
                             Григорий ГЛАЗОВ

                              НЕВИНОВНЫХ НЕТ




                           ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. МАСКИ


                      1. НА ЗЕМЛЕ. МОСКВА. СЕГОДНЯ

     Около часа дня, когда Перфильев собрался на  обед,  в  кабинет  вошел
секретарь и протянул папку:
     - Вот то, что срочно, Павел Александрович, - папку эту неукоснительно
он вносил по заведенному порядку в одно  и  то  же  время  -  перед  самым
отъездом Перфильева домой на обед. - Здесь  два  факса:  из  Парижа  и  из
Белояровска.
     - Спасибо, - Перфильев раскрыл папку.
     Секретарь вышел.
     Прочитав факс из Парижа, Перфильев понял: текст  -  всего  лишь  одна
строка - зашифрован. Такое случалось редко. В чем дело? Что стряслось?  Из
сейфа он достал  книгу  -  толстый,  роскошно  изданный  в  Финляндии  для
"Спутника" тетрадь-блокнот. В нем кроме самых важных и  секретных  записей
был  и  код.  Дешифровав  факс,  Перфильев  прочитал:  "Срочно   аннулируй
резервный счет. Есть странные симптомы". Подписи  не  было.  Но  Перфильев
знал: депеша от Кнорре. "Почему же он забил тревогу?" - думал обеспокоенно
Перфильев.
     Второй факс был из Белояровска: "Местные власти запретили  разработку
дальнего карьера. Примите меры. Копылов". Собрав все бумаги снова в папку,
Перфильев вызвал машину и уехал домой. Там можно будет спокойно за  чашкой
кофе и с сигаретой все обдумать...
     Завтракал, обедал и  ужинал  Перфильев  всегда  дома,  ресторанов  не
терпел, ходил только если требовало дело. Жена знала его вкусы и готовила,
что любил, благо, такая возможность имелась.  Еще  были  у  него  приятные
привычки, в частности обретенная за шесть лет жизни в  Париже  потребность
не менее двух раз в день принимать душ, а после  полудня  менять  сорочку.
Это правило ему внушил в Высшей академии Лебяхин: "Запомни: то, что  едешь
во Францию не в военном мундире и не в сапогах, ничего  не  значит.  Потом
разит и от людей в цивильном. Упаси Бог, глушить этот  запах  дезодорантом
даже от Диора. Пот с дезодорантом - мерзейшая смесь", - наставлял  Лебяхин
накануне дебютного отъезда Перфильева за  рубеж.  -  "Я  дезодорантами  не
пользуюсь, не переношу, аллергия,  я  же  астматик,  -  ответил  Перфильев
тогда...
     Пообедав, он отнес чашку  с  кофе  в  комнату,  сел  в  кресло  перед
журнальным  столиком  и  снова  перечитал  факс  из   Парижа.   "Запросить
подробности? - подумал он. - Нельзя, неосторожно. Мой факс может попасть в
чужие,  возможно,  ждущие  уже  руки...  Если  уж  Кнорре  воздержался  от
объяснений, значит, так надо было..." Чиркнув зажигалкой, Перфильев поджег
уголок факса и положив горящую бумагу на поднос, наблюдал, как скрючиваясь
и сжимаясь, она превращалась в пепел.  Вторая  депеша  из  Белояровска  от
директора карьера Копылова. Полтора года назад  Перфильев  вложил  большие
деньги в Белояровский карьер, по сути купил его, поставил дело  по  добыче
белой уникальной глины на современный уровень. И вот  -  на  тебе!..  Надо
было что-то предпринимать. Он прикрыл глаза, думал, понимал, что  в  Париж
придется лететь, но как аннулировать резервный счет в банке? Не снимать же
наличными колоссальную сумму! В банке не поймут, это  вызовет  подозрение,
такие  операции  с  наличностью  не  приняты...  И  все  же  изворотливый,
натренированный ум Перфильева нашел решение...
     Он принял  душ,  распахнул  обе  дверцы  шкафа,  чтобы  взять  свежую
сорочку. На полках слева - отдельно мужское белье, сорочки, носки, носовые
платочки. Справа - костюмы, плащи, куртки на разные  сезоны.  Три  вешалки
пустовали: когда-то на них  висела  почти  непомятая  повседневная  форма,
парадный мундир, шинель. Но вернувшись навсегда из длительной командировки
во Францию, Перфильев все это подарил, предварительно  отпоров  петлицы  и
майорские  погоны,  сторожу  гаражного  кооператива,  где  держал  машину,
присовокупив  две  пары  новеньких  сапог.  Держать  эти  атрибуты   былой
профессии  ради  ностальгических   воспоминаний   не   стал   -   не   был
сентиментален. И  все  же  сейчас,  расхаживая  по  комнате  и  застегивая
пуговицы сорочки,  обвел  взглядом  стены  и  вздохнул.  На  одной  -  три
акварели, купленные на Монмартре: утро на Сене, баржа; портрет  негритянки
с большими замысловатыми серьгами-висюльками; огромный, в пестром оперении
гальский каплун на фоне разгорающейся зари.  На  другой  стене  -  большие
фотографии в узеньких рамочках из белого металла. Снимал он сам (этому его
хорошо обучили)  на  цветную  кодаковскую  пленку,  проявлять  и  печатать
отдавал в лабораторию недалеко от своей парижской квартиры.  На  одной  из
фотографий - псарня в замке Шоверни. Помнится, когда  подошел  к  флигелю,
где жили десятка три псов - здоровенных, разномастных красавцев, -  они  с
лаем ринулись на него, даже отпрянул. На кауром жеребце подъехал служитель
в черной униформе с красными галунами на рукавах, в белых перчатках,  стал
успокаивать псов.
     - Пусто у вас, - кивнул Перфильев на пожелтевшие  газоны  и  дорожки,
присыпанные мокрым снегом.
     - Не сезон, - ответил служитель и, попрощавшись, отъехал.
     Повертевшись у  вольера,  пощелкав  фотокамерой,  Перфильев  пошел  к
замку. Он знал, что в Шоверни в эту  пору  года  в  залах  пусто,  туристы
появятся, когда потеплеет, потому и назначил встречу со  связником  здесь.
Он  ходил  по  комнатам,  разглядывал  картины,  огромные,  во  всю  стену
умопомрачительные гобелены,  семидесятикилограммовый  сундук  Генриха  IV,
полюбовался столиком, исполненным  столяром,  делавшим  мебель  для  Марии
Антуанетты. Со связником они пробыли вместе минут десять. Первым на  своем
"рено" уехал Перфильев...  По  дороге,  притормозив  у  будки,  где  сидел
сборщик дорожной пошлины, уплатил и посмотрел в  зеркальце  заднего  вида.
Все было спокойно... Вот и все, что осталось от  той  мимолетной  встречи:
далекие теперь псы на цветной фотографии в его московской квартире...
     Застегнув сорочку, он закурил, глубоко затянулся, положил сигарету  в
фаянсовую пепельницу, стоявшую на книжной полке, и сейчас  вдруг  по-иному
увидел эту пепельницу: она  была  в  череде  воспоминаний.  Прямоугольная,
покрытая кобальтом, с четырьмя выемками для сигарет, кайма по периметру  с
бутонами по углам и с профилями фигурок пастуха и пастушки в стиле  времен
Людовика ХIV в центре выполнены позолотой. Он  знал,  что  на  обороте  по
кругу надпись: "Veritable porcelain D'art" [подлинное искусство из фаянса,
фарфора], а внутри ее две заглавных позолотой буквы  "I.K."  -  Ив.Кнорре.
Глава фирмы "Орион". Эту пепельницу в киоске сувениров на Монмартре Кнорре
купил ему на память, стоила она девятнадцать франков и восемьдесят  девять
сантимов. И это запомнилось. Кнорре сказал тогда: "Вот, что еще производит
моя фирма..."
     Перфильев перевел взгляд на книжную  полку.  Там  за  стеклом  стояла
небольшая фотография, снятая "Полароидом": на светлой многоярусной широкой
лестнице базилики Сакре-Кер сидят трое: Перфильев, Кнорре и  Желтовский...
Кнорре... Кнорре...
     Как будто было вчера, а миновало почти три года. Неосторожно ступив в
поток воспоминаний, Перфильев, словно поскользнувшись, не устоял, рухнул в
него по горло, и его понесло, закружило по закоулкам памяти...



