогда ни о ком не вспоминал. И Старорецк редко упоминал. По  понятным
причинам.
     - Ваш отец, как я понял, верующий? Эта полоска конверта с маркой  ФРГ
найдена Каназовым в Библии, служила закладкой.
     - Верующий. А какое это имеет значение?
     - Я должен искать человека, о котором ничего  не  знаю.  А  мне  надо
знать. И как можно больше. Может и не имеет значения, что он  верующий,  а
может имеет. Он часто переписывался с кем-нибудь?
     - Не имею понятия. В доме Каназов не нашел никакой переписки.
     - От кого же он мог получить письмо из Германии?
     - Даже представить себе не могу.
     - Как часто вы виделись с отцом?
     - Как когда. Иногда каждый год, иногда раз в два-три года.
     - Заметно. Не богатые у вас сведения о нем.
     - Это уж, как говорят, наши внутренние дела.
     - Разумеется. Но  я  ведь  сейчас  вынужден  вторгаться  в  ваши  эти
внутренние дела.
     - Тоже правильно.
     - Каким образом конверт из ФРГ мог попасть в дом к вашему отцу?
     - Без понятия.
     - Вы считаете, что у вас родственников в ФРГ нет. Но может  быть,  вы
просто не знаете об их существовании. А отец вот узнал.  Сейчас  у  многих
советских немцев отыскались там родственники. И многие едут отсюда.
     - Правильно делают.
     - Вы так считаете?
     - А вы - нет? - Тюнен  в  упор  глянул  в  глаза,  в  которых  играла
усмешка. И Левин понял, что имел в виду его собеседник:  "Ты  ведь  еврей,
ваши валят, так что ты мне голову морочишь?"
     - Ладно, вернемся к конверту, - вздохнул Левин. - Где  же  остальная,
большая его часть  и  содержимое?  Майор  Каназов  не  высказывал  никаких
предположений? Что из себя представляет  Энбекталды?  Как  конверт  вообще
попал в те места? Видите, сколько вопросов.
     - Энбекталды, -  поселок.  Глушь.  Девяносто  процентов  населения  -
казахи. Есть  татары,  узбеки,  корейцы,  русские.  И,  по-моему,  две-три
немецкие семьи. Может быть кто-то из них и переписывается. Сейчас можно.
     - Если предположить, что ваш отец взял у кого-то почитать письмо  или
ему предложили его, стал бы он  отрезать  от  чужого  конверта  кусок  для
закладки? Разве в доме не нашлось бы другой бумаги?
     - Отец человек очень аккуратный, педантичный. Чужая вещь для  него  и
есть чужая. Хоть конверт, хоть что. Это он мне вдалбливал с детства.
     - Библию он читал часто?
     - Постоянно. У него, помню, закладкой  торчал  там  кусочек  картона.
Может, потерялся. Вот он и отрезал от конверта. Да еще с красивой маркой.
     - Значит мысль, что конверт с письмом  ему  дал  кто-либо,  попробуем
отбросить? Как считаете?
     - Это вы считайте.  Я  буду  считать  деньги.  В  ваших  делах  я  не
профессионал, я по другой части.
     - А с точки зрения логики?
     - Тут, похоже, вы правы.
     - Мог ли  конверт  или  эта  полоска  от  него  где-нибудь  валяться?
Бесхозно. И если да,  то  где:  на  улице,  в  мусорнике,  в  магазине,  в
кинотеатре и так далее? А отец  ваш  увидел  и  подобрал.  Подходит  такой
вариант?
     - Не думаю.
     - Почему?
     - Если письмо пришло в Энбекталды, то на девяносто  девять  процентов
кому-нибудь из немцев. Кому же еще в этой  глуши?  Верблюдам?  А  наши  не
станут выбрасывать такую реликвию, как конверт.  Хранить  будут  вместе  с
письмами. Отрезать кусок, где красивая марка, - вовсе не сделают такого!
     - Видите, логически рассуждая, вы привели меня к  мысли,  что  письмо
все-таки получил ваш отец. И заменил картонку полоской от конверта, потому
что она стала ему милей, а?  Элемент  вероятности  тут  есть.  А  вот  где
остальная часть конверта  с  указанием  адресата,  с  обратным  адресом  и
содержимое - это уже вопрос другой.
     - Тут много вопросов, - нахмурился Александр Тюнен.
     - Хорошо бы заполучить какую-нибудь приличную фотографию вашего отца.
Как это сделать?
     - А черт его знает. Может напишите Каназову: мол, так  и  так,  пусть
пороется в комоде, он разобрался, где что там лежит, вдруг и найдет чего.
     - Хорошо. Это мы попробуем  сделать.  Если,  конечно,  майор  Каназов
окажется столь любезен.
     - Окажется.
     - А в чем мог быть одет ваш отец?
     - Возможно, в сером костюме, малоношенном.
     - Отечественный, импортный? Фабричного изготовления или индпошива?
     Тюнен  удивился:  "Те  же  вопросы,  что  и  Каназов   задавал.   Как
сговорились. Или это у них по единой милицейской шпаргалке отработано?"
     - Плащ на нем должен быть. Это точно. Дома, в шкафу  плаща  нет.  Без
него он не мог поехать, холодно еще было. Плащ на теплой подстежке.
     - А о плаще что-нибудь можете сказать? - спросил Левин.
     Тюнену показалось, что человек, сидевший  напротив,  задал  вопрос  с
ехидством, и он, зыркнув на Левина, ответил:
     - Конечно, могу. Сам покупал ему этот плащ.  Записывайте:  импортный,
темно-синий,  с  погончиками,  на  утепленной  коричневой  подстежке,  она
съемная, на "молнии", пятидесятый размер, - отчеканил  Александр,  как  бы
подразнивая Левина.
     И вдруг тот, отложив шариковую ручку, сказал:
     - Александр Георгиевич, мы ведь  не  в  игру  играем,  зачем  же  нам
пикироваться? Мы работаем по вашему же заявлению, так что...
     - Ну, вы тоже...
     - Продолжим, - сухо сказал Левин. - Опишите подробно внешность отца.
     - Внешность?
     - Рост, форма лица, цвет волос, глаз,  какие-нибудь  особые  приметы,
скажем, родинка или шрам, - подсказал Левин.
     - Росту он среднего, худощавый. Лицо узкое и нос узкий  с  горбинкой.
Губы обыкновенные, ни толстые, ни тонкие. Глаза... - Тюнен запнулся. Он не
помнил,  какой  цвет   глаз   у   отца.   -   Кажется,   серые...   Волосы
светло-каштановые, почти седые. Особых примет вроде никаких.
     - Ладно, - Левин отложил ручку. - Как долго вы сможете пробыть здесь?
     - А как долго вы будете раскручивать это дело?
     - Спросите чего-нибудь полегче... Какие у вас планы?
     - Я в отпуске. У  меня  отпуск  долгий,  северный.  Есть  путевка  на
Пицунду. Но хрен с ней, буду сидеть здесь сколько потребуется: месяц, два,
три.
     - А жить где?
     - Это моя забота. Не летать же мне из  Старорецка  в  Дудинку,  а  из
Дудинки в Старорецк. Смотаюсь только в Москву на неделю, дней на десять  и
вернусь...
     - Хорошо, - сказал Левин.
     - Что же случилось, как вы думаете?
     - Александр Георгиевич, ничего я пока не  думаю,  -  понимая  тревогу
Тюнена, мягко ответил Левин. - Будем искать.
     - Если что - сразу дайте мне знать, - сказал  Тюнен  не  уточняя  для
себя смысл слов "если что"... - До свидания.


     "Что ж, в провинции живут и толковые милиционеры", -  подумал  Левин,
схватывая скрепкой бумаги, сочиненные майором  Каназовым,  которые  вручил
Тюнен. Раздумывая, что предпринять дальше, он тихонько похлопывал  ладонью
по губам. Вряд ли это помогало, но давно стало привычкой, когда  оставшись
один, выбирал какое-нибудь решение. Так он просидел  минут  десять.  Затем
взял лист бумаги и стал писать письмо майору Каназову:

     "Уважаемый товарищ Каназов!
     Я  веду  розыск  пропавшего  без  вести  гражданина   Тюнена   Георга
Францевича, 1917 года рождения, проживающего в Энбекталды по заявлению его
сына. Благодарю Вас за толковую и подробную справку. Надеюсь, она поможет.
В связи с этим у меня к Вам следующая просьба:
     1. При возможности  выясните  на  почте,  кто  из  немецких  граждан,
живущих в  Энбекталды,  получает  письма  из  Германии.  Если  удастся  их
установить, спросите, пожалуйста, не получали ли  они  корреспонденцию  из
Мюнхена в интересующий нас период времени, скажем, за полугодие до отъезда
разыскиваемого Г.Ф.Тюнена.
     2. Если факт получения подтвердится, то не давал ли этот адресат Г.Ф.
Тюнену читать письмо (с конвертом). И в каком  состоянии  был  конверт:  с
отрезанным ли краем,  где  марка  и  штемпель,  или  целый.  Возвратил  ли
Г.Ф.Тюнен письмо владельцу.
     3. Выясните, пожалуйста, в поликлинике, не состоял  ли  Г.Ф.Тюнен  на
каком-либо спецучете.
     4.  Постарайтесь  достать  фотографию  Г.Ф.Тюнена.  Желательно  самую
позднюю и четкую.
     5.  Изыщите  оперативную  возможность  установить,   имеется   ли   у
Г.Ф.Тюнена счет в сбербанке, и не снимал ли  он  с  него  деньги  накануне
отъезда. Если снял, то какую сумму".


     Перечитав письмо,  Левин  из  фразы  "Благодарю  Вас  за  толковую  и
подробную  справку"  убрал  слово  "толковую",  придавшую   письму   некую
начальственную снисходительность, что  могло  обидеть  Каназова,  а  затем
задумался, как подписать это послание, как указать  свою  должность.  Ведь
кто   он   теперь?   Где   работает?    Когда-то    это    было    просто:
"Прокурор-криминалист, старший советник  юстиции",  а  позже  -  "Прокурор
следственного  управления".  И  письма  печатались  на  фирменном   бланке
областной прокуратуры... Зря, конечно, написал  сейчас  на  обычном  листе
бумаги да еще от руки. Отпечатанная деловая  бумага  на  фирменном  бланке
впечатляет больше, особенно в  провинции,  там  при  виде  ее  срабатывает
отечественный рефлекс стать по стойке "смирно". Впрочем, на обычном листке
бумаги, от руки вроде доверительней, просто просьба, которую  и  выполнить
не грех, поскольку у нее и  вид  обычного  человеческого  послания,  а  не
приказ. Иногда от приказов люди становятся строптивыми.
     Утвердившись в этих мыслях, Левин не стал  перепечатывать  письмо  на
бланке, а просто подписал его, поставил дату, вложил в конверт и запечатав
его, пошел к Михальченко. Тот разговаривал по телефону, что-то выслушивал,
весело восклицал, смеялся, по всему было видно,  что  шел  праздный  треп.
Левин махнул ему рукой, мол, кончай. Михальченко кивнул, дескать, понял  и
сказал своему собеседнику: "Добро, Леша... Держись... Как-нибудь загляну",
опустил трубку на аппарат.
     -  Вижу,  у  тебя  много  свободного  времени,  -  буркнул  Левин.  -
Займись-ка делом, - он сел обок стола и рассказал о Тюнене.
     - Что от меня требуется? -  еще  веселый  от  телефонного  разговора,
Михальченко вальяжно откинулся в кресле.
     - Бери бумагу, пиши.
     - Я готов.
     - Проверь все гостиницы, не останавливался ли с  17-18  апреля  Тюнен
Георг Францевич, 1917 года рождения, проживающий  в  Энбекталды.  Записал?
Дальше: если числится, то сколько прожил, когда выбыл, оформил ли выбытие.
Жил в одноместном номере или имелся сосед.  Установи  этого  соседа,  если
такой был. В общем, по этому возможному соседу  все  данные,  сам  знаешь,
какие. Справишься в милиции, не было ли задержания или какого-нибудь "ЧП".
     - Конечно, все больницы, морги... - вставил Михальченко, подмигнув.
     - Не перебивай! По справочной поищи, вдруг найдешь еще  какого-нибудь
Тюнена, прописанного в Старорецке... Ты чего ухмыляешься?
     - Вы мне, как школьнику, задание выдаете.
     - Кто тебя знает, может уже разучился, барствуешь тут.
     - Ладно, пошурую, Ефим Захарович.  Если  бы  мы  имели  фотографию  и
знали, как он был одет, можно бы поработать с шоферами автобусов,  которые
идут из аэропорта. Дата прилета известна: 17-18 апреля. Узнали  бы,  когда
этот рейс из Алма-Аты - утром ли, вечером. Подергал бы и таксистов.
     - Ничего мы пока не имеем. Одет был вроде в серый костюм, темно синий
импортный плащ. Портрет, нарисованный  сыном,  такой,  что  фоторобота  не
сделаешь. На, почитай, это с его слов.
     - Нд-да... Абстрактный пейзаж. - Михальченко отложил бумагу.  -  Надо
бы проверить в аэропорту, регистрировался ли старик Тюнен на обратный рейс
Старорецк - Алма-Ата.
     - Кое-что в тебе еще осталось, Иван, не разучился. За этим делом я  и
еду сейчас в аэропорт...
     Сидя в троллейбусе, везшим его в аэропорт, Левин прокручивал в голове
все, что было в сообщении  майора  Каназова  и  что  узнал  от  Александра
Тюнена. Он как бы сортировал мысленно то, что имело прямое касательство  к
исчезновению Тюнена-старшего, могло помочь в поисках  внезапно  пропавшего
человека и что выглядело, как некие косвенные пристежечки. К последним  он
отнес закладку - обрывок конверта, найденную в Библии. "Ну получил человек
письмо из ФРГ, отрезал клочок и сделал закладку, ну и что? Какая тут связь
с его исчезновением? - рассуждал Левин. - Да никакой! Чего  я  вцепился  в
этот пустяк? - даже как-то сердито  спросил  себя.  И  чтобы  успокоиться,
подумал: - Ладно, в конце  каждый  шарик  найдет  свою  лузу,  а  то,  что
окажется лишним, лучше выбросить потом, но не пренебрегать сейчас"...
     В аэропорту было людно  и  шумно,  в  помещениях  и  на  улице  орали
динамики,  извещавшие  о  прибытии  самолетов,  о   задержке   рейсов,   о
регистрации пассажиров. Через служебный вход Левин направился к начальнику
порта. За долгие годы работы в прокуратуре ему не раз  приходилось  бывать
здесь. С начальником аэропорта он был знаком, нужные  прокуратуре  вопросы
тот всегда решал с готовностью и быстро.
     - Там у него полно народу, -  сказала  секретарша.  -  Свои  и  чужие
строители с утра толкутся, полосу  укрепляем  для  приема  тяжелых  машин,
новый багажный  транспортер  монтируем...  Заходите,  вам  же  только  его
резолюция нужна.
     Увидев вошедшего Левина,  хозяин  кабинета  приветственно  улыбнулся,
продолжая заниматься своими делами. Левин приблизился  к  столу,  протянул
отношение. Тут зазвонил телефон, начальник аэропорта, прижав плечом к  уху
трубку, стал разговаривать. Разговор, видно, был какой-то важный,  потому,
что бумагу, поданную Левиным, он пробежал быстрым взглядом, что-то написал
в углу, кивнул Левину, мол, готово...
     Облегченно вздохнув, Левин вышел. Все остальное, как он понимал, дело
техники. Резолюция адресовалась начальнику штаба, в ведении  которого  был
архив. Но того не оказалось на месте. Левин прождал его около часа,  после
чего последовало указание сотруднице, вызванной в кабинет.  Та  с  бумагой
Левина куда-то ушла, не появлялась очень долго. Левин понимал, как она его
проклинает,  разыскивая  документы   четырехмесячной   давности.   Наконец
принесла искомое. Почти полдня  убил  он  на  эту  затею,  и  лишь  минута
потребовалась, чтобы выяснить, что на рейс,  вылетавший  из  Старорецка  в
Алма-Ату 17 апреля, пассажир Тюнен не регистрировался...



                                    14

     Левин забыл ключи - надел  другой  пиджак,  -  и  теперь  топтался  у
входной двери, нетерпеливо поглядывая на часы: десять, а  Михальченко  все
не было. Левин прошел до угла, откуда, как он  полагал,  должен  появиться
Иван,  затем  вернулся  и  с  удивлением  обнаружил,  что  дверь  открыта.
Михальченко сидел у  себя,  с  серьезным  видом  листал  какие-то  бумаги,
демонстрируя свою занятость: мол, здесь давно уже, сижу и работаю.
     - Долго спишь, Иван, - сказал Левин. - Я ключи  забыл,  торчал  целый
час под дверью.
     - Да вы что, Ефим Захарович! Я с половины девятого здесь.
     - Не ври. Я просто не видел, когда ты проскочил.
     - Я же все-таки сыщик, - засмеялся Михальченко. - Но я  действительно
не спал. Ездил на вокзал в линейный  отдел.  Это  последний  пункт  вашего
задания. Могу доложить.
     - Давай.
     - Ни в одной гостинице Георг Францевич Тюнен в интересующее нас время
не останавливался. Не числится он ни в одном из больничных стационаров. Та
же картина в морге. Трупов много, нашего, слава богу, нет. Не проходит  он
и по милицейской регистрации ни  в  городе,  ни  на  железной  дороге.  По
справочной фамилия Тюнен в Старорецке не числится.
     - А эту ночлежку, Дом колхозника проверял?
     - Проверял. И ведомственные гостиницы прихватил. Их у нас четыре.  Не
останавливался такой.
     - Но, похоже, он и в Алма-Ату  не  вылетал.  Выходит,  он  тут?  Где?
Плохо, что я не узнал у сына, болел ли его отец чем-нибудь.
     - Но в больницы он не попадал. Если бы  с  ним  что-то  случилось  на
улице или в общественном месте, люди подобрали бы.
     Пожав плечами и ничего не ответив,  Левин  ушел  к  себе.  Посидев  в
задумчивости, побарабанив пальцами по столу,  он  невесело  констатировал,
как необязательны стали люди - слова и обещания раздаются с легкостью, как
бы с заранее готовой установкой: пообещать, что угодно, лишь бы отвязаться
от просителя. Об этом он подумал в связи  с  тем,  что  прошло  уже  много
недель, как начальник следственного отдела управления безопасности  Гарник
Гукасян пообещал навести справки о ком-нибудь  из  медиков,  кто  в  конце
сороковых работал в санчасти лагеря, где находился оберст  Кизе.  Конечно,
медика разыскать лучше всего.  Чтобы  ни  случилось  с  человеком,  медики
обычно осведомлены лучше всех, тем более  в  таком  небольшом  и  закрытом
пространстве,   как   лагерь   для   военнопленных.   Управление    делами
военнопленных и интернированных, находившееся тогда в системе  НКВД,  было
ликвидировано. И с созданием  министерства  внутренних  дел  и  управления
спецлагерей при  нем  военнопленные  оказались  под  юрисдикцией  МВД.  Но
медики, очевидно, остались в прежнем своем ведомстве -  в  системе  службы
безопасности. Это немного утешало, если иметь в виду обещание Гукасяна. Но
он молчит. Забыл Левина, что ли? И он решил позвонить. - Слушаю, Зарубина,
- отозвался женский голос.
     - Пожалуйста, Гарника Аветисовича, - попросил Левин.
     - Его нет. Кто спрашивает?
     - Левин из прокуратуры области, - скривился он  от  этой  вынужденной
лжи.
     - Он в командировке.
     - Надолго?
     - Не знаю.
     - А как давно?
     - Давно, - увертливо-лаконично ответила женщина.
     - Благодарю вас, - Левин опустил трубку, понимая, что  больше  ничего
не узнает. Выходит, зря он грешил,  попрекая  Гукасяна  в  забывчивости  и
необязательности...
     Отворилась дверь, вошел Михальченко, держа руки за спиной.
     - Ты чего расплылся? "Жигули" выиграл в лотерейку? - Левин смотрел на
его веселую физиономию.
     - Это безнадежно, а вот это - верняк! - Он выбросил из-за спины  руку
и помахал над головой узким белым конвертом.  -  Из  Мюнхена!  От  Анерта!
Танцуйте гопак!
     - А фрейлахс не хочешь? Давай сюда, - потянулся к письму Левин.
     В комнату заглянул сотрудник, позвал Михальченко:
     - Иван Иванович, вас к телефону, из райисполкома.
     Михальченко вышел.
     Глядя на конверт, Левин что-то  вспомнил,  достал  из  папки  справку
Жумекена Каназова с пришпиленным к ней обрывком конверта. Приложив  его  к
только что полученному, убедился, что бумага одна и та же, как и  марка  с
прямоугольным штемпелем. "Что  ж  это,  -  подумал,  -  Анерт  из  Мюнхена
переписывается с Тюненом из Казахстана или наоборот: Тюнен  с  Анертом?  А
почему бы и нет? А почему не быть тут совпадению: таких конвертов и  марок
миллионы, любой мюнхенец мог купить, отправить письмо в  Энбекталды  и  не
обязательно Тюнену. Но разгадывать, что здесь так, а что не  так  придется
тебе, Левин, за четыреста рублей в месяц - вроде много, но на них ни хрена
не купишь".
     Он вскрыл конверт, письмо было  напечатано  на  прекрасной  розоватой
тонкой, слегка шершавой бумаге, по-русски. Последнее Левин расценил не как
деликатность, а как деловитость  человека,  не  очень  уверенного,  что  в
каком-то там  Старорецке  найдется  переводчик  с  немецкого,  к  тому  же
хороший. Что ни говори, в Мюнхене это сделать оказалось, очевидно,  проще,
да еще владельцу издательства или издательств, которому очень важно  точно
донести до адресата смысл своего послания...
     Он стал читать.

     "Уважаемый господин Левин!
     Благодарю Вас за внимание, которое Вы проявили  к  моей  просьбе.  Со
своей стороны я сделаю все, чтобы оказать Вам  содействие.  Поскольку  это
дело лично мое, любая Ваша просьба, если она будет касаться моей семьи, не
будет мною воспринята как праздное любопытство или  бестактность  с  Вашей
стороны. Порывшись в бумагах дяди, я  обнаружил  его  дневники  из  плена,
адресованные его жене. Не знаю,  официально  ли  они  были  отправлены  из
России или с  какой-нибудь  немыслимой  оказией.  Из  писем  понять  этого
нельзя.
     Не уверен, что эти epistolae  окажутся  Вам  полезны.  Впрочем,  Вам,
специалисту,  виднее.  Перевод  с  немецкого  выполнен   квалифицированным
переводчиком.
     С уважением Густав Анерт"

     "Хорошо стелет, - усмехнулся Левин. - Один стиль чего стоит!.. Ладно,
пойдем дальше", - он отложил письмо и взялся за ксерокопии.

     "Дорогая Энне!
     Итак, еще одну Пасху мы отпраздновали  -  каждый  в  одиночестве:  ты
дома, а я в плену. Но все равно в эти дни оба мы  были  с  Богом,  радуясь
Воскресению Христа. Прости, что пишу тебе на такой плохой бумаге, иной тут
нет. У меня некоторые приятные перемены: многих из нас расконвоировали,  и
в город на работы мы ходим втроем. Один - сапожник из  Ганновера,  а  двое
портных, австриец из Зальцбурга и пожилой человек из  какой-то  деревни  в
Пруссии. Работают они в мастерской "Военторга". Я же в конторе прораба  на
авторемонтном заводе, который восстанавливают из руин. Ходить по городу  -
до места работы и обратно - мы можем  сами,  но  иногда  нас  сопровождает
молоденький симпатичный русский сержант, зовут его Юра. Как я понимаю,  он
охраняет нас от  какого-нибудь  недоброжелательного  поступка  со  стороны
населения. Но на нас, пожалуй, никто не  обращает  внимания,  люди  заняты
своими заботами..."


     Дальше все шло в том же духе - всякие бытовые  подробности.  В  конце
дата: "21 мая 1947 года". Из этого послания Левин выудил  для  себя  сущую
мелочь, которую  записал  на  листе  бумаги:  "сержант  Юра",  "прораб"  и
"авторемонтный завод". Речь  шла,  видимо,  а  Старорецком  авторемонтном,
который находится в старой части города.
     Второе письмо было написано уже восьмого ноября:

     "Дорогая Энне!
     Я здоров, чувствую себя неплохо. Правда, начали шататься  зубы  -  не
хватает витаминов. Пошел слух, что нас скоро отпускают домой. Сержант  Юра
сказал мне, что будто из лагерей в  других  местах  кое-кто  уже  уехал  в
Германию. Но может быть, это просто слухи, всего лишь желаемое. Я понимаю,
как тебе тоскливо и одиноко. Плохо, что у нас  нет  детей.  Надеюсь,  угля
тебе хватает: меня нет, и верхний этаж нашего уютного дома  отапливать  не
надо. Очень хочется знать, как ты живешь, кто вернулся  с  войны  в  нашей
деревне, как они смотрят на все, что произошло?
     Работаю я там же, в конторе  прораба,  окружающие  относятся  ко  мне
незлобливо,   иногда   обращаются   за   советом,    я    ведь    все-таки
инженер-строитель. Познакомился я с доброй женщиной,  зовут  ее  Рита,  ей
около тридцати (ты, пожалуйста, не ревнуй, повода нет, иначе не  писал  бы
тебе о ней). Она одинока, родители где-то в другом городе.  Работает  Рита
кладовщицей в инструментальном цехе. В перерыве она иногда зазывает меня к
себе в каморку и угощает тарелкой супа или каши, делится хлебом.  А  я  не
могу понять этой незлобливости. Какой-то мазохизм. Пишу  тебе  об  этом  в
связи с чем. Вчера мы работали две смены, до девяти вечера, потому что  на
следующий  день  у  русских  не  рабочий  -  7-е  ноября,  -  большой   их
национальный праздник. После работы прямо в цехе был концерт, а после него
- кино. Я решил остаться,  посмотреть.  Пока  шел  концерт,  я  помылся  в
душевой, а потом сел рядом с Ритой, она сказала, что фильм  музыкальный  -
смешной, комедия, называется "Веселые ребята", и что я все пойму. Но перед
фильмом показали хронику о зверствах в немецких концлагерях  для  русских.
Такого кошмара нет в аду Данте. Сперва мне  показалось,  что  это  все  не
настоящее, как обычно в  кино,  придумано.  Потом  мне  стало  страшно,  я
почувствовал себя с теми, кто был обречен на страдания.  Но  тут  же  меня
охватил ужас, когда я всмотрелся в тех, кто творил это зло: они ведь  тоже
были живыми людьми. И больше того, - я вспомнил, что на них почти такая же
форма, какую носил я и подобие которой и сейчас на мне,  несмотря  на  то,
что истрепаны шинель, китель и сапоги. Я  испугался,  что  кончится  кино,
зажжется свет и все вдруг увидят меня, станут молча (если  только  молча!)
смотреть на меня, как на прокаженного, вокруг которого образуется пустота,
а я один останусь в центре, видимый всеми.  И  Рита  увидит  как-то  иначе
меня, мою шинель. И предстоит встретиться с ее глазами. Что испытаю, когда
на меня обрушится во взглядах ненависть. Ненависть  всех,  но  не  на  тех
извергов, кто был только что на экране и уже исчез, а  на  меня  одного  -
живого, единственного здесь перед ними символа зла. И обратившись мысленно
к Богу с горькими словами, я,  что-то  шепнув  Рите,  не  стал  дожидаться
кинокомедии, а, пригнувшись, в темноте покинул цех и пошел через  пустырь,
сквозь мокрую метель. Через полчаса я уже был у себя в бараке...
     Я  беседую  с  тобой,  дорогая  Энне,  словно  жду  какого-то  твоего
совета"...


     На этом письмо почти заканчивалось, оставалось  несколько  ничего  не
значащих строк, дата и подпись. Левин был человеком не сентиментальным, за
свою жизнь  он  прочитал  уйму  всяких  бумаг,  где  люди  исповедовались,
выворачивались  наизнанку.  Но  для  Левина  это   являлось   всего   лишь
документом, подшитым к делу. Поэтому и к письму  Кизе  он  отнесся  весьма
спокойно, оценив его, как еще одну черточку к картине, которая никогда  не
будет дописана, поскольку слишком много у нее создателей... И живых еще, и
уже мертвых, как Алоиз Кизе и его жена Энне...
     Письмо это тоже принесло Левину не очень много, на листок  бумаги  он
выписал: "Рита  (очевидно,  Маргарита)  -  кладовщица  в  инструментальном
цехе". Скудным уловом после прочтения обоих писем он не  был  разочарован,
профессия приучила не обольщать себя надеждами, а  пользоваться  тем,  что
Бог послал. Он еще не думал, не знал, что станет делать с  этим  сержантом
Юрой и кладовщицей Ритой, затерявшимися в почти полувековой давности среди
тысяч и тысяч других Юр и Рит, но одна мысль все же возникла,  и  он  стал
писать письмо Анерту в Мюнхен.

     "Уважаемый господин Анерт!
     Ваше письмо и ксерокопии писем Вашего дяди к жене получил.  Благодарю
Вас за содействие. Буду откровенен, не могу сказать, что  они  меня  очень
вдохновили. Вы оказались правы: письма слишком личные, бытового характера.
Но поскольку в  них  есть  даты,  я  просил  бы  Вас  посмотреть  дневники
господина Кизе, нет ли там записей,  относящихся  к  этому  времени.  Если
таковые обнаружатся, я хотел бы с Вашего разрешения с ними ознакомиться  и
узнать Ваше мнение, каким образом эти дневники после смерти Вашего дяди  в
Старорецке оказались в Мюнхене у его жены.
     Пожалуйста, постарайтесь это  сделать  как  можно  быстрее  (в  наших
обоюдных интересах).
     С уважением Е.Левин".

     Перечитав  письмо,  он  убедился,  что  ничего  не  забыл,  вложил  в
международный конверт и надписал адрес.



                                    15

     Участок - огород,  сад  и  маленький  однокомнатный  с  кухней  домик
капитана Остапчука - был обнесен новой металлической сеткой, которую, чтоб
не ржавела, Остапчук красил корабельным суриком.
     На  скамейке  сидел  Михальченко,  ел  из  алюминиевой  миски  вишни,
сплевывал косточки в кулак и высыпал их в ту же миску.
     - Эй, Максим, я все-таки гость! - крикнул Михальченко. - Хватит  тебе
сопеть, куркуль, передохни, покурим, побалакаем.
     - Сейчас, вот до столба докрашу, хай сохнет.
     Сюда, за город Остапчук пригласил Михальченко, когда они  встретились
на городском совещании правоохранительных органов. Левин  идти  отказался:
"Сходи-ка ты, я уже стар для этого. Насиделся я на этих совещаниях. Ничего
нового там не услышишь". - Неудобно  не  пойти,  Ефим  Захарович,  раз  уж
пригласили, снизошли", - сказал Михальченко. - "Вот и пойди"...
     Остапчук и Михальченко  были  когда-то  не  только  коллегами,  но  и
приятелями.  Совершенно  разные,  они  умели  слаженно   работать,   потом
Михальченко перевели в райотдел. Последние два года виделись они редко,  и
встретившись  в  клубе  УВД  на  совещании,  обрадовались.  "Значит,  стал
помещиком, имением обзавелся?" - спросил Михальченко.  -  "Ты  не  фыркай,
посмотришь.  Ведро  вишни  дам.  В  это   воскресенье   и   поедем..."   -
"Электричкой?"  -  "Нет,  автобусом,  час  и   еще   пешком   с   полчаса.
Протрясешься. Вон гладкий какой стал"...
     Бросив кисть в банку, оглядев удовлетворенно  свою  работу,  Остапчук
вытер руки тряпкой, смоченной в уайтспирите, и сев  напротив  Михальченко,
спросил:
     - Ну а ты как в своем кооперативе? Не жалеешь?
     - Чего жалеть? Тоже дело серьезное. Только что никто над  головой  не
висит, не дергают ни в  областное  управление,  ни  в  прокуратуру,  ни  в
райком.
     - Заработки приличные?
     - Хватает.
     - Говорят, Левин к тебе пошел? Вот уж не ожидал!
     - Помнишь его?
     - Конечно. Когда я в школе милиции учился, он  у  нас  криминалистику
читал. Ну и потом по работе приходилось  сталкиваться.  Он  розыск  хорошо
знает. Значит, "бабки" поманили к тебе?
     - А что плохого?
     - Да ничего. Характер у него тяжелый.
     - Что мне его  характер?  Мне  его  башка  нужна,  опыт.  Увольняйся,
переходи ко мне, Максим.
     - Тяжелый я на подъем, к месту прирастаю. Привык уже к погонам... Что
ж вы там разматываете?
     - Охрана  организаций,  кооперативов,  просто  граждан  от  любителей
заглянуть в чужой сейф, поиск наводчиков,  "кидал",  выполняем  заказы  на
розыск лиц по гражданским искам, ну без вести пропавших. Работы хватает.
     - Сколько же у тебя человек?
     - Шестнадцать, да еще по договорам беру...
     - Не думал, что из тебя такой "босс" получится... Как рука?
     -  Разрабатываю,  вроде  лучше  стало,  чувствительность  в   пальцах
появляется...
     Окажись  Остапчук  полюбопытней,  возможно,  углубившись  в  какие-то
подробности, скажем: а чем собственно занимается Левин,  не  ловит  же  он
слинявших алиментщиков? - Так вот, случись такой поворот в  разговоре,  не
исключено, что Михальченко и упомянул бы, что некий Александр Тюнен платит
по сорок рублей в сутки за то, что Левин ищет его отца, а  кроме  того  за
валюту должен выяснить обстоятельства смерти и место  захоронения  оберста
Кизе, о котором печется его племянник из Мюнхена, -  тут  бы,  глядишь,  и
вспомнилось Остапчуку письмо  Георга  Тюнена  до  востребования  Иегупову,
попавшее с главпочтамта в один из ящиков остапчуковой коллекции.  Впрочем,
ничего бы не вспомнилось Остапчуку, поскольку письмо это попало к  нему  в
самый разгар работы комиссии, мучительного писания справок,  и  конверт  с
письмом, даже не взглянув на него, Остапчук швырнул в один из ящичков, где
лежали еще неразобранные прочие бумажки,  отложенные  для  знакомства  "на
потом", когда выдастся свободное время...
     Со стороны дороги к  сетчатому  забору  подъехал  желтый  милицейский
"уазик"; сидевший в нем старшина посигналил.
     - Ну что там? - спросил Остапчук у старшины, выскочившего из машины.
     - В ДОСААФе комнату,  где  оружие,  обчистили.  Начальник  управления
послал за вами.
     - Ладно, жди, - пробурчал Остапчук и поплелся назад.
     - Через пятнадцать минут они выехали в город.



                                    16

     Утром Левин встал с головной болью, вялый и хмурый.  И  еще  угнетало
почти полное отсутствие движения в делах, которыми он занимался в бюро,  а
потому - перспектива одиноко сидеть за письменным столом,  натужно  думая,
что еще  можно  предпринять,  куда  бы  ткнуться,  чтоб  забрезжило,  чтоб
мелькнула хоть какая-то радость.
     Трамвай, как назло, тащился  медленно,  часто  останавливался,  затем
вообще остановился, где-то далеко  впереди  была  пробка.  Левин  вышел  и
двинулся пешком...
     Посидев с полчаса, пошевелив бумагами на столе, Левин взял  листок  с
недавними выписками, сделанными после чтения писем  Кизе:  "Сержант  Юра",
"прораб", "авторемонтный завод", "Рита (очевидно, Маргарита) -  кладовщица
в инструментальном  цехе".  Единственное,  что  выглядело  материальным  в
данный момент  -  это  красно-кирпичное  здание  авторемонтного  завода  с
железными  въездными  воротами,  которые  Левин  видел  десятки  раз.  Все
остальное - Юра, Рита,  прораб  -  просто  слова,  имена  существительные,
вынырнувшие из глубины сорокадвухлетней  давности.  Они  для  него  сейчас
бесплотны, как это стекло в окне - тоже имя существительное,  обозначающее
некую прозрачную субстанцию. Однако  сквозь  нее  виден  двор,  каштан,  у
забора "уазик", эту машину Михальченко  привел  в  порядок,  и  она  резво
бегает; в машине, свесив ноги  в  открытую  дверцу,  сидит  шофер  Стасик,
недавно демобилизовавшийся из погранвойск; если  он  на  месте,  значит  и
Михальченко у себя. Вот что видно сквозь  прозрачное  имя  существительное
"стекло", которое даже потрогать рукой можно, чтоб ощутить.  А  что  видно
сквозь  слова  "сержант  Юра",  "прораб",   "Рита"?   Ни-че-го!   Остается
авторемонтный  завод:  красный  кирпич  стен,  рядом  автобусная  станция,
маленькая площадь, где всегда народ, пыль, ошметки  газет,  использованные
билеты, крохотный  -  три-четыре  прилавка  -  базар,  где  продают  пучки
моркови, петрушки, укропа, свеклу...
     Он вышел к Михальченко,  дернул  дверь,  но  она  оказалась  заперта.
"Значит махнул куда-то поблизости", - подумал Левин и  двинулся  во  двор.
Заметив его, Стасик, еще не  утративший  армейских  привычек,  соскочил  с
сиденья и встал у дверцы.
     - Где наш милый шеф? - спросил Левин.
     - Не знаю, Ефим Захарович. Приказал быть здесь.
     - Заводи, прокатимся.
     - Куда едем? - Стасик вставил ключ зажигания.
     - На авторемонтный завод. Улица Белградская. Знаешь?
     - Знаю.
     - Поехали.


     Из вахтерской  по  внутреннему  телефону  Левин  позвонил  начальнику
отдела кадров, объяснил, кто он,  передал  трубку  вахтеру,  тот,  получив
указание, сказал:
     - Проходите.
     - Куда идти?
     - Справа, за этим цехом здание заводоуправления. На втором этаже...
     Кабинет  начальника  отдела  кадров  находился  в   конце   коридора.
Постучав, Левин вошел. Обыкновенная казенная комната, стол, сейф  в  углу,
этажерка с какими-то брошюрами. Начальник  отдела  кадров  поднялся  из-за
стола.
     - Проходите, садитесь.
     Левин протянул ему удостоверение. Тот с любопытством повертел его.
     - Смотри, - улыбнулся кадровик, - не знал даже, что существует  такое
агентство, - и взглянул на Левина.
     - Как видите, существует.
     - И много убийств  расследуете?  -  он  был  высок,  худощав,  хорошо
выбрит, ладно скроен, неброско, но аккуратно одет: белая свежая сорочка  с
ровно закатанными рукавами, хорошо отглаженные, черные, но почему-то,  как
успел заметить Левин, флотские брюки.
     - Мы убийствами  не  занимаемся,  -  ответил  Левин.  -  Так,  всякой
мелочью. Вы, я вижу, недавний флотский?
     - Точно. Недавний. Списали... Я вас слушаю.
     - Простите, как ваше имя-отчество?
     - Олег Степанович.
     - Олег Степанович, скажите, пожалуйста, на заводе есть ветераны?
     - Что понимать под "ветеранами"?
     - Те, кто работал здесь с сорок седьмого-сорок восьмого годов.
     - О-хо-хо! Таких уже никого нет.
     - Я ищу женщину, которую  звали  Рита,  очевидно  Маргарита.  Фамилия
неизвестна. Работала в ту пору на заводе  кладовщицей  в  инструментальном
цехе.
     - А говорите, что  занимаетесь  всякой  мелочью!  -  покачал  головой
собеседник. - Ничего себе мелочь: найти бесфамильного человека через сорок
два года!
     - Вы давно здесь работаете?
     - Четыре года.
     - А до вас кто был?
     - До меня один подполковник, отставник. Проработал шесть лет.  А  вот
до него... Знаете, у нас есть  такой  стенд  "Они  защищали  Родину".  Там
фотографии и краткие биографии всех фронтовиков, кто пришел на завод сразу
после войны.
     - Можно взглянуть?
     - Конечно...
     Они спустились этажом ниже, где был небольшой холл,  по  дугообразной
стене которого шел застекленный стенд.
     - Вот, - указал кадровик. - Второй ряд, третий справа.
     Небольшой портрет пожилого мужчины в военной  фуражке,  в  офицерском
кителе покроя конца сороковых, - со стоячим воротником, только без  погон.
Полноватое лицо его ничего  не  выражало,  вернее  выражало  напряженность
человека, который знает, что его снимают.  Левин  стал  читать  текст  под
фотографией: "Колядко Амвросий Илларионович. Родился в 1918 году. Участник
Великой Отечественной войны. Член КПСС. Имеет  правительственные  награды.
На нашем заводе проработал с 1946  по  1979  год  в  должности  начальника
отдела кадров".
     - Олег Степанович, а у вас нет его адреса  или  телефона?  -  спросил
Левин.
     - Это должно быть, пойдемте.
     Они вернулись в кабинет. Из нижнего ящика стола кадровик,  порывшись,
достал длинный узкий справочник с вертикальным алфавитом, и  полистав  его
истрепанные страницы, сказал:
     - Записывайте. Колядко  Амвросий  Илларионович,  улица  Чапаева,  дом
двенадцать, квартира шесть, телефон 35-74-01.
     - Спасибо, Олег Степанович, - Левин поднялся.
     - Да тут не за что... Дорогу от меня найдете? Вниз и  налево,  а  там
проходная.
     - Найду. Спасибо...
     Выйдя  за  ворота,  Левин  поискал  глазами  телефон-автомат,  но  не
обнаружив, пошел  к  автобусной  станции,  где  в  уголочке  припарковался
Стасик.
     Левин вошел в одноэтажное замызганное  здание  станции.  Недалеко  от
касс висело три телефонных аппарата. Один оказался неисправным, но монетку
заглотал. Левин перешел ко второму,  набрал  номер.  После  долгих  гудков
ответил резкий женский голос:
     - Да!
     - Это квартира товарища Колядко? - спросил Левин.
     - Его.
     - Будьте добры, Амвросия Илларионовича можно?
     - Можно, можно! - трубку на что-то там положили, но Левин  слышал:  -
Отец, иди к телефону. Амврося, ты что, глухой, к телефону тебя.
     - "Дочь? Невестка? А,  может  и  жена.  Иногда  жены  называют  мужей
"отец", - гадал Левин, вспоминая нелюбезный голос женщины. Но тут в трубке
кто-то тяжко задышал, и сиплый голос произнес:
     - Колядко слушает.
     - Здравствуйте, Амвросий Илларионович. С  вами  говорят  из  сыскного
бюро "След". Левин моя фамилия. Вы, пожалуй, единственный, кто  может  нам
помочь в одном деле. Не откажите в любезности.
     - Я хвораю. Ноги больные. Ежели вам уж так нужно, прибывайте ко мне.
     - Хорошо, с вашего разрешения я через пятнадцать-двадцать минут буду.
Улица Чапаева двенадцать, квартира шесть. Правильно?
     - Ну да. Езжайте.
     - Уже еду, - Левин подмигнул сам себе и повесил трубку...
     - Заводи, Стасик. Гулять так гулять.  Улица  Чапаева,  двенадцать,  -
сказал он шоферу.
     - Поедем через Артема, - согласился Левин, хотя ему было безразлично,
как поедет Стасик, поскольку его занимала радостная мысль, что день  начал
складываться с маленьких удач: кадровик  с  завода  попался  любезный,  на
заводе оказался  стенд  с  фотографией,  подписью,  сохранился  алфавитный
справочник, где имелся адрес и телефон Колядко, - и - главное - сохранился
сам Колядко, которому, как высчитал Левин, шел  семьдесят  третий  год.  С
завода Колядко ушел одиннадцать лет назад. За это время  он  мог  поменять
квартиру или уехать в другой город, просто умереть,  наконец,  мог  только
что по телефону послать Левина ко всем чертям...