              2. ДВА С ПОЛОВИНОЙ ГОДА ТОМУ НАЗАД. В САМОЛЕТЕ

     Вспоминалось всякое.  Что-то  вразнобой,  что-то  последовательно.  Я
тогда  бизнес-классом  летел  в  Париж  после  отпуска.  Летел  в  хорошем
настроении, не то, что в минувшем году, когда накануне возвращения в Париж
из такого же отпуска меня вызывали с  ковра  на  ковер,  и  начальство  на
разных этажах чистило  мне  морду,  не  стесняясь  в  выражениях.  А  тема
разносов была общая: пассивность, ни  одной  сколько-нибудь  перспективной
вербовки, ни одного интересного контакта. И еще - какой-то Кнорре -  глава
небольшой фирмы "Орион", выпускающей первоклассные сервизы и  облицовочную
плитку, умывальные раковины, биде, унитазы и прочий ширпотреб, -  все  это
разных цветов  и  форм.  Но  главное  другое:  на  фирме  Кнорре  работает
засекреченная  лаборатория  над  новыми  технологиями  чего-то  там...   И
начальству моему этот Кнорре нужен...
     По проходу стюардесса катила тележку с напитками, конфетами. Рядом  в
кресле,  откинув  голову,  спал  бородатый  здоровенный  молодой  мужик  в
неопрятном джинсовом костюме и красной в большую черную  клетку  ковбойке.
Он громко сопел, от чего шевелились волосики рыжеватых усов.
     Я взял с тележки трехсотграммовую бутылочку  воды  "Виши"  и  разовый
пластмассовый стаканчик, улыбнулся стюардессе,  кивком  поблагодарил.  Она
двинулась дальше по  проходу.  Вода  приятно  покалывала  гортань,  я  пил
небольшими глотками...
     Объяснить начальству, почему до сих пор не нащупал контакт с  Кнорре,
я тогда не мог, не дали говорить, не слушали. Пытался внушить,  что  через
парижское  бюро  "Экспорттехнохим",  главой  которого  был,   я   заключил
несколько   выгодных   государству   контрактов.   Но    мне    напомнили:
"Экспорттехнохим" - всего лишь моя "крыша" и что здесь, в этом  здании,  я
отчитываюсь за другую работу, а за уровень  контрактов  буду  отчитываться
перед другим моим московским начальством в "Экспорттехнохиме"...
     Да, тогда в предпоследний раз я улетел в Париж мрачный и издерганный.
Теперь же все иначе. Оглядевшись в Москве, наслушавшись  разных  разностей
от жены, от сослуживцев по "Экспорттехнохиму" и от сослуживцев из  другого
ведомства, на которое в основном работал, я уразумел, что страна  пошла  в
разнос, даже колеса ведомства, цеплявшего  мне  на  погоны  звезды  и  три
четверти века работавшего  мощно,  исправно,  точно,  с  размахом,  теперь
крутятся порой вхолостую, как автомобильные на льду,  когда  трогаешься  с
места на сильном газу: с визгом и шипением они вертятся,  а  машина  ни  с
места. И вроде неясно, кому нужен результат  верчения  этих  колес,  да  и
нужен ли вообще. Это ощущение бардака  было  у  многих.  И  оценив  все  и
поразмыслив,  я  накануне  отъезда  протянул  жене  большой   запечатанный
конверт, сказал: "Через месяц после того, как улечу, отнесешь  _т_у_д_а_".
- "Ты хорошо подумал?" - спросила жена. - "Хорошо и долго, - усмехнулся я.
- Не пропадем". В конверте лежал  рапорт  об  отставке.  Главный  мотив  -
состояние  здоровья.  Тут  я  не  врал:  в  Париже  донимала  астма,  дома
чувствовал  себя  гораздо  лучше.  Но  не  это  было  истинной   причиной,
побудившей написать рапорт...
     Сосед в  джинсовом  костюме  очнулся,  похлопал  красными  после  сна
глазами, шумно выдохнул,  и  я  ощутил  запах  перегара.  Заметив  бутылку
"Виши", сосед сказал по-французски:
     - Попить бы, - оглянулся, ища глазами стюардессу. Но та была где-то в
другом салоне.
     - Если не брезгуете, - ответил я по-русски и протянул ему бутылку.
     - Москвич? -  спросил  сосед,  взяв  бутылку  и  переходя  на  родной
русский.
     - Да.
     Он сунул горлышко в рот и жадно, с бульканьем вылакал до дна.
     - Ух! Хорошо! - ладонью смахнул капли с усов и бороды. -  Надолго  во
Францию? - спросил без обиняков.
     - Возможно, - уклончиво ответил я. - А вы?
     - Недельки на полторы... Где остановитесь?
     - У меня в Париже квартира, - ответил я. - А вы?
     - Где придется, - засмеялся бородач и из  нагрудного  кармана  извлек
визитную карточку.
     И   только   сейчас,   прочитав    "Желтовский    Дмитрий    Юрьевич,
телерадиожурналист", я  как  бы  прозрел,  узнал  много  раз  виденное  на
телеэкране лицо Желтовского, я часто слышал  его  голос  по  радио,  читал
задористые репортажи в газетах, начинавшиеся  сенсацией,  кончавшиеся  для
кого-то скандалом, крахом.
     - Значит, тот самый Желтовский? - спросил я.
     - Тот самый, -  ответил  Желтовский.  -  А  вы  кто  "тот  самый"?  -
осведомился он нагловато.
     Я достал из портмоне свою визитную карточку.
     - Ага, фирмач, - прочитав,  Желтовский  затолкал  в  карман  визитную
карточку и только сейчас быстро, но цепко оглядел меня, заглянул в  глаза,
взгляды наши встретились, задержались.
     "Что-то высчитывал, - подумал я. - Такие все понимают... А  может  ты
мой коллега", - я внутренне усмехнулся.
     - Дмитрий Юрьевич, вас встречают? За мной придет машина из  офиса,  -
предложил я.
     - Меня должен встретить француз-коллега.
     - Не первый раз во Франции? - спросил я.
     - Забыл уже в который, - осклабился Желтовский.
     - А как с языком?
     - Говорю, читаю свободно, пишу с ошибками... Пардон, отлить  надо,  -
он встал и направился в туалет в конце самолета.
     Я оценивал: нагловат, самоуверен, хваток. А  вспомнив  его  интервью,
репортажи, комментарии по телевидению  и  в  прессе,  добавил:  популярен,
хлесток, циничен. Услышав басок  Желтовского,  я  оглянулся.  Он  стоял  в
проходе и весело беседовал с какой-то  пожилой  дамой,  подбрасывавшей  на
ладони нитку крупного жемчуга, свисавшую почти до живота.
     Я откинулся в кресле, прикрыл глаза, пощупал левую сторону груди, где
во внутреннем кармане лежал еще один паспорт на имя гражданина России.



                       3. НА ЗЕМЛЕ. МОСКВА. СЕГОДНЯ

     Пока Перфильев находился в зазеркалье своих воспоминаний, в  реальной
жизни он  же,  сорокадвухлетний  Павел  Александрович  Перфильев,  повязав
галстук, надел утепленную куртку из серой  плащевой  ткани,  спустился  по
лестнице вниз и вышел из подъезда. Привычно метнул  взгляд  через  дорогу,
вправо, влево, ни о чем при этом не думая, так - на ходу. Когда-то Лебяхин
сказал ему: "То образование, которое ты получил  в  специфическом  учебном
заведении, ты со временем забудешь.  Но  никогда  не  забудешь  вживленные
привычки. Они станут твоим инстинктом".
     - Куда едем, Павел Александрович? - спросил водитель, когда Перфильев
уселся.
     - На работу, - ответил.
     "Волга" мягко отошла от бордюра. Когда подъехали к  офису,  Перфильев
нахмурился: третий  день  у  входа  висела  разбитая  хулиганьем  вывеска:
"Научно-производственное объединение "Стиль-керамика". Россия-Франция".
     Перфильев вошел в приемную. Из-за стола не торопливо, но и не слишком
медленно, с достоинством поднялся  секретарь  -  высокий  ладно  скроенный
молодой человек.
     - Что с вывеской? Почему так долго? - спросил его Перфильев.
     - Задерживает художник, которому заказали макет, -  спокойно  ответил
секретарь.
     - Поторопите, пожалуйста. И вот что: если будет рисованная "золотом",
под  стеклом,  -  шпана  снова  разобьет.  Надо  из  какого-нибудь  нашего
композита, рельефное литье. Это надежно, если, конечно  по  ней  не  будут
лупить из автомата.
     - Будет сделано, - коротко ответил секретарь.
     Он  нравился  Перфильеву:  немногословен,  исполнителен,  пунктуален,
всегда  выбрит,  хорошо  причесан,  одет  не  броско,  но  элегантно.  Его
спокойствие передавалось и Перфильеву.
     - Мне нужен Белояровск,  глава  администрации,  -  сказал  Перфильев,
входя в свой кабинет.
     - Понял, - лаконично ответил секретарь, шедший следом.
     Минут через семь зазвонил телефон, Перфильев снял трубку:
     - Белояровск? Гурген Арменакович? Здравствуйте! Перфильев... Да-да...
В трудах и заботах... А вы?.. Понятно... Я вот по какому делу: у  вас  там
конфликт с моим директором карьера Копыловым. В чем проблема? Комиссия  по
экологии?.. Ясно... Чтоб было полюбовно, предлагаю  такой  вариант:  через
месяц-два пригоню на карьер импортную дорожно-строительную технику. Мы все
рекультивируем. Больше того: если обеспечите  битумом,  я  построю  и  вам
дороги...  Разумеется,  за  мой  счет.  После  окончания  работ   тридцать
процентов техники безвозмездно я  передам  вашим  муниципальным  трудягам.
Годиться?..  Очень  хорошо.  Значит  договорились:  Копылов   может   пока
продолжать работы?.. Спасибо. Всего доброго, - он положил трубку.
     Итак решение нашлось: летит в Париж, на всю сумму, что  на  резервном
счете,  закупает  в  парижском  бюро  американской   фирмы   "Катерпиллер"
бульдозеры, автокраны, грейдеры, скреперы, катки. Так или иначе  собирался
приобретать эти машины, но еще не решил у кого:  у  "Катерпиллера"  или  у
японской  "Камацу".  Теперь  резервный  счет   будет   аннулирован   самым
элегантным образом: деньги перечислены "Катерпиллеру", с  парижским  шефом
фирмы он знаком, тот обрадуется такой сделке. Машины уйдут  в  Белояровск.
Оба зайца будут убиты...
     На пульте зажглась красная пуговка, послышался голос секретаря:
     - Павел Александрович, с  вами  хочет  говорить  некий  Батров  Евсей
Николаевич, генеральный директор фирмы "Улыбка".
     - По какому вопросу?
     - Сказал, по конфиденциальному.
     - Соедините, - Перфильев снял трубку. - Слушаю.
     - Павел Александрович, здравствуйте. Хотелось бы повидаться.
     - В связи с чем?
     - Если не возражаете, изложу при встрече.
     Перфильев посмотрел на часы, сказал:
     - Через сколько вы можете быть?
     - Через полчаса.
     - Хорошо, я закажу пропуск на ваше имя. Адрес наш...
     - Я знаю, - перебил Батров...
     Он приехал точно через полчаса.  Невысокий,  худощавый,  чуть  больше
пятидесяти, залысины, сильно  поредевшие  светло-каштановые  волосы,  щеки
запавшие,    какого-то    серо-желтого    болезненного    цвета,     глаза
тоскливо-настороженные.  Гость  сел  в  кресло,  дернул   кверху   штанины
коричневых брюк, обнажились серые простые  хлопчатобумажные  перекрученные
носки. И плебейский жест подтягивать вверх штанины прежде,  чем  сесть,  и
эти носки покоробили Перфильева.
     - Я постараюсь быть краток, - сказал посетитель.
     - Надеюсь, - вежливо улыбнулся Перфильев.
     - Моя фамилия Батров Евсей Николаевич.
     - Это я уже знаю.
     - Я генеральный директор фирмы "Улыбка".
     - Кому же вы улыбаетесь?
     - Мы не улыбаемся. Мы производим кое-что  для  стоматологии,  скажем,
заготовки съемных  протезов,  коронок,  некоторый  инструментарий  и  тому
подобное.
     - Полезное дело. Ну, а я вам зачем?
     - Хотелось бы размахнуться. Мы несколько знакомы с работой НПО, с его
большими возможностями. Что если  нам  объединить  капиталы?  У  нас  есть
талантливые разработчики, мы их выманили из бюджетных  НИИ,  есть  хорошие
наработки по композитам. Вы ведь тоже занимаетесь  композитами?  Мы  можем
вложить большие деньги, выгода очевидна, - он посмотрел на Перфильева.
     - Буду откровенен, Евсей Николаевич, - выслушав ответил Перфильев,  -
главная выгода для меня - быть самостоятельным. Я не любитель партнерства,
оно всегда чревато конфликтами. Это первое. В дополнительных  капиталах  я
особой нужды не испытываю. Это второе. И последнее: у  меня  есть  хорошие
контакты с немцами и французами, производящими композиты и  инструментарий
для  стоматологии.  Когда  мне  захочется  этим  заняться,  как  вы   сами
понимаете, резонней связаться с ними. Но на всякий случай свои  координаты
вы мне оставьте.
     - Жаль, - Батров пожевал вялыми бесцветными  губами.  -  Жаль,  -  он
поднялся, протянул визитную карточку и на прощание сказал: "Все-таки вы на
досуге еще раз подумайте".
     Перфильев  кивнул.  Когда  Батров  вышел,   Перфильев   позвонил   по
внутренней связи. Трубку снял Лебяхин.
     - Василий Кириллович, у меня тут был человек по фамилии Батров. Зовут
его Евсей Николаевич. Фирма "Улыбка". Она хочет выйти замуж за меня.
     - Ты согласился? - спросил Лебяхин.
     - Разумеется, нет. Но если девушка предлагает себя в жены, хорошо  бы
знать, из какой она семьи, что за душой,  какое  приданое  и  на  что  она
способна.
     - В постели? - засмеялся Лебяхин.
     - На кухне.
     - Адрес знаешь?
     Перфильев, глянув на визитную карточку Батрова, продиктовал.
     - Погоди минутку, посмотрю в справочник... Это где-то в районе  метро
"Рязанский проспект", - после паузы сказал Лебяхин.
     - Я хотел бы иметь информацию об этой фирме и ее хозяевах.
     - На когда тебе это нужно?
     - К моему возвращению из Парижа.
     - Когда летишь?
     - В конце недели.
     - Ладно. У тебя все?
     - Да...
     Ни  к  кому  летит  в  Париж,  ни  за  каким   чертом,   Лебяхин   не
поинтересовался, было не принято, каждый на фирме занимался  своим  делом.
Оба - Перфильев и  Лебяхин  -  с  самого  начала  установили  правило:  не
задавать вопросов, не связанных с твоей работой.  Перфильев  знал:  к  его
возвращению Лебяхин безусловно исполнит просьбу-приказ...



                         4. МОСКВА. ПАРИЖ. СЕГОДНЯ

     С вечера Перфильев уложил в  дорожный  кейс  три  новенькие  сорочки,
бритву, пасту, три пары носков, на всякий случай мишеленовскую карту дорог
Франции; билеты в оба конца, два паспорта сунул  в  карман  пиджака.  Рейс
осуществлялся лайнером "Эр-Франс". В Москве во время посадки  шел  осенний
холодный дождь с просверком мокрых снежинок. Когда  подлетали  к  Западной
Европе, небо очистилось, стюардесса сообщила, что в Париже сухо, небольшая
облачность,  плюс  одиннадцать.  Он  знал,  что   прилетает   в   аэропорт
Буасси-де-Голь почти в то же время, что вылетел из Москвы из-за разницы во
времени. На столике лежало несколько французских газет и журналов. Он стал
листать их без особого интереса, думал о своем: из аэропорта  такси  брать
не  станет,  поедет  рейсовым  автобусом  "Эр-Франс"   через   "Майо"   до
"Инвалидов" по Северной автостраде или  по  национальной  N_2,  это  минут
пятьдесят, максимум час.  Там  пересядет  на  метро,  и  -  до  гостиницы.
Гостиницу он уже выбрал: "Дом Мадлен"  -  небольшая  трехзвездочная,  типа
пансионата, на тихой улочке. Во времена своей прежней парижской  жизни  он
неоднократно снимал в ней на сутки-двое номер, когда нужно было  с  кем-то
встретиться без посторонних глаз, чего в своем официальном парижском офисе
сделать не мог.
     Гостиница была в старинном трехэтажном высоком доме, где  сохранились
деревянные лестницы, допотопный тяжелый  лифт,  встроенный  в  1927  году.
Основала гостиницу прабабка нынешней хозяйки, милой  мадам  Терезы  Люано.
Как-то теперь она его встретит, не забыла ли?..
     Стюардесса объявила, что самолет  идет  на  посадку...  Еще  двадцать
минут, затем знакомый круг  зданий  аэровокзала,  подъездные  эстакады  на
верхний этаж, еще через пятнадцать минут он уже был на стоянке автобуса...
     У метро "Инвалиды" Перфильев без труда поймал такси,  по  заведенному
строгому порядку сел на заднее сидение, назвал адрес...
     В холле гостиницы ничего не изменилось, хотя не был  он  здесь  около
трех лет: все также сумрачно,  несмотря  на  дневное  время,  горел  свет,
бежевое ворсистое  покрытие  на  полу,  все  те  же  на  высоких  треногах
начищенные медные пепельницы у  кресел  возле  трех  журнальных  столиков.
Правда, за конторкой  сидел  незнакомый  юноша,  поднявший  на  Перфильева
глаза, едва тот вошел. Перфильев приблизился к конторке.
     - Месье? - улыбнулся юноша.
     - Мадам Люано здорова? - ответно улыбнулся Перфильев.
     - О, вы знаете мадам Люано?! С ней все в порядке. Сейчас я ее позову.
Простите, месье, кто ее спрашивает?
     - Скажите Перфильев из Москвы.
     - О! - юноша позвонил...
     Через пять минут она спустилась по лестнице, вся такая же  сухощавая,
в строгом английского кроя темно-синем костюме, чуть подкрашена седина, та
же приветливая улыбка, разве что как бы усохло лицо, и Перфильев вспомнил,
что ей уже за семьдесят.
     - Месье, я очень рада видеть вас здесь!  Давно  вы  у  нас  не  были.
Надолго?
     - Возможно, на неделю... Я тоже рад вас видеть, мадам,  вы  прекрасно
выглядите, значит дела идут хорошо.
     - Благодарю вас. Дела, правда, идут не очень хорошо,  время  трудное,
но все мы живем надеждой. Вы хотите на втором или на третьем этаже?
     - На втором, если можно.
     - Серж, - обратилась она к юноше, -  семнадцатый  номер,  ключ  месье
Перфильеву. - У вас вещи? - спросила она у Перфильева.
     - Нет, только кейс.
     - Позавтракаете?
     - Очень хочу кофе.
     - Поднимайтесь и приходите...
     Он  шел  по  знакомому  коридору,  напротив  открытой  двери   стояло
пластиковое ведро и лежала швабра. Из номера с губкой в руке, с надетой на
руку резиновой перчаткой, вышла смуглая девушка. Он  узнал  ее:  горничная
Мария - португалка, лет восемь назад молоденькой девчонкой она приехала из
бедной деревни на заработки во Францию.
     - Здравствуй, Мария.
     - О, месье! Здравствуйте! Вы опять у нас!
     - Как поживаешь?
     - Неплохо, месье. Мадам Люано добрая женщина.
     - Как твой жених?
     - Он тоже теперь здесь, работает механиком. Мы поженились.
     - Поздравляю.
     - Спасибо, месье. Ваш номер убран...
     Он вошел, положил кейс на раму с натянутыми  ремнями,  приблизился  к
окну, отдернул штору. Окно выходило на узенькую  улицу:  прохожие,  машины
идущие в одну сторону, маленькая кондитерская,  плотно  уложенная  гладкая
чистая брусчатка... Ничего не изменилось.
     Приняв душ, Перфильев вышел в коридор. В конце  его  двустворчатая  с
матовым стеклом дверь в небольшой  зальчик.  Нечто  похожее  на  столовую:
длинная буфетная стойка, семь столиков.  Тут  же  появилась  мадам  Люано,
словно стерегла его приход.
     - Кофе со сливками? - спросила она.
     - Да, и ваши превосходные  круассоны,  пожалуйста,  масло,  коробочку
апельсинового джема и, конечно же, камамбер [знаменитый сорт  французского
сыра].
     В большие,  казалось,  без  единой  пылинки,  промытые  арочные  окна
вливался свет солнца. Было уютно и хорошо на душе  от  идеальной  чистоты,
отсутствия запахов, тишины и покоя...
     Через полчаса, сидя уже у себя в номере, он позвонил в офис, где  был
когда-то  шефом.  Сменщик  его,  которого  он  знал  еще  по  Москве,   по
"Экспорттехнохиму" оказался на месте.
     - Ты в Париже, что ли? - удивился он.
     - Как видишь.
     - С какой-нибудь делегацией?
     - Нет, по частным делам.
     - Надолго?
     - Не знаю.
     - Где остановился?
     - Недалеко, - уклонился Перфильев. - Как у вас дела?
     - Вяло. Почти дохло. Московский бардак вяжет ноги... Заглянешь?
     - Возможно.
     - Я собираюсь в Бурже на авиасалон. Не хочешь ли  съездить?  Я  смогу
устроить.
     - Когда?
     - Послезавтра.
     - Если выкрою время. Я  предварительно  позвоню.  Пока,  -  Перфильев
положил трубку.
     Затем позвонил в парижское бюро фирмы "Катерпиллер".
     - Месье? - отозвался женский голос.
     - Мне нужен месье Фархилл.
     - Он занят, что передать?
     - Моя фамилия Перфильев. Я из Москвы. У  меня  серьезное  дело,  и  я
здесь ненадолго.
     - Подождите у телефона, пожалуйста. - Через  минуту  она  сказала:  -
Месье Фархилл ждет вас завтра в десять утра.
     - Благодарю...
     Теперь оставалось главное: не вступая в прямой контакт с Кнорре, дать
ему знать, что он в Париже. Звонить ни домой, ни в офис нельзя - возможно,
телефоны прослушивают. А дать знать необходимо:  нужно  успокоить  Кнорре,
чтоб он понял, коль Перфильев здесь, значит нашел хорошую комбинацию, дабы
без осложнений аннулировать резервный счет. Перфильев  перебрал  несколько
вариантов. И в конце концов остановился на том, какой выбрал, покуда  ехал
в автобусе из аэропорта: церковь! Как тогда - церковь, Храм Всех Святых  в
Земле   Российстей   [Российстей   (церковно-славянское)   -   Российской]
Просиявших...