     Дверь открыла маленькая толстая женщина лет  шестидесяти  в  домашнем
фланелевом халате до пят,  с  кудрявыми  черными  крашенными  до  лилового
отлива волосами.
     - Входите! - как бы рыкнула она.
     Левин сразу узнал этот голос.
     - Амврося, к тебе пришли!.. Он у себя в кресле. Ноги не держат.  Пить
надо было меньше, - сообщила она  Левину,  утицей  шествуя  перед  ним  по
длинному коридору. Возле входа в кухню она остановилась. - Дверь налево  -
в его комнату. Да нет! Куда вы идете? Это в туалетную. Следующая...
     Колядко сидел в кресле, сдвинув очки на нос и  глядя  поверх  них  на
вошедшего Левина. На коленях у него лежала газета. У распухших ног  стояли
суконные  тапочки  с  отрезанными  задниками,  видимо  отечные  ступни  не
умещались в тапочки.
     -  Здравствуйте,  Амвросий  Илларионович,  -  поздоровался  Левин.  -
Извините за вторжение. Без необходимости не стал бы вас беспокоить.
     - Садитесь вон в то кресло, - сипло сказал Колядко.
     На кресле стоял телефонный  аппарат  с  длинным  шнуром.  Левин  снял
аппарат, осторожно поставил на книжную полку и сел.
     - Амвросий Илларионович, я работаю в частном сыскном  агентстве.  Вот
мое удостоверение, - Левин полез в карман, но Колядко махнул  рукой,  мол,
ни к чему это. - По просьбе  одного  зарубежного  клиента  мы  разыскиваем
следы его родственника. Он был военнопленным, сидел в Старорецком лагере и
работал у вас на заводе. Фамилия его  Кизе.  Алоиз  Кизе.  Вы  не  помните
такого?
     - Их много у нас имелось, в разных цехах, всех не упомнить.
     - Он работал у прораба, кажется в инструментальном цехе.
     - Не помню.
     - А кто был прорабом в 1947-1948 годах?
     Колядко задумался. Левин следил за  его  как  бы  отупевшим  оплывшим
лицом, понимая, как тяжело вращаются в обратную сторону стершиеся  жернова
старческой, скованной склерозом памяти. Наконец тот просипел:
     - Гутаров, вроде Павлом звали. Или Петром.
     - А где он сейчас?
     - Он недолго проработал. Кажется, после  смерти  Сталина  уволился  и
куда-то уехал.
     "Для него точка отсчета времени - смерть Сталина. Это никакой склероз
не затуманит", - подумал Левин и спросил:
     - А вы с какого года там работали?
     -  Я  служил  в   конвойных   войсках.   В   сорок   шестом,   летом,
демобилизовался. С тех пор там и был на кадрах.
     -  Амвросий  Илларионович,  а  не  помните  ли   вы   кладовщицу   из
инструментального цеха, Риту, Маргариту.
     - Эту помню.  Рита  Марголина.  Ушла  с  завода  на  пенсию.  Сам  ее
оформлял.
     - Давно ушла?
     - Давно, почти разом со мной.
     - А адреса или телефона у вас нет?
     - Нет. На что мне ее адрес? Я сотни людей  на  пенсию  провожал.  Это
сколько же мне адресов надо хранить, - он слабо пошевелил пальцами.
     - Что ж, спасибо вам, Левин поднялся, понимая, что больше ничего  тут
не выловит. - До свидания.
     - До свидания, - равнодушно ответил Колядко.


     На улице Левин взглянул на часы. Было четверть третьего.
     - "Что ж я имею в итоге? - подумал он. - Фамилию Риты, кладовщицы  из
инструментального цеха - Марголина. Дырка от бублика.  Но  не  сжевало  ли
время сам бублик?" Он сел в машину.
     - Куда теперь? - спросил Стасик.
     - Домой, в контору. Обедать пора. Проголодался, небось?
     - Не очень...
     На письменном столе Левин нашел записку от Михальченко: "Не дождался,
ушел в райфинотдел. Звонили с почты, на ваше имя  есть  какое-то  заказное
письмо".
     Порвав  записку  и  бросив  ее  в  корзину  у   стола,   он   включил
электрочайник, достал из ящика салфетку, расстелил, вытащил  из  бумажного
свертка бутерброды, опустил в чашку два кусочка сахара и  разовый  пакетик
грузинского чая. Вода закипела быстро. Он налил в чашку, дождался пока чай
заварится покрепче, и стал есть. Жевал бездумно, прихлебывал  подслащенную
воду, вовсе не имевшую вкуса чая.
     Покончив с едой, Левин позвонил кадровику на авторемонтный завод.
     - Слушаю, - отозвался голос кадровика.
     - Олег Степанович, извините, беспокою  еще  раз.  Это  Левин.  Вы  не
смогли бы в той  адресной  книге,  где  вы  нашли  мне  товарища  Колядко,
поискать еще такую  фамилию:  Марголина  Рита  или  Маргарита...  Нет,  не
Марговина, а Марголина... Да... На пенсию ушла в 1979 году... Хорошо,  жду
у  телефона...  Что?  Записываю:  Марголина  Маргарита  Семеновна,   улица
Бакинских комиссаров, восемнадцать, квартира пять, - повторил Левин.  -  А
телефон  есть?  Очень  хорошо...  Так.  74-12-52...  Все.   Огромное   Вам
спасибо!..
     "Ну, Маргарита Семеновна, окажитесь на высоте. Главное, чтоб вы  были
живы и проживали еще по этому адресу, - думал Левин. - Я нашел вас в нашем
городе через Германию. Вот такие бывают  фокусы.  Так  что  сговоритесь  с
судьбой и предстаньте во плоти".
     Он сунул очки в истрепанный футляр, убрал со стола посуду и салфетку,
похлопал по карману, проверяя на месте ли ключи и вышел, захлопнув входную
с улицы дверь.
     На почте, в сортировке почтальона, с их участка уже не было.  Старшая
сортировщица, сидевшая перед кипой журналов,  видимо,  расписывала  их  по
участкам. Она неохотно пошла искать письмо. Наконец нашла.
     Письмо было от майора Каназова из Энбекталды.
     Вернувшись в бюро, Левин сел в кресло у окна, вскрыл письмо.

     "Уважаемый товарищ Левин!
     Пишет вам майор Каназов по вашим вопросам.
     Установлено, что:
     1. Как  сообщили  по  почте,  в  Энбекталды  из  наших  немцев  никто
корреспонденции из ФРГ не получает. Только одно письмо, заказное,  было  в
январе. Получатель гражданин Тюнен Г.Ф.
     2. В амбулатории имеется  история  болезни  Тюнена  Г.Ф.  Он  там  на
спецучете. У него тяжелая форма диабета. Инсулинозависимый.
     3. В сберкассе с разрешения прокурора выяснил: гражданин  Тюнен  Г.Ф.
накануне отъезда снял со своего счета 250 рублей. Стоимость авиабилета  от
Энбекталды до Алма-Аты 17 р. От Алма-Аты до Старорецка 84 р.
     4. Из шести  обнаруженных  фотографий  отобрал  самую  годящуюся  для
опознания.
     Пока все. Если что потребуется еще,  исполним.  Александру  передайте
привет от меня.
     Майор Ж.Каназов".

     Отложив письмо, Левин как бы благодарно улыбнулся Каназову, будто тот
сидел перед ним, затем  извлек  из  конверта  фотографию  Тюнена.  Обычный
снимок размером со спичечный коробок, довольно четкий, на обороте  никаких
указаний, когда был сделан, но по виду человека можно  было  предположить,
что снимку не более десяти лет. Если Тюнену  семьдесят  четвертый,  то  на
фотографии ему не менее шестидесяти пяти.
     "Годится, - подумал Левин. - Ай да Каназов, ай да майор! Все  сделал,
как надо!"
     Стукнула входная дверь,  затем  по  коридору  широким  тяжелым  шагом
(Левин уже узнавал) прошествовал Михальченко.
     Левин выглянул в коридор:
     - Иван, ну-ка зайди ко мне в гости.
     - Вы уже вернулись? А где же Стасик?
     - Обедать уехал.
     - Что нового? - усаживаясь, спросил Михальченко.
     - На, почитай, - протянул он письмо от Каназова.
     - Смотри, как сработал! Нам бы  такого  майора,  -  прочитав  письмо,
Михальченко разглядывал фотографию. - Что же мы имеем?
     - Эту фотографию.  Для  телевидения.  С  соответствующей  просьбой  к
населению. Теперь глянь на цифры, - протянул  он  бумажку,  -  это  сумма,
которую Тюнен снял со сберкнижки. Это - сколько стоили билеты в оба конца.
А это то, что у него должно было остаться. Накинем еще чуток из  тех,  что
могли быть дома на всякие хозяйственные расходы. Допустим и их он захватил
с собой. Думаю, не больше: старый человек, потребности невелики, по словам
сына  педантичен,  аккуратен,  бережлив.  Бухгалтер   ведь!   Соблазны   в
Энбекталды  какие  для  такого  человека?  Практически   никаких.   Значит
зафиксируем, что если с Тюненом, не дай Бог, что-то случилось  дурное,  то
преступнику досталось максимум вот этот пустяк. -  Глянь,  -  Левин  ткнул
ручкой в цифру на бумажке, где вел подсчеты. - Согласен?
     - Согласен. Что это нам дает сейчас?
     - Сейчас ничего. Просто упражнение  для  мозгов,  поскольку  это  уже
некий факт.
     - Как поездка на авторемонтный?
     - Пока никак. Сейчас буду звонить одной  даме.  Поэтому  ты  мне  тут
больше не нужен.
     Когда Михальченко ушел, Левин набрал номер, полученный от  начальника
отдела кадров авторемзавода.
     - Вам кого? - спросил детский голос.
     - Это квартира Марголиных?
     - Да. А вам кого?
     - Мне бы Маргариту Семеновну, - попросил Левин.
     - Бабушки нет, она в больнице.
     - А тебя как зовут?
     - Сема.
     - А бабушка надолго легла в больницу, Сема? Навестить ее можно?
     - Нет, у нее с сердцем плохо. Позвоните  через  неделю,  -  и  трубку
повесили.
     "Важно, что она жива, существует, а из больницы, даст Бог, выйдет", -
подумал Левин.



                                    17

     В комнате у Михальченко были распахнуты окна.
     - Закрой, невозможно разговаривать, весь уличный шум тут, -  попросил
Левин.
     -  Нам,  людям  умственного  труда,  нужен  кислород,   -   отшутился
Михальченко. - Тут одна дама была, щенок породистый пропал, просила найти.
Но больно уж от нее потом воняло. Проветрить надо.
     - Боишься, что жена унюхает и не поверит сказкам  про  щенка?..  Нет,
то, что ты намечаешь, нам противопоказано, - продолжал Левин  какой-то  их
прежний разговор. - Эти следственные действия запрещены. Если  милицейское
начальство или прокуратура узнают, нашу фирму прихлопнут.
     - Но мы же платим хорошие налоги!
     - Не имеет значения...
     В глубине коридора хлопнула входная дверь.
     - Ты можешь, наконец, купить пружину, чтоб эта дверь так не  стучала?
Если не хочешь казенные тратить, я тебе дам трояк,  купи  и  приколоти,  -
сказал Левин.
     Вошел Остапчук:
     - Здравствуйте, люди добрые.
     - О, какой у  нас  гость!  Привет,  привет!  -  встал  с  подоконника
Михальченко. - Вы знакомы? - повернулся он к Левину.
     - Будем считать, что знакомы.
     Остапчук с обоими обменялся степенным рукопожатием,  сел  на  стул  и
утер крутой лысеющий лоб.
     -  Ты  что  же  это  так,  Максим  Федорович,  налегке?   -   спросил
Михальченко.
     - Это в каком смысле?
     - В смысле, что без бутылки?
     - Ты ее у меня еще заработай. Дай хоть из крана  воды.  Жарко.  А  ты
бутылку хочешь в такое пекло.
     - Пей, - Михальченко указал на сифон с водой.
     Когда Остапчук отставил опорожненный  стакан  и  аккуратно  сложенным
платком промокнул губы, Михальченко в том же шутливом тоне спросил:
     - Ты к нам, конечно, заскочил просто попить бесплатно водички?
     - Ага. А тебе бы все денежку драть с людей... Так что считай,  что  я
пришел не по частному делу, а официально. Понял?
     - Валяй, валяй. Что с вас бесштанных взять?
     - Мы получили ориентировку, что сюда выехал из Еревана "Нивой"  некий
Мурадян Ашот Гургенович. Скупщик оружия. Ездит по городам, где у него есть
уголовные связи. В Армении оружие перепродает боевикам, -  произнеся  этот
длинный для него монолог, Остапчук уставился на Михальченко.
     - Почему ты думаешь, что он отсюда будет гнать оружие?
     - А почему он не самолетом? Прибыл "Нивой". Неблизко, а? И машину  не
жалко.
     - Прибыл?
     - Да. Мы  его  уже  установили.  Даже  на  видеопленку  записали  его
свидание с Владимиром Басиком. Они вели денежные расчеты.  Басик  проходил
когда-то  по  делу  о  хищении  взрывчатки  на  Булавинском  карьере.   Не
исключено, что школу ДОСААФ потрошил он с дружками.
     - Я этого Басика помню, снимал его подельщиков, - уже серьезно сказал
Михальченко. - Чего же вы не взяли его с армянином?
     - За что? Предмета торговли при них не  было.  Да  и  попасти  Басика
следует, чтоб выйти на всю группу.
     - Пока вы будете пасти, "Нива" с оружием укатит в Ереван.  Надо  было
брать обоих и "колоть", "колоть", чтоб  они  вам  всех  сдали.  Тем  более
видеопленка у вас есть.
     - Грош ей цена, видеопленке, - сказал молчавший все время Левин.
     Оба повернулись в его сторону.
     - Почему? - спросил  Михальченко.  -  По  закону  она  может  служить
доказательством в суде.
     - До суда еще далеко. Им еще и в  прокуратуру  нечего  передавать,  -
посмотрел Левин на Остапчука. - А с видеозаписью обстоит  так:  для  судьи
должна быть гарантия, что пленка подлинная, что в ней нет монтажа.  Значит
ее   надо   идентифицировать.   Для    этого    потребуется    специальная
фонографическая экспертиза. Пора бы это знать, Михальченко, не первый  год
сыском занимаешься.
     - Так надо это сделать. Вкупе с другими доказательствами...
     - Не спеши, - оборвал его Левин. -  Если  пленка  подтверждает  слова
свидетеля, она годится для суда. А где свидетель? Так что в данном  случае
она анонимна. Вот почему ей  грош  цена.  Ни  один  следователь,  если  он
грамотный, не приобщит ее к  делу.  Иначе  в  судебном  заседании  получит
двойку, как школьник у доски, - Левин посмотрел на обоих.
     После недолгого молчания, Остапчук как  бы  вспомнив  о  цели  своего
прихода, сказал:
     - Я помню, что ты брал подельщиков Басика.
     - Их было трое.
     - Да. Один  -  Вялов.  Отсидел,  вернулся,  живет  нормально.  Сейчас
механик в гараже треста "Сантехмонтаж". Семья у него. Все путем.
     - Да знаю я! Что ты мне рассказываешь. Мы чуть  ли  не  приятели,  по
кружечке пива выпиваем, когда  встречаемся.  Я  ведь  ему  прописку  помог
восстановить. Не хотели прописывать у матери.
     - Вот мне и нужно, чтоб ты с ним поработал. Пусть  поможет:  кто  мог
быть с Басиком, когда брали школу ДОСААФ.
     - Ты что уверен, что это Басик провернул?
     - Почти.
     - С Вяловым не обещаю. Мужик он крутой. Скажет: "Иди-ка ты,  опер,  к
такой-то маме. Я отмылся, больше меня ни во что не тяни". И весь разговор.
     - А ты попробуй, - настаивал Остапчук.
     - Попробую, - согласился Михальченко и обратившись к Левину, заметил:
- Видели, какой наш Максим Федорович настырный.
     - Будешь настырным, - нахмурился Остапчук. - Начальство шумит: "Плохо
работаете!" А как работать,  когда  комиссии  замучили,  от  писанины  уже
озверел. Учат: "Работать,  товарищи,  надо  профессионально",  -  Остапчук
налил себе еще стакан воды, выпил  залпом.  Видно,  прорвало  его,  обычно
молчаливого и сдержанного. - Это они-то профессионалы! Ну а вы чем  сейчас
веселитесь? - спросил Остапчук.
     - Немцев ищем,  -  улыбчиво  сощурившись,  Михальченко  посмотрел  на
Левина. - Двоих сразу.
     - Каких еще немцев? - не понял Остапчук.
     - Приехал, понимаешь, сюда из Казахстана,  из  какого-то  Энбекталды,
туды его мать, старик-немец. И как в воду канул. Вот сын его и заказал нам
эту работу: ищите, мол.
     - А к кому он приехал?
     - Если б мы знали!
     - А как он называется немец этот, фамилия?
     - Тюнен. Георг Тюнен. Не слыхал?
     - Нет. А что за второй немец?
     - Давняя история. С военных лет. Тут в лагере сгинул. Вот и мыкаемся.
     - За валюту, - вставил Левин.
     -  Чего  ж  ты  стонешь!  -  Остапчук  посмотрел  на  Михальченко.  -
Что-нибудь уже нашли от этого немца из Казахстана?
     - Фунт дыма, - Михальченко махнул рукой.
     - Больницы, морги, гостиницы, все такое прочее проверял?
     "Все мыслим по шаблону.  И  никуда  не  денешься.  Все  начинается  с
элементарного, даже у шахматистов - Е-2, Е-4", мысленно усмехнулся Левин.
     - А шмотки его искал? - спросил Остапчук.
     - Какие шмотки? - развел руками Михальченко.
     - Что-то же у него было? Какая-нибудь приметная вещь.
     - Разве что плащ. Сын Тюнена говорил - новый, импортный.
     - Вот и пошуруй в комиссионках.
     Левин и Михальченко переглянулись, но Михальченко тут же  раздраженно
сказал:
     - Ты что смееешься! Искать плащ в комиссионках! Да он  давно  продан,
если и попал туда! Это что же - все городские комиссионки обшмонать?!
     - Не шмонай, дело твое, - равнодушно ответил Остапчук.
     - Да ты знаешь, сколько их!
     - Знаю, двадцать четыре.
     - Это на год работы!
     -  Думаю,  намного  меньше,  -  вдруг  вставил   Левин.   -   Отбрось
специализированные.
     - Радио-фото-электротовары - один, посуда-фаянс, хрусталь и прочее  -
два, детских - два, ювелирный - один, трикотаж -  два,  дамская  одежда  и
обувь - один,  не  запинаясь,  словно  декламировал  Остапчук.  -  Дальше:
мебельных - два. Вот и посчитай, куда тебе не надо.
     Но подсчитал Левин, быстро, на подвернувшейся бумажке, пока  Остапчук
говорил.
     - Остается верхняя одежда. Таких пять. И универсальных  шесть.  Всего
одиннадцать. Тебе, что, первый раз искать?
     - Тюнен исчез в середине апреля. Если плащ был сдан тогда же,  то  он
давно продан. Размер ходовой - пятидесятый. Да он и двух дней не лежал!  А
вы хотите, чтоб через четыре месяца я искал его в комиссионках! Ну, даете!
- замотал головой Михальченко. -  Ладно,  -  успокоившись,  сказал  он,  -
совершу я такую экскурсию по одиннадцати комиссионкам, уговорили.
     - Я тебя не уговариваю, - спокойно, но жестко сказал Левин. -  Ты  не
постовой милиционер, сам должен знать, чего делать, а чего не делать.



                                    18

     В десять утра, уже имея адреса комиссионных  магазинов,  Михальченко,
усевшись в машину, командовал Стасику:
     - Поехали!
     - Куда, Иван Иванович?
     - Сегодня у нас с  тобой  большая  экскурсия,  и  он  назвал  первый,
ближний, адрес.
     Михальченко с самого начала не верил в эту затею.  Покидая  очередной
магазин, убедившись, что среди висевших плащей  ничего  похожего  на  плащ
Тюнена не было, и выслушав от продавщиц один и  тот  же  ответ:  "Нет,  не
помню, может и был  такой.  Всего  не  упомнишь",  -  Михальченко  говорил
Стасику:
     - Двигай дальше. На Привокзальную...
     К двум часам, к началу перерыва, из  одиннадцати  адресов  оставалось
четыре. Они пообедали в кафе со странным названием "За тыном", съездили на
заправочную и снова крутились по городу. Продолжалось это почти до вечера.
     Без результата покинув последний магазин, Михальченко сказал шоферу:
     - Я, Стасик, человек, можно, сказать, везучий. Случалось, копал такую
безнадегу, а все же находил, что искал. А сегодня вытащил пустышку. Знаешь
почему? Когда-то один полковник сказал  мне:  "Опер,  который  все  быстро
находит, так же быстро теряет нюх". Так что считай,  что  господь  сегодня
пожалел меня, - ухмыльнулся Михальченко.
     - Значит завтра опять по магазинам? Хорошо, что бак залили.
     - Нет, завтра сделаем иначе.


     На этот раз главный редактор журнала "Я - жокей" Матиас Шоор прибыл в
Старорецк  самолетом  из  Москвы,  куда  прилетел  на  несколько  дней  по
поручению  Анерта  вести  переговоры  о  совместном  издании   по   заказу
туристических фирм ФРГ рекламного буклета. Удачно закончив дела в  Москве,
Шоор опять сел в самолет и через час сорок был в Старорецке. Устроившись в
знакомой гостинице, во второй половине дня он уже демонстрировал директору
конного завода  только  что  вышедший  номер  журнала  и  оттиски  цветных
фотографий следующего номера для франкоязычных стран.
     Они сидели в кабинете директора завода. Тот  разглядывал  оттиски.  И
хотя давно привык к великолепному качеству фотоиллюстраций, все  же  и  на
этот раз не мог не подивиться, глядя на глубину, сочность и естественность
цвета. И лошади, и наездник (тот  парень,  которого  ему  нашли,  натурщик
Леонид Локоток), и манеж, и луг - все было  снято  с  большим  вкусом:  не
назойливо-рекламно, а как-то даже повествовательно,  мол,  как  с  лошадью
работают, как выхаживают, объезжают и, наконец, какие это дает результаты.
В этом и крылась вся тонкость, ненавязчивость рекламы. Да и  парень  этот,
Локоток, хорош, всем вышел: статью, физиономией, держится свободно,  прямо
киноактер. Надо его не выпускать из виду, пригодится...
     - Нравится? - спросил Шоор.
     - Да, хорошая работа... Как съездили в Москву? Удачно?
     - Очень. Ваши бюрократы учатся не только говорить слово "бизнес",  но
и видеть его середину.
     - Суть, - поправил директор. - Что ж, дай им Бог... Вы надолго к нам?
     - Несколько дней. А потом буду улетать в Москву и домой.  Но  у  меня
тут гешефт с этим бюро "След", с господин Левин.


     На следующий день к девяти  утра  Михальченко  отправился  в  контору
"Комиссионторга", но директора не застал, секретарша сказала, что  того  к
девяти вызвали в  облисполком  и  порекомендовала  подождать.  Таких,  как
Михальченко, ожидающих, в приемной было пять человек, и он с расчетом  сел
на самый ближний к входу  в  кабинет  стул,  чтобы  сразу,  едва  появится
хозяин, войти. У секретарши он предварительно выяснил, что директора зовут
Богданом Юрьевичем. И сейчас, набравшись терпения, представлял  себе,  как
заерзает этот Богдан Юрьевич, когда услышит просьбу Михальченко:  перерыть
документы одиннадцати комиссионных магазинов, начиная с 17 апреля...
     Прождал  Михальченко  полтора  часа.  Распахнув  дверь  в   приемную,
директор быстро пересек ее, вошел в  кабинет,  не  дав  никому  по  дороге
остановить себя. Михальченко знал этот прием,  и  потому  хозяину  удалось
опередить его лишь на два шага.
     - Послушайте, я только вошел, а вы уже врываетесь. Так же  нельзя,  -
стоя между письменным столом и Михальченко, директор журил его.
     -  Богдан  Юрьевич,  не  сердитесь,  -  заулыбался   Михальченко.   -
Обстоятельства заставляют... У вас хорошее настроение?
     - А в чем дело?
     -  Я  вам  сейчас  его  испорчу.  Моя  фамилия  Михальченко,  капитан
Михальченко, - и как только директор приблизился к своему  креслу,  быстро
уселся сбоку письменного стола.
     - Что у вас за дело? - спросил директор, смирившись.
     Михальченко посмотрел на  него.  Человек  лет  пятидесяти,  худощавое
лицо, чуть вдавленные виски, облегавшие  череп  реденькие  светлые  волосы
гладко зачесаны назад.  Синий  костюм,  белая  сорочка,  красный  галстук.
"Нормальный конторский, у которого десятки завмагов. И, понятно,  жизнь  у
него  тревожная  и  колготная",  -  подумал  Михальченко,  и  без   особых
подробностей рассказал о Тюнене, о плаще, о своих вчерашних поисках.
     - Значит вы даже не уверены, что плащ был сдан кем-то в  комиссионный
и продан через него? - спросил Богдан Юрьевич.
     - Не уверен.
     - И все-таки хотите искать?
     - А что делать?
     - Вы представляете, что такое  поднять  столько  квитанций?!  Это  же
гора! А выловить надо одну. Да еще сомнительно, есть ли она там.
     - Придется.
     - Для этого мне надо выделить вам человека. На целый день.
     - Не надо. Выделите мне только место.
     - Место найдем. В торготделе высвободим стол.
     - Давайте в торготделе...
     В  комнате,  куда  вошел  Михальченко,  сидели  две  женщины.  Они  с
любопытством посмотрели на него. Он устроился за свободным столом у  окна.
Сейчас вам все принесут, - сказала одна женщина.
     Когда принесли в несколько ходок связки  пропахших  пылью  квитанций,
ему стало тоскливо. Не уместившись на  столе  пришлось  сложить  на  полу.
Зажмурив глаза, как в детстве перед прыжком в воду с высоких подмостков  в
городском пруду, он приступил к работе...
     Квитанция за квитанцией, пачка за пачкой, месяц за  месяцем.  Женщины
выходили, возвращались,  что-то  писали  на  своих  бумажках,  считали  на
калькуляторах, куда-то звонили, кто-то звонил им, потом ушли  на  перерыв,
вернулись, а он все сидел.  Плащи  попадались.  Много.  Женские,  мужские,
отечественные,  импортные,  но  -  серые,  бежевые,  коричневые,  голубые.
Несколько темно-синих, однако размер 46-й, 52-й, 54-й...
     В конце дня отупевший, голодный, с пересохшими,  скользкими  от  пыли
пальцами, Михальченко перелопатил все, что лежало перед  ним  на  столе  и
часть квитанций, сваленных на полу.
     Он заметил, что женщины начали собираться домой,  одна  складывала  в
ящик письменного  стола  бумаги,  другая,  глядя  в  зеркальце  пудреницы,
красила губы. Михальченко с наслаждением откинулся на спинку стула.
     - На сегодня хватит? - попытался он улыбнуться...
     Придя домой, он первым делом влез под  душ.  Затем  попросил  у  жены
какой-нибудь крем. Она удивилась:
     - Что это ты? - но все же дала тюбик.
     - Пальцы видишь какие? Сморщились от пыли, - он втирал крем.
     Спал эту ночь  Михальченко  плохо,  снился  ему  какой-то  гигантский
пожар, чьи-то руки швыряли в пламя пачки квитанций...


     Только к вечеру следующего дня Михальченко объявился в бюро.
     - Где ты пропадал? - спросил Левин.
     - Искал плащ по вашим с Остапчуком рекомендациям.
     - Без толку?
     - Да как сказать? - он достал  квитанцию.  -  Что-то  похожее  нашел:
темно-синий. Судя по индексу - импортный, 50-й размер, утепленный, хабэ  с
полистером. Поступил в магазин 20-го августа. Продан на следующий день.
     - Где гарантия, что это наш плащ?
     - Вы еще гарантии хотите!
     - А кто сдал? Фамилия, адрес.
     - Он поступил в магазин анонимно.
     - Что значит "анонимно"? - удивился Левин.
     - Из ломбарда.
     - Сомневаюсь, что это плащ Тюнена.
     - Почему?
     - Что же это, похититель  решил  избавиться  от  вещи  спустя  четыре
месяца? Хранил плащ у себя?
     - Нет. Вещи в ломбарде хранятся три месяца, затем еще льготный месяц.
Лишь потом реализуются через комиссионные.
     - Ты где это все узнал?
     - Прижмет, узнаешь и не такое.
     Их разговор прервал телефонный звонок. Михальченко снял трубку.
     - Откуда? Слушаю вас. Так... Помню, помню. Ну как  же!..  Наше  дело.
Всегда готовы... Сейчас,  одну  минуточку,  -  и  повернувшись  к  Левину,
сказал: - Это директор конного завода. Приехал немец, наш заказчик по делу
Кизе. Когда вы сможете его принять?
     - Если сегодня  пятница,  то,  разумеется,  в  понедельник,  -  после
некоторых раздумий ответил Левин.
     - Хорошо бы раньше.
     - Мне до встречи с ним надо бы повидать еще одного человека. Так  оно
лучше стыкуется, - сказал Левин. Он  конечно  рад  был  бы  встретиться  с
Шоором хоть сейчас, в нем даже  засуетилось  нетерпение:  раз  Шоор  подал
сигнал о своем прибытии и хочет встретиться, значит он  что-то  привез  от
Анерта. Но может быть кое-что даст разговор с Маргаритой Марголиной, о чем
следует  сообщить  Анерту  через  Шоора?  -  Ты  скажи,  обратился  он   к
Михальченко, - что я жду его в понедельник к девяти.
     - Если удобно вашему гостю, то в  понедельник  к  девяти,  -  передал
Михальченко. И, видимо, получив согласие, опустил трубку.
     - Ну что? - спросил Левин.
     - Его тоже устраивает, у них там какие-то свои дела.
     - Вернемся к плащу. Нам нужен ломбард: кто сдал  плащ?  И  хорошо  бы
установить покупателя. Но как? - спросил Левин.
     - С ломбардом просто - пойду туда. А вот  с  покупателем...  Я  решил
дать объявление через газету. Договорился с  директором  "Комиссионторга",
чтоб от их имени, я им оплачу,  -  Михальченко  вынул  из  кармана  листок
бумажки, подал Левину.

     "В связи с недоразумением убедительно просим купившего 21-го  августа
импортный темно-синий плащ 50-го размера в комиссионном магазине  N_12  по
ул. Червоных казаков позвонить по телефону 42-19-17.
     Дирекция "Комиссионторга".

     - Надежда слабая, но другого выхода нет, - сказал Левин по прочтении.
- Все ты, Иван, сделал правильно...
     Михальченко ушел к себе.
     Оставшись один, Левин вспомнил о Шооре и тут же подумал  о  Маргарите
Марголиной: выписалась ли она уже из больницы, захочет ли разговаривать, а
что если она не помнит этого Кизе и ничего не добавит к тому, что знает  о
нем Левин? В таком случае не зря ли отложил  свидание  с  Шоором?..  После
первого звонка на квартиру Маргариты Марголиной прошло всего  шесть  дней.
А, была не была, и он снял трубку.
     - Я вас слушаю, - отозвался старческий спокойный голос.
     - Маргарита Семеновна? - наугад спросил Левин.
     - Да.
     Левин назвался.
     - Мне необходимо  с  вами  повидаться.  Окажите  любезность,  уделите
полчаса.
     - Я сегодня только из больницы. Если можно, давайте завтра.
     - Конечно! - обрадовался Левин. - Когда вам удобно?
     - Если вас устроит, приходите часов в двенадцать.
     - Очень хорошо! Адрес ваш у меня есть. Благодарю вас!
     - Пожалуйста...


     Без четверти двенадцать Левин уже шел по улице Бакинских комиссаров к
Марголиной. Дом номер восемнадцать оказался  обычной  блочной  пятиэтажкой
хрущевских времен.
     Дверь открыл мальчик.
     - Здравствуй, - сказал  Левин.  -  Тебя,  наверное,  зовут  Семен.  Я
угадал?
     - Да, равнодушно ответил мальчик. - Бабушка ждет вас...
     Выйдя из комнаты навстречу, она стояла в глубине коридора -  высокая,
худая с совершенно седыми волосами, гладко стянутыми к затылку  в  большой
узел.
     Поздоровались,  прошли  в  комнату.  Все  здесь  было   так   обычно,
стандартно - мебель, посуда за стеклом серванта, занавеси,  -  что  Левину
показалось, будто он уже посещал эту квартиру.
     - Маргарита Семеновна, дело вот какое. По просьбе нашего  клиента  из
Мюнхена  мы  пытаемся  выяснить  обстоятельства  смерти  его  дядьки.   Он
находился у нас в городе в лагере для военнопленных. Было это в 1948 году.
По имеющимся у нас данным какое-то  время  он  работал  на  восстановлении
авторемонтного завода. В одном из его писем той поры  он  упоминает  некую
Риту -  кладовщицу  в  инструментальном  цехе.  Упоминает  самыми  добрыми
словами. Мы пришли к мысли, что этой Ритой вероятней всего были вы.
     - Да, я работала тогда кладовщицей именно  в  этом  цехе.  Как  звали
этого немца?
     - Звали его Алоиз Кизе. Он был уже не молод. По-моему, лет пятидесяти
пяти.
     Она задумалась, провела узкой  ладонью  по  сухой  коже  лица,  потом
сказала:
     - Кизе я помню.
     - Что бы вы могли сказать о нем?
     - Обыкновенный человек. Вежливый. Несколько  замкнутый.  Но  с  теми,
кому доверял, вернее, с чьей стороны не опасался грубости или  оскорбления
- все-таки немец, пленный, а война только кончилась, - он  старался  найти
чисто человеческие контакты. У меня сложились с ним нормальные отношения.
     - А кто такой сержант Юра?
     - Был такой. Он служил в лагере. Первое время приводил  по  утрам  на
завод группу немцев, конвоировал их. Среди них и Кизе. Вечером приходил за
ними, чтоб сопровождать в лагерь.
     - Фамилии его не помните?
     - Я ее и не знала. Все  звали  его  по  имени.  Потом,  когда  немцев
отправили домой, исчез и этот Юра.
     - А кто был тогда прорабом?
     - Гуторов Павел Иванович.
     - Он здесь, в нашем городе?
     - Нет, он уехал, по-моему, весной пятьдесят третьего вроде в  село  к
матери. Кажется, на Тамбовщину.  Точно  уже  не  помню.  Давно  это  было.
Удивляюсь, что и это запомнила, вдруг всплыло.
     - У вас прекрасная память, - поощрительно  сказал  Левин.  -  Бывает,
помнишь то, что случилось  с  тобой  и  тридцать  и  сорок  лет  назад,  а
что-нибудь позапрошлогоднее вылетает из головы навсегда.
     - По-моему, детство  и  юность  как-то  особенно  прочно  держатся  в
человеческом сознании. Впрочем, не знаю, - она пожала плечами.
     - Маргарита Семеновна, а  вы  не  помните  чего-нибудь  необычного  в
поведении Кизе, скажем за неделю до  его  смерти?  Ведь  жизнь  его,  круг
людей, с  которыми  он  общался,  были  очень  однообразны.  Что-то  иное,
непохожее могло бы броситься в глаза, - как бы подталкивал ее Левин.
     - После того, как Кизе перестал появляться в цехе, я спросила  других
немцев, где он. Они  сказали,  что  заболел  и  умер.  Но  потом  приезжал
какой-то военный. Расспрашивал всех нас. И меня в том числе. Один  из  его
вопросов был похож на тот, который вы задали мне сейчас. Я ответила тогда,
что видела как Кизе разговаривал с одним из шоферов,  которые  возили  нам
щебень и раствор. Мне  показалось,  что  они  хорошо  знакомы.  Были  они,
по-моему, одного возраста. И  после  разговора  с  шофером  Кизе  вернулся
мрачный. На мой вопрос, что случилось, он сказал,  что  этот  шофер  очень
нехороший человек.  Я  спросила,  с  чего  он  взял,  а  он  ответил,  что
встречался с ним еще  в  1918  году.  Я  удивилась,  а  Кизе  оборвал  мои
расспросы, мол, об этом как-нибудь в другой раз. Вот, собственно,  и  все.
Потом, правда, пошел слух, что шофер этот исчез.
     - Не помните ли, когда это было? Хотя бы время года.
     - Зимой. Потому что шофер этот носил  ватник,  ушанку,  рукавицы,  он
часто заталкивал их за ремень на ватнике.
     - Я утомил вас? Вы уж извините, - Левин заметил, что она  побледнела,
часто  облизывала  губы.  -  Последний  вопрос.  Военный,  который   потом
расспрашивал вас о шофере, называл его по фамилии или просто "шофер"?
     - Нет, фамилию он не произносил. Говорил "человек,  который  привозил
щебень" или просто "шофер".
     - Я вам очень благодарен, Маргарита Семеновна.
     - Не за что, - она проводила его до входной двери...
     Левин не стал садиться ни на  автобус,  ни  на  троллейбус.  Пройтись
пешком его понудило желание осмыслить добытое в  разговоре  с  Марголиной.
Теперь он имел более полное представление об оберсте вермахта Алоизе Кизе.
Оно уводило от стереотипа. В совокупности с тем, что он знал о нем из  его
писем  жене,  перед  ним  предстал  человек  как  будто  непредубежденный,
способный оценивать  доброжелательность  по  отношению  к  себе  и  сам  в
какой-то  мере  тянувшийся  к  людям,  видевшим  в  нем  человека,  а   не
преступника лишь потому, что  он  немец.  Но  самым,  пожалуй,  главным  и
неожиданным в рассказе Марголиной оказалось то,  что  Кизе  в  1948  году,
находясь в лагере в Старорецке,  встретился  с  человеком,  которого  знал
прежде! Кто же этот человек?  Судя  по  всему,  он  -  этот  шофер  -  наш
соотечественник.  Где,   когда,   как   они   познакомились,   при   каких
обстоятельствах? Почему Кизе доверил тогда Марголиной  такую  существенную
деталь, как факт его знакомства  с  шофером  1918-го  года?  Больше  того,
охарактеризовал его, как очень плохого человека. Откуда и куда тут тянутся
ниточки? И еще - вроде мелочь: вскоре после встречи с шофером  Кизе  умер.
Шофер больше на стройке не появлялся. Но зато  появился  некто  в  военной
форме. Это мог был дознаватель из военной прокуратуры или человек из НКВД.
И, возможно, неслучаен слух, что шофер этот исчез. Что и как тут  связать?
Одно, пожалуй, несомненно: умер Кизе не от болезни.  Вряд  ли  бы  в  этом
случае посмертно им интересовалась прокуратура или  НКВД.  Заболел,  умер,
зарыли - и все тут...
     Ничего подобного он не  рассчитывал  услышать  от  Марголиной,  когда
решил сперва встретиться с нею, а потом уже с Шоором.



                                    19

     В понедельник к девяти, как и условились, Шоор явился в бюро.
     Усевшись, он извлек из красивой красной папки со множеством  застежек
большой конверт - Левину от Анерта.
     - Это тоже вам. Мой презент, - Шоор протянул Левину свеженький  номер
журнала "Я - жокей". - Последний выпуск.
     Поблагодарив и полистав его из вежливости,  Левин  отложил  журнал  и
вскрыл конверт. В нем он обнаружил письмо от Анерта  и  несколько  страниц
ксерокопий каких-то документов, переведенных на русский язык. Он  принялся
читать письмо Анерта.
     Пока Левин читал, Шоор, испросив разрешения, вытащил из кармана пачку
"НВ", закурил и стал  осторожно  разглядывать  Левина:  его  плохо  сшитую
одежду, старомодную сорочку, чем-то озабоченное морщинистое лицо.
     "Он не славянин, - определил  Шоор.  -  Он  еврей.  Им  теперь  стало
легче... Впрочем..."

     "...Дело в том, что дневники  дяди,  которые  он  вел  в  Старорецком
лагере", - читал между тем Левин письмо Анерта, - "в Мюнхен привез  вместе
с вещами покойного его  знакомый  по  лагерю,  офицер  вермахта.  Так  мне
сообщила фрау Кизе в 1949 году. Но кто этот офицер и где он, я не знаю,  и
разыскать его, даже если он жив, сегодня вряд ли возможно.
     Посылаю Вам две дневниковые записи - от 18-го и 22-го  ноября.  После
22-го ноября 1948 года дневник  обрывается.  Видимо,  эта  запись  сделана
накануне самой смерти.  Я  думаю  так,  поскольку  последующие  события  -
возвращение военнопленных домой - радостного характера,  и  дядя,  человек
аккуратный и пунктуальный, отразил бы это в своем дневнике.
     Если Вам что-либо понадобится еще, передайте через господина Шоора.
     С уважением Густав Анерт".

     Отложив письмо, Левин обратился к Шоору:
     - Вы извините, мне нужно прочитать  еще  вот  это,  -  указал  он  на
ксерокопии. -  Возможно,  возникнут  какие-то  вопросы,  которые  придется
задать господину Анерту.
     - Пожалуйста, - вежливо согласился Шоор. - Я буду ждать...

     "...18-го ноября.
     Слухи, что нас отправят домой, подтвердил сержант Юра. Точной даты он
не знает. Боже, как бы я был счастлив, случись  это  не  позже  чем  через
месяц. Тогда на родину я прибыл бы к Рождеству! Мог ли  я  думать  в  1918
году, когда покидал Старорецк, что окажусь в  нем  через  тридцать  лет  в
качестве военнопленного?! Те места в городе, которые я помнил с молодости,
сейчас не  узнать  -  много  разрушений,  война  здесь  прошлась  особенно
жестоко. Дома разрушены, люди живут в  сохранившихся  подвалах,  расчистку
руин и строительство вместе с русскими ведут и наши военнопленные. Я много
думал об этой стране и ее народе.  И  сложилось  впечатление,  что  это  -
единая однообразная масса, подчиненная команде,  целому  своду  параграфов
"можно-нельзя", нет личности, потому что нет права выбора. На эту  тему  у
меня был разговор с соседом по столу, капелланом из Касселя. Человек очень
образованный, он сказал, имея в виду образ  жизни  и  психологию  местного
населения: "Господин Кизе, вы не очень  их  осуждайте,  считайте,  что  мы
находимся в плену у политических заключенных, просто они  расконвоированы,
им разрешено жить в своих квартирах, заводить семьи, рожать  детей,  иметь
работу, ходить в кино, в театры, читать дозволенные книги. Но не больше. А
в главном они политические заключенные. Впрочем, как и мы, начиная с  1933
года..."
     Я не смею грешить на прожитую жизнь, разве что вычесть  из  нее  годы
войны. Я уцелел и скоро - домой, вот что  главное!  Конечно,  я  буду  уже
цивильным человеком. Меня это вовсе не страшит, даже радует. У нас с  Энне
есть уютный большой дом, я  неплохой  инженер-строитель,  работу  найду  в
любой строительной фирме, в особенности сейчас, когда и наши города  лежат
в руинах"...


     Следующая запись в дневнике, как указал Анерт - последняя, датирована
28-м ноября.

     "...Сегодня у меня  неприятное  происшествие.  Настроение  испорчено,
даже какая-то тревога. Я шел с Ритой к ней на  инструментальный  склад.  В
это время в цех въехали две машины. Одна привезла щебенку, другая бетонный
раствор.  Из  кабины  одной  вышел  шофер,  человек  приблизительно  моего
возраста. Мы посмотрели друг на друга, я прошел мимо, но что-то в лице его
мне показалось знакомым. Я оглянулся, он тоже  смотрел  мне  вслед,  потом
пошел за мной, догнал, мы остановились. Рита ждала  в  стороне.  "Кажется,
Алоиз Кизе?" - спросил шофер. - "Да", - сказал я. - "Вот так  встреча!  Не
узнаете?" - И тут я вспомнил его: Иегупов! Мы познакомились  в  1918-м,  а
последний раз виделись в 1919-м. Прошло столько лет! Разговаривать времени
не было, он торопился на разгрузку. Да и мне срочно  надо  было  взять  на
складе ватерпас для прораба. Иегупов только успел спросить:  "Вы  здесь  в
лагере? На заводе часто бываете?" - Я подтвердил, что в лагере, и  сказал,
что на заводе  бываю  ежедневно.  -  "Хорошо,  -  сказал  он.  -  Я  найду
возможность с вами встретиться.  Очень  рад,  что  вы  уцелели",  -  и  он
заспешил к  машине.  Мне  и  хотелось  этой  встречи,  и  нет.  Вспомнился
Старорецк в 1918 году. После  того,  как  я  узнал  от  советника  доктора
Клеффера, что из себя представляет Иегупов, как он сделал из нас негодяев,
он был мне противен. И сейчас я с радостью выложу ему  все,  что  думаю  о
нем... Я подошел к ждавшей меня  Рите,  и  мы  двинулись  на  склад.  Она,
видимо, заметила мое дурное  настроение,  спросила:  "Что  с  вами,  Кизе?
Расстроены чем-то?" Я ничего не мог ей рассказать, но понимал: она видела,
что мой разговор  с  Иегуповым,  хотя  и  краткий,  был  разговором  людей
знакомых. "Это очень плохой человек, Рита, - только и сказал я. -  Я  знал
его в 1918 году. Все остальное как-нибудь в другой раз". Вечером, когда  я
вернулся  в  лагерь,  сержант  Юра,  заметив,  что  я  мрачный,   спросил:
"Что-нибудь  случилось?  Какое-нибудь  ЧП?"  -  Понимая,  что  Рита  может
поделиться с ним, что видела меня беседующим с Иегуповым, я  вынужден  был
ответить сержанту: "Встретил одного нехорошего человека, знакомого по 1918
году".  Но  Юра  был  юношей  легкомысленным  или  слишком  молодым,  чтоб
заинтересоваться далеким 1918-м годом. Он махнул  рукой,  засмеялся:  "Ну,
это было давно!.. Ладно, я спешу  в  караулку,  заступаю  в  наряд",  -  и
убежал.
     Сейчас пишу все это и придумываю, что скажу  Иегупову  при  следующей
встрече..."