              5. В САМОЛЕТЕ. ДВА С ПОЛОВИНОЙ ГОДА ТОМУ НАЗАД

     Закончив беседу с пожилой дамой,  подбрасывавшей  на  ладони  длинную
нитку  жемчуга,  Желтовский  посторонился,  пропуская   возвратившуюся   с
тележкой стюардессу, взял у нее бутылку "Виши" и вернувшись на свое место,
грузно опустился в кресло. Видимо, после  крепкой  выпивки  накануне,  его
мучила жажда. Желтовский без передыху  выдул  из  горлышка  воду  и  шумно
вздохнул. В это время по радио сообщили, что самолет идет на  посадку,  но
по независящим от экипажа причинам не в  аэропорту  Буасси-де-Голля,  а  в
Орли,  за  что  экипаж  приносит  свои  извинения  пассажирам.  В   салоне
зароптали.
     - Этого не хватало! Черти! - ругнулся Желтовский. - Меня же  приятель
будет встречать на машине в де Голля!
     - Не возбуждайтесь, изменить мы  ничего  не  можем.  Поедем  рейсовым
автобусом до метро "Инвалиды", это минут сорок, - успокоил я его.
     Мы уже стояли у стойки, где чиновник в  униформе  проверял  паспорта,
когда послышался удар гонга, зазвучала приятная музыка  и  мягкий  женский
голос, передающий информацию для пассажиров, сперва  по-французски,  затем
по-английски сообщил: "Месье Желтовский, прибывший рейсом из Москвы, месье
Берар,  встречавший  вас  в  Буасси-де-Голля,  ждет  вас  дома..."  Дальше
последовала еще какая-то информация.
     - Вот это порядок! - подмигнул  Желтовский.  -  Почти,  как  в  нашем
бардачном Шереметьево, правда? - засмеялся он.
     Пройдя контроль, мы пересекли зал, вышли из аэропорта и направились к
автобусной остановке.
     - Вы в какой район? - спросил я.
     - Южный, Университетский городок.
     - По-моему, метро Генерал Леклерк. Неблизко.
     - А вы? - спросил Желтовский.
     - Восточный. Недалеко от больницы Сент-Антуан,  метро  "Бастилия".  У
вас карне  [книжечка  из  десяти  билетов  второго  класса,  дающих  право
проезда, как в метро, так и на городском автобусе; ее покупают обычно  те,
кто долго живет в Париже - выгоднее, чем разовые билеты] есть? Могу  дать,
у меня запасы, - предложил я.
     - Есть, спасибо...
     Подошел автобус. По дороге мы болтали, договорились  созвониться,  на
станции метро "Инвалиды" распрощались - ехать нам было в разные стороны...


     Теперь, "взбодренный" руганью начальства,  а  еще  больше  увлеченный
собственными помыслами и надеждой, что мой рапорт с просьбой  об  отставке
будет удовлетворен, я  понял,  как  необходим  мне  Кнорре.  Хотя  иногда,
трезвея,  одергивал  себя:  "Не  празднуй,  Паша,  все   может   оказаться
пустышкой, пошлет тебя Кнорре  к  такой-то  матери..."  Но  вариантов  для
выбора у меня не было, я поставил на Кнорре  и  партию  надо  разыграть  и
выгодно сыграть. Вопрос, как выйти на Кнорре,  познакомиться,  сблизиться.
Не явиться же к нему на фирму: "Здравствуйте,  месье  Кнорре.  Я  -  майор
Перфильев. Хочу с вами познакомиться". Еще до отъезда из Парижа в отпуск в
Россию, на авеню Ваграм в книжном магазине системы "FNAC" я купил довольно
свежий справочник типа английского "Кто есть кто". В разделе, где речь шла
о больших и  маленьких,  но  известных  фирмах,  я  отыскал  фирму  Кнорре
"Орион". О ее владельце было сказано: "...Ив.Кнорре  (настоящее  имя  Иван
Кнорре), православный. Прадед - обрусевший эльзасец, родившийся в  России,
имел там фаянсово-фарфоровое дело. В 1920 году уехал  во  Францию,  открыл
свою фабрику. Ее унаследовал, расширил Ив Кнорре,  создав  фирму  "Орион",
которая производит сантехнику, фаянсово-керамическую посуду,  облицовочные
материалы, сувениры..." Дальше приводился адрес фирмы, номера телефонов  и
факса.
     Но как встретиться с Кнорре, завести знакомство, главное - где?..
     Я продумывал сложные  комбинации,  а  пришел  к  неожиданно  простому
решению: церковь! Кнорре православный, их  тут  осталось  немного,  жмутся
друг к другу, храм естественное место, где  можно  повидаться  без  суеты,
перекинуться двумя-тремя  словами.  Родился  Кнорре  в  семье  если  и  не
набожной, но уж безусловно относившейся к религии уважительно...
     Уже три дня, как я вернулся в Париж из отпуска. Была середина  марта,
в этом году особенно слякотная, дождливая,  холодная.  В  офисе  за  время
моего отсутствия ничего нового не произошло, дела шли по  затухающей  -  в
России аукалось, здесь откликалось. Это меня  не  особенно  печалило,  ибо
принятое мною дома решение совпадало с тем, что  ставшее  бесперспективным
бюро "Экспорттехнохим", возможно, и прикроют, нельзя  смущать  французские
спецслужбы существованием конторы, которая приносит государству  последнее
время только убыток  -  аренда  помещения  под  офис,  содержание  хоть  и
небольшого штата, но все же... Французы не дураки, знают, кто  под  такими
"крышами" может работать. А если уж эта  "крыша"  прохудилась,  а  жильцов
продолжают содержать, прямой повод приглядеться к ним попристальней...
     За окном шел дождь, барабанил по подоконнику, редкие  машины  шуршали
шинами по мокрой брусчатке. В окнах домов напротив за шторами горел  свет.
Небольшую пачку почты, скопившуюся за месяц моего отсутствия,  я  захватил
из офиса на квартиру и быстро просмотрел - это были в  основном  каталоги,
рекламные проспекты, счета. Сюда, на квартиру, корреспонденции я почти  не
получал, не хотел тиражировать адрес и телефон. Правда,  чтоб  не  смущать
консьержку, - как  так:  жилец  не  получает  никакой  почты?!  -  выписал
несколько никчемных рекламных изданий. И сейчас, вскрыв конверты,  оторвал
и сжег ту их сторону, где были напечатаны адрес и фамилия;  сами  буклеты,
даже не полистав, отложил в кучу других, пришедших на офис, чтобы утром по
дороге на работу вышвырнуть в мусорный бак...
     Библиотека  моя  здесь  была  небогатой  -  две  книжные  полки:  три
детектива в мягкой обложке - карманное издание, которые  еще  не  прочитал
(обычно, прочитав, выбрасывал), а основное -  справочники,  атласы.  Через
десять минут я уже выписал на листок бумаги парижские православные церкви:
91, рю Лекурб, Храм Покрова Пресвятой Богородицы и  Преподобного  Серафима
Саровского; 12, рю  Дарю,  Свято-Александро-Невский  собор;  19,  рю  Клод
Лорран, Храм Всех Святых в Земле Российстей Просиявших и еще несколько.
     Поездить по церквям, конечно, придется не один раз, возможно, не одну
неделю. В субботы и воскресения на литургии - утренние и вечерние...


     На Кнорре я наткнулся спустя пять недель после моего  возвращения  из
Москвы, объездив по несколько раз все храмы. Случилось это в воскресенье в
Храме Всех Святых в Земле Российстей  Просиявших.  Было  теплое  солнечное
весеннее утро. Я приехал  минут  за  пятнадцать  до  начала  службы,  чтоб
удобнее в сторонке припарковать свой служебный "рено" и  ждать  в  который
раз возможного появления Кнорре. Прихожане  прибывали  все  по-воскресному
одетые, кто в одиночку, кто парами, в основном люди, кому за пятьдесят. Но
в общем-то народу не густо,  да  и  откуда  ему  взяться,  русская  прежде
полноводная река во Франции мелела из десятилетия в десятилетие,  прибытка
почти не было...
     Кнорре приехал на "пежо", покрашенном в серый металлик. Я сразу узнал
его по фотографии, в которую всматривался  неоднократно,  чтоб  запомнить.
"Он"! - вспыхнуло,  как  обожгло,  едва  тот  вышел  из  машины  вместе  с
нарядненькой девочкой лет двенадцати:  невысокий,  в  коричневом  твидовом
костюме, плотный, крупная  голова,  черты  лица  -  лоб,  нос,  рот  -  не
размазаны, а рельефны, низкий с глубокой проседью ежик волос.  Проследовал
с девочкой в церковь. Я быстро перегнал  свой  "рено",  поставил  рядом  с
машиной Кнорре, благо, место нашлось. Войдя в полумрак  храма,  я  отыскал
глазами  Кнорре,  встал  так,  чтоб  поближе  к  выходу,  делал  все,  что
остальные: возжег тоненькую свечку, перекрестился. Литургия началась, но я
мало что слышал - напряженно думал о своем, слишком крупно поставил и  был
как под гипнозом, не допуская сомнений в успехе...
     Перед самым концом службы я  удалился  раньше  всех,  сел  в  машину,
несколько раз качнул педалью акселератора, затем  вышел,  поднял  капот  и
сделал вид, что копаюсь в двигателе, из-под руки наблюдая  за  выходившими
прихожанами.
     - Что случилось, месье?  -  услышал  я  рядом  чуть  хрипловатый,  но
приятный баритон.
     - Да, вот не заводится. А я в этом деле профан.  Может  быть  окажете
любезность, если, конечно, ваши познания хоть чуток  выше  моих,  -  прием
банальный, но зато без лишнего мудрствования.
     - Давайте попробуем, - сказал Кнорре. Мы стояли лицом друг  к  другу,
как бы совершая взглядами знакомство. Потом он увидел лежавшую  у  меня  в
салоне газету "Известия", удивленно взглянул на меня, спросил:
     - Читает по-русски?
     - Я москвич.
     - Очень приятно, - сказал он на хорошем русском.
     - Мне тоже, - из вежливости произнес я.
     - Натали, дружок, если хочешь,  сядь  в  машину,  я  попробую  помочь
месье, - обратился Кнорре к девочке.
     - Мерси, я лучше погуляю на солнце, - ответила по-русски девочка.
     - Дочь? - спросил я.
     - Не моя, кузины, - Кнорре мял в крупной мясистой руке ключи от своей
машины, висевшие на белом выпуклом пластмассовом брелке  в  виде  сердечка
размером с пятак. Заметив мой взгляд, он слегка сдавил пальцами сердечко и
из его оконечности, из маленькой дырочки, ударил сильный малинового  цвета
луч.
     - Забавная штучка, - искренне удивился я. - Батарейка  и  миниатюрная
лампочка?
     - Нет, светодиод. Удобно в темноте, когда надо вставить ключ в  замок
двигателя, - Кнорре протянул мне брелок.
     Я несколько раз с любопытством  сжал  пальцами  щечки  сердечка,  луч
вспыхивал и гас. На сердечке была зеленая  надпись  "Орион".  Я  вспомнил:
название фирмы Кнорре! Спросил:
     - А где можно  купить  такой  брелок?  Прекрасный  сувенир  для  моих
московских друзей!
     - Нигде, - улыбнулся Кнорре. - Это делают немцы для моей фирмы, дарю,
когда знакомлюсь с клиентами. По-немецки эта,  как  вы  изволили  заметить
"штучка" называется Schllussellicht, "ключечный свет", так что ли.
     - Готов стать клиентом вашей фирмы ради такого сувенира, -  засмеялся
я.
     - Милости прошу, - Кнорре достал бумажник и  извлек  оттуда  визитную
карточку.
     Я  сделал  то  же  самое.  Прочитав  мою  визитную  карточку,  Кнорре
произнес:
     - О! Да вы действительно возможный клиент!.. Рад был познакомиться...
Ну, что ж, займемся вашей машиной...
     Через пять минут Кнорре завел двигатель моего "рено" и вытерев ладонь
о ладонь, объявил:
     - Вы просто залили свечи. Теперь все в порядке, - прислушался он, как
спокойно на холостых оборотах работает мотор.
     - Большое спасибо, месье Кнорре. И простите, что отнял у  вас  время,
Натали, наверное, уже томится - посмотрел я на одиноко стоявшую девочку.
     - Ничего. Пожалуйста. Рад буду продолжить знакомство.
     Мы вежливо попрощались.
     - Натали! - позвал Кнорре.
     Девочка подбежала, уселась в машину и они укатили...