     "Д-а... Не тогда ли все затянулось в узелок? - подумал Левин, дочитав
ксерокопию.  -  Может  быть  это  кончик  ниточки  проклюнулся  из   всего
клубочка?"
     - Я напишу  коротенькое  письмо  господину  Анерту,  -  сказал  Левин
терпеливо и как бы безразлично сидевшему Шоору.
     - Хорошо, - согласился тот.
     Левин заложил лист бумаги в машинку и застучал:

     "Уважаемый господин Анерт!
     Письмо, переданное Вами с господином Шоором, получил. Благодарю  Вас.
Присланные Вами предыдущие документы  позволили  мне  разыскать  человека,
который знал Вашего дядю. Таким образом в  известной  степени  мы  как  бы
наметили направление  поиска,  новые  же  документы,  которые  мне  вручил
господин Шоор, надеюсь, оправдают наши надежды. В связи с этим меня  очень
интересует, во-первых, не знаете ли Вы в связи с  какими  обстоятельствами
Ваш дядя находился в Старорецке в 1918 году; во-вторых,  мне  хотелось  бы
познакомиться с дневниками, начинающимися  1918  годом  и  за  последующие
пять-шесть лет, поскольку возникли персонажи, как-то связанные между собой
и с Вашим дядей, о которых  он  упоминает  в  записях  за  1948  год.  Это
господин советник Клеффер и некий Иегупов, с которым Ваш дядя встречался в
Старорецке в 1918 году. В наших поисках надо пройти и этот путь, в  данном
случае возвращаясь назад во времени.
     С уважением Е.Левин".

     Вложив письмо в конверт, он протянул его Шоору.
     - Вот теперь все. Вы когда будете в Мюнхене?
     - Через три дня, - сказал, поднимаясь Шоор.
     Они попрощались...
     "Ну что ж, наш постный бульон приобретает навар, а с ним  и  вкус,  -
думал Левин после ухода Шоора. - Правда, навар этот густеет, как бы в  нем
не увязнуть... Давай, Ефим, собьем все по порядку, - сказал он себе.  -  В
1918  году  Кизе  был  в  Старорецке.  Что  он  тут  делал?  Здесь  же  он
познакомился с неким Иегуповым. Кто таков? Что их связывало? После 1919-го
года они не виделись вплоть до  1948-го  в  цеху  завода.  И  встреча  эта
встревожила. Чем?.. Что еще? Кизе сказал Маргарите Марголиной, что Иегупов
плохой человек. Та же оценка  и  в  дневниковой  записи,  сделанной  после
встречи с Иегуповым. Какой-то советник  доктор  Клеффер  сообщил  (когда?)
Кизе нечто такое о Иегупове, что расценивалось, как негодяйство. Что такое
совершил Иегупов? Вскоре после встречи с ним в цеху Кизе умирает якобы  от
болезни,  а  шофер  Иегупов  исчезает.  Но  и  то,  и  другое,  по  словам
Марголиной, слухи. А не слухи  то,  что  на  сцене  появляется  человек  в
военном и расспрашивает о Кизе и  шофере.  Но  не  называет  его  фамилии.
Значит, Иегупов, был для  следствия,  во  всяком  случае  на  той  стадии,
возможно, личностью не установленной, шофер да и все"...
     Он взял связку ключей от всех помещений бюро,  среди  которых  был  и
маленький  от  почтового  ящика,  и  вышел,  отпер  секцию,   на   которую
Михальченко приклеил бумажку с  надписью  "Агентство  "След".  Почты  было
много: ведомственный милицейский журнал, счета за междугородные телефонные
переговоры, две тоненькие простые бандероли из  Москвы  из  сыскного  бюро
"Алекс" и из Краснодарского "Амиго". Все на имя Михальченко. И  лишь  одно
нежданное оказалось для Левина - письмо из Энбекталды от майора  Каназова.
Вернувшись и надев очки, Левин вскрыл конверт.

     "Уважаемый товарищ Левин! - писал Каназов. -  Мне  пришлось  еще  раз
побывать в доме Тюнена. Обратились из коммунальной  службы,  они  на  этой
улице меняли водомеры, им нужно было  проникнуть  к  Тюнену.  Я,  конечно,
пошел с ними, ведь дом-то опечатан.  Водомер  там  находится  в  маленьком
чуланчике  без  окна,  в  котором  раковина  для  умывания.  Пока  слесари
возились, я оглядел чуланчик. И тут заметил квитанцию: она  была  засунута
между стеклом зеркала и задней его картонкой. Это квитанция, что Тюнен еще
в январе отправил до востребования заказное  письмо  в  Старорецк.  Правда
фамилию адресата разобрать не  удалось:  написано,  будто  баран  курдюком
возил по  бумажке.  Я,  конечно,  пошел  на  почту.  Ты,  говорю,  Гулька,
отправляла? Она говорит: "Я. - Ну-ка, велю ей,  разбирай,  какая  фамилия,
какая первая буква, какая  третья.  Она  морщится,  шевелит  губами,  свой
почерк понять не может. Первая, говорит, то ли "Н", то ли "И", то ли  "П",
а третья похожа на "г" или "ч".  И  плачет:  "Больше  так  не  буду,  дядя
Жумекен". Что с нее возьмешь?  Девчонка  в  прошлом  году  десять  классов
окончила,  боится  работу  потерять.  Посылаю  эту  квитанцию  Вам,  может
пригодится?
     С уважением майор Ж.Каназов".

     Что-то домашнее,  умиляющее  было  в  этом  письме,  в  дотошности  и
обязательности человека, чья профессия, каждодневная работа обычно вряд ли
способствуют воспитанию душевной мягкости. А вот, поди ж ты!.. Каназов был
прав: фамилию, кому адресовалось  до  востребования  заказное  письмо,  по
квитанции установить невозможно,  на  ней  указано:  "Старорецк...",  а  в
следующей строке - ребус. И последние три буквы - тоже догадайся: то  ли
"...ков", то ли "...пов", то ли "...нов". Квитанция свидетельствовала, что
у Тюнена в Старорецке имелся знакомый. Ему он  отправил  заказное  письмо.
Судя по отчетливому штемпелю - одиннадцатого января. Адресат этот, похоже,
мужчина, поскольку последние две буквы на квитанции были  нормальными  -
"...ов". Иванов, Петров, Сидоров и так далее? Сотни вариантов с окончанием
на "ов". Но почему до востребования? Конспирация? Или этот человек на "ов"
сам приезжий, без места жительства в Старорецке?  Или  адресат  не  желал,
чтоб с содержанием  письма  ознакомился  кто-либо  из  домашних?  Загадки,
загадки. Но квитанция укрепила Левина в мысли,  что  Тюнен  где-то  жил  в
Старорецке четыре дня. Не на вокзале же - старый, больной. Однако  где,  у
кого?  Больницы,  морг,  милиция  проверены,  фамилия  Тюнена   нигде   не
фигурирует... Человек приехал в большой город и исчез,  растворился.  Ехал
он не поездом, так что по дороге нигде сойти или быть снятым не мог.  Рейс
Алма-Ата-Старорецк прямой, без промежуточной посадки. Зарегистрировался  в
Алма-Ате, но не вылетел в Старорецк, ушел куда-то из накопителя, остался и
сгинул  в  Алма-Ате?  На  всякий  случай  надо  будет  попросить  Каназова
проверить и это с помощью алма-атинской милиции.



                                    20

     В воскресенье каждый отдыхал как мог. Михальченко гладил  выстиранные
сорочки, затем  брюки,  жене  не  доверял,  любил  утюжить  сам,  чтоб  не
оставалось ни одной складочки, иногда добродушно ворчал, обращаясь к  ней:
"Ты опять перекрахмалила воротнички"...
     В это же время капитан Остапчук, запершись у себя в кабинете-каморке,
широкое окно которой выходило во внутренний двор, решил, наконец,  навести
порядок в своей личной картотеке "ненужных бумажек", куда не заглядывал  с
весны. Максим Федорович вывалил на  пол  из  трех  ящичков  неразобранные,
непросмотренные  бумажки,  знакомился  с  ними,  аккуратно   укладывал   в
пронумерованные ящички, записывал в давно заведенную общую тетрадь краткое
содержание той или иной бумажки и номер ящичка, в котором она находится.
     Около трех часов дня он решил сделать  перерыв.  Достал  из  портфеля
термос  с  чаем,  помидоры,  два  яйца,  сваренные  вкрутую,  хлеб.  Ел  с
аппетитом, поглядывая на пол, где  было  еще  много  бумажек,  до  которых
покуда не добрался. Зазвонил телефон. Давний рефлекс служивого дернул руку
к аппарату, но Максим Федорович преодолел себя, трубку  снимать  не  стал:
какого черта, сегодня выходной, и меня здесь нет.
     Ящички   Остапчука,   забитые   бумажками,   говорили   ему   не    о
подозрительности доброхотов и уродливой бдительности, вдолбленных в головы
и души сограждан за десятилетия; в глазах Остапчука это были  достоинства,
свидетельствующие  о  законопослушности  и  благонадежности.  Тут  слились
воедино и характер и опыт профессии...
     Наконец, к нему в руки попал конверт в подклеенной сопроводительной с
главпочтамта "На ваше усмотрение". На конверте  значилось:  "Старорецк-23,
до востребования,  Иегупову  А.С.",  а  обратный  адрес:  "Казахская  ССР,
г.Энбекталды, ул.Жолдасбая Иманова, 26. Г.Тюнену". Что-то знакомое было  в
этой надписи. Наморщив лоб, Остапчук вспоминал. И тут возникло: Тюнен! Да!
Фамилия немца из Казахстана, которого разыскивают Левин и Михальченко! Они
называли  именно  эту  фамилию,  она  необычна,  ее   не   спутаешь,   она
запоминается именно из-за своей необычности, Остапчук прежде таких фамилий
не встречал! И хотя он не  занимался  поисками  Тюнена,  -  своих  хлопот,
беготни и волнений было  достаточно,  -  Максим  Федорович  все  же  вдруг
заволновался: как бы тут не  запахло  возбуждением  уголовного  дела,  что
втянуло бы его в воронку, которую раскручивают Михальченко и Левин.
     Он сунул пальцы в конверт, извлек оттуда письмо и фотографию; по  ней
без труда определил, что переснята она с выцветшего оригинала, а  судя  по
одежде трех мужчин - по  стоячим  воротничкам  сорочек,  френчу  и  другим
деталям - фотографировались либо еще до революции,  либо  в  самом  начале
двадцатых годов. Никаких надписей на  обороте  не  было.  Дыхание  далеких
исчезнувших дней ощутил Остапчук, читая письмо. За годы работы в угрозыске
Максим  Федорович  повидал  и  начитался  всякого,  что   могло   поразить
воображение, но ничего его уже не поражало.  Однако  в  этом  письме  было
такое, что вовсе не укладывалось  в  его  жизненные  познания:  письмо  из
Мюнхена, сообщение о каком-то дяде, погибшем в Старорецке в плену, покупка
дома для семьи Тюненов, счет в банке!  И  Максим  Федорович  подумал,  что
всякие такие истории могли происходить лишь когда-то очень давно,  в  ином
историческом времени и с людьми либо уже умершими, либо  доживающими  свой
век на восьмом или девятом десятке. В  наши  дни,  полагал  Остапчук,  все
неинтересно, проще и не так замысловато, ибо сама жизнь как-то спрямилась,
упростилась, что ли.
     Он подошел к телефону, набрал номер  Михальченко,  чтобы  сообщить  о
своих находках, но того не оказалось дома, жена сказала, что  вырядился  и
куда-то ушел. Звонить Левину домой Остапчук постеснялся...


     В это воскресенье все предприятия и магазины работали. От Первомая до
Дня Победы набралось  несколько  переносов  да  еще  хорошо  прогуляли  по
решению трудовых коллективов  на  Рождество  и  Пасху.  Теперь  надо  было
отрабатывать.
     После обеда поспав часа  два,  Михальченко  надел  отглаженную  утром
сорочку, вынул из шкафа выходные туфли.
     - Ты куда собрался? - спросила жена.
     - Надо встретиться с одним человеком.
     - Человек этот в юбке что ли, ишь вырядился?
     - Нет, он пиво пьет.
     - Бабы теперь не то, что пиво, одеколон хлещут.
     - Ладно тебе.
     - Когда придешь? Чтоб к восьми был. В цирке балет  на  льду.  Я  хочу
пойти.
     - А почему так поздно?
     - У них два концерта: в семь и в девять.
     - А билеты?
     - Достанешь...
     Михальченко сидел в сквере на скамье. Через дорогу  он  хорошо  видел
двухэтажное здание треста "Сантехмонтаж", входную дверь  и  рядом  широкие
железные ворота со светящейся табличкой "Осторожно! Выезд автотранспорта".
Был конец  рабочего  дня.  Народ  валил  по  скверу  в  обе  стороны  -  с
троллейбусной остановки и к ней: в  пределах  одной  остановки  находились
какой-то  НИИ,  общежитие  вагоноремонтного  завода,  мебельный  комбинат.
Ворота треста "Сантехмонтаж" то и дело распахивались: въезжали  самосвалы,
скреперы, автокраны.
     Отложив газету, Михальченко уже не спускал глаз  с  ворот  и  входной
двери  в  административное  здание:  оттуда  начали  выходить  управленцы,
слесари, шоферы, сварщики. Он посмотрел на часы. Восемнадцать  пятнадцать.
Наконец показался Вялов. Высокий, худощавый с уже лысеющей головой, был он
в синей спецовке и старых коричневых брюках с пузырями на коленях.
     "Сколько же ему? - подумал Михальченко,  глядя,  как  Вялов  спокойно
ждет, пока под красным светом  остановится  поток  машин,  троллейбусов  и
автобусов. - Года тридцать два наверное. А брал  я  его,  когда  ему  было
двадцать  пять.  Летит  времечко..."   Вялов   стал   переходить   дорогу,
направляясь к  троллейбусной  остановке.  Михальченко  поднялся  и  пошел,
подгадывая так, чтоб оказаться на остановке секунд за  тридцать  до  того,
как подойдет Вялов. И получится, что встреча случайная.
     Так и вышло.
     - О, Виктор Андреевич, привет!  -  Михальченко  протянул  руку.  -  С
работы, что ли?
     - Да, - подтвердил Вялов. - А вы что тут?
     - В ДОК еду, ремонт затеяли, полы прогнили, доска нужна.
     - А почему ж не из центра едете? "Семерка"-то оттуда идет  до  самого
ДОКа?
     -  Я  тут  в  хозмаг  заходил,  рояльные  петли  искал,   -   нашелся
Михальченко. - Пойдем  пивка  попьем,  тут  недалеко  "Пивной  бар"  новый
открыли.
     Немного поколебавшись, Вялов согласился.
     Народу в баре было много, по дороге домой с работы грех в душный день
не заглянуть сюда. Они  сели  за  только  что  освободившийся  столик.  По
полкружки осушили залпом, с разгона. Говорили о том, о сем. Михальченко не
спешил, не "жал на газ". Допив, взяли еще по кружке.
     - Кого-нибудь из старых знакомых не встречаешь, Виктор  Андреевич?  -
осторожно спросил Михальченко.
     - Кого имеешь в виду, Иван Иванович? - насторожился Вялов.
     - Да так, вообще.
     - Слушай, опер, ты мне уху из таракана не вари, -  приблизил  к  нему
лицо Вялов. - Что нужно - выкладывай, но не выпытывай. Будешь  темнить,  -
вот тебе два рубля за пиво и будь здоров.
     - Ладно, извини. Сдаю карту: Басик Володька не навещал тебя?
     - Вон  что...  В  начале  месяца  вдруг  заявился,  два  года  где-то
пропадал, а тут - с бутылкой в гости. В хату я его не пустил,  жена  дочку
купала, да и не хотел я, чтоб она его харю видела, не любит его,  грозила,
что если сунется, кипятком ошпарит... Толковали  мы  с  ним  во  дворе  на
скамеечке, где детская площадка. "Ты бы, - говорит  мне,  -  хоть  стаканы
взял, не из горла же цедить на глазах у людей". - Я ему внушаю: "Вот  что,
Басило, пузырь свой спрячь, пить  не  стану,  у  меня  не  день  рождения.
Толкуй, если есть дело". - Дело у меня простое: ко  мне  кореш  с  Кавказа
приехал. Нужна хата, где можно спокойно пожить". - Я  ему  отвечаю:  "Дела
твои, Басило, меня не колышут. Нету у меня такой хаты, так  что  извини  и
отвали". - "А ты  не  спеши,  подумай.  Человек  хорошо  положит,  сколько
запросят, и тебе перепадет". - Я, конечно, мог попробовать,  есть  у  меня
знакомый  такой  Леня  Локоток,  мать  померла,   один,   не   женатый   в
двухкомнатной квартире. Мы когда-то с ним в одном  дворе  жили,  в  футбол
гоняли. Скупой пердун. Он бы согласился.  Иногда  сдает  квартиру,  а  сам
переезжает на время к кому-то. В прошлом году ко  мне  двоюродный  брат  с
семьей в гости приезжал, пять человек, у меня тесно,  дочке  тогда  только
годик исполнился. Я с Леней и договорился, за плату, конечно.  Но  он  их,
сука, ободрал хорошо, брал как на каком-нибудь курорте  в  разгар  сезона,
будто у него и пляж под окном. Но не захотел я Басиле давать эту хату. Кто
знает, что за человек  с  Кавказа,  по  какому  делу?  Не  стал  впутывать
Локотка. С этим Басило и отвалил.
     - А где этот Локоток Леня работает?  -  спросил  Михальченко.  -  Где
живет?
     - Раньше  подфарцовывал,  потом  пошел  то  ли  манекенщиком,  то  ли
натурщиком... Живет на  Саксаганского,  12,  квартира  8.  Но  уговор  наш
помнишь: я тебя уже давно не знаю, а ты про меня забыл?
     - Все будет путем, Виктор Андреевич.
     - Ладушки, - Вялов сделал большой глоток из кружки. - Как рука?
     - Заживает потихонечку. Видишь, даже кружку уже держу.
     - Сколько же суд сунул этому герою?
     - Червонец.
     - На волю солидным человеком выйдет, - усмехнулся Вялов.
     - Его туда не приглашали, сам напросился...
     Допив, они вышли из подвальной полутьмы бара  и  оба  зажмурились  от
солнца, клонившегося к закату, но еще яркого и горячего.
     - Тебе точно надо на ДОК или поедешь в другой раз?  -  хмуро  спросил
Вялов.
     - Поеду в другой раз, - откровенно засмеялся Михальченко.
     - Постарайся больше с такими просьбами меня не пасти.
     - Постараюсь. Сам не хотел, но дело серьезное: кровью пахнет.
     Подошел  троллейбус,  они  попрощались,  Вялов  успел   вскочить   на
подножку...
     Придя к себе, Михальченко позвонил знакомой девочке в адресное бюро:
     - Шурочка, привет!.. Как кто?! Михальченко, да,  тот  самый...  Голос
мой забывать стала... Шурочка, проверь мне такого  дядю:  Локоток  Леонид,
Саксаганского,   12,   квартира   восемь...   Не   знаю...    Думаю    лет
тридцать-тридцать пять... Хорошо,  жду...  Запиши  мой  новый  телефон,  -
продиктовал.
     Он выполнил просьбу Остапчука. Правда,  информация  Вялова  оказалась
весьма скудной: Басик искал  для  приезжего  из  Армении  тихое  жилье,  в
гостиницы  не  рискнули  соваться.  Большего  Вялов,  видимо,   не   знал,
Михальченко был уверен, что тот не темнил. На этом миссия Михальченко была
исчерпана. И то, что он стал разыскивать адрес Локотка, который вроде бы и
не имел отношения к делу, которым занимался Остапчук, было не  азартом,  а
скорее профессиональная  инерция:  логика  подсказывала,  что  ежели  этот
Локоток жаден, фарцовал, сдавал квартиру для непрописанных, где  гарантия,
что об этих его достоинствах знал только Вялов? В  той  среде,  к  которой
принадлежал Басик, связи самые неожиданные, и Басик мог выйти  на  Локотка
без Вялова. Была и  еще  одна  причина,  заставившая  Михальченко  сделать
большее,  нежели  его  попросил  Остапчук:  кто  знает,  не  придется   ли
Михальченко и Левину когда-нибудь идти на поклон за какой-нибудь услугой к
капитану Остапчуку. Вот пусть  и  Максим  Федорович  чувствует  себя  хоть
небольшим, а все же должником...
     Позвонила Шурочка из адресного  бюро,  подтвердила:  "Локоток  Леонид
Юрьевич, 1959 года рождения, улица  Саксаганского,  12,  квартира  8".  По
телефонному справочнику он нашел и телефон Локотка, затем сунув бумажку  в
карман, отправился по этому адресу.
     Дома подобного типа Михальченко знал по опыту: количество квартир  на
лестничной площадке и какие из них двухкомнатные, а  какие  трехкомнатные.
Окна восьмой квартиры он высчитал с улицы: второй этаж, три  окна  -  одно
кухонное, два - большой комнаты, окна другой, которая  поменьше,  выходили
на соседнюю  улицу.  Он  предусмотрел  все:  откроет  хозяин,  Михальченко
скажет, что ему, приезжему, нужна на три дня квартира, в гостинице не  мог
устроиться, а порекомендовал обратиться к  Локотку  Вялов.  Перед  Вяловым
придется, конечно, извиниться  и  предупредить  на  случай,  если  Локоток
захочет перепроверить. Локотку скажет, что  придет  с  вещами  вечером.  А
вечером позвонит и откажется, мол,  простите  за  беспокойство,  устроился
случайно в гостинице. Если  же  Локотка  дома  нет,  а  в  квартире  живут
посторонние, откроют, опять же скажет, что приезжий, в гостиницу не попал,
порекомендовали сюда. В случае, если там живет гость из Армении, то  он  -
стучи, звони, - открывать не станет.
     Поднявшись на второй этаж, Михальченко позвонил в  восьмую  квартиру,
прислушался. Но - ни шороха шагов, ни голосов. Он позвонил  еще  несколько
раз. И опять безрезультатно. Затем сильно постучал в филенку.
     - Вам кого нужно, молодой человек? Там никого нет,  -  дверь  седьмой
квартиры открылась, в проеме стояла маленькая пожилая женщина.
     - Я к Леониду Юрьевичу, - повернулся к ней Михальченко.
     - Он в отъезде.
     - Вы точно знаете?
     - Да он мне ключи оставил кактусы поливать!
     - А он надолго?
     - Как всегда - на весь купальный сезон, до середины сентября.
     - В Сочи, что ли?
     - Нет, в Коктебель. А вы по какому вопросу?
     - Проездом я. Хотел повидаться. Жаль... Ну извините.
     - Что передать, когда он вернется?
     - Да ничего. Я ему уже из дому позвоню, - Михальченко стал спускаться
вниз, услышал как щелкнул  замок  в  седьмой  квартире.  "Ладно,  Локоток,
купайся, загорай, теперь ты  мне  на  фиг  не  нужен",  -  весело  подумал
Михальченко, выходя из подъезда...
     Домой он пришел вовремя, как и повелела жена.
     - Тебе Максим Остапчук звонил, - сказала она.
     - Чего хотел?
     - Спросил тебя и все.
     Михальченко позвонил Остапчуку домой. Трубку никто не снял. В рабочем
кабинете  Остапчука  тоже  никто  не  отозвался.  И  только  дежурный   по
городскому управлению сказал, что Остапчук целый день был у себя и  только
минут пять, как ушел...
     Левин шел в бюро, не предполагая, какие сюрпризы ждут его.
     Пройдя несколько шагов по коридору, Левин увидел, что дверь в комнату
Михальченко открыта, удивился - Михальченко редко приходил в  бюро  раньше
него. Заглянув, обнаружил там не только Михальченко:  рядом  на  диванчике
сидел  Остапчук.  Они  о  чем-то  говорили.  Заметив  Левина,  Михальченко
нетерпеливо сказал:
     - Заходите, Ефим Захарович. Есть новости. И много.
     - Что это ты такой серьезный? -  поздоровавшись,  Левин  опустился  в
кресло у стола. - Что стряслось? - он посмотрел на Остапчука, понимая, что
именно ранний визит капитана и есть причина серьезности Михальченко.
     - Вот, - Михальченко протянул ему сперва  конверт  с  письмом  Тюнена
Иегупову. - Максим Федорович обнаружил  это  в  своих  бумагах.  Расскажи,
Максим, как это  к  тебе  попало.  Ефиму  Захаровичу  тоже  полезно  будет
услышать.
     Остапчук был краток.
     Едва  взглянув  на  конверт,  Левин  вспомнил   почтовую   квитанцию,
присланную из Энбекталды майором Каназовым, и неразборчивая фамилия на ней
теперь, после того,  как  он  увидел  ее  каллиграфически  исполненной  на
конверте  рукой  Тюнена,  так  легко  расшифровывалась,  что  Левин   даже
удивился, что не смог прочитать ее на квитанции: "Иегупов". Левин  вытащил
письмо из конверта.
     Чтобы не мешать ему, Михальченко и Остапчук отошли к окну.
     - Я сделал то, что ты просил,  -  сказал  Михальченко.  -  Говорил  с
Вяловым. Басик действительно явился к  нему,  просил  хату  для  какого-то
гостя с Кавказа, но Вялов отшил его.
     - Не брешет?
     - Думаю, нет. А где сейчас живет этот гость с Кавказа?
     - Спит в машине. Держит ее возле  кемпинга  на  шоссе.  Обращался  на
станцию  техобслуживания,  полетел  подшипник  трамблера.  Машина  пустая,
оружия в ней нет. Басик из  города  куда-то  исчез,  мы  его  проворонили.
Видимо, гостя брать придется с поличным, при выезде из города...
     Пока они беседовали, Левин дочитывал письмо. Его занимали не  столько
перипетии с наследством, доставшимся за что-то Тюнену, сколько то,  что  о
наследстве сообщил Тюнену тот же Анерт из Мюнхена! И теперь тень его  дяди
- полковника Кизе, сидевшего в  старорецком  лагере,  наложилась  на  тень
исчезнувшего Георга Тюнена. Но почему совпали эти  имена?  А,  может,  они
совпали только для Левина: не исчезни Тюнен, и  никакого  совпадения  нет,
фамилии Тюненов и Кизе связаны очень давно, а  угоди  Кизе  в  лагерь  для
военнопленных не в Старорецке, связь эта  все  равно  не  рвется.  В  двух
спектаклях оказались одни и те же действующие лица. Теперь к ним добавился
некий Иегупов, чья фамилия вот, на конверте. Он извлек  фотографию,  долго
вглядывался в лица людей, живших семьдесят-восемьдесят лет назад (судя  по
одежде), словно пытаясь угадать, кто есть кто, перевернул, но  на  обороте
не было никакой надписи...
     - Ну что, Ефим Захарович? - спросил Михальченко, заметив,  что  Левин
закончил  читать  и  сидел,  задумчиво  поглаживая  лоб.  -  Похоже,  есть
зацепочка? Иегупов.
     - Тут, Иван, не зацепочка. Тут, чувствую, плотину прорвало.
     - Ладно, я пойду, - глянул на часы Остапчук.
     - Спасибо, Максим Федорович, - поблагодарил Левин. - Похоже,  вы  нам
сдвинули дело.
     - Как бы оно ко мне не вернулось, - мрачно заметил Остапчук.
     - Все может быть.
     - Вот и я о том, - Остапчук направился к двери...
     Когда он ушел, они сели рядышком на диванчик.
     - С чего начнем? - спросил Михальченко.
     - Я нанесу визит Иегупову.  Ты  займись  ломбардом.  А  дальше  будет
видно...


     "Иегупову Антону Сергеевичу",  -  было  выведено  на  конверте  рукой
Тюнена.
     "Судя по письму - приятели, должны быть примерно одного  возраста,  -
прикинул Левин. - Тюнену семьдесят четвертый."
     Он так и сообщил в адресное бюро УВД: "Год рождения  1916,  1917  или
1918, что-то в  этих  пределах".  И  сейчас,  сидя  в  ожидании  обещанных
сотрудницей бюро  "через  полчасика",  он  вдруг  подумал:  "А  почему  за
минувшие полгода Иегупов не забрал письмо на почте? Болел?  А  если  умер?
Тогда все рухнуло... Нет, не может быть, чтоб так здорово не  повезло.  Не
такой уж я грешник. Это твой вечный пессимизм, Ефим", - сказал он себе, но
не без опасения через полчаса позвонил в адресное бюро.
     - Пишите, Ефим Захарович,  -  сказала  сотрудница.  -  Иегупов  Антон
Сергеевич, 1918 года, Комсомольская, 5, квартира 2.
     - Ой, как хорошо! Спасибо! - нервно воскликнул Левин.
     Сунув бумажку с адресом в карман, он вышел...


     Дом  пять  на  Комсомольской  выделялся  обновившимся  свежим  цветом
фасада, не все оконные рамы были зашпаклеваны и покрашены, у подъезда  еще
валялись доски от разобранных лесов.
     "Капремонт" - понял Левин входя в подъезд,  где  еще  сыровато  пахло
новой штукатуркой. Он  позвонил  в  квартиру  "2".  Дверь  открыл  пожилой
человек. Все на его лице было заметным,  крупный  нос,  губы,  скулы,  лоб
высокий, ровно лежали длинные седые  волосы.  Человек  был  в  застиранной
белой майке,  заправленной  в  синие  нитяные  спортивные  шаровары,  и  в
затасканных красных суконных шлепанцах на босу ногу;  он  жевал,  держа  в
одной руке вилку.
     - Вам кого? - настороженно спросил хозяин, торопливо заглатывая пищу.
     - Хотел бы повидать Антона Сергеевича Иегупова.
     - Я Иегупов. Вы по какому вопросу? - он так и не двинулся из дверного
проема.
     - Извините, я не вовремя, вы обедаете...
     - Обедаю.
     - Я задержу вас ненадолго. Может впустите? -  слабея  от  унижения  и
неловкости, сказал Левин. - Я из сыскного агентства "След", - он  суетливо
извлек удостоверение и протянул его Иегупову.
     - Входите, - не очень охотно посторонился Иегупов. - Только учтите, я
пришел на перерыв пообедать. А он у меня короткий, - он дал понять, что  к
долгим разговорам не расположен. - За каким вы все-таки  делом?  -  Сильно
припадая на одну ногу, Иегупов прошел к столу.
     Левин  быстро  огляделся.  Однокомнатное  убогое   жилье.   Занавеска
отгораживала раковину и двухконфорную плиту.  Стол,  два  стула,  табурет,
широкая старая деревянная кровать, прикрытая  до  пола  рыжим  одеялом  из
верблюжей шерсти, с  потолка  под  погнутым  зеленым  выгоревшим  колпаком
свисала лампочка, у кровати стояла тумбочка с ночником, а чуть загораживая
единственное окно, боком был приткнут фанерный платяной шкаф.
     Нищенских квартир Левин навидался, и сейчас удивила  не  бедность,  а
сам хозяин: неопрятный и  вроде  беспричинно  злобно  настороженный,  и  -
необычные для такого возраста сильный, не  оплывший  жиром  торс,  крепкие
мускулистые руки.
     - Я по поводу Георга Тюнена, Антон Сергеевич, - сказал Левин.
     - Кого? - как бы не понял Иегупов.
     - Георга Тюнена.
     - А-а... А что?
     - Он гостил у вас в апреле?
     - С чего бы?! Так, иногда раз в год по открыточке писали друг другу.
     - Он собирался к вам. Даже письмо написал до востребования. Но вы его
не получили.
     - Мало ли что собирался... А письма я не получил. Кто ж знал, что  он
напишет до востребования.
     - Мы разыскиваем его, - сказал Левин. - В Старорецк  он  прилетел.  А
вот куда подевался дальше...
     - Может, еще у каких знакомых. Он ведь из этих мест.
     - У каких знакомых?
     - Это уж ему известно... А что стряслось-то?
     - Исчез он, не вернулся в Энбекталды.
     - Ничего такого не знаю... Тут я не свидетель... - в глазах  Иегупова
колыхнулось смятение.
     Левина удивила поспешность ответа  -  все-таки,  судя  по  содержанию
письма, приятели.
     Опустив руку в карман пиджака,  где  лежало  невостребованное  письмо
Тюнена, Левин извлек из конверта фотографию троих  мужчин,  и  почти  теми
словами, с какими Тюнен обращался в письме к Иегупову, спросил  протягивая
снимок:
     -  Антон  Сергеевич,  нет  ли  среди  этих  людей  вашего  отца?  Или
какого-нибудь другого родственника?
     Глянув мельком, Иегупов ответил:
     - Нет тут отца. И родственников нет, - он  прошел  к  шкафу,  открыл,
долго рылся, вернулся с пожелтевшим газетным  пакетом  и  развернув,  стал
копаться в бумажках. - Вот  мой  отец,  -  протянул  он  Левину  старинную
фотографию на плотном картоне.
     С коричневого поблекшего снимка смотрел молодой человек  с  аккуратно
подстриженными усиками и идеально  ровным  пробором  в  гладко  зачесанных
волосах. Внизу на  паспарту  золотом  оттиснуто:  "Фотографiя  С.Иегупова.
Старорецкъ.   Рядом    с    городской    управой.    Большая    Успенская,
д.Новогрудцевыхъ. Негативы сохраняются. Увеличенiе портретовъ до желаемого
размера".
     - Ваш отец был владельцем фотосалона? - спросил Левин.
     - Да. Он умер в восемнадцатом году от тифа. Мне было  четыре  месяца.
Тетка воспитала. А это его кто-то сфотографировал.
     Какое-то время оба молчали. Иегупов убирал со стола.
     - У вас капремонт был? - спросил Левин,  обводя  взглядом  потолок  и
стены.
     - Да.
     - Долго?
     - Год. В июле переселился сюда.
     - А где жили во время ремонта?
     - Переселенческий фонд. Конура  на  улице  Боженко,  тринадцать.  Мне
пора, - Иегупов посмотрел на ходики.
     - Да-да, - как бы очнулся Левин. - Извините, задержал вас.
     Проковыляв к двери, Иегупов встал у порога, как бы приглашая Левина к
выходу.
     По дороге к бюро Левин пытался прояснить свои впечатления о Иегупове.
Нелюбезность и желание поскорее спровадить Левина не очень  смущали:  мало
ли таких грубоватых неприятных людей! Да и не каждый получает удовольствие
от внезапного вторжения в свое жилище посторонних, лезущих с  расспросами.
Непонятно  другое:  почему  Иегупов  не  проявил  интереса  к  письму,  не
потребовал вернуть; не спросил Левина, когда и где узнать, как идут поиски
Тюнена, а ведь их связывали непростые  отношения,  о  чем  свидетельствует
доверительность письма Тюнена. Только и сказал: "Я не свидетель". Конечно,
есть люди и их немало, которые не желают, чтоб  их  втягивали  в  какие-то
выяснения, не любят попадать в свидетели. Это существует в каждом обществе
и вполне объяснимо. Обычно у подобных людей изломанная неудавшаяся  жизнь,
что-то в ней однажды и навсегда испугало их,  замкнуло.  Что  ж  в  итоге?
Существенного вроде ничего, кроме ощущения, что Иегупов если и не лгал, то
что-то утаивал? Но что?..


     Домой Левин  вернулся  раньше  жены.  Тоскливо  бродил  по  квартире,
заглянув в холодильник, в кастрюли  на  плите.  Хотелось  есть,  но  решил
дождаться жену. У детей был отпуск, и они на три недели уехали с внуком  в
какой-то пансионат на  Рубцовские  озера.  В  доме  стало  тихо,  пусто  и
тоскливо. Он волновался, как там внук:  не  простудится  ли,  купаясь,  не
перегреется ли на солнце, не будет ли есть немытые ягоды, бродя  по  лесу,
не искусали ли его  ночью  комары?  Все  эти  волнения,  конечно,  смешны.
Мальчик поехал с  родителями.  Но  для  Левина  они  тоже  были  детьми  -
несерьезными, безответственными,  легкомысленными,  эгоистичными  в  ущерб
ребенку.
     Левин зажег газ под кастрюлями. Вот-вот должна была прийти  жена.  Он
подошел к окну и увидел, как она поднимается по лестнице, ведущей с  улицы
во двор. В подъезд вошла уже не видимая им сверху, щелкнул, загудел  лифт.
Левин вышел в коридор, предупредительно открыл дверь.
     - Ты обедал? - спросила она.
     - Нет, жду тебя.
     Они прошли на кухню.
     - Дети не звонили? - спросил он.
     - Нет. А тебе звонил какой-то Гукасян. Просил связаться.
     - Когда? - встрепенулся Левин.
     - Перед моим уходом на работу, сразу после того, как ты ушел.
     - Готовь, есть  хочется,  а  я  позвоню  пока,  -  он  заторопился  к
телефону...
     - Гукасян слушает, -  отозвался  где-то  далеко  голос,  прорвавшийся
через коммутатор.
     - Здравствуй, Гарник. Это Левин.
     - Ты, конечно, поносил меня и в гроб, и в доску, и в мать? Думал, что
я  забыл  о  твоей  просьбе?  Уезжал  я,  Ефим,  в  срочную  и  длительную
командировку. Как живешь, что нового?
     - Жив. Вот это и есть главная новость.
     - У меня для тебя сюрприз, если в нем еще есть нужда.
     - Есть.
     - Тогда пиши.
     - Подожди, возьму бумагу и ручку.
     - Готов?
     - Да.
     - Пиши. Цурканов Тимур Георгиевич. Он  работал  военфельдшером  в  те
годы  в  Старорецком  лагере.  Сейчас  подполковник  медслужбы  в  запасе.
Увольнялся из нашей санчасти. Мне его наши финансисты  разыскали.  Правда,
полгода назад, после смерти жены он переехал во Львов к дочери. Запиши его
львовский адрес и телефон, - Гукасян продиктовал. - Ну, а как  твое  дело?
Движется?
     - С Божьей помощью. Сейчас с твоей может чуток продвинусь.
     - У меня как-будто все.
     - Тогда спасибо.
     - Рад был помочь. Будь здоров...
     Обедали молча. Левин думал о своем, быстро хлебая перловый суп.
     - Что-нибудь случилось? - не выдержав, спросила жена.
     - Нет, ничего.
     - Почему же ты все время молчишь?
     - А что говорить?
     - Можно подумать, что в нашей семье уже нет тем для разговоров.
     - Я спешу.
     - Ты всю жизнь спешил. Я хочу в воскресенье поехать к детям.
     - Поедем.
     - Сколько туда километров?
     - Километров семьдесят.
     - Автобусом или электричкой?
     - Посмотрим. Выберем, что удобней, - он доедал второе.
     - Компот, Фима.
     - Не хочу,  -  он  посмотрел  на  часы.  В  ванной  прополоскал  рот,
причесался. - Так я пошел, - крикнул уже из коридора. -  Возьми  дверь  на
цепочку.
     Посещение ломбарда ничего не  дало:  на  забеленном  мелом  витринном
стекле кто-то изнутри вывел пальцем "ремонт", а  на  дверях  висел  замок.
Ругнувшись  про  себя,  Михальченко  вернулся  в  бюро,  через  управление
торговли выяснил, что в связи с ремонтом работники ломбарда  отправлены  в
отпуск, ремонт продлится еще дней десять.
     - Ну что, выпьем с горя? - спросил Михальченко  после  того  как  они
обменялись с Левиным информацией, которую каждый добыл за день.
     - Какое горе? - Левин поднял на него глаза.
     - У меня были большие надежды на ломбард. Плащ-то оттуда.
     - Это еще не горе, Иван. Не гневи Бога. Ты еще не знаешь,  что  такое
горе. А пива выпьем. На объявление в газете пока никто не откликнулся?
     - Пока глухо.
     Михальченко достал из холодильника две бутылки "Жигулевского".
     Попивая, Левин стал куда-то звонить. Судя по количеству цифр, которые
он набирал, Михальченко понял: звонит по коду в другой город.
     Левин долго ждал, пока не пришел  обратный  сигнал.  Наконец  услышал
женский голос:
     - Алло, слушаю!
     - Это квартира Цуркановых? - спросил Левин.
     - Да.
     - Звонят из Старорецка. Будьте добры, Тимура Георгиевича, если можно.
     - Папа, тебя, - позвала женщина. - Быстрей, междугородка.
     - Слушаю, - сказал мужской голос.
     - Здравствуйте, Тимур Георгиевич. С вами говорят из  Старорецка.  Моя
фамилия  Левин.  Я  бывший  прокурор  следственного  управления  областной
прокуратуры. Сейчас на пенсии. Работаю в частном  сыскном  бюро,  -  Левин
старался подробней, чтобы расположить собеседника и избавиться от излишних
его вопросов. - Ваши координаты мне дал подполковник Гукасян. Возможно, вы
его  знали.  Я  веду  одно  дело,   связанное   со   Старорецким   лагерем
военнопленных. Дело  сорокалетней  давности.  Поэтому  нуждаюсь  в  каждой
крупице. Вы ведь в те годы служили там в  санчасти?  Я  хотел  бы  с  вами
повидаться, готов приехать, если вы не возражаете.
     - Вы меня заинтриговали, товарищ Левин. Гукасяна я  помню.  Когда  вы
хотите приехать?
     - Завтра суббота. В понедельник удобно?
     - Хорошо, я вас жду.
     - Спасибо. До свидания, - Левин опустил трубку. - Слышал? - обратился
он к Михальченко. -  Обеспечь  меня  билетом  туда  и  на  следующий  день
обратно. Бери на самый ранний рейс.
     - А с гостиницей как?
     - Это уже моя забота.  Позвоню  во  Львовскую  прокуратуру.  Там  еще
остались знакомые.
     - Не вызвать ли нам сына Тюнена? - вдруг спросил Михальченко.
     - Зачем?
     - Чует мое сердце, что здесь пахнет трупом.  Плащ  есть,  а  человека
нет.
     - А что, если плащ в ломбард сдал сам старик Тюнен?
     - Зачем?
     -  Ну  мало  ли  могло  быть  причин.  Самая   банальная   -   деньги
понадобились. Исключаешь?
     - Тут исключать ничего нельзя, - пожал плечами Михальченко.
     - Поэтому нам очень нужен ломбард: кто сдал туда плащ?
     - Это я найду... Пива еще хотите?
     - Нет, - Левин встал...