     Я не стал форсировать события, терпеливо  ждал.  Однажды  с  утренней
почтой получил довольно  объемистый  каталог  фирмы  "Орион"  -  прекрасно
изданный, на плотной белоснежной мелованной бумаге, с цветными,  абсолютно
натурального цвета фотографиями  образцов  продукции,  уже  известный  мне
набор: умывальные раковины-тюльпаны, биде, облицовочная плитка  и  прочее.
И, разумеется, ни слова о лаборатории с ноу-хау. "Ладно, подождем  еще,  -
подумал я, - звонить пока  не  буду,  но  чтоб  сучить  покрепче  ниточку,
отправлю официально-благодарственное письмо, буквально  две-три  строчки".
Так и сделал. Через неделю Кнорре позвонил. Я еще раз поблагодарил его  за
каталог,   пообещал   переправить    его    в    Москву    знакомому    из
торгово-посреднического  объединения,   может   быть,   проявят   интерес,
поскольку изделия фирмы Кнорре - это для России нынче дефицит.
     - Месье Перфильев, - сказал он, -  не  исключено,  что  мне  придется
съездить по делам в Россию. Предварительно хотел бы с вами посоветоваться.
Может быть пообедаем вместе? Я приглашаю. Скажем завтра.
     - Готов быть вам полезен, - ответил я.
     - Есть симпатичный ресторанчик "Куропатка". Вы откуда будете ехать?
     - От метро "Опера".
     - От "Опера" вам надо миновать две станции и выйти на Сентье. Жду вас
в два. Устраивает это время?
     - Вполне, - ответил я...
     "Куропатка" была действительно симпатичным и уютным местом. При входе
неожиданно встречала живая коза на  постаменте,  над  дверью  в  туалет  -
голова тигра, на стенах охотничьи ружья, чучела  птиц  и  зверей.  В  зале
сумеречно,  стояли  лампы-бутылки  с  колпачками-абажурами  из   какого-то
красного материала, похожего  на  рогожку.  Мы  сели  за  столик  у  окна.
Ресторан был не из дорогих, как я понял, для  публики  среднего  класса  -
клерков  близлежащих  контор,  продавщиц  окрестных  магазинов,   служащих
рекламных агентств и государственных учреждений, находившихся  неподалеку.
За одним большим столом обедали восемь  японцев,  ели  они  молча,  с  той
одинаковой серьезностью, с какой привыкли относиться ко всякому делу: будь
то работа или поглощение пищи...
     Когда мы перешли к десерту, пили кофе, Кнорре сказал:
     - Я получил информацию, что у вас в городке Белояровске есть  карьер,
где добывают уникальную белую глину. Карьер дышит на ладан,  нет  средств,
техники. Я хочу поехать, взять пробы. И если  это  окажется  то,  что  мне
нужно, готов заключить солидный контракт. С выгодой для обеих сторон.
     - Что это за такая волшебная глина? - как бы несерьезно улыбнулся  я.
- Ужели в Европе  поближе  нет  подходящей  для  унитазов  и  облицовочной
плитки? - добавил.
     - Представьте, что нет, - ответил он.
     - Но до сих пор вы же  обходились  другой  глиной.  И,  как  понимаю,
неплохо, - я почувствовал, что он что-то недоговаривает.
     - Хорошему  предела  нет.  Хочу  упредить  возможных  конкурентов,  -
вежливо завершил он тему.
     - Где этот Белояровск? - спросил я.
     Он назвал.
     - От Москвы далековато. Чем могу быть полезен?
     - Мне нужно точно знать, как туда добраться, с кем  там  иметь  дело,
чтобы не терять ни времени, ни денег зря. Это возможно?
     - Я попробую сделать  для  вас  большее:  не  только  узнать,  с  кем
надежнее всего иметь дело, но и избавить вас от предварительной поездки  в
Белояровск.
     - Каким образом? - удивился он.
     - Сколько вам нужно этой глины для апробации?
     - Килограммов сто.
     - Через месяц мне в офис должны прислать самолетом  большой  багаж  -
наши образцы, я готовлю выставку. Попрошу коллег в Москве  решить  и  вашу
проблему - доставить сюда с моим багажом центнер глины. Наши часто  летают
из  Москвы  чартерными  рейсами  в  областной  центр,  так   что   сгонять
автомобилем из областного центра в Белояровск несложно. Знают, что получат
от меня сувениры из Парижа.
     - Это было бы выше всех моих ожиданий! - воскликнул  Кнорре.  -  Если
глина окажется такой, как мне говорили, я заключу контракт, а вы  получите
комиссионные.
     - Там будет видно, - засмеялся я.
     - Кстати о сувенирах: во-первых,  я  оплачу  стоимость  тех,  что  вы
купите для людей, которые доставят глину из Белояровска,  они  ведь  тоже,
возможно, понесут расходы: во-вторых, - он открыл кейс-дипломат из хорошей
коричневой кожи, выложил передо мной с десяток черных  коробочек  с  белой
полоской, на которых был изображен брелок в виде сердечка и луч, бьющий из
его оконечности, а сверху шла светлая надпись "Superled Schllussellicht" -
Это вам.
     - Огромное спасибо! -  искренне  поблагодарил  я,  зная  падкость  на
подобные безделушки тех, кому придется их дарить...
     Мы допили кофе. Счет оплатил  Кнорре.  Мы  вышли,  тепло  расстались,
договорившись поддерживать связь...
     Дома я подытожил: Кнорре, конечно, темнил, что вдруг ему понадобилась
особая белая глина из Белояровска для унитазов и бидэ. Раньше обходился, и
неплохо. Так в чем  же  дело?  Темнил  и  я:  никто  из  "Экспорттехнохим"
никакими чартерными рейсами не летает в  этот  Белояровск,  и,  тем  более
никто не будет гнать машину за какой-то глиной для меня. Я просто сообщу в
свою гнусную контору, что вышел на Кнорре и  что  ему  понадобилась  белая
глина. Они там на уши встанут, в  зубах  припрут  из  Белояровска  центнер
глины, чтоб затем доставить мне в Париж первым же рейсом  "Аэрофлота"  это
дерьмо. Дерьмо ли?..



          6. ПАРИЖ. ЖЕЛТОВСКИЙ. ДВА С ПОЛОВИНОЙ ГОДА ТОМУ НАЗАД

     Я, Желтовский Дмитрий Юрьевич, мужик крепкий, мне 38  лет,  но  вчера
перебрал, и башка все еще чужая. Сейчас  пивка  бы  поправиться,  а  то  в
самолете нахлебался воды, только мочевой пузырь дразнил. Видок,  наверное,
у меня, как у бомжа, пардон, как у клошара, я же в Париже. Даже консьержка
посмотрела на меня подозрительно, когда я двинулся  вверх  по  лестнице  к
квартире моего приятеля и коллеги Поля Берара.
     Поль живет на третьем этаже, марши длинные, крутые, даже я  сопел,  и
когда Поль открыл дверь, я первым делом спросил:
     - Когда поменяешь  квартиру,  где  будет  лифт?  Ты,  наверное,  пока
доведешь по этим ступеням очередную красотку, успеваешь кончить?
     - Заходи! - засмеялся он, хлопнув меня ладонью по груди, забирая  мою
дорожную сумку и видеокамеру "Панасоник" самой последней  модификации,  за
которую я отвалил в Эмиратах столько, что и сейчас, когда вспомню, начинаю
икать. - От тебя смердит, лезь в ванну, пока будешь отмокать, я приготовлю
поесть, - сказал Поль.
     - Пива! - выдохнул я.
     - Будет. Потом...
     Я сидел в ванне, действительно  отмокал,  отходил,  на  кухне  чем-то
гремел Поль. Мы знакомы уже семь лет. Репортер он первоклассный, в деле  и
просто в жизни надежный, что нынче редкость. Он один из немногих, пожалуй,
кого  я  не  "одолжу"  никому  ни   за   какие   посулы,   ни   за   какие
бабки-баксы-шмаксы. Мы оба любим свое дело, как  запойные.  Тут  азарт,  а
бабки потом. Если дело делаешь профессионально, а не  стежками  из  гнилых
ниток - бабки будут, и немалые, но все равно они текут у нас с  Полем  меж
пальцев,  как  вода.  Мы  оба  холостые,  и  оба  непрочь  пожить  в  свое
удовольствие. Приезжая в Москву, Поль живет  у  меня  на  даче,  он  любит
Подмосковье зимой: снег, мороз,  лес  вокруг,  лыжи...  Сейчас  мы  с  ним
задумали одну интересную темку. Тут копать и копать! Кубометры дерьма надо
перелопатить. А дерьмо - это человеческие судьбы, у каждого  своя.  Вот  в
этих кучах надо найти жемчужинки, они, правда, тоже из дерьма, но для  нас
с Полем - жемчужинки, поскольку мы с Бераром имеем общую точку  зрения:  в
жизни у каждого человека не может не быть чего-нибудь такого, что хотелось
бы скрыть, забыть навсегда. Каждый совершает в жизни нечто  постыдное  или
опасное, что не подлежит огласке, хоть разок,  а  вляпается:  из-за  бабы,
из-за денег, из-за желания сделать карьеру, да мало ли  всяких  соблазнов!
Вот это и есть наши с Полем Бераром жемчужины. Он будет добывать их здесь,
а  я  в  России  нанизывать  на  отечественную  ниточку.  В  каком   месте
искать-лопатить  навоз  мы  уже  определились.  Правда,  мое  останкинское
начальство не знает об этом, сюда в этот раз я послан вовсе за другим,  за
пресным видеосюжетом  о  конкурсе  фольклорных  коллективов,  из  которого
только я и смогу сделать что-нибудь не снотворное...
     Я натянул толстый махровый халат Поля  и  босой  протопал  на  кухню.
Батарея банок с пивом стояла уже на столе, мы сели обедать-ужинать.
     - Ты за каким чертом прилетел? - спросил Поль.
     - На фестиваль-конкурс фольклорных танцев.
     - Сочувствую. Вот что такое служить! - поддел Поль.
     - А что  у  тебя,  стрингер?  [стрингер  -  журналист,  телерепортер,
работающий нештатно на любую телерадиокомпанию, агентство, газету в  какой
угодно стране, где купят предложенный им материал;  почти  то  же,  что  и
"фрилансер" - репортер на  вольных  хлебах,  с  высшей  степенью  свободы,
связанной с добычей новостей]
     - Одного зацепил в Марселе. След ведет вроде в Мурманск. Но  сорвался
с крючка, сукин сын: внезапно помер от инфаркта.
     - Сволочь!.. А почему в Марселе?
     - Мне подсказали парни из тамошнего телевидения, вот я и  ринулся  на
живое.
     - А здесь, в Париже, что?
     - Прощупываю нескольких мелких и средних.
     - Тут времени на поиск жалеть не надо. Конечно, в том случае, если ты
прижмешь кого-нибудь, кто располагает достоверной информацией и  отпасуешь
ее мне, а уж в России я им суну твоего ежа под одеяло... В общем ты будешь
Ариадной, дашь мне ниточку, а я пойду в лабиринт, убью Минотавра и по этой
ниточке вернусь назад.
     - Смотри, Тесей, чтоб Минотавр тебя не загрыз... Пива еще хочешь?
     - Нет, спасибо.
     - Тогда идем, кое-что покажу.
     Мы прошли в его кабинет. Здесь, как всегда, был бардак, на письменном
столе, где стоял компьютер, валялись книги, папки, видеои  аудио  кассеты,
на полу у полок тоже кучей книги, газетные подшивки. Но я знал, что в этом
хаосе  Поль  разбирался  лучше,  чем  автомобилист  у  азбучной   дорожной
разметки.
     Он  включил  компьютер.  Побежали  зеленоватые  строчки,  извлеченные
памятью машины из банка данных. Пока они менялись  на  экране,  я  успевал
прочитать фамилии, имена, конфиденциальную информацию  об  этих  людях  за
многие  годы,  места  их  нынешней  службы   и   прежней   на   протяжении
пятнадцати-двадцати лет. Что ж, это была хорошая рыба, но покуда  она  еще
безмятежно плавала, а нам предстояло загнать ее в сеть...
     - Пройтись не желаешь? - спросил Поль, когда мы закончили.
     - Нет. Устал.
     - Ляжешь в кабинете, - Поль принес мне постель,  освободил  диван  от
книг, журналов. - Сегодняшние газеты дать?
     - Давай.
     - Если захочешь мороженое, возьмешь в холодильнике.
     Я постелился,  лег,  взялся  за  газету,  потом  пошел  на  кухню  за
мороженым. Это было мое любимое неаполитанское с  ванилью  в  упаковке  из
красной фольги, с черной  надписью  "Мико".  Сожрав  его,  я  почитал  еще
немного и заснул. Мне приснилось, что я снова  лечу,  но  почему-то  не  в
лайнере, а в шумном вертолете, внизу какой-то пляж, голые девки  загорают,
рядом со мной в пилотской форме этот парень, с которым я сегодня  летел  в
Париж, как его... кажется, Перфильев, он открыл две  больших  сумки,  одна
набита доверху банками с пивом, другая полна "Мико", дымятся куски  сухого
искусственного льда, дым заволакивает кабину, Перфильев что-то кричит,  но
я не слышу...