     Во Львов Левин прилетел около девяти утра  и  сразу  же  позвонил  из
аэропорта Цурканову, но того не оказалось дома, зять сказал:
     - Тимур Георгиевич знает о вашем приезде, но  его  срочно  вызвали  в
госпиталь проконсультировать какого-то больного. Вы можете приехать к  нам
и подождать его. Он сказал, что к двенадцати часам будет.
     - Спасибо. Я к двенадцати подъеду.
     - Вы город знаете? Найдете?
     - Найду.
     Теперь надо было подумать, на что убить три часа. Поразмыслив,  Левин
поймал частное такси и поехал  в  областную  прокуратуру.  Львов  он  знал
неплохо, бывал здесь много раз и по служебным  делам,  и  раз  пять  через
Львов ездил в Трускавец.
     В прокуратуре он обошел несколько  кабинетов,  встретился  с  давними
приятелями, с которыми когда-то учился на юрфаке, просто со  знакомыми,  с
кем в разное время работал в бригадах, сколоченных  прокурором  республики
по  каким-нибудь  особо  сложным  делам.  Шел  обычный  треп,   предложили
раздавить бутылку, но Левин отказался, кто-то подтрунивал над его уходом в
частное бюро, кто-то одобрял, тут  же  ему  заказали  место  в  гостинице,
написали бумагу и погнали с нею в управление гостиничного хозяйства шофера
криминалистической спецмашины...
     Несколько  взбодрившийся,  повеселевший,  Левин  к  двенадцати  часам
поехал к Цурканову, по дороге заскочил в пирожковую, выпил чашку бульона и
съел две слойки с мясом.
     Дом, в котором жил Цурканов, был старый, начала века, четырехэтажный,
без лифта. По нынешним временам его высота соответствовала  шестиэтажному,
лестничные пролеты были длинные, крутые, широкие, на  каждой  площадке  по
две квартиры. Пока он поднимался, медленно, с  одышкой,  в  душе  возникло
какое-то жалостливое чувство к себе от этих хождений по конторам  и  чужим
квартирам.
     Постояв какое-то время перед дверью, чтоб перевести дух, он позвонил.
     Открывший  ему  Цурканов   оказался   невысоким   толстячком,   очень
подвижным,  суетливым,  с  приветливыми  карими  глазами.   Он   засеменил
маленькими ножками в шлепанцах  почти  детского  размера  впереди  Левина,
помахиванием руки приглашая за собой.
     - Ну-с, с чего начнем? - спросил Цурканов, как бы впрыгивая в  кресло
и указывая Левину на такое же напротив. - Ваше имя-отчество?
     - Ефим Захарович... Начинать придется  с  самого  начала,  -  ответил
Левин и рассказал Цурканову о  просьбе  Анерта,  о  том,  что  уже  успели
выяснить.
     - Кизе! Оберст Кизе! - подскочил Цурканов в кресле. - Конечно, я  его
помню! Я помню почти всех, кто попадал тогда  в  лагерную  санчасть.  Мне,
молоденькому фельдшеру, эта публика была  просто  интересна,  поскольку  в
основном состояла из старших офицеров. Многие из них люди  в  возрасте,  в
вермахт пришли, имея опыт службы  еще  в  рейхсвере.  Сволочей  среди  них
имелось немало, но попадались и приличные люди. К ним относился и Кизе. Он
неплохо говорил  по-русски,  не  заискивал.  Интересный  старик.  Мне  он,
конечно, тогда казался стариком: ему было  под  шестьдесят,  мне  едва  за
двадцать.  Представляете!  Господи,  как  быстро  жизнь  пролетела!  Кизе,
по-моему,  был   человеком   интеллигентным,   с   чувством   собственного
достоинства. Почти все его  соплеменники  относились  к  нему  если  не  с
почтением,  то  уважительно.  Даже  те,  с  кем  он   жестоко   спорил   о
национал-социализме. Он дважды  лежал  в  санчасти  подолгу:  один  раз  с
пневмонией, а второй раз с обострением холецистита...
     Левин слушал многословного хозяина,  не  перебивая.  При  всей  своей
нелюбви к словоблудию, профессионально  он  любил  говорунов,  с  ними  не
требовалось никаких ухищрений или  наводящих  вопросов,  в  особенности  в
случаях, когда шли воспоминания о молодости, в  которую  каждый  не  прочь
вернуться, чтобы еще раз увидеть себя там.
     - Так вот. В ту зиму они уже  ходили  почти  все  расконвоированными.
Как-то  поздним  вечером  прибегает  сержант  Юрка  Массалитинов.  Кричит:
"Фельдшер, давай быстрей! На пустырь бежим! Там что-то с Кизей случилось".
Я схватил сумку и вслед за ним. Примчались, смотрю лежит  Кизе,  на  снегу
кровавая лужа. Хрипит. Ах ты, господи, как сейчас  все  помню!  Приподняли
его,  спрашиваем:  "Что  случилось?  Кто  вас?  -  Он...  Иегупов...   Это
Иегупов... Шофер..."  -  И  тут  же  потерял  сознание.  Фамилия  эта  мне
запомнилась. Во-первых, не так уж  часто  встречающаяся,  во-вторых,  сама
ситуация неординарная, такое врезается в память  особо,  ну  и  в-третьих,
фамилию эту потом все время называли примчавшиеся особисты.  Чем   у   них
дело закончилось, не знаю. А Кизе к утру умер. Он получил две пули. Одну в
легкое, другую в живот, при выходе она  перебила  позвоночник.  Я  был  на
вскрытии. Вот так, - закончил Цурканов и взглянул на Левина.
     - Где его захоронили?
     - Там, где всех их. Умирали  ведь.  Вы  знаете,  где  было  еврейское
кладбище в Старорецке?
     - Там сейчас автобусный завод.
     - Совершенно верно. Так вот рядом с еврейским было небольшое кладбище
для немцев-военнопленных.
     - Тимур Георгиевич, а Кизе до гибели  не  упоминал  при  вас  фамилию
этого шофера или что-либо связанное с ним?
     - Нет, никогда.
     - А этот сержант, Юра Массалитинов... Его можно разыскать?
     - После той истории он вскоре демобилизовался и,  как  говорится,  из
моей жизни исчез. Но не думаю, что он добавил  бы  что-либо  еще  к  этому
сюжету... Вы надолго во Львов?
     - Нет, завтра утром улетаю.
     - Остановиться есть где?
     - Да, спасибо. У меня номер в гостинице "Львов".


     Он не любил эту гостиницу, бездарно  спроктированную  и  по-плебейски
построенную.  Останавливался  в  ней  не  раз,   и   всегда   ее   длинные
низкопотолочные полутемные коридоры напоминали коридоры тюрьмы, а двери  в
номера вдоль них казались дверями в камеры.
     В  шесть  часов  он  послушал  последние  известия,   затем   умылся,
причесался и  отправился  вниз  в  ресторан  поужинать.  Народу  еще  было
немного, он уселся  за  пустым  столиком  в  углу.  Молоденький  официант,
переставлявший тарелки и фужеры, безошибочно признал  в  Левине  скромного
командированного, поэтому подошел без карточки меню и сразу сказал:
     - Есть лангет и жареная курица с рисом.
     - Лангет.
     - Что будете пить? - на всякий случай спросил официант.
     - Бутылку минеральной...
     Через час он поднялся к себе в номер и, не разувшись, прилег,  свесив
на пол ноги. Ложиться спать было еще  рано,  а  так  -  лежа  с  закрытыми
глазами, но бодрствуя, можно о чем угодно с пользой поразмышлять. Визит  к
Цурканову одну линию в судьбе Кизе подвел к итогу:  оберст  был  застрелен
неким Иегуповым и захоронен. Так что на главный вопрос,  поставленный  его
племянником Анертом, Левину есть что ответить. Правда,  не  очень  приятно
будет  сообщать,  что  место  захоронения   его   дяди,   как   и   прочих
соотечественников Кизе, ушло под фундаменты заводских цехов, под  асфальт.
А вот кто таков этот Иегупов, за что он пристрелил Кизе, - на  это  должен
ответить уже сам господин Анерт, хорошенько порывшись в  дневниках  своего
дяди. Если, конечно, захочет. Но бюро "След" задачу, поставленную Анертом,
как  полагал  Левин,  решило,   просьба-вопрос   мюнхенского   бизнесмена,
оплаченная валютой, исполнена. На этом можно поставить точку  и,  спокойно
вздохнув, заниматься только поисками пропавшего Георга  Тюнена.  Но  Левин
все больше склонялся к мысли, что было  бы  вовсе  не  лишним  докопаться,
узнать, кто таков этот Иегупов и почему он застрелил Кизе.  Мотивы  должны
быть существенными для убийцы, и тянулись, разумеется, из  очень  далекого
прошлого. Но имелся еще один Иегупов (однофамилец или родственник того?) -
приятель Георга Тюнена. Что и с чем связано, а что оборвано и нуждается  в
соединении? Видимо, ответ на  это  без  Анерта  получить  не  удастся.  Но
опять-таки, захочет ли Анерт, деловой человек, заниматься всей этой мутью,
уже  удовлетворившись  знанием  обстоятельств  смерти  дяди  и  места  его
захоронения? А что если пока не сообщать  об  этом  Анерту,  а  продолжать
выуживать у него куски из дневников Кизе, определив  ему,  что  и  где  (в
каких годах) искать? Согласится ли потянуть еще  Михальченко  или  скажет:
"Условия  контракта  мы  выполнили?  Выполнили.  Пусть  гонит  бабки  и  -
ауфвидерзеен... Он просил что? Обстоятельства смерти и место  захоронения.
Ответ у нас готов. Он же не ставил условия выяснить, кто убил, да  за  что
убил"...
     Левин посмотрел на часы. Было четверть десятого. Он  поднялся,  вышел
из гостиницы и отправился  побродить  по  вечернему  городу,  вроде  избыв
раздумьями все свои заботы.



                                    21

     У капитана Остапчука дело  шло  ни  шатко,  ни  валко.  Басик  исчез,
проворонили. Гость его из  Армении  по-прежнему  жил  в  своей  "Ниве"  на
стоянке возле  кемпинга.  Случайным  транспортом  добирался  до  города  и
болтался по улицам, по магазинам, вертелся на Центральном рынке. Явно ждал
возвращения  Басика  и  нервничал,  потому  что  без  колес:  поломавшийся
трамблер с машины сняли, а  склад  запчастей  на  станции  техобслуживания
внезапно  закрыли  на  ревизию.  Так  Остапчук  договорился  с  директором
станции, а  тот,  ничего  не  объясняя  бригадирам,  приказал  "Нивой"  не
заниматься вовсе, в модуль ее не загонять - и  без  нее  тесно  от  машин,
пусть ждет на стоянке в кемпинге. Ориентировка на Басика была разослана во
все райотделы области...
     Во второй  половине  дня  Остапчуку  позвонил  начальник  паспортного
стола:
     - Максим Федорович, зайти можешь?
     - А в чем дело?
     - Тут  один  товарищ  пришел.  Дежурный  его  ко  мне  направил.  Но,
по-моему, это и тебе будет интересно.
     - Ладно, сейчас поднимусь...
     В кабинете у начальника паспортного стола сидел поджарый мужчина  лет
сорока в белой тенниске, красных спортивных брюках с белыми лампасами и  в
роскошных кроссовках.
     - Расскажите капитану  поподробней,  -  обратился  к  нему  начальник
паспортного стола.
     Остапчук выжидательно посмотрел на визитера.
     - Я из радиошколы ДОСААФ, - начал тот. - Позавчера  я  как  начальник
дистанции намечал на местности трассу. У нас должны  быть  республиканские
соревнования "охота на лис". Сперва мы намечаем на карте, а позавчера, как
говорится, вышел на местность, в рощу.  Работа  уже  шла  к  концу,  когда
смотрю, а под кустом что-то желтое лежит. Беру  -  а  это  паспорт,  видно
давно  пролежал,  какой-то  замызганный,  в  желтой  пластиковой  обложке.
Знаете, специальные такие продаются, с гербом и надписью  "паспорт".  Дома
вечером жене показал, она развернула, посмотрела на фотографию и  говорит:
"А я видела этого человека". - "Где?" - спрашиваю. - "Ты  когда  ездил  на
соревнования в Донецк, по телевизору несколько раз показывали его. Просили
всех, кто видел его, сообщить в милицию. Ты, говорит,  снеси  паспорт  им,
может это жулик какой. Их сейчас полно". Вот я и принес.
     Взяв паспорт, Остапчук открыл  первую  страницу  и  прочитал:  "Тюнен
Георг Францевич". Затем перелистал несколько  страниц,  увидел  фотографию
пожилого человека и  его  личную  подпись  под  ней,  штамп  с  пропиской:
Энбекталдынский РОВД, ул.Жолдасбая Иманова, дом N_26.
     Судя по состоянию паспорта, провалялся он долго, под дождем  мок  или
под талой водой, и на ветерке  сох  и  на  солнышке,  хорошо  еще,  что  в
пластиковую "корочку" вставлен, она влаги не боится...
     - Где вы его нашли, в какой роще? - спросил Остапчук.
     - Что вдоль шоссе, где старая водонапорная башня. Недалеко от нее.
     - Точное место сможете вспомнить?
     - А как же! И кустик тот покажу. Я всю трассу напамять знаю.
     - Хорошо. Спасибо. И как с вами связаться в случае чего?
     - Запишите мой адресок и телефон.
     - Оформи, - кивнул Остапчук начальнику паспортного стола.  -  Паспорт
положи куда-нибудь отдельно. Может вскоре понадобиться, - и  попрощавшись,
Остапчук вышел.
     Спускаясь по ступенькам к себе, он уже  выудил  первую,  лежавшую  на
поверхности и знакомую  для  таких  случаев  мысль:  "Ограбили,  убили,  а
паспорт  выбросили...  Так  что,  Остапчук,  дохлебывать  придется   тебе.
Вершочки сняли Михальченко и Левин, а ты будешь доскребывать котелок, пока
донышко не покажется"...


     Из аэропорта Левин поехал домой, позвонил жене в аптеку сообщить, что
прибыл благополучно, принял душ, позавтракал и, убирая со стола  посуду  в
мойку, решал: лечь отдохнуть, просмотреть газеты или ехать в бюро? А ехать
не хотелось. Помыв посуду, он позвонил Михальченко.
     - Как съездили? - спросил тот. - Удачно?
     - Удачно. Я полдня побуду дома, если ничего срочного... Чего молчишь?
     - Оно вроде и не срочно, но...
     - Что "но"?
     - Нашелся паспорт Тюнена. Его принесли в  райотдел,  а  Остапчук  дал
мне, чтоб я вам показал. И еще есть бандероль вам из Москвы.
     - Из Москвы? - удивился Левин.
     - Да.
     - Прочитай-ка обратный адрес.
     - Москва, гостиница "Националь". А фамилии не разберу.
     - Ладно, сейчас приеду...


     Повертев паспорт, полистав его когда-то размокшие, а затем  высохшие,
в разводах страницы и выслушав подробный рассказ  Михальченко,  изложенный
со слов Остапчука, Левин сказал:
     - Паспорт долго провалялся. Если с  момента  исчезновения  Тюнена,  с
середины апреля, то можешь подсчитать.
     - Не убийство ли? Ограбили старика - и... - произнес Михальченко. - А
вот где обратный билет до Алма-Аты?.. Вы много летали?
     - Полетал.
     - При регистрации  откуда  пассажиры  вынимают  билеты?  Не  обратили
внимания?
     - Обычно держат в паспортах. Так удобней, чтоб не рыться по карманам.
     - А те, у кого паспорта вложены в такие обложечки?
     - Закладывают в них на первой  странице,  куда  вставлена  и  обложка
паспорта.
     - И я так думаю. Тем более Тюнен - аккуратный, педантичный.  Не  стал
бы он держать паспорт в одном кармане пиджака, а билет -  в  другом.  Если
так - куда подевался билет, а, Ефим Захарович?
     - Человек, выбросивший паспорт, сдал  билет  в  кассу  возврата?  Это
имеешь в виду? - спросил Левин.
     - Не исключено. Не  смотаться  ли  мне  в  агентство?  У  них  должна
храниться копия справки, которую кассирша вручает тому, кто сдает билет. В
ней фамилия, имя-отчество, номер удостоверения  личности  или  паспорта  и
адрес.
     - Ну что ж, смотайся, чтоб совесть была спокойна. А где эта бандероль
из Москвы?
     - У вас на письменном столе.
     - Хорошо, - Левин пошел к себе...
     - Стасик! - крикнул Михальченко в раскрытое окно, выходившее во двор.
- Заводи!..


     Конверт был большого формата, гладкобелый, из хорошей бумаги.  Вскрыв
его,  Левин  извлек  сколотые  красивой  голубой  пластмассовой   скрепкой
отпечатанное на компьютере письмо от Анерта и страницы ксерокопий.
     Анерт писал:

     "Уважаемый господин Левин!
     Господин Шоор привез мне Ваше послание. Благодарю Вас за то,  что  Вы
так вникаете в мою просьбу. Поскольку почта в Советский Союз от  нас  идет
очень долго, я передаю это письмо и нужные Вам документы опять с  оказией:
в Москву по делам своей фирмы улетает мой добрый знакомый. Он перешлет Вам
уже из Москвы.
     Отвечаю на Ваши вопросы. О пребывании дяди в России,  в  частности  в
Старорецке в 1918 году, я ничего не знаю. Он никогда мне об этом эпизоде в
его жизни не рассказывал. Я родился в 1925 году, и, естественно, когда  он
ездил в Россию, меня еще не было на свете. Последний раз дядю  я  видел  в
1939 перед польским походом, в ту пору мне было четырнадцать  лет  и  наши
разговоры с ним касались совершенно иных тем.
     Ксерокопии  нужных   Вам   дневниковых   записей   посылаю.   В   них
действительно упоминаются некие Иегупов и советник доктор Клеффер.
     Я улетаю по своим делам на некоторое время в Канаду.  По  возвращении
займусь опять дневниками, поскольку,  как  я  понял,  фамилии  Иегупова  и
советника доктора Клеффера  должны  обязательно  упоминаться.  С  этим  Вы
согласитесь сами, прочитав бумаги, которые я прилагаю к настоящему письму.
     С уважением Г.Анерт".

     Первая запись Кизе начиналась с марта  1920  года.  Видимо  все,  что
имелось за 1918, 1919 годы Анерт посчитал не стоящим внимания. "Он усвоил,
что мне требуется. Значит, за 1918-1919 ничего для меня  не  обнаружил,  -
расценил Левин, хотя просил Анерта обратить внимание и на эти годы.  -  Ну
что ж, поехали дальше", - он придвинул к себе ксерокопии, сделанные, как и
предыдущие, с переведенного на русский язык дневникового текста:

     "...Я не жалею, что моя военная карьера оборвалась. В конце-концов  я
инженер-строитель. Брат Энне подыскал мне  хорошее  место  в  строительной
фирме, и дела мои идут неплохо: в основном  строим  дороги.  Я  снял  себе
небольшую двухкомнатную квартиру. Больше мне не нужно, поскольку  я  люблю
наш сельский фамильный дом, куда в свободное время с Энне  ездим,  как  на
курорт. У нее там образцовый порядок.  К  моему  приезду  туда  вечером  в
пятницу она у меня в кабинете и в библиотеке топит печи.  От  кафеля  идет
сухое тепло, поэтому очень уютно после слякоти и сырости  городских  улиц.
Несмотря на то, что в Германии еще раздоры, кипение страстей и  апатия,  я
надеюсь, все образуется. Советник доктор Клеффер очень  правильно  сказал:
"Мы немцы, должны заниматься только своими  делами.  В  ореховую  скорлупу
может уместиться лишь то ядрышко, которое в нем вызрело. Помните об  этом,
Аллоиз.  Вы  начинаете  новую  жизнь,  вы  молодожен,  обустраивайте  свое
гнездо"...

     Запись за август 1922 года:

     "...Сегодня  меня  навестил  советник   доктор   Клеффер.   Состоялся
необычный разговор. Он сказал: "Аллоиз,  вы,  конечно,  помните  директора
коммерческого училища в  Старорецке  господина  Тюнена?"  Я  ответил,  что
хорошо помню этого милого интеллигентного человека. "Так вот, -  продолжал
советник доктор Клеффер, - мы ему многим обязаны.  Обещание,  которое  ему
было дано ответственными людьми из Денежного переулка [в Москве в Денежном
переулке, 7 с апреля 1918 года находилось  германское  посольство]  должно
быть выполнено. Я уезжаю на несколько месяцев в Вену разобраться с  делами
одной фармацевтической фирмы, ее унаследовал новый человек, и там какая-то
юридическая путаница. В связи с моим отъездом у меня к вам просьба. В этом
портфеле деньги.  Их  много.  Вы  должны,  не  затягивая  дела,  поскольку
инфляция растет,  купить  на  имя  господина  Франца  Тюнена  хороший  дом
где-нибудь в сельской местности. Оставшиеся деньги положите на его счет  в
"Витцель-банке". С господином Витцелем я уже договорился. И дайте знать об
этом господину Тюнену, напишите ему в Россию". Я спросил советника доктора
Клеффера, что такого  особенного  сделал  тогда,  в  1918  году,  для  нас
господин Тюнен, чем он заслужил такое внимание с  нашей  стороны,  и  чем,
собственно, занимался я, когда возил, как  фельдъегерь,  несколько  раз  с
риском для жизни какие-то запечатанные пакеты из  Старорецка  в  Москву  в
Денежный переулок. Поразмыслив, советник доктор Клеффер ответил:  "Аллоиз,
сейчас еще нельзя об этом говорить. Но я обещаю вам, когда  придет  время,
вы  все  узнаете.  Утешайте  себя  тем,  что  все  вы  делали  для  пользы
Германии"...

     Запись за 1924 год:

     "...Вчера меня разыскал некий господин, приехавший из России то ли по
каким-то своим делам, то ли в командировку. Визит его был  неслучаен.  Два
года назад я по просьбе советника доктора Клеффера купил у нас  в  деревне
неплохой дом для господина Тюнена и открыл в "Витцель-банке" счет  на  его
имя, куда положил оставшиеся деньги. Тогда же я сообщил об этом  господину
Тюнену, написав ему в Старорецк. Но он мне не ответил. И вот,  спустя  два
года пришел ответ, да и то не по почте -  его  вручил  мне  этот  русский,
приехавший по каким-то делам на несколько  недель  в  Германию.  В  письме
Тюнен сообщает, что он благодарен, но что воспользоваться сейчас  этим  не
имеет возможности, мешают какие-то серьезные обстоятельства. Из  намека  я
понял, что выехать с семьей в Германию на постоянное местожительство  пока
что нет реальной возможности... Все это следовало  бы  сообщить  советнику
доктору Клефферу, но он, уехав в Вену два года назад, больше не появлялся,
адреса своего мне не  сообщил,  в  здешней  адвокатской  конторе,  где  он
работал, дать адрес кому-то отказались"...
     Теперь Левин понял, откуда  привалило  наследство  Георгу  Тюнену,  о
котором он сообщал Иегупову в письме,  провалявшемся  на  почте  несколько
месяцев, и попавшем затем к Остапчуку.  За  что  так  щедро  поблагодарили
Франца Тюнена люди из германского посольства в Москве,  чьим  эмиссаром  в
Старорецке являлся молодой тогда офицер Алоиз Кизе, какова была его миссия
в одном из  губернских  городов  Украины?  Ломать  голову  над  этим  было
бессмысленно, если даже сам автор дневниковых  записей  толком  ничего  не
знал, кроме того, что как фельдъегерь возил из  Старорецка  с  риском  для
жизни какие-то запечатанные  пакеты  в  Москву...  Анерту,  конечно,  надо
сообщить, что его послание получено, и в этом  письме  подкрепить  желание
Анерта, пока  ему  не  расхотелось,  покопаться  в  дневниках  дядюшки  за
последующие годы.
     Левин сел было за пишущую машинку, но вошел Михальченко.
     - Ну что? - Левин повернул к нему голову.
     - В агентстве никаких следов этого билета нет.
     - Значит все. Пустой номер, - Левин стал закладывать  лист  бумаги  в
каретку.
     - Не совсем, Ефим Захарович.
     - Как это понимать?
     - Сел я в машину, едем домой. Стасик молчит, крутит баранку, а я себе
думаю.
     - И что ты надумал путнего?
     - А что, если этот билет был похищен в день  отлета?  Значит  сдавать
его отправились не в городское агентство, а в кассу прямо в аэропорту.
     - Резонно.
     - И я поехал туда. Зашел в  линейный  отдел  к  ребятам.  Все  старые
знакомые. Растолковал, что к чему.
     - Короче.
     - А короче - билет сдал Касперский Зиновий Данилович.
     - Это кто же такой?
     - Будем узнавать, - Михальченко потянулся к телефону,  набрал  номер,
затем дал отбой и  набрал  другой.  -  Володя?  Здорово!..  Михальченко...
Ничего, все  в  норме...  Ты,  говорят,  капитана  получил?  Поздравляю...
Слушай, мне очень нужно установить одного человека.  Выручи...  Записывай:
Касперский Зиновий Данилович,  улица  Ковпака,  десять,  квартира  десять.
Паспорт номер... - и он продиктовал. - Я тебе перезвоню...
     - Вот копия справки  из  аэропорта,  -  положив  трубку,  Михальченко
протянул бумажку Левину. - Дали под честное слово, что возвращу.  Удержали
с этого Касперского двадцать пять процентов. Это  значит,  что  билет  был
сдан менее чем за три часа до вылета. Есть над чем поразмыслить?
     - А что если он просто нашел билет? - сказал Левин.
     - Вполне возможно, что Касперский нам так  и  скажет.  Но  порядочный
человек в таком случае сдает его сотрудникам аэропорта, но не как возврат,
а безвозмездно, так сказать.
     - Тоже логично.
     - Экзаменуете?
     - Размышляю вслух.
     - От кого бандероль, Ефим Захарович?
     - От Анерта.
     - Что-нибудь новое?
     - Кое-что имеется. Потом расскажу.
     Михальченко  вышел.  Левин  принялся  клевать   двумя   пальцами   по
клавиатуре.


     Дети купали внука. Левин с женой смотрели по телевизору какое-то кино
о медиках. Фильм  был  банальный,  семилетней  давности;  финал  его  стал
известен через пятнадцать минут после начала. Но делать было нечего, Левин
смотрел, как врачи склонялись над  операционным  столом,  как  улыбающаяся
добрая пожилая санитарка врачевала нежным  словом  больного,  лежавшего  в
двухместной  палате  в  изумительно  чистой  несмятой   постели;   как   в
диспетчерской станции скорой помощи принимали вызовы и  тут  же  машины  с
красными крестами и мигалками неслись по ночным улицам...
     "То, что Тюнен был в Старорецке,  почти  доказано.  Паспорт  есть,  а
человека нет, - размышлял Левин,  глядя  на  экран,  где  в  этот  момент,
взвизгивая на поворотах и моргая мигалкой, мчалась машина скорой помощи. -
Мы проверили гостиницы, морги, больницы. Безрезультатно. Но где-то  же  он
обитал эти четыре дня, старый, больной! На частной квартире?  Может  быть,
кроме Иегупова, у него в Старорецке имелись еще знакомые? Почему бы и нет!
Он когда-то жил здесь... "Рафик" скорой  помощи  остановился  у  подъезда,
выскочили врач и санитар с чемоданами... Но что-то  с  Тюненом  случилось.
Что случилось? Заболел? Хозяева испугались, возможно, вызвали  скорую,  но
не госпитализировали? А он внезапно умер?  У  хозяев  еще  больший  испуг,
переполох и... паспорт есть, а Тюнен исчез. Скорая  помощь!  Вот  куда  мы
забыли заглянуть!" - Левин встал, набрал домашний номер Михальченко.
     - Иван, это Левин. Чем занят?
     - Телик смотрю.
     - Кино?
     - Да.
     - О врачах?
     - Да.
     - А мы ведь "скорую" не проверили.
     - В каком смысле? - не понял Михальченко.
     - Тюнен. Гостиницы, больницы,  морги  -  проверили.  А  если  он  жил
где-нибудь на частной квартире? Каназов написал:  тяжелая  форма  диабета,
инсулинозависимый. Что если приступ со  смертельным  исходом,  да  еще  на
частной квартире? Дальше фантазируй, что могло последовать.
     - Хорошо, завтра займусь.
     -  С  утра.  Будь  здоров.  -  Опустив  трубку,  Левин  сел  спокойно
досматривать фильм, скептически трезво подумав при этом: "А может все  это
чушь, что я сейчас  нагородил,  и  зря  помешал  Михальченко  наслаждаться
фильмом?!."
     Так закончился день.



                                    22

     К полудню следующего дня Михальченко  имел  уже  данные  о  человеке,
сдавшем билет Тюнена в  кассу  аэропорта:  Касперский  Зиновий  Данилович,
тридцать седьмого года рождения, водитель из 2-го таксопарка.
     - Надо с ним повидаться, - сказал Левин. -  У  тебя  кто-нибудь  есть
там?
     - Я ведь опер, Ефим Захарович, с таксистами приходилось дружить, - он
взялся за телефон.
     Глядя на веселое возбуждение Михальченко,  Левин  усмешливо  подумал:
"Почуял, раздразнило ему нюх, вцепился".
     - Вячеслав  Ильич?  Здравствуйте!  Михальченко...  Тот  самый...  Как
жизнь? Сочувствую... - выстреливал словами  Михальченко.  -  Дело  у  меня
небольшое: Зиновий Данилович Касперский работает у вас?..  Что  за  мужик?
Так... Так... Нет,  просто  повидать  его  надо...  Можно  у  меня:  улица
Коцюбинского, пять. Там вывеска  "Сыскное  бюро  "След"...  Буду  ждать...
Спасибо...
     - Ну что? - спросил Левин. - С кем ты говорил?
     - С главным инженером.  Характеризует  Касперского  хорошо.  Двадцать
восемь лет за рулем. Семья. Дети, внуки. Сегодня он  после  ночной  смены.
Завтра пришлет его к нам... Ладно, я поехал на станцию "скорой"...


     Главврач станции скорой помощи внимательно слушал Михальченко, а тот,
излагая свою просьбу, ловил в глазах уставшего  седого  человека  в  белом
неизмятом халате то ли недоверие, то ли молчаливую жалость  к  себе:  мол,
мне еще этого не хватало, когда своих хлопот по уши.
     - Я понимаю ваши сомнения, - сказал Михальченко, убирая удостоверение
в карман, - с нашей фирмой вы еще дела не имели. Но мы ищем пропавшего без
вести старого больного человека! Не запчасть к автомобилю, а человека! Сын
страдает. И привело-то нас к вам что? Человек этот болеет  тяжелой  формой
диабета, инсулинозависимый, - чуть-чуть актерствуя, увещевал Михальченко.
     - Для этого необходимо поднять кучу документов,  -  сказал  главврач.
Нужно время, - неохотно сдавался он и думал: "Черт тебя  принес!  А  вдруг
вызов действительно был, и бригада что-то нахомутала?"
     - Конечно, конечно, - соглашался Михальченко. - Талоны смотреть  надо
между тринадцатым и семнадцатым апреля.
     - Ну хорошо, соглашаясь, вздохнул главврач. - Оставьте свой  телефон,
я позвоню, если что-нибудь найдем.
     "Фиг ты позвонишь. Растянешь эту резину на месяц,  а  еще  удобней  -
скажешь, что ничего  не  обнаружили",  -  подумал  Михальченко  и  сказал,
цепляясь за эту уступку:
     - Лучше я завтра сам заеду. Вы можете позвонить, а меня на месте  как
раз и нет, куда-нибудь вызовут на происшествие.
     - У вас и происшествия бывают?
     - Сколько угодно, - соврал Михальченко. - Значит,  я  завтра  заскочу
где-нибуль после обеда.  Спасибо  большое,  доктор.  Не  буду  больше  вас
задерживать, - он торопливо сунул главврачу пятерню на прощание, но тут же
ринулся вперед: - А может я сяду вместе с вашим сотрудником и помогу, чтоб
и ему легче, и нам быстрее? Мы с ним  эти  талоны  быстренько  обработаем.
Думаю, так лучше всего будет, - словно  добивая  еще  торчавший  гвоздь  в
доску, сказал Михальченко.
     - Ну хорошо, -  окончательно  сдался  главврач.  -  Когда  вы  хотите
заняться этим?
     - Да хоть сейчас.
     - Идемте.
     Уже ближе к концу  рабочего  дня,  как  снег  на  голову,  на  Левина
свалился Александр Тюнен.
     - Ну что? - с порога спросил он.
     Пришлось отчитываться, как ковырять больной зуб:
     - Отец ваш был в Старорецке. Это почти установлено. Но  в  Энбекталды
не улетел, хотя должен был. Семнадцатого апреля. Отыскался паспорт. Принес
один  человек,  подобрал  в  роще  под  кустом.  Проверили  мы   больницы,
гостиницы, морг. Нигде никаких следов.
     - Плохо ищете, - мрачнея, грубовато прокомментировал Тюнен.
     - Я бы не сказал, - сдерживаясь, ответил Левин.  -  Нашли  мы  и  его
давнего  знакомого,  некого  Иегупова,  с  которым  ваш  отец  состоял   в
переписке. Но тот говорит, что отец ваш  у  него  не  появлялся,  -  Левин
почему-то  решил  не  показывать  письмо   Тюнена-старшего,   адресованное
Иегупову.
     - Что же он, испарился?
     - Не думаю.
     - А что вы думаете?
     - Продолжаем искать.
     - Живого или уже мертвого? - жестко спросил Тюнен.
     - Все может быть, - так же жестко ответил Левин, выдвинул ящик стола,
достал папку, извлек из нее фотографии и протянул Тюнену: - Посмотрите.
     Тот недолго разглядывал фотографию, бросил на стол:
     - Что это за допотопная реликвия, и какое она имеет отношение ко мне?
     -  Может,  тут  ваш  прадед  или  дед,   или   какой-нибудь   дальний
родственник?
     - Дед мой умер в тридцатых годах, задолго до моего появления на свет,
- Тюнен опять  взял  фотографию  и  стал  присматриваться.  -  Где  вы  ее
раздобыли?
     - В процессе поисков, - уклончиво ответил Левин.
     - И что это дает для дела? Судя по результатам - ничего.
     - Как знать... Сколько вы пробудете в Старорецке?
     - До конца, - поднялся Тюнен.
     - Устроились с жильем?
     - Да.
     - Оставьте свои координаты.
     - Гостиница "Украина", четыреста тридцать первый номер.
     Левин записал на календаре.
     - Если что, звоните, - уже стоя у двери, сказал Тюнен.
     - Разумеется...
     Было без четверти пять, когда в комнату  к  Левину  ввалился  веселый
Михальченко и с порога выпалил:
     - Шестнадцатого апреля на  квартиру  гражданина  Иегупова  по  адресу
улица Комсомольская, пять диспетчер станции скорой помощи принял вызов.
     - Ты был там, на "скорой"? - Левин встал из-за стола.
     - Только что оттуда. Правда, врача  из  бригады  не  видел.  Выезжала
двадцать четвертая бригада. Фамилия больного Тюнен Георг  Францевич,  1917
года рождения. Диабетическая  кома.  Укололи  инсулин.  От  госпитализации
больной отказался. Посидели, покуда он  пришел  в  себя.  Вы  как  в  воду
глядели.
     - Никуда я не глядел, Иван. Просто  много  лет  занимаюсь  всем  этим
дерьмом. Что же  товарищ  Иегупов  так  нас  морочил?  Старый  человек,  а
неприлично соврал. С чего бы? Ладно, я с ним разберусь... Да, кстати,  был
Александр Тюнен. Недоволен нашими результатами.
     - Недоволен?
     - А чего ты удивляешься? Он заказчик. Его право.
     - Да пошел он!
     - Никуда он не пойдет, а нас послать может...
     Разговор их прервал стук в дверь.
     - Войдите! - сказал Левин.
     В комнату вошел коренастый плотный человек  в  берете,  в  коричневой
сильно потертой кожаной куртке.
     - Моя фамилия Касперский, - сказал он. - Просили  заехать  сюда,  был
рядом, вот подскочил.
     -  Зиновий  Данилович?  Вот  хорошо!  Садитесь,  -  шагнул  навстречу
Михальченко. - Зиновий Данилович, нам кое-что надо уточнить.
     - Уточняйте, - Касперский сел, снял берет, пригладил седые волосы.
     - Дело такое, Зиновий Данилович: 17 апреля вы или  кто-то  по  вашему
паспорту сдал в аэропорту билет до Алма-Аты. Верно  я  говорю?  -  спросил
Михальченко.
     - Верно. Что это вы вспомнили? Сколько времени прошло!
     - Расскажите, пожалуйста, подробней, - попросил Левин.
     - Достался он мне от пассажира. Я ехал по Березовскому тракту.  Возле
рощи голосует мужик. Сумка его  еще  мне  показалась,  больно  красивая  -
зеленая с черным. Сел, назвал адрес.
     - Не помните какой? - спросил Левин.
     - Помню, что на Сербской.  Но  я  остановился  за  углом  возле  кафе
"Каштан", там удобней парковаться. Подъехали. Он говорит:  "Подожди,  шеф,
пятнадцать минут, поедем дальше".  Я  не  хотел,  горел  план,  стоять  не
выгодно. Конец дня, самый час пик, наше время. Но он уломал.  Вышел  он  с
той же сумкой.  "Куда?"  -  спрашиваю.  -  "На  Солнечную,  возле  конного
завода".
     - Как выглядел пассажир? - спросил Михальченко.
     - Молодой, может чуть за тридцать. Крепкий, одет  заметно,  модно,  в
спортивное. Телом на спортсмена и похож. Блондинистый.
     - В котором часу вы взяли пассажира? - спросил Левин.
     - Я ж говорю, конец рабочего дня, час пик, значит где-то  около  пяти
или чуть после... Ну, подъехали. Из машины он не вышел,  полез  в  карман,
вынул деньги, а меж ними авиабилет. Повертел он его  и  говорит:  "Слушай,
шеф, возьми билет, дуй в аэропорт, сдай. До регистрации еще часа  полтора.
Приятель в Алма-Ату должен был лететь, да заболел.  Все,  что  получишь  -
твое. - "А почему сам не сдаешь?" - спрашиваю.  -  "Некогда  мне,  срочная
работа, не поспеваю",  -  отвечает.  Нет,  думаю,  гонит  он  мне  стартер
вхолостую. Я и говорю ему: "Плати-ка наличными, так оно надежней и -  будь
здоров". - "Как хочешь", - говорит. Дает деньги, я  ему  сдачу.  Взял,  не
отказался, вышел из машины, пошелестел в пальцах этим билетом,  вроде  как
раздумывал, сунул его в окно: "На, бери. Мне он все равно уже не нужен". И
ушел. Я подумал: а что,  если  правду  говорил  про  приятеля?  Мотнусь  в
аэропорт, чего добру пропадать? Обратно пустым не поеду  -  оттуда  всегда
пассажиры есть. Паспорт у меня, я документы всегда вожу с  собой:  у  нас,
таксистов, жизнь с приключениями бывает. Вот и сдал я билет.
     - Сколько вы получили? - спросил Левин.
     Касперский назвал сумму.
     - Почему так мало? - вскинул глаза Михальченко.
     - Кассирша предупредила: "Сдаете за два часа  до  вылета.  Удерживаем
двадцать пять процентов"... А что случилось? Может, я чего не так сделал?
     - Все так, Зиновий Данилович, все так.  Спасибо  вам.  Извините,  что
отняли время, - сказал Михальченко. - У вас телефон дома есть?
     - Есть.
     - Оставьте нам, вдруг еще понадобитесь.
     Назвав номер, таксист вышел, держа берет в руке...
     - Ну что, Ефим Захарович, как байка? - спросил Михальченко.
     - Думаешь, таксист изложил заготовленное сочинение?
     - Нет, Касперский, по-моему, не врал. А вот пассажир гнал ему липу  о
приятеле, который не смог улететь, заболел.  Старик  Тюнен,  что  ли,  его
приятель?
     - Едва ли.
     - Достать бы нам этого пассажира, - мечтательно сказал Михальченко.
     - Мы, Иван, живем в эпоху сплошного дефицита, - хмыкнул Левин.  -  Но
подумать надо...



                                    23

     Журнал "Я -  жокей",  который  Шоор  подарил  Левину  в  первое  свое
посещение бюро, Левин ни разу не открыл. Сунул его тогда в кожаную папку с
бумагами, а папку, как обычно, в кейс.  Так  и  таскал  с  собой,  забывая
выложить журнал дома. Сделал это только  сегодня,  когда  полез  в  папку,
чтобы отдать жене талоны на  сахар,  полученные  по  дороге  на  работу  в
домоуправлении.
     Сейчас журнал разглядывали сын и невестка. Жена на кухне беседовала с
внуком, а Левин сидел у окна в кресле  и  читал  газету.  Иногда  до  него
долетали восклицания сына и невестки:
     - Вот это полиграфия! Какие краски! А бумага!
     - И парень хорош. Как сложен!
     - А костюмчики на нем! А лошадки! Пап, посмотри! - сын  повернулся  к
Левину, протягивая ему раскрытый журнал.
     На левой странице крупно была снята шея и голова лошади, под уздцы ее
держал так же крупно до пояса сфотографированный красивый молодой  человек
с сильным, обнаженным торсом. Видно был ветерок.  Светлые  длинные  волосы
отброшены за ухо, голубые глаза смотрели прямо в объектив.  Выражение  его
лица, - крупных губ и глаз - излучали гордость  и  довольство.  На  правой
странице тот же парень сидел  верхом  на  иссине  черной  лошади.  Красиво
контрастировал с нею его яркооранжевый спортивный костюм.
     - Реклама, - сказал Левин, возвращая сыну журнал. - Так сказать, наше
сырье, их технология, - он вспомнил слова Шоора: "Мы делаем с вашим конным
заводом бизнес". - На работе  у  меня  есть  еще  один  номер,  как-нибудь
принесу... Рая! - крикнул он жене. - Я пойду на полчаса прогуляюсь. Что-то
голова болит. - И не дождавшись ответа, вышел в прихожую...
     Левин спускался по лестнице в своем подъезде и  думал:  "Георг  Тюнен
получил наследство, которое ему и не снилось. Теперь  оно  достанется  его
сыну Александру. Уедет он в Германию или нет, но первое, что сделает - там
или здесь, - наверное купит видеомагнитофон, джинсовый костюм и  машину...
Завтра с утра  надо  будет  пойти  к  Иегупову.  Почему  он  соврал?  Чего
испугался?.. Надо, чтоб Михальченко вышел с радиоспортсменом на место, где
тот нашел паспорт. Хорошо бы, чтоб Михальченко уговорил Остапчука пойти  с
ним туда".



                                    24

     Та же убогая квартира на Комсомольской,  дом  пять,  тот  же  мрачный
неприветливый хозяин, в глазах которого мелькнул  испуг,  едва  он  увидел
Левина в дверном проеме.
     - А я опять к вам,  Антон  Сергеевич,  -  Левин  не  стал  дожидаться
приглашения, а направился в глубину комнаты.
     - Что еще? - спросил Иегупов. - Я сказал тогда все, что знал.
     - Да нет, Антон Сергеевич. Ведь Тюнен был у вас.
     - С чего вы взяли? - тяжелые сильные  руки  старика  начали  суетливо
перекладывать на столе предметы.
     -  На  станции  скорой  помощи  документально   зафиксирован   вызов,
сделанный пятнадцатого апреля по вашему адресу. Сделан  он,  как  записано
там, Иегуповым к больному Тюнену.
     - Да, и Георг был у  меня,  и  скорую  я  вызывал.  Худо  ему  стало,
сознание потерял.
     - Почему же вы скрыли от меня?
     - Испугался.
     - Чего?
     - Вы сказали, что он пропал. А в таких делах  в  свидетели  лучше  не
попадать. Кроме меня в Старорецке у  него  нет  никого.  Вот  по-вашему  и
выйдет, что кругом я виноват. Да еще если его убили, не дай Бог.
     - Я ищу не виновника чего-то, а Георга Тюнена.
     - Как же я докажу свою невиновность?
     - Давайте попробуем вместе.
     - Пробуйте, - пожал плечами Иегупов, как бы  не  веря  в  искренность
намерения Левина.
     - Когда и в котором часу Тюнен ушел от вас совсем?
     - В день отъезда, семнадцатого. Мы вместе из дому вышли.
     - Вы хорошо помните число?
     - Да. В этот день я ходил в амбулаторию закрывать бюллетень.
     - Давайте вспомним  этот  день  подробней.  Итак,  самолет  Тюнена  в
девятнадцать пятьдесят. Вещей у него много было?
     - Нет, легкий чемоданишко.
     - Он поехал в центр к агентству, чтоб оттуда рейсовым  отправиться  в
аэропорт. Так?
     - Нет. Мы вышли вместе, я поднес ему чемодан  до  рощи,  растолковал,
как идти дальше. От меня так ближе в аэропорт. За рощей шоссе,  там  часто
ходит автобус. Дальше я его провожать не мог, у меня на пять был  талон  к
врачу.
     - В котором часу вы вышли из дому?
     - В десять или пятнадцать минут пятого.
     - К врачу не опоздали?
     - Нет. Мне от рощи до амбулатории двадцать минут хода.
     - Тюнен был одет в плащ?
     - Натянул только шляпу. Было тепло. Плащ он нес в руке.
     - Вы не знаете, денег с собой у него много было?
     - Не спрашивал. К чему мне знать про чужие деньги.
     - А какая у вас пенсия, Антон Сергеевич?
     - Восемьдесят семь рублей.
     - Значит у входа в рощу вы попрощались и больше не виделись?
     - Больше не виделись.
     - Он не оставлял вам для передачи кому-нибудь письма, записки, просто
устной просьбы. Может быть, забыл какую-нибудь вещицу у вас?
     - Ничего такого не было... Разве что бутерброд. Приготовил в  дорогу,
я еще покупал ему диабетический хлеб. Сказал, что всегда в  кармане  носит
кусочек такого хлеба. В тот день завернул он его в  бумажную  салфетку,  а
взять с собой забыл. Я, когда вернулся, гляжу,  лежит  этот  бутерброд  на
столе.
     - Когда "скорая" прибыла, что делал врач?
     - Два укола. Потом сидели долго ждали, пока Георг придет в себя.
     - Госпитализировать не предлагали?
     - Предлагали. Отказался Георг.
     - Антон Сергеевич, а вы бы смогли узнать плащ Тюнена?
     - Наверное.
     - Если мы найдем этот плащ, обратимся к вам. Не возражаете?
     - Лучше вы найдите Георга.
     - Этим мы и занимаемся.
     - Антон Сергеевич, а почему вы так испугались моего  прихода,  нашего
разговора?
     - Пуганный я. Жизнь эту вдоль и поперек знаю.
     - С сыном Тюнена, Александром, вы не знакомы?
     - Нет.
     - Антон Сергеевич, а вы где работаете?
     - Садовником на конном заводе... Что у вас еще? Я спешу.
     - Пожалуй, все.
     - Куда мне зайти, чтоб узнать, как у вас  дальше  с  Георгом  пойдет,
отыскали или нет? - спросил Иегупов.
     - Я вам сообщу, обещаю. К тому же письмо его к  вам,  которое  вы  не
получили, у меня. Хотите прочитать?
     - Да что мне теперь? Он мне его пересказал. И поболе того.
     - Про наследство?
     - Да. Брать он его не хотел, наследство это. А зря.
     - Почему?
     - "Ни к чему оно мне, - сказал. - И  дом  этот,  и  деньги.  Помирать
скоро. И не хочу, чтоб Сашку сманило оно". Так и сказал,  -  Иегупов  взял
свою тяжелую палку с отполированной ручкой...
     Вышли вместе, у подъезда попрощались и разошлись в разные стороны.


     - Некогда мне, Иван, еще и в ваши  дела  встревать.  Ты  посмотри,  -
Остапчук показал на письменный стол, заваленный бумагами.  -  Без  продыху
сижу. Возьми вон сводку за сутки, прочитай: два угона за минувшую ночь,  в
дискотеке подрезали какую-то девку, три квартирные кражи  залепили.  А  ты
мне еще своего немца подвешиваешь.
     - Как бы он не стал твоим, - подмигнул Михальченко.
     - Не каркай, не цыганка. Да и транспорта у меня нет сейчас,  забрали,
погнали куда-то склад опечатывать, там недостача миллионов на двадцать.
     - Я на колесах, это у нас час займет, не  больше,  обещаю.  Спортсмен
уже в машине сидит.
     - Ну зачем я тебе там? - взмолился Остапчук.
     - Как-никак, это уже следственное  действие.  А  при  тебе  мы  вроде
ничего не нарушаем, все в рамках закона, мы как бы не сами по себе, а  при
власти, при тебе, значит. Так Левин научил.
     - Этот еврей тебя законам обучит.
     - А ты как хотел? - засмеялся Михальченко. - Он прокурорский.
     - Смотри, какой ты законник стал, как ушел от нас, -  Остапчук  сгреб
бумаги, запер в сейф. - Пошли, что ли? Зараза ты, Иван, липучая.
     - Отслужу, Федорович, ей-богу за мной не пропадет.
     - Отслужишь! Как бы ни так! Живым немца отыщешь - бабки  огребешь,  а
мертвым - мне его спихнешь: заводи дело, Остапчук, труп  -  это  по  твоей
части...
     Они спускались по лестнице, вышли  из  подъезда.  У  бровки  тротуара
стоял  "уазик",  за  рулем  сидел  Стасик,   а   на   заднем   сидении   -
спортсмен-радист, нашедший паспорт Тюнена...
     Подъехали к роще со  стороны,  которую  указал  спортсмен,  пошли  по
просеке.  Роща  была  старая,  березы  толстые,  с  посеревшей  корой,   с
отслоившейся на многих стволах берестой и шелухой тонкой пленки. Спортсмен
вел их уверенно, ни разу не сбился с маршрута, углубившись в березняк,  то
и дело подсказывал:
     - Налево, прямо, опять налево. Вон ту башню видите? Держите на нее.
     Они продирались сквозь заросли.  Иногда  в  просветах  меж  деревьями
проглядывали  кирпичи  далекого   здания.   Это   была   высокая   круглая
водонапорная башня, возведенная еще в конце прошлого  века.  Она  пережила
революцию и войны, отслужила свое: сложенная из крепкого красновато-сизого
кирпича, заброшенная, так и  осталась  она  торчать  в  роще  недалеко  от
просеки ничейным строением, - никому не  приходило  в  голову  рушить  ее,
бесхозную, пустую, или  выдалбливать  кирпичи  для  какой-нибудь  стройки,
намертво слитые в блоки могучим цементом...
     Прошло  минут  двадцать,  прежде  чем  спортсмен  вывел  их  на  едва
приметную тропинку, а затем свернув с нее  метров  на  десять  в  сторону,
остановился и указал на куст:
     - Вот здесь. Паспорт лежал не  под  кустом  на  земле,  а  на  нижних
ветках.
     - Похоже, его не положили, а швырнули. Он за  ветки  и  зацепился,  -
заметил Михальченко.
     - Тот, кто это сделал, не пришел сюда специально. Паспорт можно  было
выбросить и в мусорную урну, и в решетку водосточного люка, и куда угодно,
чтобы сразу от него избавиться, - сказал Остапчук.
     - Что ты имеешь в виду? - спросил Михальченко.
     - А то, что он попал в руки этому человеку где-то здесь, и по  дороге
отсюда он его и зашвырнул в кусты.
     - Куда ведет эта тропинка? - спросил Михальченко и у спортсмена.
     - Она соединяет шоссе с просекой.
     - А просека?
     - С одной стороны начинается у сквера, пересекает всю рощу  и  другим
концом тоже выходит к шоссе.
     - Которое ведет к аэропорту? - спросил Остапчук.
     - Да.
     - Ну и что? - Остапчук посмотрел на Михальченко.
     - Покумекаем, - ответил тот. - Поехали.
     Тем же путем возвращались к машине.
     - Что у тебя с этим делом? С  Басиком?  -  тихо  спросил  Михальченко
Остапчука.
     - Вроде видели его в Боровичах.
     - Далеченько. Чего он туда махнул?
     - Разберемся...


     - Остапчук прав, - сказал Левин. - Если не соврал  мне  Иегупов,  что
проводил Тюнена до начала просеки, значит  Тюнена  кто-то  настиг  на  ней
где-то посередине, по пути к шоссе. Вряд ли этот "кто-то" пришел бы в рощу
из города специально, чтоб избавиться от паспорта Тюнена. Это  можно  было
сделать в городе в любом месте. Паспорт попал к неизвестному нам  человеку
в руки там, в роще. Там он  его  и  выбросил,  возможно,  забрав  из  него
авиабилет. Да, Остапчук прав. Когда ломбард откроют?
     - Я справлялся. Сказали "на  днях".  Наша  точность!  Простой  у  нас
получается, - огорченно сказал Михальченко.
     - Не будет простоя, Иван Иванович. Звонил отставной полковник  Кукин.
Откликнулся на объявление в газете. Из "Комиссионторга" его переадресовали
к нам. Плащ купил он. Надо выяснить, тот ли этот плащ. Вот так.
     - Смотри-ка! А я ведь на этом поставил крест! - оживился Михальченко.
     - Ты уж забери этот крест, нам с тобой его еще нести и нести. А  пока
что связывайся с Кукиным. Вот координаты,  -  Левин  протянул  Михальченко
листок бумаги...


     После полудня Михальченко отправился в санчасть на процедуры:  массаж
и озокеритные ванночки для руки. Постепенно рука оживала, контрактура  все
меньше и меньше сковывала пальцы. Может все шло бы быстрей, если  б  ходил
на процедуры ежедневно, как и  положено.  Но  случалось,  из-за  занятости
пропускал два-три дня в неделю. Он понимал, что в итоге придется  идти  за
третьей группой на ВТЭК...
     В коридое санчасти он увидел сидевшего на стуле Остапчука.
     - Ты чего здесь? - удивился Михальченко,  опускаясь  на  пустой  стул
рядом.
     - Зуб. Всю ночь не спал, хоть на стену лезь.
     - А чего ждешь?
     - Там есть больной, - кивнул  Остапчук  на  дверь,  за  которой  выла
бормашинка.  -  Мне,  наверное,  тоже  сверлить  будут?  -  словно  ожидая
утешения, спросил Остапчук. - Боюсь, зараза. Больно, говорят.
     - Ты что, первый раз к зубному?
     - Первый.
     - Слышь, Максим, ты мне сказал, что Басика засекли  в  Боровичах,  не
идет у меня одна думка из головы. Басик, как я понял, добывает оружие  для
этого кавказца. В Боровичах в 1941 был УР [укрепрайон].  Там  шли  сильные
бои с немцами. По сей день  пацаны  находят  винтовки,  гранаты,  немецкие
автоматы. Живы еще люди, которые знают в  лесах  места,  где  этого  добра
погуще. За хорошие бабки, а тут Басик скупиться не станет,  сводят  его  в
лес, подскажут, где искать.
     - Кишка у него тонка, у Басика, допереть до этого. Да  и  не  так  уж
мало он взял в школе ДОСААФ.
     - Не скажи. На параше посидишь - до чего хочешь додумаешься. А  разве
ты не читал в газете, что на Смоленщине и еще где-то, где  бои  с  немцами
большие шли, пацаны оружие и боеприпасы находили, а потом  туда  уголовный
элемент потянулся?
     Из кабинета стоматолога вышел больной, держась за щеку.
     - Входите! - раздался голос из кабинета.
     - По мою душу, - вздохнул Остапчук, поднимаясь.  -  Ты  про  то,  что
говорил, пока помалкивай. Тут  крепко  подумать  надо,  а  потом  можно  и
руководству доложить...
     Михальченко пошел в конец коридора в процедурную.


     Через час Остапчук шел из санчасти домой. Хотелось  скорее  добраться
до постели и заснуть. Болела губа, надавленная рукояткой  зеркальца,  ныла
десна, в голове гудело от  мучений  минувшей  бесонной  ночи  и  от  визга
бормашины во рту. Но прежней - дергавшей, бившей в висок и  в  железу  под
челюстью  боли  уже  не  чувствовал.   Остальное   можно   было   терпеть,
"переспать", как сказал он себе.
     Остапчук шел и думал о том, о чем говорил ему час назад  Михальченко,
и постепенно соглашался, что в рассуждениях приятеля имелся резон. К концу
дороги он  уже  вовсе  увлекся  версией  Михальченко,  она  заслонила  все
остальные возможные поводы, вдруг погнавшие Басика в Боровичи...
     Человек совершает роковые ошибки по  многим  причинам:  по  глупости,
из-за упрямства, из-за неспособности  мыслить  логически,  из-за  неумения
обуздать эмоции, из-за отсутствия профессионализма  при  решении  какой-то
задачи. Перечень  можно  продолжить.  Капитан  Максим  Федорович  Остапчук
совершил свою роковую ошибку сейчас. Его мотивацию нельзя объяснить  ничем
из  вышеперечисленного.  Просто   он   очень   устал   вообще,   издергала
каждодневная работа по двенадцать-четырнадцать часов,  измучил  быт  самой
службы: постоянное отсутствие машины в самый нужный момент, незащищенность
своя и подчиненных, вечная оглядка на  несовершенные  законы,  примитивное
техническое   оснащение,   которое   надо   беспрерывно   чинить,   низкая
квалификация иных коллег. Трактор и тот  от  такой  жизни  развалится  или
потянет не в ту борозду. А нынче Остапчук был  к  тому  же  в  разобранном
состоянии из-за корчившей всю ночь зубной боли. Все вместе  взятое  сейчас
как бы достигло критической массы и потянуло грузом  на  дно  усталости  и
неосознанного безвольного желания уцепиться за  что-нибудь,  что  казалось
складным, очевидным,  простым  и  потому  может  быть  надежным.  И  таким
надежным увиделась версия Михальченко, поскольку иного  ясного  объяснения
появлению Басика в Боровичах  Остапчук  не  имел.  Так  и  была  зачата  в
сознании Максима Федоровича ошибка, ставшая роковой...



                                    25

     - Это квартира Кукиных? - спросил Михальченко, прижав  трубку  к  уху
плечом и распрямляя запутавшийся шнур.
     - Да. Кто изволит интересоваться?
     - Мне бы Павла Никифоровича, - попросил Михальченко.
     - Я у телефона, - ответил густой шершавый баритон.
     - Павел Никифорович, вас беспокоит директор оперативно-сыскного  бюро
"След" Михальченко.
     - Что за бюро такое?
     - Это я вам расскажу при встрече. А повидать мне вас необходимо.
     - По поводу чего?
     - Вы откликнулись  на  объявление  "Комиссионторга".  Это  связано  с
плащом, который вы купили.
     - Был такой эпизод. - Наступила пауза. -  Хорошо,  приезжайте.  Улица
Листопадная, шесть, квартира сто двенадцать. Это на Колпаковке.
     - Буду через полчаса...
     Кукин оказался высоким стройным  человеком  лет  шестидесяти  пяти  с
совершенно седой пышной шевелюрой. Идя за  ним  по  коридору,  Михальченко
обратил внимание на его легкую походку и на  ровную  спину.  Весь  он  был
какой-то свежий, сияющий в куртке из тонкого коричневого сукна  с  широким
шалевым воротником из серой ткани. Ступал по ковровой дорожке, обутыми  не
в домашние шлепанцы, а в черные, глянцево блестевшие туфли. И  в  комнате,
куда он завел Михальченко, тоже все светилось чистотой  -  покрытый  лаком
паркет, чистые окна, ни пылинки на простой  полированной  мебели  местного
изготовления.
     - Садитесь, - Кукин указал на кресло, подождал, пока Михальченко сел,
и сам опустился в такое же. - Так что же это у вас за бюро?
     Михальченко рассказал.
     - Неплохо придумано, неплохо. Милиция не справляется.
     - Что поделать, - сказал Михальченко. - Я мог бы взглянуть  на  плащ,
Павел Никифорович?
     - Это несложно, - Кукин вышел в другую комнату и вернулся  с  плащом,
надетым на вешалку.
     Повертев плащ, Михальченко подумал, что по описанию  он  совпадает  с
тем, которое дал сын Тюнена. Но это еще ничего не значило, таких импортных
плащей могло быть тысячи.
     - А в чем, собственно, дело? - спросил Кукин, аккуратно опуская  плащ
на диван.
     - Мы ищем пропавшего человека. Он мог быть одет в этот или в такой же
плащ. Павел Никифорович, в каком комиссионном вы купили плащ?
     - Напротив главпочтамта, через скверик, знаете?
     - Знаю. А у вас не сохранился ярлык, который комиссионщики  прищивают
к принятым вещам?
     - Должен быть, - он открыл бар в серванте, взял деревянную шкатулку с
резной крышкой и стал рыться в бумажках.
     "Я бы этот ярлык давно выбросил, -  подумал  Михальченко,  глядя  как
Кукин перебирает какие-то листки. - Господи, ну  зачем  он  ему?  Нет  же,
хранит! Вроде Остапчука".
     - Вот, - протянул Кукин.
     К ярлыку скрепкой была приколота какая-то белая картонка  размером  с
два спичечных коробка, обернутая в прозрачный целлофан, на обороте он  был
прихвачен полосками лейкопластыря. На картонке  красивым  каллиграфическим
почерком было выведено: "А(II) Rh +  положительная.  Каз.ССР,  Энбекталды,
ул. Жолдасбая Иманова, 26".
     "Это же адрес Тюнена! - вспомнил Михальченко. - Но что за формула?"
     - Что это? - спросил он Кукина.
     - Видите прорезь в подстежке? Это карман. Видно владелец плаща  сунул
картонку туда, но промахнулся.  А  когда  я  отстегнул  подстежку,  она  и
выпала.
     "Отставничок ты мой дорогой!  -  Михальченко  готов  был  расцеловать
Кукина. - А я, сукин сын, еще посмеялся над тобой, что бумажки собираешь!"
     - Я могу взять это на некоторое время?
     - Разумеется. Видите, хорошо, что я сохранил. Штабная работа приучила
к бумагам относиться уважительно.
     -  Конечно!..  И  еще  один  вопрос,  Павел  Никифорович:  если   нам
понадобится, вы сможете приехать к нам с плащом? Для опознания.
     - Позвоните. Я приеду.
     - Большое вам спасибо. Извините, что побеспокоил.
     - Ничего. Дело серьезное, рад помочь. Во всем должен быть порядок.



                                    26

     Левин сидел в кабинете заведующей поликлиническим отделением  седьмой
городской больницы. Входили и выходили сотрудники, звонил телефон,  пришла
старшая медсестра, потом  бухгалтер  объединенной  бухгалтерии.  Никак  не
удавалось  начать  разговор.  Был  понедельник.  Только   что   окончилась
"пятиминутка", длившаяся около часа,  а  Левин  по  неопытности  пришел  к
девяти и проторчав все это время в коридоре под дверью, попав, наконец,  в
кабинет, все еще не мог приступить к делу. Но вот заведующая заперла дверь
и усаживаясь, вытянула сигарету из кармана халата,  закурила  и,  выпустив
сложенными трубочкой большими губами долгую струю дыма, произнесла:
     - Приходится запираться, иначе поговорить не дадут. Я  вас  слушаю...
А, знаете, мне ваше лицо знакомо! Вы у Панчишиных на дне рождения не были?
     - Нет, - Левин не знал, кто такие Панчишины.
     - Но где-то мы с вами встречались! У меня на лица память хорошая.
     - Встречались. И не раз. По делу  о  криминальном  аборте.  Гинеколог
Барабаш. Восемнадцатилетняя девочка умерла.
     - Совершенно верно! Неужели опять что-нибудь?!
     - Слава Богу, нет. Все проще, - и он сказал:  -  Семнадцатого  апреля
больной  Иегупов  Антон  Сергеевич,  1918  года  рождения,  проходил  ВКК,
закрывал  бюллетень.  Талон  у  него  на  семнадцать  часов.  Хотелось  бы
уточнить, был ли он действительно в этот день на  ВКК  и,  если  возможно,
время. У вас в отчетности это как-то может быть отражено?
     - Чего-чего, а бумаг хватает. Как вы говорите фамилия?
     - Иегупов Антон Сергеевич.
     Она записала.
     - А чем он болел? - спросила.
     - Он хромает, ходит с палкой. Полагаю, хроник и лечился у хирурга.
     - Постараюсь выяснить. Дату его посещения проверить несложно. Тяжелее
уточнить время визита. Все-таки прошло столько месяцев.
     - Я понимаю.
     - Как мне с вами потом связаться?
     - По телефону, - и Левин назвал номер. - Фамилия моя Левин.
     Она прикурила погасшую сигарету, два раза сильно затянулась  и  вмяла
красивыми пальцами окурок в пепельницу...


     В кабинете у Михальченко долго звонил телефон. Отложив газету,  Левин
направился туда, но пока шел по коридору, звонок умолк и теперь уже звонил
его, Левина, телефон. Он вернулся, схватил трубку, однако уже  раздавались
короткие гудки. Выглянув в окно, Левин увидел, что их  "уазика"  на  месте
нет. Значит, Михальченко куда-то укатил...
     Он развернул следующую газету. Из нее выпал конверт.
     "Что за дурацкая манера вкладывать письма в газеты,  -  посетовал  он
мысленно. - А если я не стану читать эту газету, выброшу? И это уже  не  в
первый раз!"
     Письмо было от секретаря Анерта.

     "Уважаемый господин Левин!
     До отъезда в Канаду господин  Анерт  приготовил  для  Вас  документы.
Несколько задержались с ними, поскольку переводчик был в отпуске.  Посылаю
Вам их ксерокопии.
     С уважением К. Больц"...

     Те же цветные красивые пластмассовые скрепки, та же прекрасная бумага
и четкий шрифт компьютерного печатающего устройства...
     Из дневника Кизе за 24 марта 1928 г.

     "...Советник доктор Клеффер, уехавший в Вену несколько лет назад, как
в воду канул. Два или три раза я заходил к нему в бюро,  но  там  какие-то
новые люди, они ничего о нем сообщить не могли.  В  квартире,  которую  он
занимал,  тоже  живут  другие,  домовладелец  сообщил,  что   контракт   с
господином Клеффером истек. Все эти годы у меня было много  работы,  новое
время, новые люди, и о советнике Клеффере я постепенно забыл.
     Однако вчера он вдруг объявился.  Позвонили  из  больницы  Громберга,
попросили, чтоб я приехал:  меня  срочно  хочет  видеть  советник,  доктор
Клеффер. Я поехал. Пока я шел с лечащим врачом по  длинному  коридору,  он
сообщил, что Клеффер смертельно болен, у  него  рак  легкого,  протянет  в
лучшем случае месяц. Мы вошли в палату и врач оставил нас  вдвоем.  Палата
одноместная. Клеффер лежал у окна.  Он  показался  невероятно  исхудавшим,
почти древним стариком, кости лица, казалось, вот-вот прорвут  истонченную
серовато-восковую  натянувшуюся  кожу,  выпирал  огромный  лоб   костяного
желтого цвета. И только живые умные глаза следили за моим  лицом,  как  бы
улавливая, какое впечатление произвел на меня его вид. Я  присел  на  стул
рядом с кроватью. Клеффер взял мою руку  в  сухую  холодную  ладонь,  и  я
ощутил прикосновение мертвеца.
     "Ты удивлен, как я тебя разыскал? По моей просьбе позвонили  старшему
лейтенанту Каммериху... Ты ведь с ним когда-то дружил... У  него  я  узнал
твой телефон... Слушай, Алоиз...  Жить  мне  осталось  месяц...  Я  должен
выполнить обещание, которое когда-то дал тебе. Тем самым очистить  и  свою
совесть... Мне тяжело говорить,  задыхаюсь...  -  он  выпустил  мою  руку,
прикрыл глаза и какое-то время  лежал,  провалившись  в  беспамятство  или
заснув. Я даже испугался, не умер ли он. Но он пришел в себя и повторил: -
Мне тяжело говорить... Поэтому хочу успеть сказать тебе  главное:  Иегупов
негодяй... Обыкновенный бандит... Не имей с ним  никаких  дел...  Берегись
его... Он и меня обманывал... Всех нас... Вот здесь  в  тумбочке  книга...
Прочитай... Остальное узнаешь из моего письма.  Тебе  перешлют  его  после
моей смерти... Такова моя воля... Теперь уходи..." - И  он  снова  впал  в
долгое забытье...
     Я достал книгу из тумбочки. Называлась  она  "Расследование  убийств.
Методика. Рекомендации. Истории". Издана в "Рютте-Ферлаг" в 1927  году.  В
аннотации сказано: "Книга эта переведена с русского. Первое  издание  было
осуществлено в Советской России издательством "Знамя труда". Затем  автор,
советский  криминалист  В.  Агафонов,  порвавший  с  ЧК,   эмигрировал   в
Германию".
     Взяв книгу, я последний раз взглянул на советника доктора Клеффера  и
ушел"...


     Пожалуй, это была  одна  из  самых  полезных  информаций,  полученных
Левиным от Анерта. В ней имелась ссылка на конкретный документ, на  книгу.
Фамилия автора - В. Агафонов - была Левину незнакома, хотя он знал имена и
работы многих известных следователей-криминалистов двадцатых годов. Имя В.
Агафонова скорее всего  предали  забвению  однажды  и  навсегда  по  одной
причине: он эмигрировал в Германию. Этого по тем временам было достаточно.
Книгу, понимал Левин, искать в частных библиотеках своих коллег,  пожалуй,
бессмысленно. От криминалистов своего поколения,  имей  они  ее,  он  хоть
однажды бы да услышал фамилию автора. Скорее всего она может быть  в  двух
библиотеках: университетской или Академии наук. Если  она  там  есть,  то,
вероятней всего, в спецфондах. Сейчас попасть  туда  уже  не  проблема.  А
Анерта надо попросить поискать в бумагах его дяди письмо Клеффера, которое
должно было быть вскрыто  после  его  смерти,  либо  содержание  письма  в
дневниковых записях за вторую половину 1928 года.
     И Левин принялся печатать письмо в Мюнхен...


     Ломбард  наконец  открылся.  С  силой  толкнув  тяжелые  застекленные
металлические двери, Михальченко вошел. В правом углу  узкого  темноватого
помещения находилась конторка, за которой сидела пожилая худощавая женщина
с хорошо уложенными и в меру подкрашенными светлыми волосами. Она  подняла
на него глаза.
     - Вы заведующая? - поздоровавшись, коротко спросил Михальченко.
     - Я. В чем дело?
     - Вам звонил Якимович из Ленинского райотдела  милиции?  -  сблефовал
Михальченко.
     - Нет.
     -  Моя  фамилия   Михальченко,   -   он   достал   красную   книжечку
удостоверения, махнул ею и тут же сунул в  карман.  -  После  семнадцатого
апреля  вам  был  сдан  мужской  плащ,  пятидесятый  размер.  Темно-синий,
импортный, на меховой подстежке. Она крепится на "молнии". От вас  он  был
анонимно передан в комиссионный номер двенадцать.  Мне  необходимо  знать:
кем он был сдан и какого числа точно. Когда вы сможете поднять  документы?
- он говорил с напором, не давая возможности перебить себя.
     - Рыться надо долго, - спокойно ответила заведующая.
     - Я зайду через час.
     - Лучше после перерыва. В перерыв я и поищу.
     - Хорошо. В три я буду, - он  вышел,  уверенный,  что  его  деловитая
настырность впечатлила.
     Два с половиной часа он скоротал, съездив  в  финотдел  за  какими-то
бланками и выстояв  очередь  в  сберкассе,  чтоб  уплатить  по  счетам  за
телефонные переговоры.
     Ровно в три Михальченко вошел в ломбард. Заведующая сидела на том  же
месте, словно и не поднималась с него с момента ухода Михальченко.
     - Как наши дела? - спросил он, подходя к конторке.
     - По-моему, я нашла то, что вы просили. Восемнадцатого  апреля  такой
плащ был сдан гражданкой Лынник. Вот данные по ее паспорту,  -  заведующая
протянула листок бумаги.
     "Лынник Ольга Викторовна, проживает по ул. Шевченко, 17,  кв.  8",  -
прочитал Михальченко.
     - Почему же она не выкупила плащ своевременно? - спросил он.
     - Вот этого я уже не знаю. Срок прошел, и мы его сдали для реализации
через комиссионный.
     - Сколько же она за него у вас получила?
     - По минимуму, - и назвала цену.
     - "Странно,  -  подумал  Михальченко.  -  Новый  импортный  плащ!  По
нынешним ценам на барахолке и у фарцовщиков такой втрое дороже".
     - Что еще? - спросила заведующая.
     - Все! Спасибо! - Михальченко схватил бумажку так, словно  заведующая
могла передумать. - Все в порядке, - повеселел он. - Задал я вам хлопот!
     Она равнодушно пожала плечами, ей было  наплевать  на  реакцию  этого
здоровенного  детины,  внезапно  перешедшего   от   нагловатого   тона   к
благодарно-любезному.
     Попрощавшись, он вышел, уселся в машину:
     - Стасик, домой! Везем подарок Ефиму Захаровичу!


     Но Левина в бюро Михальченко не застал.
     "Сейчас мы установим возраст Ольги Викторовны Лынник и все остальное,
- сказал он себе и взялся  за  телефонную  трубку.  -  Хотя  спрашивать  о
возрасте женщины неприлично, но в данном случае мы ведь  не  у  нее  будем
спрашивать, а? Потом попросим  участкового  дополнить  нам  портрет  Ольги
Викторовны". - Он позвонил в справочное бюро УВД.
     Через полчаса он уже знал, что Ольга  Викторовна  Лынник,  1962  года
рождения,  замужем,  работает  барменшей  в  гриль-баре  "Голубой   день".
Михальченко  отправился  туда.  Он  помнил  этот  гриль-бар  в  пятнадцати
километрах от города, в зоне отдыха в  старом  сосновом  бору  с  прудами,
когда в субботу  и  воскресенье  горожане  ездили  отдыхать  автобусами  и
электричками - в эти дни въезд в зону отдыха частному  автотранспорту  был
запрещен.   В   бору   располагалось   несколько    пионерских    лагерей,
реабилитационное отделение  для  перенесших  инфаркт.  Заведение  общепита
"Голубой день", сооруженное из сборных древесно-стружечных плит,  работало
только летом. Сегодня, в будни, сюда можно было ехать машиной.
     - Налево, по просеке, - сказал Михальченко шоферу. - Бывал здесь?
     - Нет, - ответил Стасик.
     - Вон флигелек. Подваливай к нему.
     Народу в единственном зальчике оказалось немного. Быстро оглядевшись,
Михальченко  увидел  за  стойкой  бара  молодого  парня  в  белом  халате,
наливавшего в мензурку из коньячной бутылки.  Слева  от  него  за  стеклом
вращались на трех вертелах бройлеры.
     - Что будете заказывать? - подошла официантка.
     - Одного красавчика, только пополам, два салатика, помидоры резать не
надо, целиком. Бутылочку минеральной.
     - Водку, коньяк?
     - Кофе. Два.
     Михальченко вышел, позвал Стасика.
     - Навернем по курочке. Садись.
     - Я уже позавтракал, спасибо, Иван Иванович,  -  деликатно  отказался
шофер.
     - Я тоже завтракал. Но от такой еды в  наши  дни  грех  отказываться,
втолкнем.
     Официантка  принесла  воду,  салаты  и  исходившего   вкусным   паром
цыпленка.
     - Что это Оли не видно? - спросил ее Михальченко,  кивнув  на  стойку
бара.
     - В отпуске.
     - Жаль. Я ее земляк.
     - Из Богдановки?
     - Вот ехали мимо, я в  командировку,  думал  повидать.  А  когда  она
должна вернуться?
     - Ей выходить с понедельника.
     - Поехала позагорать? Ну, правильно. Красивой женщине да еще  хороший
загар... В Сочи, конечно?
     - Нет, в Коктебель.
     - Что это в такую глухомань?
     - Она уже несколько лет ездит туда с Леней Локотком. Он на сезон, она
приезжает к нему на месяц.
     - Тогда другое дело. Я тебя, Стасик, обязательно с Олей познакомлю, -
повернулся Михальченко к шоферу. - Ты же у нас холостяк.
     - Зато Оля замужем, - засмеялась официантка.
     - Все-таки за Леню вышла, - воскликнул Михальченко.
     - Нет. Она за Володю вышла. А Леня  -  старая  любовь.  Только  между
нами, сболтнула я.
     - Дело житейское. Но я - молчок,  -  улыбаясь,  Михальченко  приложил
палец к губам. "Вот, где ты,  Локоток,  выплыл!"  -  вспомнил  он  рассказ
Виктора Вялова о парне, сдававшем иногда квартиру.
     - Я вас где-то видела, - не торопилась отходить официантка, пока  они
разрывали руками горячее куриное мясо и  поливали  его  острой  приправой,
отложив совершенно тупые ножи.
     - Бывал  я  здесь,  бывал,  -  мечтательно  вздохнул  Михальченко.  -
Проездом.
     - Приятного аппетита, - официантка наконец отошла.
     - Рубай, - подмигнул Михальченко Стасику. - Потратились  мы  не  зря,
хоть и Олю не застали.
     - Она действительно красивая, Иван Иванович?
     - В глаза ее не видел.
     - Ну, вы даете!
     - Что поделать, Стасик. У каждой профессии есть свои издержки...
     Поев, выпив водянистый  кофе,  оставив  щедрые  чаевые  разговорчивой
официантке, они вышли.
     - Куда теперь? - спросил шофер.
     - В город. На сегодня  хватит  впечатлений,  -  Михальченко,  вытерев
бумажной салфеткой жирные пальцы и губы, швырнул ее в траву.


     Было без десяти  шесть,  когда  в  комнату  к  Левину  вошел  веселый
Михальченко:
     - Воды! - закричал он, хватая сифон и наливая полный стакан.
     - Что это тебя так уморило? - спросил Левин.
     Выпив залпом, шумно выдохнув, Михальченко поставил стакан.
     - Объелся жареным бройлером, соус к нему очень острый.
     - Где это тебя угощали и за что?
     - В гриль-баре "Голубой день", где работает барменшей Оля  Лынник.  А
угощал я сам  себя.  Дороговато,  но  вкусно,  -  перестав  вышагивать  по
комнате, он уселся в кресло напротив Левина.
     - А кто такая Оля Лынник? Сомнительные знакомства заводишь, Иван.
     - Это дама, которая сдала в ломбард  плащ  Тюнена,  но  выкупать  его
почему-то не стала, и он был продан через комиссионный.
     - Ты виделся с нею?
     - Нет. Она в отпуске, укатила с хахалем  в  Коктебель.  При  живом-то
муже! В понедельник выходит на работу.  Это  первое  блюдо.  А  на  второе
кое-что погуще:  ее  хахаль  -  Леонид  Локоток.  Малый  мутный.  Когда-то
фарцовал по-крупному. Вроде  завязал.  Осторожный,  ведет  себя  тихо.  Но
иногда, на время отъездов, сдает квартиру. По надежным рекомендациям.
     - Почему ты уверен, что эта Оля сдала именно  тот  плащ,  который  мы
ищем.
     - Я видел его у Кукина.
     - Таких плащей может быть тысячи.
     - Есть кое-что и на десерт, Ефим Захарович. Эту штуку Кукин обнаружил
в  плаще,  -  Михальченко  положил  перед  Левиным   картонку,   обернутую
целлофаном.
     - Да, адрес Тюнена, - повертев картонку, сказал Левин.
     - Только не пойму, что за формула на ней.
     -  Формула?  -  задумался  Левин,  потирая  пальцем  по   поверхности
целлофана, словно таким манером хотел нащупать ответ. - Это, Иван,  похоже
на группу крови владельца картонки. Некоторым поликлиники ставят  штамп  в
паспорт, а многие пожилые и больные люди носят вот такие бумажки на всякий
случай... Что ж, ты сегодня  заслужил  бройлера.  Я  готов  оплатить  тебе
половину его стоимости.
     - Что будем делать?
     - Ждать, - когда эта Лынник вернется из отпуска. Она нам очень нужна.
Проведем опознание плаща, хотя особой  нужды  в  этом  уже  нет,  -  Левин
показал на картонку. - Она подтвердила, чей это плащ.



                                    27

     Очень уж не хотелось Михальченко опять беспокоить Виктора Вялова.  Да
еще в субботний день. Но Леонид Локоток, сдававший по словам Вялова иногда
свою квартиру  разному  залетному  люду,  и  к  которому  Вялов  не  хотел
направлять Басика, искавшего временное  пристанище  для  своего  гостя  из
Еревана, этот Локоток оказался любовником барменши из гриль-бара  "Голубой
день". Возможно, Вялов  знает  что-либо  об  этой  связи,  и  какая-нибудь
информация от него окажется полезной. А может и пшик получится: либо Вялов
ничего не знает, либо не захочет  на  эту  тему  говорить.  Человек  он  с
норовом, со своими принципами - мол, дело это не мое, под чужое одеяло  не
заглядываю, либо, если и расскажет чего, это  "чего"  выеденного  яйца  не
будет стоить, а человека зря потревожу. И все же он набрал номер Вялова.
     - Вам кого? - спросил женский голос.
     - Виктора Андреевича, пожалуйста.
     - Нет его. В магазин за молоком ушел.
     - А скоро вернется?
     - Кто знает, какая очередь там. А кто спрашивает?
     - Михальченко.
     - А-а... Что передать? - Михальченко уловил в голосе  женщины  то  ли
тревогу, то ли разочарование, и чтобы успокоить жену Вялова, знавшую,  кто
такой Михальченко, что и по какой причине когда-то познакомило  и  связало
Михальченко с ее мужем, сказал:
     - У меня тут пустое дельце, хочу с Виктором посоветоваться.
     - Придет, скажу, что вы звонили. Телефон ваш знает?
     - Знает...
     Минут через двадцать позвонил Вялов:
     - Привет. Что опять засвербило?
     - Здорово, Виктор Андреевич.  Ты  извини,  что  беспокою,  да  еще  в
субботу.
     - Ладно, телись.
     - У этого Лени Локотка есть баба. Не знаешь ее?
     - Настырный ты, опер. Ну знаю, Ольга  Лынник.  Хорошая  девка.  Любит
его.
     - Замужем?
     - Да. Как говорится, случайный брак. Мужик где-то в районе пропадает,
в колхозе цех имеет, кулечки целлофановые лепит.  Домой  приезжает  раз  в
неделю. Что это ты по ее душу?
     - Да проходит тут она краешком, зацепилась.
     - Что-нибудь серьезное?
     - Не думаю, - уклончиво ответил Михальченко.
     - Не обижай ее, девка действительно хорошая. Тут уж верь мне.
     - Я тебе всегда верю, Андреевич. Хорошего человека обижать не  стану.
Тут уж и ты мне поверь. Я тебя не подведу.
     - Ишь ты, Христос. Просто нужен я тебе, за пазухой в тепле держишь на
всякий случай.
     - Зря ты так, Андреич.
     - Ладно, ладно, пошутил я. У тебя все вроде?
     - Да. Спасибо. Извини, - Михальченко опустил трубку. Нехороший осадок
остался после этого разговора, вроде как плевок получил. С другой  стороны
и Вялова понять можно: нельзя человеку всю жизнь напоминать о его прошлом,
соваться с разговорами на одну тему, будто о другом,  приятном,  с  ним  и
говорить непристало.



                                    28

     Тихо пропищал телефонный зуммер. Левин снял трубку.
     - Товарищ Левин?
     - Да.
     - Это из поликлиники.  Я  выполнила  вашу  просьбу.  Больной  Иегупов
действительно был на  ВКК  семнадцатого  апреля  около  пяти  вечера.  Ему
закрыли бюллетень.
     - Как вы установили время?
     - По записи. Он третий с конца.  После  него  было  еще  только  трое
больных, а ВКК у нас до  шести.  Если  в  среднем  по  двадцать  минут  на
человека, то и получается, что  Иегупов  явился  на  прием  в  семнадцать,
плюс-минус пять минут.
     - Огромное вам спасибо.
     Пока  Левин  разговаривал,  Михальченко  смотрел  на  него,   пытаясь
угадать, с кем.
     -  С  Иегуповым  вроде  все  сходится,  -  закончив  разговор,  Левин
повернулся к нему. - Это звонила главврач из поликлиники. Семнадцатого  он
был там около пяти часов. Так что старик не соврал. Займемся плащом?
     - Давайте. - Михальченко созвонился тут же  с  отставным  полковником
Кукиным, договорился, что заедет за плащом,  объяснил,  что  нужен  он  на
короткое время, может  на  день,  не  больше,  для  опознания.  И  получив
согласие, тут же уехал.
     Они не собирались проводить опознание по всей форме, это -  в  случае
чего -  дело  следствия.  Им  же  достаточно  было  непротокольных  устных
заверений  Александра  Тюнена  и  Иегупова,  что  этот  или  похожий  плащ
принадлежал Тюнену.
     Михальченко привез плащ, повесил его  на  вешалку  в  своем  кабинете
рядом  со  своим  и  Левина  вещами,  специально  принесенными  из   дому.
Посоветовавшись, они решили сперва пригласить Иегупова, а затем Александра
Тюнена.
     - Я съезжу за ним на машине. Старик хромает. Привезем и отвезем  его,
- сказал Левин.
     - С бензином плохо. Стасик жаловался, что по часу торчит на заправке.
     - Не жмотничай, Иван. Не для прогулки надо... А  ты  пока  свяжись  с
Тюненом. Если  в  гостинице  его  не  поймаешь,  попроси  дежурную,  пусть
передаст, чтоб обязательно нам позвонил...
     Иегупова Левин застал. Длинной шваброй с намотанной  на  нее  тряпкой
тот протирал ненавощенный паркет, сильно отжимая  крепкими  руками  лишнюю
воду с тряпки в ведро.
     - Антон Сергеевич, вы не смогли бы съездить со  мной?  Я  на  машине.
Домой вас тоже отвезут, - сказал Левин, стоя в дверях, чтоб не ступать  на
вымытые клепки. - Это займет у вас максимум час.
     - Что там за дело такое срочное?
     - Хотим показать вам одну вещь.
     Ничего не ответив, Иегупов поставил в угол швабру, ушел за  занавеску
мыть руки, затем стянул  старую  сорочку,  надел  поновей.  Оглядел  мятые
заношенные брюки с пузырями на коленях и махнув рукой, сказал:
     - И так сойдет. Пошли, что ли? Георга не нашли?
     - Пока нет...
     Через пятнадцать минут они были в бюро.
     - С сыном созвонился? - спросил Левин Михальченко.
     - Да.
     - Хорошо. Проходите, Антон Сергеевич, - предложил Левин.
     Старик проковылял к центру комнаты.
     - Антон Сергеевич, там в углу стоит  вешалка,  на  ней  висят  плащи.
Посмотрите внимательно, какой из них вам знаком.
     - И что дальше? - спросил Иегупов.
     - Посмотрите, посмотрите.
     Иегупов прошел к вешалке у окна. Михальченко специально перенес ее из
темного угла поближе к свету.
     - Вроде бы этот был у Георга, - недолго  разглядывая  плащи,  Иегупов
указал на темно-синий с погончиками,  привезенный  от  Кукина.  -  Да,  он
самый.
     Хотя Михальченко и Левин не сомневались, что Иегупов опознает  именно
этот плащ, все же переглянулись.
     - Теперь куда? - не зная, что ему велят дальше, спросил Иегупов.
     - Вот и все. Поедете домой, вас шофер отвезет. Спасибо вам, -  сказал
Левин.
     Михальченко проводил старика до машины. Когда он вернулся, сидевший в
задумчивости Левин произнес:
     - Вообще-то полагалось сделать и другое.
     - Что?
     - Мы исходим из того, что паспорт Тюнена был выброшен в роще  потому,
что и попал он в руки кому-то тоже в роще. Так?
     - Похоже, что так.
     - Значит, по той же логике Тюнена надо искать в роще.
     - Вы думаете...
     - И ты так думаешь, Иван. Тюнена уже нет в живых. Исчез он в апреле.
     - Я уже гадал на эту тему.
     - Тюнена надо искать в роще, - повторил Левин.
     - Но  как?  У  нас  нет  таких  возможностей!  Это  сколько  гектаров
обшарить! Тут рота нужна!
     - Рота, не рота, а людей потребуется много. И  по  силам  это  только
милиции. Но это значит, что они должны принять дело к своему производству.
А на основании чего? Они скажут нам: заявления об исчезновении у нас  нет,
вы затеяли, взяли у заявителя деньги - вот и крутитесь, у нас своих  забот
достаточно. Значит мы должны извиниться перед сыном  Тюнена,  вернуть  ему
деньги и порекомендовать обратиться в милицию. Это уже вроде скандала.
     - Что же делать? Искать Тюнена самим?
     - Да. Но другим путем.
     - Для этого мне нужна Ольга Лынник, а,  возможно,  понадобится  и  ее
хахаль Локоток...
     Александр Тюнен пришел в точно оговоренное время. По лицам  Левина  и
Михальченко уловил, что предстоит нечто значительное и необычное.
     Левин опустил глаза. Он понимал, чего потребует предстоявшая затея от
всех троих, особенно от Александра Тюнена. Не дурак же, сразу смекнет, чем
тут пахнет. Плащ нашли, а отца нет. И прошло уже столько месяцев.
     - Александр Георгиевич, - начал спокойно Левин. - Мы нашли один плащ.
По вашему описанию он похож на тот, который был у Георга Францевича. Мы бы
хотели, чтоб вы взглянули на него: он это, или нет, или просто  такой  же.
Понимаем, процедура не из приятных. Но что поделать...
     - Где он? - оборвав Левина, сухо спросил Тюнен.
     - Вон в том углу. Там три плаща, посмотрите, какой из них...
     Тюнен  подошел  к  вешалке  и  сразу  снял  темно-синий  импортный  с
погончиками, отвернул полы, мельком глянул на изнанку и резко бросил:
     - Это плащ отца. Где вы его нашли?
     - Почему вы так уверены? Таких плащей много, наверное.
     - Вот, видите, - Тюнен еще раз отвернул левую  полу.  -  Тут  фирмачи
пришивают две запасные пуговицы - большую и которая поменьше -  на  рукав.
Большая есть. А маленькая потерялась, остался только кусочек нитки. Я  это
обнаружил еще дома, когда пришел из магазина. Где вы его нашли?
     - Принес один человек.
     - Он видел отца?
     - Нет. Он купил плащ в комиссионном.
     - По-онятно, - протянул Тюнен. - Где же все-таки отец?  Не  иголка  в
сене - живой человек пропал. Сколько вы уже возитесь?
     - Вы можете отказаться от  наших  услуг  и  официально  обратиться  в
милицию, - сказал Михальченко.
     - Эти тоже будут тянуть резину, - отмахнулся Тюнен. - Куда мне теперь
от вас деваться? Хоть мертвого, но найдите.
     - Поверьте, ищем, Александр Георгиевич. Понимаем ваше  состояние.  Вы
знаете, какое количество людей исчезает по разным причинам? Тысячи по всей
стране. Случается, ищут их годами, - мягко сказал Левин.
     - А мне-то что? Мне не другие нужны, я за своим делом к вам пришел...
Ладно, звоните если что, - он опять махнул рукой. - Я больше не нужен?
     - Нет, - отпустил его Михальченко.
     - Ну что, хватит на сегодня впечатлений? - спросил Левин, когда Тюнен
ушел.
     - Жизнь! - философски изрек Михальченко.
     - Пошли по домам, философ? - Левин подошел к вешалке, снял свой плащ.
     - Мне еще плащ Кукину вернуть надо, обещал...