        7. ПАРИЖ. ПЕРФИЛЬЕВ - КНОРРЕ. ДВА С ПОЛОВИНОЙ ГОДА ТОМУ НАЗАД

     Глина из Белояровска прибыла через пять недель.  За  это  время  я  и
Кнорре не звонили друг другу, не виделись. Он, возможно, был занят или  из
вежливости, чтобы не докучать, не показаться навязчивым и соблюсти чувство
собственного достоинства: как ни как - глава фирмы; я же не хотел торопить
"роды", ибо преждевременные, они иногда кончаются плохо. "Если получу  для
него глину, - наверстаю", - рассуждал я. И вот она у  меня  в  офисе  -  в
ящике, укрытая мокрой полиэтиленовой пленкой.  Я  позвонил  ему,  назвался
секретарше, она соединила:
     - Месье Кнорре, вы можете прислать машину за глиной, - сообщил я  ему
коротко.
     - Не может быть! - воскликнул он.
     - Иногда и мы выполняем свои обещания, - засмеялся я,  -  хотя  худая
слава о нашей несолидности и необязательности зачастую справедлива.
     - Когда я могу забрать ее?
     Я назвал ему время, когда в офисе уже никого не будет, кроме меня.
     - Я хочу компенсировать людям, занимавшимся  глиной,  их  расходы.  В
какой форме это возможно сделать? - спросил он.
     Конечно, я мог бы великодушно отвергнуть это предложение, тем  более,
что доставка глины не стоила никому, кроме государства, ни копейки. Однако
подобный   отказ   мог   насторожить   Кнорре:   с   чего   бы   его   так
благодетельствовали. Естественней, когда подобные услуги, связанные в  его
представлении с издержками,  в  какой-то  форме  оплачиваются.  Поэтому  я
ответил:
     - Это вы решите сами...
     На следующий день он прислал фургончик "тойота"; шофер  и  рабочий  в
каскетке с надписью "Орион" забрали ящик с глиной, а мне в кабинет  внесли
четыре картонные коробки.
     - Патрон сказал, что это вам, - сообщил шофер.
     В коробках находились красивые кофейные и  чайные  сервизы  на  шесть
персон. В былые времена я, разумеется, все  это  по  приезде  в  отпуск  в
Москву презентовал бы своим начальникам, ох, как  они  любят  такие  знаки
"внимания",  бурчат  при  этом:  "Ну  что  ты,  Павел!  Зачем   было   так
тратиться... Ну, спасибо тебе". Нынче же в надежде на то, что через год  я
с ними расстанусь на веки вечные, я твердо решил: никаких взяток засранцам
в лампасах и без от меня больше не будет. Хватит!.. Найду  более  полезное
применение этим сервизам. Хотя бы тому же Лебяхину,  на  которого  я  имел
виды, если все получится так, как я рассчитал...
     С этой поры мои отношения с Иваном Кнорре пошли по  нарастающей.  Еще
через три недели он  отправился  в  Россию,  чтобы  заключить  контракт  с
Белояровским карьером,  видно  глина  очень  подошла  ему.  Я  связался  с
Москвой, чтобы мои хозяева обеспечили  эту  поездку:  избавили  Кнорре  от
волокиты, от чиновников-взяточников, которые будут  отфутболивать  один  к
другому   бумаги,   вымогая   мзду.   Я   был   уверен,   что    негласное
вмешательство-покровительство моего ведомства  уберет  все  препятствия  с
дороги Кнорре к заветной глине. Проворачивать эти фокусы мы умеем...
     Вернулся  Кнорре  в  прекрасном  расположении  духа,  поездка  прошла
успешно: выгодный контракт был заключен, первые поставки намечались  через
месяц. Я про себя ухмыльнулся: тут уж _м_о_и_ проследят, чтоб все шло  без
сучка и задоринки...
     Мы стали видеться чаще, я чувствовал, что он  признателен  мне,  даже
как-то деликатно подчеркивал это. Прогуливаясь  по  вечернему  Парижу,  мы
заглядывали то в одно, то в другое бистро выпить по  кружке  пива  или  по
стаканчику божеле,  иногда  обедали  вместе.  Как-то  по  дороге  зашли  в
небольшой ресторан "Пуларка" на 8, рю Жан Жака Руссо.
     - Выбирай, - сказал он, протягивая меню, на  котором  было  написано:
"Цыпленок" желает вам хорошего аппетита и говорит: "Здравствуйте!"
     - Коль уж "Цыпленок" так печется о нашем аппетите,  давай  и  возьмем
пуларку, - засмеялся я.
     - Что будем пить? - спросил он.
     - Ничего. Обойдемся этим, - кивнул я на  дежурно  стоявшую  на  столе
литровую бутылку розового легкого столового вина.
     Ели мы не спеша, беседовали.
     - Я ведь одинок,  знаешь,  -  вдруг  сказал  он.  -  Семьи  нет.  Так
сложилось. С сестрой вижусь очень редко, у нее своя семья, свои  проблемы.
Да и не принято здесь, как у вас, часто общаться без дела.  Иногда,  когда
уезжаю отдохнуть куда-нибудь к морю на неделю,  дней  на  десять,  беру  с
собой Натали. Ты ее видел, хорошая девочка, - он обращался ко мне на "ты".
- Как ни странно, близких друзей у меня тоже нет, хотя я и не  бирюк.  Для
дружбы, видимо, нужно что-то такое, чем я, наверное, не обладаю.
     - А с женщинами?
     - Есть подруга, Леони, мы живем уже год, моложе меня на  восемнадцать
лет, знает, что я не женюсь  на  ней.  Но  ее  устраивает  такой  вариант,
работает художественным редактором в журнале мод. Умна, образованна, любит
музыку. Кстати, сказала, что в конце месяца повезет меня в  Шартр.  Там  в
Нотр-Дам для каких-то важных гостей будет небольшой органный концерт. Если
хочешь, возьмем тебя.
     - Я не знаток органной музыки, - сказал я...
     В Шартр я, конечно, поехал. Машину Кнорре вела его подружка  Леони  -
тощая, плоскогрудая и некрасивая брюнетка с гладко  расчесанными  до  плеч
волосами.  Но  под  высоким  бледным  лбом  светились  умом   и   живостью
неожиданные  для  брюнеток  светло-синие  глаза,  они-то  и  делали  Леони
красивой. По дороге она сказала, что обычно в соборе не концертируют, лишь
в редких-редких  случаях,  по  просьбе  каких-нибудь  заезжих  иностранных
знаменитостей. Доехали мы за сорок минут.
     Гигантский Нотр-Дам де Шартр возвышался над  городом.  Уже  стемнело.
Входя под необъятные своды собора, я с каким-то  сладким  ужасом  подумал,
что впервые нога человека ступала сюда восемьсот лет назад. В соборе  было
полутемно,  прохладно,  от  многовековых  плит  и  стен  тянуло,  как  мне
показалось, сыростью, сырыми показались и скамьи, установленные только при
Лютере и кальвинистах, до этого прихожане  стояли  и  ползли  на  коленях.
Слушателей,  кроме  нас  троих,  оказалось  человек   пятнадцать-двадцать.
Концерт начался неожиданно,  откуда-то  с  немыслимой  высоты,  где  сидел
органист, как с небес  опустилась  неземная  могучая  музыка,  заполнившая
каждый уголок, каждую щель собора. Длился концерт около часа.  Обратно  мы
ехали молча, каждый думал о своем: не знаю, о чем Кнорре и Леони,  а  я  о
том, что уже начало лета, скоро период отпусков, Кнорре  и  Леони,  как  и
большинство парижан, уедут из города; это для меня плохо,  я  ощущал,  что
мое главное дело незаметно начало двигаться  не  вперед,  а  по  замкнутой
колее круга...
     Я невинно спросил:
     - Когда вы и куда едете отдыхать в этом году?
     - Я, видимо, поеду одна, в Грецию. Ив не может, у него какие-то  дела
на весь сезон.
     - Что так? - повернул я голову к Кнорре.
     - Мне придется торчать все лето в Париже, - не объясняя, ответил он.
     Меня это, понятно, обрадовало...
     Леони уехала в середине июня. Мы с Кнорре по-прежнему часто виделись,
иногда вместе посещали в субботу или в  воскресенье  утренние  литургии  в
церкви...
     Потом незаметно пришел август, надо было что-то предпринять, чтоб моя
дружба с Кнорре и Леони не кончилась прогулками, сидениями в ресторанчиках
и слушанием органной музыки. Я знал от своих в Москве, что три трейллера с
глиной Кнорре получил, ждал последний - четвертый. И я решил прибытие  его
притормозить, чтобы, возможно,  этим  вызвать  его  на  разговор  о  фирме
"Орион"  и,  если  удастся,  сделать  осторожный  шажок  к   засекреченной
лаборатории. Я знал, что  фирма  где-то  в  районе  вокзала  Сен-Лазар.  И
однажды вечером я позвонил Кнорре, сказал, что нахожусь по делам  недалеко
от него, не встретиться ли, чтоб выпить по  кружке  пива.  Он  согласился,
назвал небольшое кафе.
     В Париже было  еще  знойно,  город  опустел,  лишь  стайками  бродили
туристы-японцы, обвешанные фотоаппаратами и  маленькими  видеокамерами.  К
вечеру от зданий, от мостовых исходил тугой теплый  воздух.  Свет  фонарей
падал на плиты тротуаров сквозь шевелившиеся листья деревьев, и  казалось,
что покачиваются сами плиты, отчего немножко кружилась голова. Недалеко от
площади Клиши над дверью старого  узкого  дома  висела  кустарная  надпись
"Секс-шоп".  Две  молоденькие  проститутки  в  коротких  кожаных  юбчонках
торчали у двери, боязливо озираясь по сторонам - в этом районе их промысел
был запрещен. Рядом в небольшом скверике, жадно  поглядывая  на  девок,  о
чем-то спорила, размахивая руками, группка арабов. Понаблюдав эту охоту, я
миновал рю Амстердам и направился к кафе. На его стеклянной витрине  мелом
было написано меню и цены. Я занял столик в углу, чтоб видеть  через  окно
улицу и входную дверь. Минут через пять вошел Кнорре. Мы  взяли  холодного
пива и с удовольствием залпом опорожнили по полкружки.
     - Что нового? - спросил я, облизывая пену с губ.
     - Новости поставляете вы мне, - раздраженно ответил Кнорре.
     - В каком смысле?
     - Меня многие отговаривали иметь с вами дела.
     - Что так? - вроде удивился я внезапной перемене его настроения.
     - Контракт не соблюдается. Сроки. Затянули.
     - Может и впрямь не стоило связываться с  этой  глиной?  У  нас  ведь
сейчас бардак, перестройка.
     - Нужда заставила.
     - И фирма из-за этого простаивает? - спросил я.
     - Чушь! Что ты знаешь о фирме?!
     - Ничего, - улыбнулся я.
     - Я тебе покажу мою фирму. Хочешь?
     - Как-нибудь, если будет время. А когда по контракту должна была быть
последняя поставка глины?
     - Еще в конце июня, - он странно взглянул на меня.
     - Что от Леони слышно? - перевел я разговор в иное русло.
     - Она на Кипре. Все  в  порядке...  Я  дважды  звонил  в  Белояровск.
Дозвониться туда немыслимо. Другая Галактика. Отправил три факса - в ответ
молчание. Ты бы не мог мне помочь? - вдруг спросил он.
     - Надо подумать, - ответил я.
     - Вот и думай.
     Он был явно раздражен и, пожалуй, взбешен. Таким я его не видел.
     - Во вторник позвони мне, - сказал я. - Может что-нибудь  и  придумаю
через парней из торгпредства...
     Мы посидели с полчаса, выпили еще по кружке.
     - Пора, - сказал он...
     Во вторник он позвонил:
     - Ну, что?
     - Мне пообещали сдвинуть с места твой трейллер с глиной, - сказал я.
     - Посмотрим, на сколько ты могуч. Так что, хочешь посетить мою фирму?
     - Разве что в пятницу, буду посвободней, - ломался я, хотя сам сгорал
от желания скорее там оказаться.
     И в пятницу я поехал  на  "Орион".  Пятиэтажное,  буквой  "П"  здание
заводского типа. Сам офис находился в левом  крыле.  Часа  полтора  Кнорре
водил меня по цехам. Дело было действительно  поставлено  с  размахом,  на
самом  современном  технологическом  уровне,   уж   в   этом-то   я,   как
инженер-химик, толк знал. Нигде не воняло, не  дымило,  не  капало.  Синие
халаты, синие комбинезоны,  синие  шапочки,  чистота,  целесообразность  в
компановке оборудования, в работе всех служб. Потом мы поднялись лифтом на
четвертый этаж, и Кнорре повел меня по коридору с десятком дверей  по  обе
стороны,   на   которых   висели   таблички   с   названием   лабораторий,
компьютерно-проектировочного зала. Там, где у нас торчат кульманы,  тут  -
электроника. Все впечатляло. "И это, - думал я, - чтоб делать  всего  лишь
унитазы и прочую сантехнику! Но потому все это и конкурентоспособно. И  по
дизайну, и по чистоте расцветок,  и  по  вкусу  художников,  придумывавших
узоры, форму и цвета для облицовочных плиток..."
     Мы подошли к концу  коридора,  где  он  поворачивал  в  правое  крыло
здания. И тут в торце я увидел дверной  проем  глухой  двери:  вместо  нее
сдвижная дверь-решетка, за нею охранник и еще  небольшой  коридор  тоже  с
дверями по обе стороны. Охранник в форме,  но  не  ажана  и  не  жандарма,
какая-то мне незнакомая, скорее всего из спецслужбы фирмы  "Орион",  сбоку
висела кобура с пистолетом. Я невольно задержался, понимая, что это и есть
место, где упрятаны мои надежды,  которые  оберегает  от  меня  верзила  с
пистолетом на боку, беспардонно уставившийся мне в глаза.
     - Пойдем дальше, -  как  бы  пробудил  меня  Кнорре,  указывая  рукой
вправо, за поворот перед решеткой.
     - А туда нельзя? - как можно наивней спросил я, кивнув на охранника.
     - Нельзя, - жестко ответил Кнорре.
     - Секреты фирмы? - засмеялся я. - Но я же не конкурент!
     - Как знать.
     И в этом его "как знать" мне почудилась двусмысленность.
     - Тут и замешиваешь нашу глину, - вроде шутя, спросил я.
     - У меня все замешано на глине, - каламбуром ответил он.
     Мы двинулись дальше, и оглянувшись на таинственный коридор, на  одной
из дверей я успел прочитать на табличке: "Лаборатория синтеза..."
     Последний трейллер из Белояровска ему с моей помощью отправили  через
неделю. Я позвонил Кнорре, сообщил.
     - Наконец-то! Спасибо тебе, - суховато ответил он...
     Все, что произошло потом было похоже на иррациональный  сон.  Но  это
была явь, заставившая меня  вспомнить  афоризм  одного  мудрого  польского
писателя: "Прыгая от радости, смотри, кабы кто-нибудь не выхватил  у  тебя
из-под ног землю..."