                                    29

     "Молодая красивая баба, работает в гриль-баре. Сам понимаешь, что  за
работа и что за народ там бывает.  Я-то  туда  не  дюже  разгоняюсь,  цены
кусаются. А так за  ней  ничего  худого.  Мужик  ее  в  колхозе  цеховиком
работает. Ни пьянок, ни темного элемента  в  доме  ихнем  не  наблюдается,
соседи во всяком случае не жалуются, - так  охарактеризовал  Ольгу  Лынник
участковый в ответ на звонок Михальченко. - А прислать к  тебе  ее  смогу,
вчера она вернулась из отпуска. Девка спокойная, покладистая.  Скажу,  что
по  какому-то  общественному  вопросу.  Только  ты  не  жми  ее   здорово,
поласковей, чтоб не обиделась на меня. Мне с людьми дружить надо"...
     Все  это  Михальченко  вспомнил,  когда  на  стук  в  дверь  крикнул:
"Входите!" и увидел в дверном проеме действительно очень красивую  молодую
женщину в "варенках", в белой блузке, в синих модных туфлях  на  маленьком
каблучке. Темнокаштановые  волосы  были  схвачены  вокруг  головы  широкой
голубой лентой-резинкой из махровой ткани, лицо,  в  особенности  выпуклый
лоб и высоко открытые руки темнели свежим загаром.
     -  Я,  наверное,  к  вам?  -  спросила  она.  -  Мне  нужен   товарищ
Михальченко. Моя фамилия Лынник.
     - Я и есть Михальченко, - он приветливо улыбнулся.
     - Меня участковый попросил зайти к вам по какому-то делу.
     - Садитесь, Ольга Викторовна, - он встал  и  придвинул  ей  поудобней
кресло, поймав себя на мысли,  что  почти  не  актерствует,  что  с  такой
женщиной приятно быть обходительным и услужливым.
     - Что же это за такое бюро у вас? И название  странное  -  "След"?  -
спросила она.
     - Просто частное сыскное агентство. Кооператив своего рода. Только мы
ничего  не  производим,  -  засмеялся  он.  -  Оказываем  разные   услуги:
разыскиваем пропавших детей, взрослых, собачек,  охраняем  кооперативы.  В
общем, много всякого, - она сидела чуть повернувшись боком,  и  в  широкой
пройме  ее  блузки  в  глубине  он  видел   нежную   складку,   шедшую   в
обозначившейся выпуклости груди. - Ольга Викторовна, разговор у нас  будет
секретный, абсолютно между нами, - он заговорщически  подмигнул.  -  Но  и
серьезный. Никто - ни знакомые, ни приятели, ни Леня Локоток, ни даже  муж
не должны о нем знать. - Михальченко специально сразу же упомянул Локотка,
давая понять собеседнице, что ее связь с Локотком для него  не  секрет.  И
мужа вспомнил намеренно, мол, не бойся, я тебя не  заложу,  семейные  дела
ваши меня не касаются, не знает этот лопух о твоем хахале, так ему и надо,
дуракам на красивых жениться противопоказано.
     Он увидел, что глаза Лынник испуганно забегали по его лицу, загар  на
щеках загустел от прилива крови.
     - Пожалуйста, чтоб муж не знал, - тихо попросила  она.  -  Он  добрый
человек. Работает, работает, чтоб мне хорошо жилось. Все уговаривает, чтоб
я ушла из бара... А Леню я люблю. Мы давно с ним... Еще до замужества... А
что случилось?
     - Так и договоримся. Ни вы никому ни слова, ни  я.  А  случилось  вот
что: восемнадцатого апреля вы или кто-то по вашему паспорту сдал в ломбард
плащ. Импортный, темно-синий. Было такое?
     - Было, - она посмотрела на него, будто удивилась: вот это и все? Это
же пустяк, обычное дело.
     -  Расскажите  мне  подробно,   как   вы   провели   день   накануне,
семнадцатого.
     - Накануне? - она  задумалась,  вспоминая.  -  В  тот  день  у  меня,
кажется, был отгул. Мы поехали с Леней в наш гриль-бар, пообедали.
     - Выпили?
     - Нет, Леня не пьет... Потом вернулись в город, гуляли  в  роще.  Мне
надо было торопиться к портнихе, я отдала ей ушить джинсы. Мы попрощались,
и я ушла. Он тоже спешил. На съемки.
     - На какие съемки?
     - Он контракт заключил на конном заводе с немцем из Германии.  Снимки
для ихнего журнала про наш конный завод...
     - В котором часу вы приехали к портнихе?
     - Без четверти пять.
     - Почему вы так точно помните время?
     - Она назначила мне к пяти. А когда я  приехала,  у  нее  еще  сидела
другая заказчица. Портниха еще спросила: "Что ты так рано?" Она не  любит,
чтоб в ее доме сталкивались клиентки.
     - Понятно. Дальше. В тот день вы еще виделись с Локотком?
     - Нет. Только по телефону говорили. Он  позвонил,  попросил,  чтоб  я
сдала в ломбард вещи кое-какие.
     - Это зачем же?
     - Он никогда хорошие вещи дома не держит, боится, чтоб не обворовали.
Знаете, что сейчас делается! Тем более, когда он уезжает на  целый  сезон.
Обычно я и сдаю. А тут  знакомый  поляк  привез  много  хороших  вещей  из
Турции. Утром до работы, мы открываемся в двенадцать, я  и  пошла  к  Лене
домой...
     - У вас есть ключи от его квартиры?
     - Да... Взяла сумку с вещами...
     - Красивая сумка - зеленая с черным?
     - Нет, - она удивилась. - Другую, большую, серую. Пошла в  ломбард  и
сдала.
     - Среди прочих вещей в сумке был и плащ?
     - Ну да... А потом перед самым Лениным отъездом приехал  приятель  из
Москвы за этими вещами. Леня покупал их по его заказу. Я пошла  в  ломбард
выкупить.
     - А почему плащ не выкупили?
     - Леня сказал: "Забери все, кроме плаща. Пусть еще полежит".
     - Понятно. Где сейчас Локоток?
     - Там же, в Коктебеле.
     - Что он так долго там?
     - Он  уезжает  туда  работать  на  сезон.  С  напарником  из  местных
фотографирует на пляжах курортников.
     - Когда он должен вернуться?
     - На днях. Точно не знаю. С билетами сейчас трудно.  Он  собирался  в
Феодосию за билетом.
     Михальченко сделал паузу. И  Лынник,  воспользовавшись  ею,  вставила
свой вопрос:
     - Все-таки, что случилось? Ему ничто не грозит?
     -  Ничего  вам  пока  сказать  не  могу.  Выясняем,  -   ответил   он
неопределенно. - Вот сверим время, посмотрим.
     Она не поняла, о каком времени он говорит, только видела, что на лице
этого крупного сильного мужчины опять появилась доброжелательность.
     - Почему вас так интересует этот плащ? - спросила Лынник.
     - Чужой он, Оля. Чужой... Хорошо. На  сегодня  хватит.  Спасибо,  что
зашли. Уговор наш помните: никому ни слова, даже  Локотку,  -  Михальченко
подумал и добавил: - Это для его пользы.
     - Конечно, конечно, - она поднялась.
     Михальченко проводил ее до двери.



                                    30

     - Значит, говоришь, Локоток  заключил  контракт  с  конезаводом?  Для
этого журнала? - спросил Левин.
     - Да, - Михальченко листал  последний  номер  журнала,  который  Шоор
подарил Левину.
     - Смотри, какой шустрый. Сейчас уточним. - Левин снял трубку и набрал
приемную директора. - Алло! Степана Яковлевича, пожалуйста. Скажите: Левин
из  прокуратуры...  Нет,  мы  не  договаривались.   Он   меня   знает.   -
Действительно, они были знакомы давно,  лет  пятнадцать  назад  в  конюшне
вспыхнул пожар, погибли две очень дорогие лошади, Левин надзирал тогда  за
следствием. И сейчас,  ожидая  пока  его  соединят  с  директором  конного
завода, он подумал, что есть бесчетное количество людей в городе,  знавших
его и кого знал он, которых  когда-то  коснулась  беда  или  неприятность,
ставшая невеселым поводом для знакомства. Большинство потом падало из  его
жизни, но кое с кем  сохранились  если  не  дружеские,  то  просто  добрые
отношения. - Степан Яковлевич? Левин... Да-да... Ничего, как  все,  так  и
я... А вы?.. Ну и слава Богу...  В  общем-то  пустяк.  Мне  господин  Шоор
подарил журнал "Я - жокей". Что это за парень  с  вашими  лошадками?  Кто?
Локоток? Ага...  Он  что,  по  контракту?  Понятно.  Нет,  больше  ничего,
спасибо... Да, Степан Яковлевич, а господин  Шоор  не  собирается  к  вам?
Жаль... Всего доброго.  -  Он  опустил  трубку  и  сказал  Михальченко:  -
Красавчик на картинках, которые перед тобой, это и есть наш Локоток.
     - Здоровый бугай.
     - Это еще не порок.
     - Брать его надо! По всему сходится, что билет  Тюнена  таксисту  дал
он!
     - Это каким же образом брать? - усмехнулся Левин. - Нам с тобой брать
уже никого нельзя. Мы кооператоры, Иван.
     - Я не в том смысле. Надо Остапчука подключать.
     - Так он и побежит. Он  скажет:  "Я,  ребята,  свободен,  делать  мне
нехрен, поручите чего-нибудь!.." Ну, допустим, возьмешь  ты  с  Остапчуком
Локотка. А он тебе сунет: "Билет я нашел, дорогие товарищи сыщики, мне  он
не нужен был и я бескорыстно отдал его таксисту". И утер он вам, сыскарям,
сопли.
     - Где нашел билет?
     - В паспорте, дорогие сыщики, а паспорт в роще под  кустиком,  я  там
его и выбросил... Рано нам хватать товарища  Локотка.  Что-то  еще  нужно,
чтоб товарищ этот стал гражданином Локотком. Если, разумеется, у нас будут
основания.
     - Надо бы проверить и его график движения. Когда он явился на съемки?
Сверить эти его показания с показаниями Лынник. А что если он скажет,  что
и плащ нашел?
     - И плащ и билет? Не много ли находок для одного раза?
     - Нашел плащ, а в кармане билет.
     - Хорошо, - соглашался Левин на возражения Михальченко. - Но билет он
бескорыстно отдал таксисту, а почему же плащ  -  в  ломбард?  Допустим,  в
милицию не захотел, боялся связываться. Но почему в ломбард, а не сразу  в
комиссионный? Тоже ведь вопросец, Иван. А  ответ,  по-моему,  один:  ждал,
чтоб истек срок  и  плащ  из  ломбарда  ушел  в  комиссионный  анонимно...
Поскольку хватать Локотка, как ты понял, нам уже не дано, полезно было  бы
с ним хотя бы побеседовать до его  возвращения  сюда.  Там,  в  Коктебеле,
будет эффект внезапности. Он кое-чего стоит.
     - Значит, ехать мне в Крым?
     - Неплохо бы, конечно, вместе с Остапчуком, тут  ты  прав,  но...  Не
поедет Остапчук.
     - Попробую его уговорить.
     - Если удастся встретиться с Локотком, не  переусердствуй,  чтоб  нам
потом прокуратура шею не намылила. Не забывай, нам нужен всего лишь старик
Тюнен. А дальше - дело не наше.
     - Поглядим, - Михальченко бросил на стол журнал и вышел...



                                    31

     На каталожной карточке  Левин  написал:  "В.Агафонов.  "Расследование
убийств.  Методика.  Рекомендации.  Истории".  Кооперативное  издательство
"Знамя труда".
     - Мне  нужна  эта  книжечка,  -  сказал  Левин,  протягивая  карточку
библиографу университетской библиотеки.
     - Вам придется подождать, - сказала она и удалилась.
     Эту библиотеку Левин помнил со  студенческих  лет,  помнил  запах  ее
гардеробной - теплый, влажный от пальто и зимних шапок, на  которых  таяли
снежинки, - стук металлической решетки у  двери  на  полу,  когда  об  нее
сбивали снег с обуви.
     - Вы  знаете,  этой  книги  у  нас  нет,  -  дошел  до  Левина  голос
библиографа. - Может быть, в Академии наук...
     В библиотеке Академии наук книги тоже не оказалось.
     - Во время войны многие фонды погибли, - объяснила пожилая женщина  в
черном  сатиновом  халате.  -  Попробуйте  обратиться  к  кому-нибудь   из
библиофилов. Вы профессора Нирода не знаете?  Он  историк,  в  пятидесятых
годах работал в университете. У него  очень  хорошая  библиотека.  Иногда,
правда, очень редко, в крайних случаях тревожим его. Ему  уже  восемьдесят
семь.
     - А вы не смогли бы дать мне его телефон?
     -  Только,  пожалуйста,  не  ссылайтесь  на  нас,  -  она   полистала
алфавитную  книжку  и  на  обороте  каталожной  карточки  написала   номер
телефона. - Его зовут Аполлинарий Дмитриевич.
     - Спасибо...
     Имя профессора Нирода Левин помнил со студенческих лет, знал, что тот
заведовал какой-то кафедрой на историческом факультете, может в те годы  и
видел его, но сейчас не мог вспомнить, прошло  около  сорока  лет...  "Как
позвонить, что объяснить?.. Вполне возможно, да и скорее всего этой  книги
у него нет, а сто других раритетов, которые мне не нужны, имеются. Он ведь
историк,  а  не  юрист...  Но  позвонить  придется,  деваться  некуда,  не
выписывать же ее через академическую библиотеку из Москвы, из Ленинки! Это
же сколько времени пройдет!.." - думал Левин, идя домой. Его  не  покидало
ощущение, что с тех пор как он занялся поисками Кизе, прошли десятилетия и
он никак не может выбраться из них в сегодняшний день... Он терял  к  этой
истории интерес, в ней  было  какое-то  занудство.  Что  ему  за  дело  до
полковника вермахта Кизе, убитого почти полвека назад, когда голова  болит
от своих каждодневных забот, вонзающихся в душу, как несмазанное сверло?!
     Дома было тихо и пусто. Дети и жена на работе, внук в  садике.  Левин
походил по комнатам. Шкафы с бельем и одеждой в них,  сервант  с  посудой,
телевизор и радиоприемник, полки с  книгами,  даже  дешевенькая  индийская
деревянная статуэтка женщины в  комнате  детей,  -  все,  все  имело  свое
надежное, обжитое и вроде очень удачное место, к которому давно  привыкли.
Но для того, чтобы получить это пространство и обжить его, в сущности ушла
вся жизнь. Больше ничего сюда не вместишь - покажется лишним, нарушит уют,
но и не изымешь так, чтоб без боли...
     Покружив у телефона, он сел и заставил себя набрать номер, записанный
на каталожной карточке. Долго никто не отвечал.  Затем  немолодой  женский
голос спросил:
     - Вы куда звоните? - словно в эту квартиру звонить не  дозволено  или
сюда так давно не звонили, что люди отвыкли и считают, что  просто  кто-то
ошибся номером.
     - Это квартира профессора Нирода? - осведомился Левин.
     - Да. А вы кто, откуда? - удивилась женщина.
     Левин растерялся.
     - Если можно, Аполлинария Дмитриевича, - все же попросил он. - Вы его
жена?
     - Нет. Я экономка. Сейчас посмотрю, не отдыхает ли.
     Левин  ждал,  улавливая  шаркающие  удаляющиеся  куда-то  в   глубину
квартиры шаги. Через какое-то время в трубке что-то зашелестело и раздался
хрипловатый голос:
     - Я слушаю. С кем имею честь?
     Левин объяснил, кто он и что, но без подробностей:
     - Вы извините, Аполлинарий Дмитриевич, за  беспокойство.  Мне  крайне
необходима одна книга. Я обыскал весь город, все библиотеки. Помню вас  по
университету, хотя учился на юрфаке. В пятидесятые годы. Слышал, что у вас
богатая библиотека.
     - Что вас интересует? - прервал его собеседник.
     Левин назвал.
     - Есть она у меня, но на дом книг не выдаю.
     - Я понимаю, - смутился Левин, не зная, что сказать.
     - Вы можете прийти полистать ее. В моем присутствии.
     - Ну хотя бы так, - согласился Левин. - Когда вам удобно?
     - Можете даже сегодня. После шести вечера я всегда свободен.
     "От чего он свободен?" - подумал Левин и попросил адрес.
     - Дом Академии наук знаете? На  Костомарова.  Шестнадцатая  квартира.
Лифт, как всегда не работает, учтите это...


     Это был дом из тех, которые называли "сталинскими" - построен в  1951
году, шестиэтажный, огромный, несуразный, но добротный. Фасад шел вогнутой
дугой, четыре подъезда с большими тяжелыми деревянными дверями, с высокими
окнами.
     Квартира профессора Нирода находилась в первом подъезде на  четвертом
этаже. Одолев крутые долгие лестничные марши, Левин позвонил.  Открыли  не
сразу: сперва откуда-то издалека возникли шаги, затем на него  смотрели  в
"глазок" и лишь потом, после  того  как  на  вопрос  "кто?"  он  назвался,
зазвякали цепочки, задвигались щеколды, защелкали замки. В дверном  проеме
стояла невысокая пожилая женщина. Он поздоровался. Ничего не ответив,  она
заперла дверь  и  двинулась  по  длинному  полутемному  коридору,  как  бы
приглашая следовать за собой. Квартира  была  огромная,  четыре  или  пять
больших, метров по  тридцать,  комнат,  с  высоченными  потолками,  к  ним
наверное десятилетия не  прикасалась  малярная  кисть.  В  двух  комнатах,
которые он пересек, окна были зашторены, висел сумрак,  окутавший  тяжелую
старинную мебель.
     Приоткрыв дверь в  третью  комнату,  из  которой  наконец-то  блеснул
зеленоватый свет, женщина произнесла, обращаясь к кому-то:
     - К вам, - и, повернувшись, ушла.
     Левин постучал.
     - Входите, - раздался голос.
     В такой же  большой  комнате,  окна  которой  выходили  в  сумеречный
колодец двора, стоял полумрак, пробитый светом бронзовой лампы,  прикрытой
зеленым треснувшим стеклянным абажуром. Стен не  было  видно,  их  наглухо
закрыли  стеллажи  и  шкафы  с  книгами.  Просторный,  из  темного  дерева
письменный  стол,  два  глубоких  кресла,  обтянутых  истертым  коричневым
плюшем, - и больше никакой мебели.
     Из-за стола встал невысокий полный старик с большим  гладко  выбритым
шишковатым черепом, голубоватая сорочка-"апаш" с обвисшими длинными  ушами
воротника заправлена в слишком просторные, поднятые выше  круглого  живота
брюки, державшиеся на подтяжках.
     - Садитесь, молодой человек, - Нирод указал на одно из кресел.
     А Левин  подумал:  каким  образом  в  этой  сумасшедшей,  циничной  и
сволочной жизни сохранились такие "интеллигентные", как он  определил  для
себя, обиталища и такие владельцы их?
     - Я слушаю вас, - сказал Нирод. - Сперва расскажите о себе.
     - Аполлинарий Дмитриевич, чтобы вы не гневались, что потревожил  вас,
мне придется быть многословным, - сказал Левин.
     - Это не самое страшное сегодня.
     Коротко рассказав о себе, Левин подробно изложил историю  Кизе,  свои
долгие поиски и затруднения, и  под  конец  добавил,  что  для  завершения
работы у него вся надежда на книгу, ради которой он позволил себе нарушить
покой уважаемого профессора.
     - Вы кончали наш юрфак? - спросил Нирод.
     - Да.
     - У кого вы слушали римское право?
     - У профессора Кориневича, - удивившись вопросу, ответил Левин.
     - Ну и как?
     - Считаю, что мне повезло, - улыбнулся Левин.
     - Он был знатный хулиган, - подмигнул старик. - Мы  учились  в  одной
гимназии. - Кого вы еще слушали?
     -  Латынь  читал  профессор  Шевлягин,  уголовное   право   профессор
Хасарджи, гражданское - Станислав Адамович  Огановский,  криминалистику  -
Владимир Иванович Максимович.
     - Все они "пережитки прошлого", а? - засмеялся Нирод. - Почти все мои
ровесники. И все уже покойники, -  посерьезнев,  произнес  он.  -  Сейчас,
наверное, там нет таких лекторов.
     - Пожалуй, нет, - согласился Левин.
     Старик повернулся, протянул  руку  куда-то  в  угол  и  с  маленького
круглого стола на изогнутых элегантных ножках взял книгу, как понял Левин,
приготовленную к его приходу.
     - Вот она.
     Книга  была  в  мягком  дешевом  переплете,  печать  плохая,   бумага
желтовато-серая, грубая, непривычно жестко шелестели страницы -  иссохшие,
впитавшие за десятилетия микроскопическую пыль.
     - Где бы я мог устроиться, чтоб не мешать вам? - спросил Левин.
     - Вам нужно только то, что касается вашего дела? - Нирод  испытывающе
взглянул на Левина.
     - Была б возможность, с удовольствием прочитал бы всю. Такие  издания
редко попадают в руки.
     - А вам фамилия автора знакома?
     - В том-то и дело, что нет. А я ведь криминалист.
     - Агафонов был до революции очень известный криминалист. Даже  ЧК  не
расстреляло его, не гнушалось его знаниями. Потом он с ними не поладил.  У
закона и произвола цели разные. Агафонов эмигрировал в Германию.  Имя  его
вычеркнули отовсюду, книги изъяли. Самое трагичное, что в  1942  году  его
расстреляли  нацисты.  Причина  мне  неизвестна  -  старик   умолк,   стал
поигрывать пальцами обеих рук по столу, словно по клавишам черного  рояля,
который Левин приметил в одной из  комнат.  -  Я  полагал,  что  вы  очень
молоды, - вдруг произнес Нирод, - этакий шустрый современный функционер.
     - Вы разочарованы?
     - Вот уж нет! Вы учились у интеллигентных людей. В наши дни это  хоть
некоторая гарантия порядочности. Я дам вам книгу домой.
     - Под какой залог? - улыбнулся Левин.
     - Я скоро умру. Все это пропадет, -  он  очертил  дугу,  указывая  на
стеллажи и книжные шкафы. - Даже если не возвратите книгу, я  буду  знать,
что она попала к специалисту.
     - Я непременно возвращу, - Левин клятвенно приложил ладонь к груди...
     Отпирая многочисленные дверные запоры,  профессор  Нирод,  указав  на
них, произнес:
     - Хочу умереть своей смертью, не желаю, чтоб меня убили... Я вас жду,
- сказал он, и Левин почувствовал, что старик, похоже, жаждет  не  столько
получить обратно книгу, сколько снова услышать живой голос  собеседника  в
этой огромной многокомнатной пустыне...



                                    32

     Ехать в Коктебель Остапчук отказался наотрез:
     - Ты что, спятил, Иван?! Да у меня завал! И кто меня отпустит сейчас?
Это ты сам себе хозяин-барин. Во, посмотри, - он указал на папки и  бумаги
на письменном столе. - Разматывай, а  я  вместо  тебя  прокачусь  в  Крым.
То-то...
     На этом и расстались. Никакой  обиды  Михальченко  не  испытывал.  Он
понимал, какой воз тянул Остапчук, и будучи на его месте, сам бы посмеялся
над чьим-нибудь предложением все бросить и идти к начальству отпрашиваться
в подобную поездку, которую,  конечно,  мотивировать  можно  было  всякими
оперативными соображениями...
     Билеты в Симферополь и через три дня  обратно  ему  достали  знакомые
сотрудники линейного отдела при аэропорте. Вылетел он первым  рейсом  и  в
начале десятого утра был уже в Симферополе. Свежий, чистый  после  ночного
отдыха воздух наливался теплом, когда Михальченко вышел на  площадь  перед
аэропортом. В ларьках уже продавали арбузы  и  дыни,  сваленные  прямо  на
асфальт, торговали  мясистыми  малиновыми  помидорами  и  большими  синими
баклажанами.
     Он купил билет на  рейсовый  автобус,  и  едва  машина  выбралась  на
загородное шоссе, прикрыл глаза и дремал до самой Тополевки. Там пассажиры
попили родниковой воды, потолкались на площадке, где  бабы  продавали  еще
горячую кукурузу из эмалированных ведер, прикрытых белой тряпицей,  орехи,
груши, яблоки, персики.
     - Уродило в этом году? - спросил Михальченко у одной бабы.
     - Уродило, покупайте.
     Он купил десяток яблок, бросил их в пустую сумку...
     Сжевав по дороге два яблока, он снова задремал: встал  рано,  в  пять
утра. Очнулся, почувствовав, что машина притормозила, делая правый поворот
с шоссе, которое дальше удалялось на Феодосию.  Теперь  дорога,  незаметно
поднявшись, пошла под уклон. В открытое окно  влетал  теплый,  непривычный
для Михальченко воздух, замешанный на солоноватом ветерке моря.
     Первое,  что  сделал  Михальченко,  когда   автобус   остановился   у
маленького здания автостанции, спросил у соседа, с которым сидел рядом всю
дорогу,  где  можно  снять  комнату,  -  на  гостиницу,  как  он  понимал,
рассчитывать тут не приходится.
     - Сходите к  почте.  Там  бывают  объявления,  да  и  хозяйки  иногда
наведываются. Пик сезона уже прошел...
     Потыкавшись у почты без результата минут двадцать, узнав, где местный
рынок, он отправился туда. Его сыщицкий опыт имел ориентиры на все  случаи
жизни. Через полчаса у моложавой опрятной женщины, торговавшей сливами, он
снял на три дня комнату, уплатив  вперед,  не  торгуясь.  Потом,  подумав,
спросил:
     - А с питанием можно?
     - Сколько раз?
     - Три...
     - Ладно. У меня все свое в огороде. Только женщин не водить и  пьянок
чтоб не было. Мужик мой не любит таких квартирантов.
     - Обещаю: ни то, ни другое.
     - Тогда пошли.
     Позавтракав, переодевшись, натянув плавки, отдав  хозяйке  паспорт  и
выспросив, что где находится, Михальченко собрался было  идти,  когда  она
сказала:
     - А что же так ненадолго? К нам редко кто на три дня приезжает.
     - Командировка. Служба такая, - ответил он и ушел.
     Еще сидя в автобусе, спускавшемся к заливу, слева на  степном  берегу
Михальченко заметил скопище легковых машин и  палаток  и  понял,  что  это
автодикари. Сюда он прежде всего  решил  и  наведаться.  У  него,  правда,
имелся адрес местного напарника-фотографа, у  которого  проживал  Локоток,
дала Ольга Лынник, но идти туда он не хотел.
     В джинсах, кроссовках и майке, покрыв голову  каскеткой  и  кинув  за
плечо сумку с полотенцем, Михальченко налегке двинулся вдоль берега.
     Автостоянка дикарей оказалась палаточным городком со своими улицами и
тупичками. Возник он  стихийно,  поселковые  власти  боролись  с  ним,  но
безуспешно, и постепенно автогородок как бы узаконил  свое  существование.
Здесь, в стороне от шумных цивилизованных пляжей и, словно нарисованных на
театральном  заднике,  корпусов  пансионата,  территорию  обнесли   слегка
обструганными досками, очень белыми рядом с загоревшими лицами  и  телами.
Палатки были расставлены ровными рядами, получились этакие стриты и авеню.
На одной кто-то даже повесил надпись "Аризона". Из ближних камышей  тянуло
стоячей вонючей  водой.  Гремели  транзисторы  и  магнитолы.  Под  котлом,
стоявшем на кирпичах, гудела паяльная лампа, лениво и  почти  бесцветно  в
свете яркого солнца горела  портативная  газовая  плита,  дымили  мангалы,
что-то жарилось, шкварилось, варилось, над всем витал дух  кухни.  Мужчины
возились у машин или забивали "козла", с криком носились  дети.  Кто-то  к
фонарному столбу приспособил розетку и  сейчас  брился.  Метрах  в  ста  в
стороне возвышалась куча мусора, отходов этого  табора,  и  ветер  доносил
оттуда вонь гниения.
     Михальченко понял,  что  среди  здешней  публики  пляжных  фотографов
искать бессмысленно. Побродив еще минут пятнадцать, он  двинулся  к  пляжу
пансионата. Найдя местечко возле двух женщин с детьми, жевавшими  персики,
он разделся, оставил спокойно вещи  и  пошел  купаться.  Отплыв  подальше,
теперь видел всю пляжную полосу:  одни  устроились  в  тени  под  навесом,
другие лежали на солнцепеке, третьи, сидя, резались в карты, иные  читали,
прикрыв головы панамами  или  полотенцами,  он  даже  видел  чьи-то  ноги,
торчавшие в кабине для переодевания. Но того,  кого  он  искал,  не  было.
Трижды Михальченко заплывал, то беря правее, то левее, меняя точку обзора.
Однако безуспешно.
     После обеда он отправился бродить по поселку по другую сторону шоссе,
где были жилые дома, магазины.  Народу  было  мало,  попадались,  пожалуй,
только местные жители, послеобеденный  сухой  зной  разогнал  курортников.
Когда  стало  темнеть,  Михальченко  заглянул  на  территорию  пансионата.
Побродив  по  немногочисленным  заасфальтированным  дорожкам,  он  зашагал
домой. Привыкший к терпеливым упорным поискам, не очень  огорчался  пустым
первым днем: крыша над головой и харч есть,  уже  хорошо  сориентировался,
что и где. Побаливали плечи, видно, обгорели...
     От ужина Михальченко отказался. Выпил только стакан молока с хлебом и
лег спать. Постель была удобная, ровная, без ямин,  свежее  белье  приятно
холодило горячие плечи и спину. И благостно вздохнув, он уснул...
     Встал рано, в половине седьмого. Осторожно ступая, чтоб не  разбудить
хозяев, пошел в туалет, но услышал на кухне голоса.
     После бритья и умывания он был приглашен к  завтраку.  Съел  яичницу,
выпил  стакан  чаю  и,  взяв  сумку,  отправился  на  пляж,  на  этот  раз
намереваясь пройти туда через территорию писательского дома творчества.  И
тут возле почты увидел человека с двумя фотокамерами  через  плечо  -  его
окружило несколько  курортников,  он  раздавал  им  вложенные  в  конверты
фотографии. Михальченко придержал шаг, чтоб разглядеть получше  фотографа.
Было ему лет сорок. Сухой, темный от загара стручок, поджарый,  узколицый,
с длинными выгоревшими волосами, одет он был в стоптанные, впитавшие много
пыли  синие  кеды,  в  почти  обесцвеченную  солнцем   нитяную   сиреневую
безрукавку и истертые серые вельветовые брюки.
     Когда фотограф освободился и направился к  воротам  дома  творчества,
Михальченко догнал его и опередив на  шаг,  поздоровался.  Тот  общительно
ответил, они пошли рядом.
     - Работы хватает? - спросил Михальченко.
     - Слава Богу! - взмахнул  тот  обеими  руками.  -  Зимой  люди  хотят
вспоминать,  какими  красивыми  они  были  летом...  Только  приехали?   -
посмотрел он на белое с легким розовым отсветом лицо Михальченко.
     - Да. Вчера.
     - Поздновато. Но недели две-три хорошей погоды гарантирую.
     - Вы что тут, без конкуренции? Видел, как вас окружили.
     - Наша фирма конкуренции не боится.
     - Большая фирма?
     - Я и мой напарник.
     - Случайно не Леня Локоток?
     Словно споткнувшись, фотограф остановился:
     - Вы его знаете?
     - Земляки. Он и сам фотографироваться любит.  Не  показывал  немецкий
журнал? Леня там все страницы заполнил. Реклама, но и бабки хорошие за это
платят.
     -  Показывал.  Видел  я.  Что  сказать?  -   вздохнул   фотограф.   -
Экстракласс: пленка, оптика, бумага, химикаты!
     - Где он? Хочу повидать.
     - Вчера дневным рейсом улетел уже домой. До следующего года.
     У Михальченко  было  ощущение,  что  его  отхлестали  по  физиономии,
хотелось схватить этого человека за  грудки,  встряхнуть,  чтоб  дернулась
голова и крикнуть: "Что ж ты мне вчера с утра не попался. Я же  был  утром
возле почты!" Уже без всякой охоты разговаривать с фотографом, он дошел  с
ним до набережной и буркнув: "Ну ладно, я налево, в пансионат",  поплелся,
с ненавистью вслушиваясь  в  плеск  моря,  в  людские  голоса,  в  музыку,
гремевшую где-то из динамика.  Кассета,  видимо,  была  запиленная,  плохо
записанная, мелодия звучала с  подвывом,  "плыла".  И  от  этого  на  душе
Михальченко делалось еще гнуснее... Он понимал, что ни сегодня, ни  завтра
выбраться из этой курортной дыры ему не удастся, билета не достанет,  тут,
наверное, за месяц наперед заказывать надо. Можно,  конечно,  еще  сегодня
успеть уехать в Симферополь и там, в аэропорту,  попытать  счастья,  вдруг
кто-нибудь будет сдавать билет в Старорецк. Но понимал он и то, что  такой
шанс именно в Симферопольском аэропорту почти равен нулю: отсюда  летят  в
основном те, у кого закончились отпуска и кто спешит домой. Тогда придется
две ночи коротать в аэропорту на скамье. Это в лучшем случае. Поразмыслив,
он решил все же убить эти два дня здесь: все-таки есть крыша над головой и
нормальный харч. Он пошел на почту, чтобы позвонить Левину,  но  Старорецк
обещали  только  на  завтра  в  двадцать  ноль  ноль,  и  Михальченко  дал
телеграмму: "С Локотком разминулся. Раньше вылететь не  имею  возможности.
Постарайтесь не допустить его встречи с Лынник до моего возвращения. Пусть
поможет Остапчук".



                                    33

     Сын ушел к приятелю ставить  сателлитарную  антенну,  жена  с  внуком
играла в домино, считая, что так легче обучить ребенка счету, привить  ему
усидчивость и  развить  сообразительность.  Левин  заглянул  в  комнату  к
невестке, она проверяла тетради.
     - Женя, - окликнул он, - мне нужна полиэтиленовая  обложка.  Обычная.
Старая или новая, - не имеет значения.
     - Эта годится? - сняла она обложку с ученической тетради.
     - Вполне. Спасибо.
     - Что это вы такое приобрели, что надо оборачивать?
     - Редкую книгу.
     - Вы начали покупать редкие книги?
     - А что? Это приятное занятие.
     - Не поздно ли? - вопрос был двусмысленный, и он не знал, какой смысл
держала в уме она.
     - Может, я проживу еще лет  десять.  Не  допускаешь?  А  потом  книги
достанутся Сашеньке, - Левин все же решил уточнить  вопрос  невестки:  что
имела в виду, произнеся: "Не поздно ли?"
     Но ей, видимо, не хотелось затевать  трудный  для  обоих  разговор  и
спросила:
     - А что за книга?
     - Это по моей части. Записки одного криминалиста, - взяв обложку,  он
вышел,  сел  возле  телевизора,  включил  торшер,  аккуратно   вставил   в
целлофановые карманчики мягкий переплет книги, стараясь не погнуть углы и,
открыв  последнюю  страницу,  пробежал  взглядом  содержание.   С   двести
семнадцатой страницы начиналась глава "Старорецкие убийства".  Левин  стал
читать.


     "...Начало  лета  1918  года  было  тревожным.  По  ночам  на  улицах
слышалась  стрельба,  какие-то  крики,  топот  ног.   По   городу   ползли
невероятные слухи, они множились в очередях, в  толпах  людей  на  базаре,
обрастая самыми жуткими и фантастическими  подробностями:  в  одном  уезде
живьем  на  кресте  сожгли  священника,  в  другом  мириады  крыс  дожрали
последнее зерно в амбарах и ринулись за добычей по  квартирам,  в  третьем
уезде местное ЧК отобрало у населения все дрова  и  весь  уголь,  даже  из
пекарен.  Я  понимал,  что  все  эти  гиперболы  и  фантазии   порождались
реальностью:  власти  закрыли  церковь   и   выгнали   батюшку,   мельницы
бездействовали  из-за  отсутствия  зерна,  отчего  и  не  было   муки   и,
естественно, хлеба, где-то кто-то взорвал мост, эшелон с дровами и  углем,
не доехав до города, ночью  был  разграблен  обывателями  округи.  Хватало
подобных новостей и по самому Старорецку: бандитизм, грабежи, убийства - в
хаосе и разрухе начал править бал преступный мир. Местные робеспьеры из ЧК
беспомощно носились по Старорецку  и  всей  губернии,  внося  в  это  дело
революционный энтузиазм, а вернее, сумбур, полагая, что одним своим  видом
и стрельбой можно все укротить. Уничтожая старое  государство,  большевики
не понимали, что один кирпич нужно сохранить, не разбивать,  а  уложить  в
стену нового здания. Этот кирпич - опыт профессионалов, боровшихся с  тем,
что вечно для любой системы - уголовная среда. С горечью я  наблюдал,  как
подожженное  красными  матросами,  под  их  радостное  улюлюканье   пылало
полицейское управление, а ведь в том  огне  сгорела  не  просто  мебель  и
старая власть, но и собранная за долгие  годы  картотека  сыскной  службы:
имена, фамилии, клички, агентурные данные и прочая. И, может быть,  больше
этих матросов пожару радовался уголовный мир...
     Старорецкая электростанция работала с перебоями, видимо,  не  хватало
угля, благо у меня имелся запас свечей. В один из таких вечеров в коридоре
задергался звонок. Последнее время открывать ходил я, жена боялась. На мой
вопрос: "Кто?" мужчина за дверью сказал: "Викентий Сергеевич? Это из  ЧК".
Отпирая замки я не без робости, размышлял: "Чего вдруг ЧК? Они так  просто
не приходят. Кроме того, под видом ЧК в квартиру вломиться нынче может кто
угодно". Все же я впустил посетителя.
     - Викентий Сергеевич,  -  сказал  он,  заметив  мое  состояние,  -  я
действительно из ЧК, но бояться вам нечего. Разрешите войти?
     Я  повел  его  в  кабинет,  электричество  еще  горело,  можно   было
разглядеть визитера. Он был  в  форме  и  в  фуражке  путейца,  моложавый,
довольно приятное лицо, светлорусые усы и небольшая бородка.
     - Слушаю вас, - сказал я, когда мы сели.
     - Моя фамилия Титаренко, зовут Михаилом  Филипповичем.  До  революции
был инженером-путейцем. Сейчас один из руководителей губчека.
     - Интересные трансформации, - заметил я.
     - Что делать, случается...
     - Чем обязан? - спросил я.
     - Прежде всего прошу извинить за вторжение. По нынешним временам  это
приносит определенные волнения.
     - У каждого своя роль, - заметил я.
     Как бы не услышав моей иронии, он спросил:
     - Насколько я знаю, вы сейчас без работы? Как же вы живете?
     - Как все: продаем вещи. Моя должность новой властью ликвидирована за
ненадобностью. Я ведь судебный следователь. Ничему другому не обучен.
     - Мы нуждаемся в людях  вашей  квалификации.  Я  пришел  вам  сделать
предложение.
     - Я не знаю большевиков. Они для меня иностранцы, впрочем,  как  и  я
для них. Я всего лишь либерал. И в ЧК работать не пойду.
     - Почему?
     - Всю жизнь я служил закону.  Хорошему  ли,  плохому  ли,  но  только
закону. Вы же опираетесь на так называемую революционную целесообразность.
     - Придет время, мы тоже создадим прекрасные законы.
     - Сколько вам лет?
     - Возраст Христа уже миновал. Мне тридцать пять.
     - Но не миновал еще возраст Робеспьера. Он  дожил  лишь  до  тридцати
шести, когда его казнили.
     - Значит, у меня в запасе еще год,  -  засмеялся  он.  -  Ну  хорошо,
Викентий  Сергеевич,  а  в  конкретном,  так  сказать  разовом  случае  не
поможете?
     - Что вас беспокоит? - спросил я.
     - Последнее время по губернии, да  и  в  самом  Старорецке  произошла
серия  странных  убийств   и   ограблений.   Убиты   были   сахарозаводчик
Пирятинский, владелец мельниц и маслобоен купец первой гильдии  Чернецкий,
вчера убит  бывший  коннозаводчик  и  хозяин  ипподрома  Вильгельм  Мадер,
сегодня ограблена вдова Георгия Йоргоса. Обрусевший грек. Он владел первой
торговой пристанью.
     - В чем вы видите странность? Грабежи, разбой. Время  такое.  Богатые
люди, у них есть, что брать.
     - Так-то оно так, и все же некоторая странность есть. Она  общая  для
всех случаев... Может, съездим на место происшествия, там вам легче  будет
понять, что я имею в виду. Поговорите с родственниками, домашними.
     - Когда? Сейчас?
     - Завтра с утра. Заеду за вами...
     Я долго раздумывал: связываться ли мне с этим человеком или  нет.  Не
скрою, он был мне симпатичен, говоря о пострадавших, произносил просто  их
имена и место в обществе, не добавляя обычных большевистских определений -
"буржуи", "эксплуататоры" и пр. Я знал  этих  людей.  Это  были  уважаемые
господа,  занимавшиеся  серьезным   делом,   дававшие   в   казну   и   на
благотворительность  большие  деньги.  Что  ж,  бандиты  шли   по   точным
адресам...
     - К которому часу вас ждать? - соглашаясь, спросил я.
     - Когда вам удобней?
     - К девяти утра.
     - Благодарю вас. Еще раз прошу, извините за беспокойство...
     Утром следующего дня Титаренко заехал за мной на автомобиле -  старая
большая колымага, она все время чихала и фыркала мотором,  испуская  клубы
зловонного дыма, но была на колесах и передвигалась.
     Да, чекист Титаренко был прав, говоря о некой странности в серии этих
убийств, хотя и не понимал, в чем она, лишь что-то улавливал интуитивно.
     Особняк купца Чернецкого находился в глухом месте, недалеко от пруда,
в стороне от шумной части города. Новые власти пока не  реквизировали  его
видимо потому, что добираться сюда из центра сложно - трамваи  не  ходили.
Чернецкий - вдовец,  жил  с  дочерью,  она  работала  в  лазарете  сестрой
милосердия, окончив перед самой революцией какие-то курсы.
     Дом располагался  в  глубине  огромного  сада,  перед  самым  зданием
цветники, за ним лужайки с голубыми соснами.
     Едва мы с Титаренко отворили калитку, как из глубины  сада  откуда-то
со стороны сторожки, где  жил  старик-садовник,  на  нас  с  громким  лаем
понесся высоченный длинноногий пес. Пришлось ретироваться, захлопнув перед
самым его носом  калитку.  Он  неистовствовал,  злобно  кидался,  пока  не
появился садовник и не  пристегнул  к  ошейнику  собаки  поводок,  намотав
другой его конец вокруг кулака. После этого мы вошли в дом.
     Чернецкий был убит выстрелом в затылок между восемью и девятью вечера
в своем кабинете на втором этаже. В момент убийства дочь отсутствовала. По
ее словам в начале девятого отец послал ее к аптекарю Бармелю  за  сонными
каплями, ибо страдал бессонницей. Когда возвратилась, нашла его мертвым на
полу. Она обратила внимание, что  ящики  письменного  стола  выдвинуты,  а
вокруг валялись бумаги.  Чернецкая  показала,  что  ни  драгоценности,  ни
какие-либо дорогие вещи не похищены.
     Садовник, как я выяснил, между восемью и девятью часами  находился  в
сторожке в дальнем конце сада, где  строгал  жерди  для  розария.  На  мой
вопрос, как вела себя собака в это время, он сказал, что она была  с  ним,
лежала у верстака спокойно, один раз только поднялась,  куда-то  побежала,
откуда-то издалека подала голос коротким лаем, тут же умолкла, вернулась и
опять спокойно улеглась. Выстрела садовник не слышал,  да  и  не  мудрено:
сторожка от дома находится довольно далеко, в глухой стороне сада.
     Когда я находился в кабинете,  в  нем,  к  сожалению,  все  уже  было
убрано, вытерта пыль, навощены полы. Пришлось полагаться на слова  дочери,
которая на мой вопрос подчеркнула, что не обнаружила тогда никаких  следов
борьбы. Я попросил Титаренко выстрелить из нагана в  открытое  окно  минут
через десять  после  того,  как  я  дойду  до  сторожки.  Сидя  в  ней  я,
прислушиваясь,  уловил  лишь  слабый  хлопок,  словно  ветром   захлопнуло
форточку. Так что садовник не врал: он мог и не услышать выстрела  или  не
обратить внимания на этот едва уловимый звук. Дочь Чернецкого о  садовнике
отозвалась самым лучшим образом,  у  Чернецких  он  служит  тридцать  пять
лет...
     Все время, пока я занимался этим, Титаренко  не  произнес  ни  слова,
молча наблюдал и слушал. Затем мы поехали к сахарозаводчику  Пирятинскому.
Его дом находился в противоположном  конце  города.  Это  был  двухэтажный
старый особнячок,  стоявший  в  строительных  лесах:  перед  самой  войной
владелец затеял его переустройство в основном  во  внутренних  покоях.  Но
война  и  революция  помешали  осуществить  какую-то   грандиозную   затею
Пирятинского, а посему большая часть дома  оказалась  непригодной  ни  для
жилья, ни для размещения каких-нибудь совконтор. Сам  Пирятинский  занимал
теперь три комнаты: столовую, кабинет и спальню. А внизу, где  столовая  и
кухня, в маленькой комнате при ней  жила  экономка.  Жена  Пирятинского  с
дочерью и сыном в 1916 году уехали в Туркестан к ее  брату  погостить,  но
застряли там.
     Пирятинский тоже был убит в затылок и тоже в своем кабинете на втором
этаже, время убийства - между девятью и десятью вечера в момент отсутствия
экономки. Хозяин накануне услал ее  к  своей  одинокой  полупарализованной
сестре.
     В кабинете никакого разгрома, по  словам  Титаренко,  никаких  следов
борьбы они тогда не обнаружили, но у письменного стола и у  бюро  валялись
какие-то деловые бумаги. Титаренко вспомнил: бросилось в  глаза  множество
обгоревших спичек у письменного стола и бюро, на котором экономка заметила
подсвечник с маленьким огарком. Подсвечник этот, как я выяснил у экономки,
обычно стоит в столовой на мраморной плите над камином, его оттуда никогда
и никто из домашних не уносит. При ней Пирятинский  тоже  его  не  трогал,
свеча в нем была не почата. Получалось, что подсвечник был перенесен в тот
вечер из столовой в кабинет. Кем? Свет электростанция выключила в тот день
около девяти вечера. Значит, кому-то в кабинете понадобилась  свеча.  Если
Пирятинскому, то он мог спуститься в столовую, взять ее с камина и  зажечь
одной-двумя спичками там же, внизу. А тут - целая куча спичек, каждая, как
вспомнил Титаренко, обгорела почти до основания. Кроме  того:  Пирятинский
никогда бы не взял эту свечу, а пошел бы  на  кухню  и  зажег  трехсвечный
канделябр, который по заведенному порядку всегда  готов  на  случай,  если
погаснет свет. Позже экономка обнаружила сгоревшие спички  и  в  маленьком
коридорчике между кабинетом и спальней. Пирятинский был  убит,  когда  еще
горело электричество, иначе  трехсвечный  канделябр  находился  бы  в  его
кабинете. Покончив с хозяином, убийца занялся своими делами,  когда  погас
свет. Пришлось зажигать спичку за спичкой в поисках свечи. Он нашел ту, на
камине, которой никогда не пользовались, не ведая, что  на  кухне  имеется
трехсвечный канделябр.
     Напрашивался вывод, что в доме находился человек посторонний. Свеча в
подсвечнике почти вся догорела,  значит  рылся  в  ящиках  долго.  Интерес
представляло и то, что на мой вопрос,  не  звонил  ли  кто-нибудь  хозяину
накануне, экономка сообщила, что  утром  был  телефонный  звонок.  Аппарат
стоит внизу. Она сняла трубку. Мужской голос попросил Евгения Мефодиевича,
то есть Пирятинского. Содержание беседы ей неизвестно, однако из кухни она
слышала, что разговор был дружеский, под конец хозяин  сказал  звонившему:
"С этим никаких  осложнений  не  будет,  я  ее  куда-нибудь  отправлю.  До
встречи". Я подумал, кто мог звонить? У кого есть  телефон?  Круг  общения
таких  людей  весьма  ограничен,  по  нынешним  временам  особенно:  врач,
адвокат, какой-нибудь уцелевший коллега-промышленник, не сбежавший высокий
чиновник? Лиц этой категории в городе  осталось  не  так  уж  много:  одни
расстреляны, другие  арестованы,  третьи  просто  исчезли  перед  приходом
большевиков.  И  что  означали  во  время  телефонного   разговора   слова
Пирятинского "до встречи"? До какой и когда?  Или  это  просто  ничего  не
значившая форма прощания, вместо обычного "до свидания"?..
     Одноэтажный  дом  коннозаводчика  и  владельца  ипподрома  Вильгельма
Мадера находился вовсе в иной части города, на тихой Благовещенской улице,
с конца которой начинался булыжный Дальнепольский  тракт.  Левую,  большую
половину дома с красивым мезонином занимали  теперь  какие-то  совконторы.
Хозяевам были оставлены две  комнаты:  кабинет  и  спальня,  соединявшиеся
между собой. В свой дом бывшие владельцы входили теперь  с  черного  хода,
через  кухню,  ибо  парадным  подъездом  пользовались   только   чиновники
совконторы.
     Жена Мадера встретила нас в черном платье и в черных чулках, лицо  ее
было опухшим от слез. Взглянув на Титаренко, который был у нее вчера сразу
после убийства, она слегка  кивнула  ему  и  повела  нас  в  кабинет,  где
выстрелом в затылок был убит ее муж. Здесь я еще застал некоторые признаки
вчерашней трагедии: ящики и  тумбы  письменного  стола  открыты,  валялись
бумаги - купчие, счета, отчеты управляющего ипподрома, программки скачек и
бегов, бухгалтерские отчеты с конного завода и прочее.
     - Садитесь, господа, - тихо произнесла хозяйка.
     Титаренко сел на  стул  с  высокой  спинкой,  а  я  продолжал  осмотр
кабинета. Ничего я не нашел, никаких следов, посторонних предметов, мебель
не сдвинута, никакой видимости борьбы или сопротивления.
     - Госпожа Мадер, я вынужден буду задать  вам  несколько  вопросов,  -
обратился я к вдове.
     Она согласно кивнула, сказала:
     - Меня зовут Елена Леопольдовна.
     - В котором часу это произошло? - спросил я.
     - Между девятью и десятью вечера.
     - Где вы находились в это время?
     - Муж последнее время ужасно похудел. В тот вечер  он  попросил  меня
отнести нашему портному две пары брюк, сузить.
     - Вы не могли бы перечислить, что похищено?
     - По-моему, ничего. И дорогие вещи, и драгоценности на месте.
     - Елена Леопольдовна, с кем ваш муж общался последнее время?
     - Какое сейчас общение? Господи!..
     - Ну а по телефону?
     - За полгода вчера утром был единственный звонок.
     - От кого?
     - Не знаю. Я находилась в спальне. Поскольку звонки теперь  редкость,
я прислушалась.
     - Пожалуйста, воспроизведите по возможности разговор.
     - Трубку снял муж. Он сказал: "Да, это я... Не узнал... Живу? Как все
сейчас... Благодарю, я передам ей привет... Конечно, почему  бы  и  нет...
Ах, вот как! Понимаю, понимаю... Это я улажу... Годится, я теперь  человек
свободный..." Потом звонивший заговорил, видимо о лошадях, потому что  муж
ответил: "Понятия не имею, наверное забрали для  своей  Красной  Армии.  Я
теперь на завод не хожу. "Пепел"? Конечно  помню.  Это  была  великолепная
скачка. Кажется, четвертая... Вы тогда сорвали куш, что и говорить!..  Ах,
что вспоминать!.." На мой вопрос, кто звонил, муж уклончиво ответил: "Один
старый знакомый". Я спросила, знаю ли я его, муж ответил: "Нет". Меня  это
удивило, поскольку звонивший передавал мне привет. Но я почувствовала, что
муж уклоняется и не стала настаивать. Вот, собственно, и все.
     - Елена  Леопольдовна,  хотя  бы  предположительно  вы  не  могли  бы
назвать, кто мог быть звонившим?
     - Нет. Но наверное кто-то из знакомых мужа, кто посещал  ипподром.  А
таких было много.
     - Кто был управляющим ипподромом?
     - Господин Левжинский, Адам Юрьевич.
     - Вы давно его видели? Он жив?
     - Не знаю. Последний раз я видела его в прошлом году.
     - А вы не знаете его адрес?
     - Прежде он жил в доме Болотовича. А сейчас, право, не знаю.
     Я помнил доходный дом купца Болотовича. Квартиры в нем  снимали  люди
приличного достатка...
     Когда мы уже уходили, вдова Мадера обратилась ко мне:
     - Если вы разыщите господина  Левжинского,  будьте  добры,  известите
его... И скажите, что похороны завтра...
     Попрощавшись, мы вышли.
     - Что дальше, Викентий Сергеевич? - спросил Титаренко. - Каковы  ваши
впечатления?
     - О впечатлениях говорить рано. Завтра, до визита к ограбленной вдове
Йоргоса, я хотел бы знать, обитает ли еще на  своей  квартире  управляющий
ипподромом Левжинский. Если его выселили, то куда. И вообще,  жив  ли  он.
Есть у вас  люди,  которые  в  состоянии  это  сделать?  Не  мне  же  этим
заниматься, любезный.
     - Это будет сделано, - коротко, без тени обиды  сказал  Титаренко.  -
Куда сейчас? Домой?
     - Да... Вот что еще: в городе теперь  не  так  уж  много  извозчиков.
Пусть ваши люди попробуют  выяснить,  не  возили  ли  они  кого-нибудь  по
адресам, где живут погибшие именно в те дни и часы, когда  были  совершены
убийства. Извозчики народ сговорчивый, они охотно помогали  полиции.  Вряд
ли убийца передвигался пешком. Ему нужно было появиться на короткое время,
сделать свое дело и тут же исчезнуть. Тем более, что все три жертвы  живут
в отдалении и в разных концах города.
     - Я понял, - сказал Титаренко. - Постараемся выяснить...
     На следующий день около пяти вечера заявился Титаренко.
     - Ну что? - спросил я.
     -  Левжинский  Адам  Юрьевич  проживает  там  же,  в  доходном   доме
Болотовича. Правда, его несколько потеснили: большую часть квартиры отдали
многодетной  работнице  с  фармацевтической  фабрики  и  старухе  с  тремя
внучатами. У нее сын погиб на фронте в Галиции.  Невестку  изнасиловали  и
убили. Она поехала в деревню менять последнюю одежонку на картошку,  -  он
взглянул на меня каким-то давящим испытывающим взглядом.
     Я уклонился от дальнейшего разговора на эту тему.
     - С извозчиками безрезультатно, - сказал Титаренко.
     - В каком смысле?
     - Опросили всех, кого только можно. Никто не возил по этим адресам  в
указанные дни и часы.
     - Я и не очень рассчитывал... Ладно. К Левжинскому я пойду  один.  Не
возражаете?
     - Как вам угодно...
     Левжинский  оказался   человеком   лет   шестидесяти   -   сухощавый,
чистенький, гладко выбритый с тщательно зачесанными  седыми  волосами,  со
следами былой респектабельности. Занимал он одну большую комнату,  забитую
мебелью в белых парусиновых чехлах, видимо снесенную сюда со всей  прежней
его квартиры.
     Я представился, объяснил причину своего визита.
     - Убили?! - он провел узкой холеной ладонью по  лбу  и  опустился  на
стул, словно боясь, что упадет. - Кто же это сделал? - тихо спросил он.
     - Адам Юрьевич, для выяснения  этого  я  хочу  задать  вам  несколько
вопросов.
     - Пожалуйста.
     -  У  вас  не  сохранились  случайно  программки  скачек,  скажем  за
последние пять-шесть лет?
     - Я храню все  программки  с  момента  открытия  ипподрома.  Что  вас
конкретно интересует?
     - "Пепел". Что это?
     - "Пепел" - игреневый жеребец.
     - Фаворит?
     - Какое там! Господин  Мадер  купил  его  в  конце  1915-го  года.  Я
уговорил его. Никто не верил в "Пепла", считали, что выбросили деньги.  Но
я и жокей Боровец почувствовали, что "Пепел" - будущая жемчужина  в  нашей
конюшне. Что сказать? Трудный  был  жеребец.  Выпустить  мы  его  рискнули
впервые перед закрытием сезона 1916-го года. Больше не успели  в  связи  с
известными вам событиями в феврале 1917-го.
     - То есть он участвовал в одной скачке?
     - Да. В четвертой. Тогда и произошла сенсация.
     - А именно?
     - Ставок на "Пепла" почти не делали. Разве что кто-то ради  шутки.  В
"Пепла" никто не верил, жеребец новый, никто о нем ничего  не  знал.  А  я
верил и уговорил одного знакомого. Сказал, что если "Пепел"  проиграет,  я
погашу половину проигрыша своими деньгами. "Пепел" выиграл скачку,  а  мой
знакомый положил в карман огромную сумму. Вечером  мы  отметили  победу  в
ресторане Яроховича.
     - Кто этот счастливец?
     - Адвокат Иегупов Борис Николаевич. Он помешан на лошадях,  дружил  с
жокеями. В общем, свой человек на ипподроме, в конюшнях.
     Имя адвоката Иегупова было мне знакомо: молодой,  способный,  выиграл
несколько крупных нашумевших наследственных дел;  несмотря  на  молодость,
вращался в кругу солидных промышленников и деловых людей, но, по слухам, -
хваток, циничен, высокомерен,  кое-кто  из  старых  адвокатов  считал  его
авантюристом.
     - Он бывал в доме у Мадеров? - спросил я.
     - И не раз. Там любили поиграть в карты. Принимали и его,  восходящую
звезду. Это же он выиграл миллионное дело для купца Чернецкого, когда  тот
судился  с  заводчиком  Лункевичем.  Кроме  того,  Иегупов   ухаживал   за
племянницей господина Мадера. Она  ушла  сестрой  милосердия  на  фронт  и
погибла весной 1915-го, когда немцы осуществили Горлицкий прорыв.
     - Вы так хорошо знаете все о семье Мадеров.
     - Я работал у него с 1901-го года.
     - Кто еще бывал у Мадеров, когда собирались поиграть в карты?
     - Известные  в  губернии  и  в  городе  люди;  купцы,  промышленники,
финансисты, крупные адвокаты.
     - А Чернецкие, Йоргосы, Пирятинские?
     - Непременно.
     - Когда вы последний раз видели Иегупова, Адам Юрьевич?
     - Зимой 1917-го. Потом он куда-то исчез.
     Поблагодарив Левжинского,  я  ушел.  После  полудня  мы  с  Титаренко
отправились  к  вдове  Йоргоса.  Сам  Йоргос  застрелился  в  1913   году,
запутавшись в каких-то любовных тенетах. Теперь вот  ограбили  его  вдову.
Жила она в маленьком флигеле. Большой собственный дом был  конфискован,  в
нем разместились какие-то конторы, связанные с речным портом и  пристанями
(дом находился невдалеке от порта).
     Мадам Йоргос - пожилая, сухая, как  тарань,  южного  типа  женщина  с
широко раскрытыми, вроде  навсегда  испуганными  черными  глазами  -  была
суетлива и взволнована. У низенького окна  стояла  швейная  машина,  рядом
лежала какая-то ткань. Заметив мой взгляд, хозяйка смущенно сказала:
     - Я в юности умела неплохо  шить.  Сейчас  пригодилось,  жить  как-то
нужно.
     Комната являла собой какой-то  склад  вещей  и  предметов.  Как  и  у
Левжинского, сюда из большого многоквартирного дома было снесено все,  что
оказалось возможным втиснуть. Картина рухнувшей жизни.
     - Я уже убрала немного, потому что тут был  такой  разгром!  -  рукой
хозяйка обвела комнату. - Что-то искали. А что - не могу понять, все  вещи
целы.
     - Это произошло в ваше отсутствие? - спросил я.
     - Да. Я боюсь тут одна оставаться и ночую у сестры на Троицкой. Так и
в этот раз. Утром вернулась, а дверь взломана.
     - Что же все-таки похитили? Драгоценности?
     - Нет. Сумку. У покойного была  большая  замшевая  сумка.  Когда  нас
переселяли сюда, я из сейфа и ящиков письменного  стола  все  бумаги  мужа
затолкала в эту сумку. Она-то и исчезла...
     Я еще раз оглядел комнату и понял, что после того как госпожа  Йоргос
навела в ней порядок, искать какие-либо следы бесполезно.  И  тут  мне  на
глаза попался  большой  семейный  альбом,  обтянутый  зеленым  сафьяном  с
бронзовыми застежками. Он лежал  на  подоконнике.  Попросив  разрешение  у
хозяйки, я стал его листать. Сперва, как и во всех альбомах, -  фотографии
родителей,  затем  детские  снимки  супругов,  в  гимназической  форме,  в
свадебной одежде, потом пошли  какие-то  новые  лица  -  родственники  или
приятели. Почти в самом конце одна  страница  была  пуста,  фотографию  из
дугообразных прорезей извлекли, видимо,  недавно,  цвет  картона  под  нею
сохранил свой прежний тон - темносерый, в то время как открытые свету края
выгорели, поблекли.
     - Госпожа Йоргос, вот здесь была большая фотография. Кто и  зачем  ее
вынул?
     - Понятия не имею, - она удивленно смотрела на пустое место.
     - А что за снимок?
     - По-моему, на  память  о  пикнике  у  господина  Мадера,  -  подумав
ответила она. - В 1914 году уходил на  фронт  брат  господина  Мадера.  Он
погиб через год под Хотином. Господин Мадер в честь проводов брата устроил
пикник на своей даче.
     - Кто был на этом пикнике?
     Она прикрыла глаза, как бы вспоминая, затем сказала:
     -  Всех  не  вспомню.  Точно  помню,   что   присутствовали   господа
Пирятинские, Чернецкие, Розенфельды, Муромцевы... Господин Мадер пригласил
многих...
     По этому перечню я понял, что присутствовали люди одного  круга,  так
сказать клан, промышленно-финансовые отцы губернии.
     - Скажите, госпожа Йоргос, а молодежь была на этом пикнике? - спросил
я. - Если да, то фотографировались ли они с вами со всеми?
     - Со мной на траве в первом ряду сидела  дочь  господина  Чернецкого,
справа, - вспоминала она. - Рядом с нею дочь и сын господина Мадера Соня и
ее поклонник - молодой адвокат Иегупов Борис Николаевич.
     Еще раз окинув взглядом комнату, я понял,  что  больше  здесь  делать
нечего.
     - Вы что, всегда такой молчун? - спросил я Титаренко, когда мы вышли.
- У Мадеров молчали, и здесь.
     - Не хотел вам мешать.
     - ЧК всегда так деликатна?
     - Нет, не всегда, - жестко ответил он. - Что  вы  собираетесь  делать
дальше?
     - Еще раз встретиться с вдовой Мадера. Скажем,  послезавтра.  Сегодня
похороны... Кто-нибудь из врачей осматривал  трупы  убитых  -  Чернецкого,
Пирятинского, Мадера?
     - Да. Доктор Галкин.
     - Исай Львович?
     - Да. Вы его знаете?
     -  Знаю.  Очень  хороший  судебный  медик.  Какое-нибудь   письменное
заключение его имеется?
     - В деле есть. Можете посмотреть.
     - Я не хочу ехать в ЧК.
     - Вы все время становитесь в позу, Викентий Сергеевич.  Время  сейчас
не то.
     - Я и с царской жандармерией старался не иметь отношений.
     - Это делает вам честь, - усмехнулся Титаренко. - Хорошо,  я  привезу
вам все бумаги по этому делу.
     Вечером  я  ознакомился  с  заключением  доктора   Галкина.   Картина
складывалась такая: все трое были убиты выстрелами в затылок с  расстояния
трех-четырех метров, смерть наступила мгновенно; никаких иных  повреждений
при жизни или после смерти не обнаружено, как и не  обнаружено  признаков,
указывающих, что смерти потерпевших предшествовала борьба или оборона;  по
отношению к убийце потерпевшие находились спиной; никаких указаний на  то,
что до осмотра трупов на месте  позы  их  были  изменены  или  что  смерть
наступила не там, где обнаружены трупы; с момента  наступления  смерти  до
осмотра тел на месте прошло в среднем от трех до пяти часов...
     Вдову Мадера  я  посетил  через  два  дня,  отправившись  к  ней  без
Титаренко. Она была удивлена моим появлением.
     Извинившись, я сказал:
     - Елена Леопольдовна, я к вам по конкретному  вопросу,  поэтому  буду
краток. Скажите, пожалуйста, у вас не  сохранилась  групповая  фотография,
сделанная на пикнике в честь отъезда на фронт брата вашего покойного мужа?
Кажется это было в 1914-м году, в сентябре.
     Она сказала:
     - По-моему, должна быть, - открыла ящик  комода  и  стала  рыться.  -
Наверное здесь, - вытащила толстый альбом и полистав, протянула мне: - Вот
она.
     Я стал разглядывать фотографию - довольно большой снимок,  занимавший
всю страницу альбома, расспрашивая  госпожу  Мадер,  кто  есть  кто.  Водя
тонким мизинцем по рядам, она давала пояснения. Вся  процедура  заняла  не
более пятнадцати минут, после чего я попросил у хозяйки разрешение  унести
фотографию, поскольку она может пригодиться для дальнейшего расследования.
Поколебавшись, она согласилась. С этим я и ушел...
     Дома я стал подводить итоги. Во всех случаях - и в уездах и  в  самом
Старорецке - убийца один и тот же -  жертвы  получали  пулю  в  затылок  с
близкого расстояния. Каждый из пострадавших погиб не у входной двери, едва
впустив убийцу, а в глубине квартир, двое из них даже на втором  этаже,  в
своих кабинетах, словно пригласили гостя и спокойно стали к  нему  спиной,
явно не ожидая пули в затылок и не оказав никакого  сопротивления.  Ничего
из  дорогих  вещей  и  драгоценностей  не  похищено.  Преступник   шел   с
определенной целью - за какими-то  деловыми  бумагами.  Все  исполнено  им
слишком удачно для него, словно  успех  был  обеспечен  заранее:  во  всех
случаях он словно знал, что кроме хозяина никого в доме не  будет.  Больше
того, видна какая-то закономерность в том, что накануне  появления  убийцы
сами жертвы усылали из дому  близких,  будто  избавлялись  от  свидетелей:
Чернецкий услал  дочь  за  снотворным  к  аптекарю,  Пирятинский  отправил
экономку к сестре, Мадер попросил жену пойти к  портному.  Для  совпадения
слишком одинаково. К тому же в двух случаях появлению гостя предшествовали
неожиданные звонки в квартиры людей, где по телефону не разговаривали  уже
много месяцев. Судя по характеру разговора,  звонивший  состоял  прежде  в
добрых отношениях с хозяином. Если так, то слова  Пирятинского,  сказанные
абоненту: "С этим осложнений не  будет.  Я  ее  куда-нибудь  отправлю.  До
встречи" истолковать можно однозначно: человек, с которым он  беседовал  и
просил о встрече, оговаривал,  чтобы  в  доме  при  их  свидании  не  было
посторонних. В случае с Мадером повторилось то же самое - Мадер, видимо, в
ответ на просьбу  о  встрече,  произнес:  "...Конечно,  почему  бы  нет...
Понимаю,  понимаю...  Я  улажу".  Предшествовала  же  этому   его   фраза:
"Благодарю, я передам ей привет". Тот, кто звонил,  похоже,  интересовался
женой Мадера, возможно ее здоровьем, как это принято, после  чего  получив
согласие встретиться, тут же был успокоен Мадером, что никого третьего при
этом не будет. Почему такая таинственность? Чего  он  боялся?  Потому  что
свидетели - дочь Чернецкого, экономка Пирятинского и супруга Мадера  знали
его, а он их? Чем он  мотивировал  во  время  телефонных  разговоров  свое
нежелание попасться на глаза экономке Пирятинского и жене Мадера? Ну,  тут
можно выдвинуть немало мотивов,  хотя  бы,  скажем,  такой:  "Я  в  городе
инкогнито. Опасаюсь ЧК", - либо что-то еще  в  подобном  духе...  то,  что
звонивший принадлежит к тому же кругу, что и  жертвы  -  тоже  несомненно:
телефоны в нашем городе  на  квартирах  имеет  весьма  ограниченное  число
людей, занимающих или занимавших в прошлом заметное  положение.  Для  меня
стало ясным, что убийца "свой", бывавший в домах этих именитых людей.  Еще
одна деталь в пользу такого рассуждения:  в  момент  убийства  садовник  и
собака находились в сторожке в  глубине  сада.  Почуяв  постороннего,  пес
побежал к воротам, но вскоре вернулся и спокойно улегся, узнав в пришедшем
хорошего  знакомого.  А  ведь  когда  мы  с  Титаренко  пришли,   животное
надрывалось от лая, злобно бросалось на нас, пока садовник не оттащил его.
Так кто же этот знакомый? В разговоре по телефону Мадер напомнил абоненту,
что тот в свое время сорвал куш на скачках, поставив на  жеребца  "Пепла".
Управляющий ипподромом Левжинский категорически  утверждает,  что  "Пепел"
участвовал всего лишь в  одной  скачке  и  выиграл  ее,  а  счастливчиком,
поставившим на этого жеребца  по  совету  Левжинского  и  взявшим  большие
деньги, был молодой адвокат Борис  Николаевич  Иегупов.  Выходит,  в  день
убийства Мадеру звонил он? Они не просто были знакомы. Иегупов поигрывал в
картишки в их доме, ухаживал за племянницей Мадера Соней...
     Все это, рассуждая вслух, я излагал Титаренко, сидевшему передо  мною
в кресле.
     - Среди приятелей Мадера - Чернецкие и Пирятинские, вот  они  все  на
групповой фотографии. Здесь же и Иегупов, - обмакнув перо в черную тушь, я
обвел его лицо и протянул фотографию Титаренко, добавил: - Значит, Иегупов
состоял в знакомстве и с Чернецким, и с Пирятинским, возможно, бывал у них
в доме. А теперь давайте займемся логикой  и  арифметикой.  На  снимке  16
человек. Из них покойников - 5: Пирятинский, Чернецкий и Мадер  -  жертвы,
племянница Мадера и его брат  погибли  на  фронте.  Отпадают  также  вдова
Йоргоса, жена Мадера, дочь Чернецкого; жена, дочь и  сын  Пирятинского,  -
эти трое в Туркменистане. Значит минус  еще  6.  Что  в  остатке?  Пятеро.
Вычтем еще четверых: Розенфельды, их двое, но они  с  1915  года  живут  в
Киеве; и еще двое - супруги Муромцевы. Эти  сразу  после  февраля  1917-го
уехали во Францию. После всех вычитаний у нас  остается  одно  действующее
лицо. Им оказался почему-то опять Иегупов.
     - Выходит, он? - спросил Титаренко.
     - У меня получается так, - развел я руками.
     - Вы уверены?
     - Косвенно - да.
     - А что, если это кто-то вообще со стороны?
     - Всяко бывает. Однако, куда ни шагни, натыкаешься на Иегупова. Но вы
возражайте мне, а я послушаю.
     - Что возражать, если у вас так все связано?
     - Привяжем сюда и еще одну деталь: кто из шестнадцати,  запечатленных
на снимке, мог похитить буквально несколько дней назад такую же фотографию
из альбома вдовы Йоргоса? Стороннему грабителю,  вломившемуся  в  квартиру
мадам Йоргос, фотоснимок этот просто не нужен.  Даже  если  сторонний,  то
почему именно эту фотографию?
     - Но почему он не забрал такую же из альбома у Мадеров?
     - То, что было ему необходимо - бумаги - он  нашел,  взял,  а  искать
после убийства альбом, - иди знай, где он лежит! - искать было некогда. Да
и едва ли мысль о фотографии могла прийти ему в голову в тот момент,  мозг
лихорадочно работал в  одном  направлении:  бумаги!  А  вот  альбом  вдовы
Йоргоса лежал не в комоде, а на виду. Он и заглянул туда, тем  более,  что
психологически не был обременен: у Йоргосов он никого не убил, вид трупа у
ног не тяготил.
     - Что же это за бумаги могли быть?
     - А вот этого я не пойму. Узнаем, когда вы изловите  Иегупова  и  его
напарников.
     - Вы считаете, что он был не один?
     - Безусловно. Мотаться по уездам, одолевать приличные  расстояния  до
квартир пострадавших - надо либо  крылья  иметь,  либо  на  чем-то  другом
передвигаться. Не давали же вы ему  свой  автомобиль.  Кто-то  должен  был
помогать: прикрывать,  обеспечивать  быстрое  исчезновение,  приют.  Будем
считать, что передвигался он на фаэтоне, пролетке. Городских извозчиков вы
опросили. В дни и часы убийств по адресам жертв они никого  не  развозили.
Допустим, вы не нашли того одного извозчика, который разок свозил  убийцу.
Но ведь этих поездок было много. И  не  только  по  Старорецку,  но  и  по
уездам. На какого-нибудь из извозчиков мы бы уже наткнулись.  Однако...  А
вот входил  к  жертвам  убийца  один.  Входил,  как  их  добрый  знакомый.
Посторонних не брал с собой в комнаты, чтобы не вызвать подозрения хозяев.
Да и вспомните спокойное поведение собаки: она пустила "своего"...
     Кажется, я убедил Титаренко. Он ушел от меня довольный и благодарный,
да и я был удовлетворен, что, слава Богу, развязался с ЧК, не предполагая,
что мне предстоит еще раз держать в руках тоненькую папочку с делом  банды
Иегупова...
     Шло время, постепенно я забывал обо всем этом. Два или три раза видел
Титаренко. Он рассказал,  что  подобные  убийства  вдруг  прекратились,  а
поиски Иегупова и его сподвижников безрезультатны. К концу следующего года
все это вообще заглохло. К тому  времени  я  был  уже  приглашен  работать
следователем в губсуде. Однажды заявился Титаренко и сообщил, что в поезде
на станции Боровичи при проверке документов патруль ЧК задержал человека в
полувоенной форме. Он  пытался  бежать,  но  был  застрелен.  При  нем  не
оказалось  никаких  документов.  Нашли  только  фотографию,  сделанную   в
каком-то салоне в Хельсинки. На  ней  были  запечатлены  трое  мужчин.  На
обороте снимка, который  Титаренко  положил  передо  мной,  было  написано
"Борисъ".
     - Вот этот, посередине, по-моему, - Иегупов,  -  сказал  Титаренко  и
выложил рядом ту групповую фотографию, которую я изъял у вдовы  Мадера.  -
Сравните.
     Взяв лупу, я увеличил лица на обеих фотографиях. Сомнений не было: на
втором снимке тоже Иегупов Борис Николаевич.  Слово  "Борисъ"  на  обороте
подтверждало это, и, видимо, как и фотоснимок, служило паролем для того, к
кому от Иегупова шел в Старорецк застреленный на станции Боровичи.
     Титаренко согласился с таким моим предположением.
     - Значит, Иегупов в Финляндии? - спросил он.
     - Похоже.
     - К кому шел от него гонец, мы уже не узнаем...
     Я пожал плечами.
     - Что ж, закрываем дело? - неуверенно спросил он.
     - Это уже ваша забота.
     - Эх, если б она одна была,  -  вздохнул  Титаренко.  -  Каждый  день
что-нибудь новенькое. По уездам опять банда Маслюка гуляет. Двести сабель.
Ограблен банк. Сожжены  три  паровоза  в  депо.  Ограблен  и  убит  ювелир
Корсунский... Ладно, закрывайте, - махнул Титаренко  рукой:  он  не  видел
с_и_ю_м_и_н_у_т_н_ы_х_  реальных  возможностей  найти,  задержать   убийцу
Чернецкого, Мадера, Пирятинского и других;  речь  шла  для  него  в  конце
концов о каких-то похищенных бумагах,  а  тут  -  ограблен  банк,  сожжены
паровозы, у убитого ювелира унесены золото, драгоценности.
     - Почему же мне закрывать? - спросил я.
     - Все-таки вы начали, распутали. Надо соблюсти формальности.
     - Как угодно. - Я открыл папку, там лежал кусочек оберточной  бумаги.
На нем я написал: "Дело  расследованием  не  закончено.  Бесперспективно".
Поставил свою фамилию и возвратил папку Титаренко...
     Через месяц он нелепо погиб: его на какой-то операции застрелил  свой
же сотрудник..."
     Закончив читать,  Левин  словно  вынырнул  из  глубины,  придавленной
толщей времени. И выйдя на  поверхность,  в  сегодняшний  день,  преодолев
расстояние в семьдесят четыре года, он поймал себя на  мысли,  что,  читая
повествование следователя губернского суда Агафонова, иногда непроизвольно
предугадывал слова и действия его почти безошибочно.  И  объяснение  этому
было самое простое: и семьдесят лет назад, и  сегодня  тайное  познавалось
той  же  логикой,  обретшей   необходимые   профессиональные   стереотипы.
Расследовал Левин за свою жизнь немало убийств. Чем отличались многие  его
рассуждения, вопросы, поступки,  выводы  от  агафоновских?  В  сути  своей
ничем. Разве что в деталях, связанных с конкретными  обстоятельствами,  их
спецификой...
     Итак - убийца - Иегупов. Агафонов доказал это. Но не  закончив  дело,
закрыл его, и как бы в наследство оставил Левину два вопроса: какие бумаги
похищал Иегупов, и что связывало его  с  Кизе,  которого  он  убил  спустя
тридцать лет? Нужно ли их выяснять?  Они  не  входили  в  перечень  услуг,
оплачиваемых Анертом. Однако...



                                    34

     Закончив вытаскивать вещи из чемодана и дорожной сумки, Локоток часть
их аккуратно разложил на полки шкафа, часть,  которую  надо  постирать  (а
стирал он сам, боясь, что в прачечной все перепортят, изорвут), затолкал в
плетеную ивовую корзину, стоявшую в ванной. Затем протер мягкой  тончайшей
замшей фотокамеры, сложил пустые кассеты в специальный ящик, принял душ  и
собрался ложиться отдыхать. Он устал. Самолет  из  Симферополя  вылетел  с
опозданием на шесть часов.
     Он стал застилать постель свежим бельем,  когда  в  дверь  позвонили.
Локоток удивился: кто бы в такое позднее время? Глянул на  часы.  Половина
двенадцатого. Соседка? Локоток пошел к двери. Сбросил цепочку, открыл.
     На пороге стоял Басик. Небритый, от его одежды пахнуло потом.
     - Не ждал? - спросил Басик,  входя  и  торопливо  закрывая  за  собой
дверь.
     - А ты думал, что я уже стол накрыл?
     - От тебя дождешься. Ты всегда был жмотом, греб под себя.
     - Мы ведь с тобой не родственники, Басик. И работаем, как говорят,  в
разных весовых категориях.
     - Смотри, какой ты  чистый!  А  ведь  когда-то  и  краденное  скупал,
перепродавал, фарцевал. Тебе просто всю жизнь фарт шел.
     - Что это ты в воспоминания ударился?
     - А ты забыть хочешь?
     - Уже давно забыл. Когда это было!.. Короче, что надо? Я спать  хочу.
Только прилетел, устал.
     - Ты когда-то приторговывал автозапчастями. Имел дело  с  оптовиками.
Помоги, пустяк нужен. Хорошо заплачу, ты ведь бабки любишь. Нужен трамблер
к "Ниве". Срочно.
     - А на станции техообслуживания?
     - Нет у них ни хрена. Да и ревизия там. Закрыты.
     - Ох, сколько лет  я  тебя  не  видел,  Басик,  а  ты  все  такой  же
озабоченный.
     - Так что с трамблером? Сделаешь?
     - Ты что, тачкой обзавелся? Богато живешь.
     - Это уже мои дела.
     - Ладно, дам тебе один старый адресок. Скажешь, от меня. Но делаю это
для того, Басик, чтоб ты поставил трамблер, сел на эту "Ниву"  и  навсегда
исчез с моих глаз, а дорогу в этот дом забыл.
     - Не залетай так высоко. Леня, - с угрозой сказал Басик. - Я  ведь  и
обидеться могу.
     - В жопе ты у меня живешь, Басик. А я живу в этой хорошей квартире. Я
ведь могу и в челюсть завалить. Но я человек гостеприимный.
     - Бугай ты здоровый, Леня. Но на всякого бугая есть мясник.
     -  Тебе  трамблер  нужен?  Условия  мои  слышал?  Теперь   запоминай:
кооператив "Днестр". В Боровичах. Спросишь там дядю Веню. А "мочить" меня,
Басик, не пробуй, захлебнешься.
     - В каких Боровичах?! Был я уже там! На станции техобслуживания!  Нет
у них! Чего ж мне опять в Боровичи гнать?!
     - Это уж твое дело.
     - Ты думаешь, в этом кооперативе есть?
     - Для тебя, может и нет, а для меня  есть,  хотя  они  делают  только
рихтовочные работы.
     - Ох, зараза! - вздохнул Басик. - Ну ладно, как фамилия этого Вени из
"Днестра"?
     - Не нужна тебе его фамилия. Он там  один  Веня.  Скажешь,  от  меня.
Получишь трамблер. Уплатишь,  сколько  потребуют.  Все,  Басик.  Спокойной
ночи...



                                    35

     Когда-то в детстве отец купил Левину игрушку -  мозаику.  Запертые  в
ней цветные стеклышки, когда крутил эту трубочку вокруг оси и осмотрел,  с
помощью запресованного зеркальца складывались из хаотического  разброса  в
четкий  симметричный  витражный  узор.  Наверное,  почти  все  дети   мира
когда-нибудь да  забавлялись  такой  игрушкой.  То,  чем  занимался  Левин
несколько  последних  недель,  напоминало  ему  эти   случайно   брошенные
стеклышки. И сейчас он, как бы  приставив  к  ним  зеркальце,  вертел  эту
трубочку жизни, разглядывая складывавшиеся узоры. Если Тюнен убит, то  кто
это сделал? В поле зрения трое. Он рассматривал  каждого,  как  возможного
убийцу, делал допущения, умышленно отказавшись искать то, чем можно тут же
все опровергнуть.
     Итак, первый - сын Тюнена, Александр. Мотивы:  каким-то  образом  мог
узнать, что в Германии имеется приличное наследство, которое отец получать
не пожелал. На этой почве мог возникнуть конфликт, тем более, что во время
беседы Левина с Александром  тот  дал  понять,  что  эмиграцию  немцев  он
воспринимает как нормальное явление, даже одобрительно.
     Второй - Иегупов. С Тюненом его связывали многолетние отношения.  Кто
знает, только ли хорошее тянулось оттуда. Не было ли чего-нибудь в прошлом
такого, что подтолкнуло Иегупова к желанию избавиться  от  Тюнена.  О  его
приезде в Старорецк никто не знал, нигде он, так  сказать,  не  отметился,
явился на квартиру к Иегупову, где его  никто  не  видел,  исчез  так  же.
Иегупов, хоть и в возрасте, однако физически очень сильный.  Левин  помнил
его могучий торс  и  крепкие  мускулистые  руки.  Иегупов  и  Тюнен  могли
смертельно поссориться по очень давнему поводу, о котором знали только они
и о котором Левин  никогда  не  узнает.  Было,  было  что-то  в  поведении
Иегупова, что привлекло внимание: то ли настороженность, то ли  испуг,  то
ли подозрительность.
     И, наконец, третий - Локоток. Телеграмму о нем от  Михальченко  Левин
получил утром, едва пришел на работу.  Подозрения  Левина  о  причастности
Локотка к исчезновению Тюнена иногда казались зыбкими.  И  билет,  и  плащ
могли попасть к Локотку самым неожиданным и относительно невинным путем. А
то, что он взял плащ ради денег - это нравственная сторона. Но и  убийство
возможно. Зачем? Что могло быть у Тюнена такого, что  прельстило  Локотка.
Бессмысленное убийство. Левин знал немало таких случаев. После, на допросе
убийца говорил: "Бес попутал"...
     Во всех этих рассуждениях не  доставало  самого  главного  -  старика
Тюнена. Живого или мертвого. Левин чувствовал, что Михальченко настроен  в
отношении Локотка решительней и определенней, и пытался внушить ему  более
осторожную  меру   в   оценках,   хотя   понимал,   что   чутье   и   опыт
Михальченко-оперативника тоже чего-то стоят. Но утренняя телеграмма  вдруг
возбудила  в  Левине  беспокойство,  оно  выпирало  из  телеграфных   слов
Михальченко. Да еще совет его обратиться за помощью к Остапчуку. За  какой
помощью? Задержать Локотка? Не станет Остапчук этого делать,  нет  у  него
оснований, не пойдет он на это.
     После  долгих  раздумий  Левин  все  же  решил  позвонить  Остапчуку,
попросить связаться с участковым, с которым Левину проще будет заявиться к
Локотку, хотя понимал, что в случае необходимости не сможет у Локотка даже
взять подписку о невыезде. Но выбора не было.  Он  набрал  номер  телефона
Остапчука.  Ждал  долго,  никто  не  отвечал.  Мог,   конечно,   позвонить
начальнику райотдела, кому-нибудь из замов, которых  хорошо  знал,  но  не
стал, что-то  унизительное  почувствовал  в  этом,  в  былые  времена  все
выглядело бы иначе. Он позвонил дежурному.
     - Дежурный. Лейтенант Карпец, - ответил быстрый голос.
     - Где капитан Остапчук? В кабинете телефон не отвечает.
     - Кто спрашивает?
     - Я от Ивана Михальченко.
     - Остапчук срочно уехал.
     Деваться было некуда, пришлось звонить начальнику райотдела.
     - Сергей Фомич? Привет. Это Левин... Да... Тот самый. -  И  чтобы  не
дать собеседнику втянуть его в разговор о жизни в качестве  пенсионера,  о
работе в бюро "След", о чем тот, конечно,  знал,  Левин  быстро  и  кратко
изложил суть своей просьбы.
     - Это можно, - сказал начальник райотдела. - Все участковые  как  раз
здесь, у нас оперативный  инструктаж.  По  какому  адресу  проживает  этот
Локоток? И ваш телефон, Ефим Захарович.
     Левин назвал.
     - Хорошо. Через пять  минут  участковый  вам  позвонит.  Это  старший
лейтенант Укачин.
     - Транспорт у меня есть,  -  предупредил  Левин.  -  Спасибо,  Сергей
Фомич...
     Через полчаса Левин и участковый катили в "уазике", за рулем которого
сидел Стасик.
     - Только бы застать, - сказал  Левин,  взглянув  на  часы.  Было  без
четверти десять утра.
     - Дома он, - сказал участковый.
     - Почему вы так уверены?
     - Прежде чем вам, я позвонил ему. Предупредил, чтоб ждал меня, никуда
не уходил.
     - Он не спросил зачем?
     - Спросил. Я ему сказал, что ничего срочного, но хочу узнать  кое-что
относительно соседа из девятой квартиры.  Есть  там  алкаш.  Скандалит  со
всеми, люди жалобы пишут.
     - Что из себя представляет Локоток?
     - Сейчас тихий, смирный. Всегда спешит поздороваться.
     - А раньше?
     -  Шустрил.  Ничего  страшного,  но  ходил  по   краешку.   Одумался.
Осторожный он. Любит красиво жить.
     - Для красивой жизни деньги нужны.
     - Старается так, чтоб не дразнить закон...
     Они подъехали к дому.


     Локоток действительно ждал, но был несколько удивлен, что  участковый
не один, а с каким-то пожилым мужчиной.  Левин  сразу  же  узнал  Локотка,
вспомнив снимки в журнале "Я  -  жокей".  Одним  быстрым  взглядом  окинув
комнату, Левин обратил внимание, что все в ней аккуратно расставлено, вещи
не валялись, как это могло быть у  молодого  холостяка,  никакой  роскоши,
разве  что  японский  видеомагнитофон,  но  нынче  это  уже  стало   почти
обыденным...
     - Садитесь, - предложил Локоток гостям.
     - Леня, - сказал участковый,  -  вот  товарищ  Левин  хочет  с  тобой
поговорить по одному делу. По серьезному, так что ты уж...
     - А у вас что, случаются и  несерьезные  дела?  -  Локоток  улыбнулся
Левину,  видимо,  приняв  его  тоже  за  сотрудника  милиции,   а   Левин,
поразмыслив, уточнять не стал.
     - Леонид Юрьевич, - начал Левин, - с самого начала договоримся так: я
пришел вас не допрашивать, а  побеседовать.  Без  протокола.  Единственное
официальное лицо здесь ваш участковый. Он присутствует по моей просьбе.  Я
ищу пропавшего без вести человека по заявлению его сына.
     - Что же вас привело ко мне?
     -  Два  существенных  обстоятельства.  Восемнадцатого   апреля   ваша
приятельница Ольга Лынник по  вашей  просьбе  сдала  в  ломбард  плащ.  Он
принадлежал пропавшему гражданину. Фамилия его Тюнен. Странно,  что  не  в
комиссионный, верно? Но это объяснимо: в комиссионный таким  образом  плащ
попал анонимно,  -  Левин  умышленно  выложил  это  сразу,  чтобы  смутить
Локотка, дать ему почувствовать, что для метаний его фантазии места  мало.
- А за день до этого, семнадцатого, вы  отдали  шоферу  такси  Касперскому
билет Тюнена до Алма-Аты.
     Отвернувшись, Локоток долго смотрел в окно, вроде что-то  прикидывал,
взгляд его стал тоскливым.
     - Я, конечно, могу сказать, что и билет и  плащ  нашел,  -  заговорил
наконец Локоток. - Но вы в такое не поверите.
     - Не поверю.
     - И будете искать, и найдете то, что вам нужно.
     - Найдем. Как видите, кое-что к вашему приезду приготовили.
     - Что посоветуете? - усмехнулся Локоток.
     - Мой совет вам заранее известен.
     - Известен, - махнул рукой Локоток. - Труп старика, как я понимаю, вы
не нашли.
     - Пока нет. Вы даже знаете, что Тюнен старик.
     - Чего ж не знать, если сам его перетаскивал.
     - Откуда? Куда?
     - С тропинки в старую водонапорную башню в роще.
     - Давайте, Леонид Юрьевич, поподробней. И сначала.
     - Ладно, поехали. В тот день я гулял в роще с Олей. К пяти  часам  ей
надо было к портнихе, а мне к семи на съемки.
     - На конный завод?
     - Да. Вы и это уже знаете?.. Ну вот... На шоссе я поймал  Оле  такси,
она уехала, а я стал возвращаться  по  тропе.  И  тут  под  кустом  увидел
человека. Он сидел, опершись спиной о дерево. Вроде как спал. Рядом  стоял
чемодан, старый такой, хреновенький, а на куст был брошен плащ. Подошел  я
ближе, окликнул, он молчит. Одет прилично, хороший  серый  костюм,  шляпа,
правда, свалилась, начищенные ботинки. На пьяного или на бомжа  не  похож.
Потормошил я его, а он и упал. И тут я понял: покойник!  Глянул  на  часы.
Без пяти пять.  В  шесть  железно  я  должен  был  быть  на  съемках.  Там
дисциплина. А мне еще домой надо, переодеться.
     - Господин Шоор строгий?
     - Вы и Шоора знаете!.. Строгий, немец.  Однажды  я  опоздал  на  семь
минут, так он мне врезал! Ну вот и думаю: куда тащить мне этот труп, когда
времени в обрез? Позвонить бы куда, так  на  березах  телефона  нет.  А  с
другой стороны думаю: "Я не свидетель". А может, еще и доказывай,  что  не
ты его гробанул. И решил я в это  не  ввязываться.  Огляделся,  быстренько
сгреб мертвеца и отволок в подвал водонапорной башни.  Тут  же  и  чемодан
его.
     - Что в чемодане было? - спросил Левин, не  сомневаясь,  что  Локоток
заглянул в него.
     - Бельишко старое, кальсоны, носки, сорочка ношеная... Сунул  руку  в
карман пиджака, там паспорт. Раскрыл, смотрю - рубли, а меж ними билет.  Я
его с деньгами - в джинсы себе. Паспорт потом выбросил.
     - Помните где?
     - Там же, в роще. Но точно где - не помню. Спешил я  да  и  труханул,
чтоб на тропе кто не увидел меня. А плащ новенький,  фирменный.  Чего  ему
пропадать? Не я, так кто-то подхватит. Выскочил на  шоссе,  поймал  такси.
Заскочил домой, бросил плащ и этой же машиной на съемки. Билет сую водиле:
сдай, мол, заработаешь. А он захотел наличными. Я заплатил.  Но  билет  он
потом взял. Вот и все.
     "Чего же он, дурак, от паспорта избавился, а билет  не  уничтожил?  -
задал себе вопрос Левин и тут же нашел,  пожалуй,  единственный  ответ:  -
Суетился, спешил, открыл паспорт, увидел деньги с билетом, быстро  спрятал
в карман, паспорт выбросил и бегом  от  трупа.  А  когда  расплачивался  с
таксистом деньгами Тюнена (чужими деньгами!), обнаружил билет, о  котором,
возможно, и не думал, при всей своей осторожности решился на красивый жест
- отдал его шоферу. Полагал, что риска нет? Видимо, да: искать, мол, будут
человека, а не авиабилет, по которому кто-то улетит в Алма-Ату. Так  бы  и
произошло, не случись в городе соревнования по радиоспорту, да не попадись
дотошный радист, прокладывающий трассу, да не ляг трасса у кустика, где  и
лежал паспорт".
     - В котором часу вы приехали на съемки? - спросил Левин.
     - Минут без десяти-пятнадцати шесть.
     "По времени сходится с показаниями шофера и Ольги Лынник, - подсчитал
Левин. - Надо будет перепроверить у портнихи и  на  конном  заводе,  когда
Лынник и он появились там и там. Но этим уже будет заниматься следствие, -
отрезвело подумал Левин, - это уже не мое дело". И спросил:
     - Леонид Юрьевич, мы могли бы с вами поехать туда?
     - Куда? - не понял Локоток.
     - В рощу. На место, где вы нашли труп Тюнена.
     - Если надо...
     - Надо, Леня, надо, - произнес все время молчавший участковый...
     Когда они приехали и остановились у сквера, Левин засек  время.  Путь
до входа в рощу они проделали за десять минут. Иегупов и  Тюнен,  вспомнил
он рассказ Иегупова, прошли за пятнадцать.  Естественно:  один  хромал,  а
другой стар и болен.
     - Вот здесь он  сидел,  -  сказал,  останавливаясь,  Локоток,  когда,
углубившись по тропе, отшагали минут двадцать.
     - "Все получается, - вновь  сопоставил  Левин.  -  Нам  потребовалось
двадцать минут, Тюнену полчаса. И  Иегупов  не  врал,  когда  сказал,  что
проводил приятеля только до входа в рощу. Иначе в семнадцать часов у  этой
точки тропы он и Локоток столкнулись бы. Это во-первых, а во-вторых,  если
бы Иегупов шел с Тюненом до этого кустика, а затем возвращался, прошло  бы
минимум около часа, и к семнадцати часам Иегупов не успел бы  на  прием  к
врачу, в лучшем  случае  он  был  бы  там  около  семи.  А  в  поликлинике
установили, что Иегупов попал на ВКК около пяти".
     Мысленно наметив большой круг, в центре  которого  находился  куст  и
дерево, где  по  словам  Локотка  тот  обнаружил  мертвого  Тюнена,  Левин
обыскивал участок рощи. Найдя длинную обломанную ветку,  он  раздвигал  ею
траву,  кусты,  внимательно  вглядываясь,  что   под   ними,   приподнимал
попадавшиеся слежавшиеся прошлогодние листья, и  постепенно  сужая  сектор
поиска, приближался к центру круга. Здесь он особенно тщательно  ковырялся
веткой в траве. Он не  знал,  что  конкретно  ищет,  понимал,  что  следов
волочения, если тело Тюнена перетащили сюда с места, где он умер,  уже  не
обнаружить - прошло слишком много времени. Сомневался  Левин,  что  вообще
найдет что-нибудь: просто исполнял привычный ритуал. И  был  вознагражден:
ковырнув прутом комок мха, прикрытый старой палой листвой у самого дерева,
он увидел какой-то предмет  и  поднял  небольшой  стеклянный  флакончик  с
красивой этикеткой, полный маленьких двухцветных капсул,  запертый  желтой
металлической винтовой крышкой наподобие той, какой закупоривают  водочные
бутылки. "Винт" крышки оказался  не  сорван,  флакончик  еще  ни  разу  не
открывали. На этикетке по-немецки значилось название, в углу стояла  цифра
"30", т.е. количество капсул. Левин сунул флакончик в карман.
     - Что это? - спросил участковый.
     - По-моему, лекарство, - ответил Левин и посмотрел на видневшуюся меж
стволов деревьев красную кирпичную кладку  старой  водонапорной  башни.  -
Там? - спросил Левин Локотка.
     - Да.
     - Что ж, сходим туда.
     В башне зияло много проломов, но они вошли через  нижний,  сводчатый,
служивший когда-то единственным входом, в торцах  торчали  остатки  ржавых
петель, на которых в прошлом висели ворота.  В  нижнюю,  подвальную  часть
вели сбитые бетонные ступени. Едва стали спускаться,  как  в  нос  ударила
тошнотворная вонь. Спустились еще на несколько ступеней, и в свете, бившем
из верхнего пролома, Левин увидел подобие человеческой фигуры, рядом с нею
чемодан.
     - Дальше не могу, замотал  головой  Локоток,  закрывая  ладонью  рот.
Рвотный спазм дернул его кадык, сильная шея напряглась.
     - Ладно, стойте здесь, - сказал Левин участковому и пошел вниз.
     Полуразложившийся труп, опознать  который  едва  ли  уже  можно,  был
облачен в серый костюм,  чуть  припорошенный  пылью.  Левин  не  стал  его
осматривать, ни к чему не прикасался - это уже не его дело.  Единственное,
что он тщательно осмотрел, так это место вокруг трупа и, возвращаясь, путь
от него к ступеням. Но следов засохшей крови не обнаружил...
     Когда вышли наружу, участковый спросил:
     - Что будем делать, Ефим Захарович?
     - Я поеду сейчас в прокуратуру. Пусть занимаются, -  и  повернулся  к
молчавшему бледному Локотку: - Если все так, как вы говорите, почему ж  не
вызвали скорую? Нашли под деревом человека... Смерть  может  зафиксировать
только врач.
     - Он был мертв. Я послушал сердце, пощупал пульс, да и  по  лицу,  по
всему было видно.
     - Все-то вы видите, все вы знаете! - зло отмахнулся  Левин.  Если  уж
так боялись влипнуть в  свидетели,  могли  позвонить  в  скорую  анонимно,
откуда-нибудь из автомата.
     - Что мне делать дальше? - растерянно спросил Локоток.
     - Отправляйтесь домой и ждите. Не делайте очередных глупостей, ждите,
- повторил Левин, понимая, что ни задержать, ни взять подписку о  невыезде
он не имеет уже права. От участкового в  этом  смысле  тоже  сейчас  толку
мало. Да и не его, Левина, теперь это дело, есть милиция,  прокуратура,  а
он свою миссию завершил: Тюнен найден.
     Левин зашагал по тропе к скверу, где стояла машина.
     - Я хотел бы вот что сказать, - догнал его Локоток, шедший следом.
     - Ну, что еще? - буркнул Левин.
     - Вы, может, думаете, что я его убил?
     - А если думаю, так что? -  Левину  захотелось  сказать  какую-нибудь
гадость этому самодовольному подонку, запихнувшему свои красивые  мышцы  в
красивую модную одежду.
     - Смысла не было мне убивать его. Ну  зачем  мне  мокрое  дело,  ради
чего?! Подумайте сами, - торопливо заговорил Локоток.  -  У  меня  хорошая
работа в институте. Я там натурщиком.  Неплохо  замолачиваю  каждый  сезон
фотографированием курортников.
     - Сколько?
     - Когда как, - уклонился Локоток. - Но мне хватает, я холост.  Теперь
еще привалили эти съемки у Шоора. Он обещал поездку в Германию, постоянную
работу у него здесь. Ну, скажите, на кой мне мараться, все терять, убивать
какого-то старика ради плаща и старых кальсон в его чемодане?
     - Но вы же заранее не знали, что у него в чемодане. Ношеные  кальсоны
или слитки золота, - издевался Левин, понимая, что в словах  Локотка  есть
резон.
     - Разве я похож на идиота? -  взмолился  Локоток,  страстно  стараясь
внушить Левину то, что, как казалось Локотку, и так ясно. - Мертв он  был.
Плащ я взял, да. В этом повинен. Но взял уже у покойника.
     - Ну да, мародерство, - продолжал его мытарить Левин.
     - А вот почему не сообщил о покойнике  -  вопрос  другой,  -  Локоток
забежал на шаг вперед и теперь  шел  почти  боком,  все  время  заглядывая
Левину в лицо. - Попробуй потом отбрешись, а  дело,  ясно,  завели  бы  на
меня. Слушок дошел бы в институт, на конный  завод  и  -  привет,  мне  бы
ручкой помахали: "Гуляй, Локоток, отмывайся сам, нам такие не нужны, у нас
репутация".
     Они дошли до машины.
     - Домой  добирайтесь  сами,  у  меня  нет  времени  вас  отвозить,  -
отмахнулся Левин от Локотка. - И ждите, как я сказал. - Он сел  в  машину,
за ним - участковый. - Одну  минутку,  Локоток!  -  вдруг  крикнул  Левин,
высунувшись. - У Тюнена были деньги. Сколько вы взяли,  Локоток?  Вы  ведь
обшарили его карманы?
     Локоток замер.
     Левин в упор смотрел на него. Стасик уже завел двигатель.
     Локоток назвал сумму.
     - Поехали, Стасик! - Левин захлопнул дверцу. - Экое дерьмо!..


     - Здравствуйте, Ксюша, - сказал Левин,  входя  в  приемную  прокурора
района. - Как секретарская жизнь?
     - О, Ефим Захарович, здравствуйте! Жизнь  -  вот:  стучу,  -  указала
секретарша на пишущую машинку и на кипу бумаг на столе. - Давно вы  у  нас
не были.
     - Давно, Ксюша, давно... У себя? -  кивнул  Левин  на  дверь,  обитую
темно-коричневым дерматином.
     - У себя.
     - Доложите?
     - Ефим Захарович, что это вы? Когда это я докладывала про вас?!
     - Я уж, Ксюша, не начальник. Я теперь на приемы записываюсь.
     - Ладно вам, Ефим Захарович, - засмеялась она.
     - Я сперва позвоню в одно  место,  -  Левин  сел,  придвинул  к  себе
телефонный аппарат, набрал  номер  аптеки,  где  работала  жена.  -  Алло,
пожалуйста, Раису Львовну... Рая, это я. Слушай, - он  достал  из  кармана
флакончик с капсулами. - Тебе такой препарат знаком? - и  он  прочитал.  -
Посмотри по вашим талмудам. Я подожду у телефона... Очень нужно... - Сидел
в ожидании какое-то время. - Да... Да... Понятно... Постараюсь вовремя.  -
Он повесил  трубку  и  открыл  дверь  в  кабинет.  -  Здравствуй,  Евгений
Кириллович! Можно?
     - Какой гость! - прокурор вышел  из-за  стола.  -  Всегда  рад,  Ефим
Захарович!
     - Ну, сейчас не обрадуешься, выгнать захочешь, - Левин сел в кресло.
     - Как жизнь?
     - Как всюду.
     - Что-нибудь случилось?
     - Труп, Женя. Труп.
     - Где?
     - В водонапорной башне в березовой роще. Помнишь, где это?
     - Конечно.
     - Теперь слушай, - и Левин стал подробно  рассказывать  о  Тюнене,  о
заявлении его сына, о поисках, о Локотке.
     - Убийство? - спросил прокурор, выслушав Левина.
     - Следов крови нет нигде.
     - Могли и удушить.
     - Не будем гадать. Как говорят, вскрытие покажет. Хотя с  этим  будет
непросто, труп полуразложившийся... У меня есть кое-какие соображения,  но
навязывать их не хочу, пусть следствие идет свои путем, экспертизы... А их
придется делать много.
     - Поможете, Ефим Захарович?
     - Каким образом? Я ведь не у дел.
     - Но у вас весь материал на руках. Избавите от лишней работы.
     - Хорошо. Кто из следователей будет вести дело?
     - Сейчас решим. Я его тогда к вам направлю.
     - Ладно. Можешь посылать туда людей, - Левин встал. - Вот это,  -  он
достал из кармана флакончик, - пусть приобщат к  делу.  Это  лекарство.  Я
нашел его на месте, где, по словам Локотка, он обнаружил труп.
     Прокурор повертел в руках флакончик.
     - Импортное?
     - Да... Ну, будь здоров...


     "Нива" ереванца,  стоявшая  недалеко  от  станции  техобслуживания  и
намозолившая  там  всем  глаза,  исчезла  в  четверть  двенадцатого  ночи.
Обнаружил это дежурный администратор кемпинга, присматривавший за  "Нивой"
по просьбе Остапчука. Кемпинг находился рядом со станцией у шоссе в десяти
километрах от города. В ночной тишине вдруг взревел мотор, потом его долго
гоняли  на  холостых  оборотах.  Выйдя  из  помещения  и  прошагав  метров
пятнадцать к шоссе, администратор увидел, что "Нивы" нет на  месте,  а  по
пустынному шоссе в сторону города удалялись ее красные огни.
     Через пятнадцать минут телефонный звонок сорвал Остапчука с  постели.
Звонил дежурный по городу:
     - Максим Федорович, армянская машина исчезла.
     - Что за машина? - со сна Остапчук не сразу понял,  о  чем  речь.  Он
сидел в трусах и майке, поставив телефон на колени.
     - "Нива" с ереванскими номерами.
     - Как исчезла?! - дошло до Остапчука. - Она же без трамблера?
     -  Уехала  в  сторону  города  минут  пятнадцать  назад.  С  кемпинга
позвонили.
     - Ясно! - Остапчук дал отбой и стал звонить  по  нескольким  номерам,
затем быстро начал одеваться...
     Через полчаса  он  был  у  себя  в  кабинете,  где  сидело  несколько
оперативников...
     "Ниву" засекли с тыльной стороны станции  Старорецк-товарная.  Увидел
ее сотрудник ВОХРа с вышки. Он  и  сообщил,  что  из  машины  вышли  двое,
проникли в пролом в заборе и начали что-то  выносить  и  складывать  возле
машины.
     - Улочка эта очень узкая, там две  машины  не  разминутся,  -  сказал
Остапчук. - Идет под уклон. Справа забор товарной станции, железнодорожные
пути, слева дома и склады. Выехать из нее можно либо сдав назад, либо вниз
под уклон на Богдана Хмельницкого. Я на  "рафике"  поеду  с  людьми  через
верх, закрою выезд назад. Ты, Бузынник, мотай со своей группой в санчасть,
это пять  минут  отсюда,  берите  машину  скорой  помощи,  я  договорился,
натяните белые  халаты,  запрете  выезд  внизу,  у  Богдана  Хмельницкого.
Станете поперек,  выйдите  с  носилками  у  какого-нибудь  дома,  вроде  к
больному приехали. Заметив нас, Басик ринется  вниз,  чтобы  выскочить  на
Богдана Хмельницкого. Санитарная  машина  и  белые  халаты  его  успокоят.
Плешаков, надо сообщить всем постам ГАИ. Все  ясно?  Да,  Бузынник,  когда
станете на место, сообщи мне по рации, чтоб я не начал раньше. Поехали!


     Вытащив из тайника последнюю завернутую в  мешковину  партию  оружия,
ереванец и Басик, открыв заднюю дверь "Нивы", начали аккуратно  укладывать
его в машину. Здесь, с тыльной стороны товарной станции,  было  совершенно
темно, горело лишь два фонаря -  один  наверху,  в  начале  улицы,  другой
внизу, почти у самого выезда на Богдана Хмельницкого. В тишине  слышалось,
как  за  длинным  забором  одинокий   маневровый   электровоз,   удаляясь,
постукивал на стыках...


     "Как же так, как я промазал? - думал Остапчук, сидя рядом с  шофером.
Машина уже шла на подъем и вот-вот должна была выскочить к нужному  месту,
где начинался забор товарной станции. - Ведь у них  не  было  трамблера!..
Где достали? Неужто в Боровичах Басик спроворил? Трамблер Басик искал там,
а не старые автоматы!.. - А поставить его - дело плевое"...


     Они захлопнули дверцу "Нивы", сели, и в тот  момент,  когда  ереванец
взялся за ключ и отжал сцепление, в заднее стекло ударил дальний свет  фар
и отраженный зеркальцем, полоснул по зрачкам.
     - По газам! - крикнул Басик, услышав  шум  двигателя  настигавшей  их
сверху машины.
     - Менты?
     - Кто бы ни был, гони вниз, к Богдана Хмельницкого!..
     "Нива" неслась по выбоинам разбитой старой брусчатки, когда  свет  ее
фар уткнулся в стоявшую поперек дороги метрах в ста машину скорой  помощи,
из которой вышли люди в белых халатах с носилками.
     - Что делать?! - крикнул ереванец.
     - Сейчас  отвалят,  подъезжай  ближе!  -  Басик  достал  из-за  пояса
пистолет, прикрытый полой пиджака. - Тормозни! - Он выскочил из машины  и,
оглянувшись на мгновение, увидел, как из догонявшего их "рафика" почти  на
ходу вывалились двое,  в  руках  у  них  были  пистолеты.  Он  все  понял.
Единственная надежда была заставить лекарей со "скорой" убраться с дороги.
     И в этот момент кто-то из "рафика" крикнул:
     - Вы окружены! Сопротивление бесполезно!..
     Не поняв, что машина "скорой"  и  фигуры  людей  в  белых  халатах  -
ловушка, еще надеясь, что он прорвется,  заставит  их  освободить  дорогу,
Басик дважды выстрелил в одного из двоих преследователей, бежавших сверху,
и увидел, как тот упал. И тут с ужасом крайним зрением Басик заметил,  что
от  машины  скорой  помощи  к  нему  снизу  бегут  четверо,  белые  халаты
распахнуты, а в руках короткие автоматы...


     В Остапчука вошла одна пуля, в шею, разорвав сонную артерию. Он лежал
и не слышал слов склонившегося над ним товарища, не ощущал рук,  вносивших
его в машину, не слышал голосов и возни  возле  "Нивы",  звука  щелкнувших
наручников.
     Он умер в пятистах метрах от ближайшей больницы...



                                    36

     - Как же это? - Михальченко ходил по кабинету из угла в угол,  нервно
потирая больную руку.
     - Что ты заладил "как", "как"? Как в тебя стреляли,  так  и  в  него.
Тебе искалечили руку, а ему...  -  Левин  понимал  состояние  Михальченко,
которому он выложил эту страшную новость, едва тот прилетел из Коктебеля и
явился в бюро.
     - Когда похороны? - спросил Михальченко, наконец остановившись.
     - Сегодня в два.
     - Вы пойдете?
     - Да. - Левин не состоял ни в каких отношениях с  Остапчуком,  просто
иногда сталкивался по работе еще будучи прокурором, и в те  годы  едва  ли
пошел бы на похороны, но сейчас вопрос был задан в ситуации,  когда  ответ
мог быть только один.
     - Что ж, Басик, выхлопотал ты  себе  "вышку",  -  Михальченко  сел  к
столу.
     - Это еще как сказать.
     - А вы что бы дали? - зло спросил Михальченко.
     - Прокурор не дает, а просит.
     Михальченко вздохнул, помолчал, затем спросил:
     - Так что с Тюненом, с Локотком?
     - Начато следствие.
     - Неужели Локоток старика убил?
     - Я же тебе говорю: начато следствие.
     - Ну, а ваше мнение? Нам же что-то надо будет сказать сыну Тюнена.
     - Мы свое дело закончили. Нас просили отыскать Тюнена, мы нашли.
     - Труп.
     - А разве было оговорено, что мы обязуемся найти живого и здорового?
     - Но все-таки, ваше мнение? - настаивал Михальченко.
     - Не думаю, что Локоток убил  Тюнена,  -  уступил  Левин.  -  Локоток
уверяет, что он наткнулся на мертвого Тюнена у тропы, под кустом.  Похоже,
что там. Именно  там  я  нашел  флакончик  с  капсулами.  Он,  безусловно,
принадлежал   Тюнену:   это   импортное   лекарство,    аналог    инсулина
пролонгирующего действия. Что говорит в пользу Локотка?  В  данном  случае
его характер. Убивать средь бела дня, рискуя  каждую  минуту,  что  кто-то
появится на тропе? Она ведь служит дорогой между сквером и  шоссе.  Способ
убийства. Стрелять? Во-первых,  много  шума.  Во-вторых,  не  стал  бы  он
рисковать, заранее не зная, чем сможет  поживиться.  Такие,  как  Локоток,
разбираются, кто какие чемоданы имеет и что в  них  лежит.  Он  осторожен,
скуп, любит незаметную  спокойную  жизнь,  вкусно  поесть,  хорошо,  модно
одеться. Имеются ли  у  него  для  этого  возможности?  Вполне.  Работа  в
институте натурщиком. Там приличные заработки. Хорошо молотит и на курорте
фотографированием отдыхающих. А  тут  подвалили  еще  съемки  для  журнала
Шоора: приличные деньги,  некая  престижность,  открывающаяся  возможность
съездить в Германию. Опять же: стоит ли  этим  рисковать  ради  неизвестно
чего? Значит, не стрелял. Ударил ножом, а затем перенес труп в башню? Но в
башне должна была быть хоть капля крови. Ни под трупом Тюнена,  ни  вокруг
него следов крови нет, следователь из прокуратуры  обшарил  все.  Задушил,
проломил  голову?  На  вскрытии   не   обнаружено   никаких   прижизненных
повреждений хрящей, костей. Да и времени у Локотка на убийство человека  в
тех обстоятельствах просто не было. График движения  Локотка  с  его  слов
точно совпадает с тем, что сообщила его любовница. А  сговориться  они  не
успели... Очень плотный график, каждые пять  минут  тут  идут  в  счет.  Я
проверил: Локоток в  тот  день  прибыл  на  съемки  на  конный  завод  без
опоздания. У портнихи Ольга Лынник  появилась  точно  в  то  время,  какое
назвала. Я и это проверил, не поленился, съездил к ней. И  сумма,  которую
он забрал у мертвого Тюнена и  которую  назвал  мне,  совпадает  с  нашими
расчетами. Помнишь, майор Каназов сообщил, сколько Тюнен  снял  со  своего
счета в сберкассе? Я вычел из это суммы стоимость  билетов  в  оба  конца,
добавил возможную сумму денег, какую, по словам  Александра  Тюнена,  отец
мог  хранить  дома.  А  хранил  он  обычно  пустяковую  сумму.  В   общем,
получается, что в Старорецк Тюнен прибыл, имея мелочь. Локоток назвал  то,
что вытащил из паспорта. Расхождение мизерное. Значит, и здесь Локоток  не
врал. Еще он сказал на допросе, что в правом кармане пиджака  Тюнена  были
хлебные крошки... Думаю, Тюнена никто не убивал. Умер он своей смертью  от
диабетической комы. Тюнен страдал тяжелой формой, инсулинозависимый.  Одна
кома была, Иегупов  вызывал  "скорую".  Обычно  диабетики  носят  с  собой
кусочек хлеба на случай  приступа.  Локоток  обнаружил  в  кармане  Тюнена
старые крошки. А бутерброд с диабетическим  хлебом,  как  сказал  Иегупов,
Тюнен в предотъездной суете, во время трогательного прощания с приятелем -
а даст ли нам Бог увидеться еще? -  короче,  этот  бутерброд  Тюнен  забыл
взять. Когда он почувствовал на тропе, что ему плохо, сел  под  деревом  у
куста и достал флакончик с лекарством. Но сорвать пробку-"винт" так  и  не
успел. Все тридцать капсул на месте... А Локоток просто подонок и мародер.
     - Вы изложили это следователю? - спросил Михальченко.
     - Пока нет. Успею. Пусть поработают. Мало ли что обнаружится  в  ходе
следствия.
     - Что мы скажем сыну Тюнена?
     - А что мы можем сказать? Захочет - пусть ждет окончания официального
расследования... Он ведь еще не знает, какое наследство ему  привалило.  В
чемодане Тюнена под газетой обнаружили конверт. Помнишь, от которого  была
отрезана полоска для закладки в Библию? Так вот в этом конверте письмо  от
Анерта, где он извещает Тюнена, что тот владелец дома и счета в  одном  из
банков Мюнхена.
     - Но Тюнен не захотел этого наследства.
     - Это не значит, что и сын откажется.
     - Они были на опознании трупа?
     - Иегупов и сын Тюнена?
     - Да.
     - Ну  и  дела,  -  после  некоторой  паузы  произнес  Михальченко,  -
поднимаясь. - Пойду скажу Стасику, чтоб залил  полный  бак,  машина  может
понадобиться семье  Остапчука,  на  рынки  смотаться,  чего  привезти  для
поминок; ту же водку, минералку не таскать же вдове в сумках. - Он вышел.



                                    37

     Ни время не ускорило свой  бег,  ни  количество  часов  в  сутках  не
сократилось, однако последние недели  такое  ощущение  давило  Левина.  Он
корил себя, что до сих пор не возвратил книгу профессору Нироду. И  только
сегодня пришло какое-то предчувствие просвета. И он дал себе клятву, что в
конце недели обязательно отправится к Нироду...
     - Ты что по вечерам делаешь? - спросил Левин у Михальченко.
     - Телевизор смотрю, газетки листаю, иногда в кино ходим,  -  удивился
тот вопросу. - А что?
     Было утро. Они  только  что  явились  в  бюро,  сидели  в  комнате  у
Михальченко.
     - А книги читаешь? - поинтересовался Левин.
     - Редко, - признался Михальченко. - За годы милицейской службы отвык,
выспаться времени не хватало, какие уж книги.
     - Смотри, Иван,  алфавит  забудешь.  Чтоб  этого  не  случилось,  на,
почитай, - Левин извлек из "дипломата" вставленную в целлофановую  обложку
книгу.
     - Какая-то старинная, - повертел ее в руках Михальченко.
     - Главное, что полезная. Кое-что интересное узнаешь.
     Из коридора донесся металлический щелчок.
     - Почту принесли, - узнал Левин  звук  захлопнувшегося  коллективного
ящика-секции. - С книгой, пожалуйста, аккуратней. Чужая.
     - Когда надо вернуть?
     - Два дня тебе хватит.
     Михальченко  взял  маленький  запасной  ключик,  висевший  обычно  на
гвозде, вбитом в дверной косяк и пошел за  почтой,  а  Левин  двинулся  по
коридору к себе. За субботу и  воскресенье  в  его  и  без  того  казенной
комнате поселялся нежилой дух.
     "В казарме хоть потом  воняет  и  сапожной  ваксой.  А  здесь  вообще
ничем", - подумал Левин.
     Вошел Михальченко. Он держал в одной руке газеты и журнал "Человек  и
закон", которые выписывали на бюро, а в  другой  -  конверт.  Левин  сразу
узнал его - узкий, длинный, иногда в таких из Мюнхена  приходили  послания
от Анерта.
     - Вам тоже есть что почитать.
     - Вижу, вижу.
     - А я пойду журнальчик погляжу.
     Левин надорвал конверт. В нем было письмо и еще какие-то бумаги.

     "Уважаемый господин Левин!
     Я недавно возвратился из поездки.  Выполняя  вашу  просьбу,  еще  раз
тщательно пересмотрел  бумаги  дяди.  К  сожалению,  заинтересовавшее  Вас
письмо советника доктора Клеффера, которое он распорядился  вскрыть  после
своей смерти,  обнаружить  не  удалось.  Но  попались  отдельно  лежавшие,
почему-то вырванные из дневника две страницы с записью за 4 мая 1919 года.
Они, как мне кажется, в какой-то мере объясняют  многое.  А  главное  -  в
приписке в конце их, сделанной дядей в 1928 году, т.е. спустя девять  лет.
Из нее я многое понял, хотя и не до  конца.  Полагаю,  что  именно  у  Вас
обнаружится ответ, просветляющий все вопросы. Отправляю Вам русскую  копию
этих страничек.
     С уважением Г.Анерт".

     Письмо-предисловие Анерта было интригующим. Отложив его, Левин взялся
за ксерокопии дневниковых страничек.

     "...4 мая 1919 года.
     Пишу  о  событиях  минувших,  так   сложились   обстоятельства,   что
своевременно сделать запись я не имел возможности.
     В конце апреля 1918-го года я был откомандирован в  Москву  и  прибыл
туда в распоряжение господина советника доктора Клеффера. Он  мне  сказал:
"Алоиз, вам предстоит поехать на Украину в город Старорецк. Это губернский
город. Поездка важная, весьма деликатного  свойства  и,  буду  откровенен,
связана с некоторым риском. Но вы офицер, и этим все сказано.  Отправитесь
вы  в  штатском,  и  образ  жизни  ваш  там  должен  соответствовать  лицу
партикулярному. Вы ведь инженер-строитель, и едете туда по  договоренности
с московскими властями: большевики намечают в том  регионе  восстановление
важной для них железной дороги, в Старорецке  имеется  хороший  карьер  по
производству щебня, им нужны консультации квалифицированного  специалиста,
поскольку своих они уничтожили. Таким специалистом станете вы. Истинная же
цель вашего пребывания там следующая: от одного нашего  русского  друга  -
его фамилия Иегупов  -  вы  иногда  будете  получать  опечатанные  пакеты,
которые с большими предосторожностями вам надлежит привозить в Москву мне.
В Старорецке вы  найдете  хороший  приют  у  бывшего  директора  тамошнего
коммерческого  училища  немца  господина  Франца   Тюнена.   Я   дам   вам
рекомендательное письмо к нему от его друга детства, живущего с 1902  года
в Берлине. Прочие детали мы еще обговорим"...
     В  скором  времени  после  этого  разговора  я  отбыл  в   Старорецк.
Поселился,  как  и  предполагалось,  в  доме  господина  Франца  Тюнена  -
интеллигентного приветливого человека. Гостеприимство  мне  оказывала  его
милая жена, нянчившая годовалого сына Георга.
     Делами карьера я занимался от случая  к  случаю,  у  местных  властей
неразбериха, хаос, их время поглощали тысячи других, ежедневно возникавших
первоочередных забот.
     Наконец однажды появился господин Иегупов.  Он  был  старше  меня  на
несколько лет, неулыбчивый человек с недобрыми  стального  цвета  глазами.
Носил он штатский френч, брюки, заправленные в  сапоги  и  серую  кепку  в
большую клетку. Я вручил ему туго набитый деньгами портфель  от  советника
доктора  Клеффера,  на  что  Иегупов  только  и  сказал:  "Хорошо.   Скоро
увидимся". Затем он приходил несколько раз и приносил опечатанные сургучом
пакеты, завернутые в старые газеты. Я отвозил их в Москву Клефферу. Как-то
я заболел тяжелой инфлюэнцей с осложнением  на  уши.  Выходила  меня  жена
Тюнена - Клара. Но из-за этого дважды или трижды с пакетами от Иегупова  в
Москву ездил Франц Тюнен, не зная, как впрочем и я, их содержимое. Но  для
него я придумывал всякий раз  невинные  поводы  для  этих  поездок,  вроде
связанные с моим пребыванием здесь как инженера.
     В Старорецке я пробыл без малого четыре  месяца,  затем  меня  срочно
отозвали в Москву после убийства посла Мирбаха, а из Москвы уехал сюда,  в
Финляндию. Здесь моим гостем десять дней был Франц Тюнен.  Как-то  вечером
возле гостиницы мы встретили господина Иегупова. В прекрасном  европейском
пальто и шляпе, он вышел из шикарного автомобиля, завидев нас, заулыбался,
был очень любезен, пригласил вечером отужинать. За ужином в  ресторане  он
весело говорил о чем угодно, но ни разу не вспомнил наши с ним контакты  в
Старорецке. На следующий день Иегупов предложил нам сфотографироваться  на
память, что мы и сделали в одном из салонов..."


     После  этой  записи  через  интервал  шел  постскриптум  -  приписка,
сделанная спустя девять лет, но почему-то в этой части дневника. Читая ее,
Левин понял, что она  сюжетно  как  бы  завершала  предыдущий  дневниковый
отчет:

     "Выполняя волю доктора Клеффера, письмо я вскрыл после  его  кончины.
То, что я узнал, потрясло. Стало понятно,  почему  доктор  Клеффер  назвал
Иегупова  негодяем,  предупреждал  остерегаться  его.  Из  письма  доктора
Клеффера я узнал, что возил в пакетах какие-то важные  документы.  Добывал
их Иегупов. Но вместо того, чтобы покупать их за деньги, которые я передал
ему, Иегупов просто убивал владельцев бумаг, а деньги присваивал. Огромные
суммы.  В  этом  свете  я  выглядел  простым  обманутым  фельдъегерем,  не
подозревая, что кровь невинных жертв и на мне"...


     Теперь то, что написал Агафонов в своей книге о старорецких убийствах
и что написал Кизе в дневнике, сошлось для Левина  в  одну  нить:  Иегупов
убийца, жертвы - бывшие промышленники, богатые  купцы,  те,  кого  сегодня
принято называть бизнесменами. Похищались только какие-то  бумаги,  важные
документы. Какие? Кизе об этом не  пишет,  поскольку  и  сам  не  знал,  а
Клеффер  не  посчитал  нужным  посвятить  его  даже  в   последнем   своем
предсмертном письме, несмотря на его исповедальный характер.



                                    38

     На улице мысли Левина переключились на другое. Ни для  него,  ни  для
Анерта в  сущности  не  имеет  значения,  чем  занимался  молодой  Кизе  в
Старорецке в 1918-м  году.  Выяснение  этого  выходило  за  рамки  задачи,
поставленной  Анертом.  Услуги  бюро  Анерт  оплачивал  лишь  в   пределах
выяснения обстоятельств гибели его дяди оберста Алоиза  Кизе  в  советском
плену, и места, где он захоронен. Но думая о завершающем  письме,  которое
предстоит написать в Мюнхен, Левин решил все же сообщить Анерту и  о  том,
чем занимался господин Кизе в Старорецке в 1918-м году, возможно, не ведая
всего, поскольку ему, тогда еще сопливому офицерику, по молодости  лет  не
доверяли таких государственных секретов. А  если  бы  доверили?  Отказался
бы?.. Вопросец! Дальше предстоит деликатное - о месте захоронения Кизе. "К
сожалению, могила вашего  дяди  не  сохранилась.  Умиравших  военнопленных
хоронили на участке поля, примыкавшем к еврейскому кладбищу,  разрушенному
немецкими оккупационными властями. Впоследствии на месте этого кладбища  и
захоронений были построены заводские корпуса". Что ж, вполне.
     Имелась еще одна деталь, занимавшая  Левина.  Прояснить  ее,  как  он
понимал, уже не удастся: не  слишком  ли  высока  цена,  которую  уплатили
бывшему директору коммерческого училища Францу Тюнену  -  покупка  дома  и
счет в банке - за предоставление крова Алоизу Кизе и за  две-три  поездки,
когда тот болел, в Москву с пакетами от Иегупова? Может быть, Франц  Тюнен
оказывал еще какие-нибудь услуги?  А  Клеффер,  да  и  сам  Кизе  в  своем
дневнике умолчали об этом? Ведь не случайно две важных странички  дневника
были вырваны и хранились отдельно... Но гадать уже бессмысленно...



                                    39

     В  субботу  Левин  пришел  к  профессору  Нироду,  с   порога   начал
извиняться, что задержал книгу.
     Старик только кивал, выслушивая извинения, и когда уселись в кресла в
мрачноватом кабинете, спросил:
     - Интересно?
     - Да, очень.
     - Всю книгу прочитали или только то, что вас интересовало?
     - Всю.
     - А что вас конкретно интересовало?
     - Очерк "Старорецкие убийства".
     - Что-нибудь извлекли для себя полезное?
     - Почти все, что хотел.
     - Почему "почти"?
     Левин подробно напомнил старику содержание очерка.
     - Так что вам еще не ясно? - спросил Нирод.
     - За какими бумагами  охотился  Иегупов,  -  и  Левин  пересказал  те
странички дневника Кизе, которые тот когда-то вырвал и хранил отдельно.
     Старик слушал, шевеля губами, словно повторял слова Левина или что-то
читал по складам, затем задумался, долго молчал, наконец произнес:
     - Жертвы Иегупова - бывшие промышленники, крупные коммерсанты, купцы,
акционеры, - он сделал паузу. - Случай похожий...  По  Брестскому  мирному
договору  Советское  правительство  взяло  обязательство  оплачивать   все
русские ценные бумаги, предъявляемые Германией. -  Он  подошел  к  книжным
полкам, поискал глазами. - Возьмите  стремянку,  полезайте,  слева  вторая
полка сверху. Там книга с салатовым корешком. Видите? Достаньте ее.
     Левин вскарабкался, вытащил книгу, подал Нироду. Тот, полистав, нашел
нужное ему и стал читать вслух:
     "Используя  это  положение  Брестского   мирного   договора,   агенты
германского  посла  в   Москве   Мирбаха   скупали   за   бесценок   акции
национализированных Советской властью предприятий, с тем, чтобы предъявить
их  затем  Советскому  правительству  к  оплате.  Так,  например,   братья
Череп-Спиридовичи, являвшиеся крупными  акционерами  и  членами  правления
Веселянских рудников,  были  задержаны  при  попытке  продать  германскому
представительству  акции  национализированных  рудников  на   сумму   пять
миллионов рублей. За это преступление братья и  их  комиссионер,  биржевый
маклер, 31-го мая 1918 года были расстреляны", - Нирод захлопнул книгу.  -
Годится такая версия?
     - Пожалуй.
     - Криминалистам не худо бы  хоть  самую  малость  быть  историками...
Поставьте, пожалуйста, книгу на место...
     Левин пробыл у профессора Нирода  еще  около  получаса.  На  прощание
старик сказал, словно упрекнул кого-то:
     - Видите, от меня еще прок есть. - И как в прошлый раз,  когда  Левин
покидал его квартиру, как-то просяще, словно его грыз  голод  одиночества,
добавил: - Если что-то понадобится, заходите...
     Это чувство одиночества старости как бы ссутулило  Левина.  Спускаясь
по долгим крутым лестничным маршам, он думал о себе и жене: "А разве мы не
одиноки? Даже вдвоем. Скажи я об этом сыну и невестке, - возмутятся,  мол,
разве мы не вместе, разве мы не сидим-едим дружно за одним  столом?..  Они
понимают одиночество, как арифметическую категорию. Можно ли на них за это
обижаться?.. Их одиночество еще может случиться задолго до старости, когда
сын их Сашенька перестанет  довольствоваться  словами.  Только  дух  может
восстановить все порушенное пафосом пустых слов... Боже мой, сколько мы  с
женой произнесли за всю жизнь этих пустых слов, обращаясь к сыну?!"
     Трамвая не было. Наконец подошел. Левин с трудом втиснулся,  недавние
мысли его отлетели прочь, когда начался скандал: кто-то  кому-то  случайно
наступил на ногу. "Господи, всего-то на ногу", - подумал  Левин.  Прижатый
грудью к кабине водителя,  он  ухватился  за  поручень  и  прикрыл  глаза,
вслушиваясь в слова людей, поносивших друг друга...

                                                                1989 г. 