                       8. НА ЗЕМЛЕ. МОСКВА. СЕГОДНЯ

     Василий Кириллович Лебяхин  "копал",  а  говоря  языком  прежней  его
профессии, "разрабатывал"  фирму  "Улыбка",  ее  главу  Евсея  Николаевича
Батрова, его  окружение,  его  настоящее  и  прошлое,  выполняя  поручение
Перфильева.   Возможности   у   Василия   Кирилловича   имелись.   Человек
предусмотрительный, он задолго до увольнения  в  запас  на  всякий  случай
кропотливо,  по  крохам,  тайно   и   осторожно,   поскольку   доступа   к
первоисточникам не имел, стал собирать досье на разных людей -  на  бывшую
негласную агентуру, стукачей, провокаторов. Одни  на  это  пошли  когда-то
доброхотами в  надежде  сделать  карьеру,  других  завербовали  -  лестью,
посулами или угрозами.  Большинству  из  них  нынче  уже  за  сорок  и  за
пятьдесят:  бывшие  студенты  и  рабочие,  комсомольские   и   профсоюзные
активисты, аспиранты и  инструкторы  райкомов,  инспекторы  райисполкомов.
Теперь  уже  заматеревшие,  оклемавшись  после  сутолоки   и   переполохов
перестройки и разобравшись,  что  к  чему,  ринулись  они  растаскивать  в
лоскуты  государство,  разделившись  на  "демократов"  и  "консерваторов".
Особенно лихими оказались бывшие лидеры и работники центрального  аппарата
комсомола. Они уже не хотят ни революций, ни крови, ни Маркса с Лениным, а
спокойствия, и чтоб государство  не  мешало  заглатывать  и  переваривать.
Почти все  остались  дружны,  сохранили  связи;  прежнее  чувство  стаи  и
железная организованность  оказались  теперь  ой,  как  полезны.  И  когда
Лебяхину требовалось что-нибудь по-крупному, он не стесняясь  обращался  к
ним, разговор происходил приблизительно такой:
     - Станислав Никитич, здравствуйте. Говорит полковник Лебяхин  Василий
Кириллович. Не помните? А я вас  хорошо  помню.  Когда  вас  из  комсомола
решили послать атташе по культуре в посольство в Алжир, МИД советовался  с
нами. Мы дали добро, поскольку сотрудничали с вами уже лет семь. И вы  нам
понравились. Я еще учил вас, как надо держать вилку и нож. Если подают три
вилки, то что какой надо есть. А еще наставлял вас, какого цвета  галстук,
сорочку, носки полагается носить к светло-коричневому костюму.  Вспомнили?
Ну и прекрасно! У меня небольшая просьба... - Дальше излагалась просьба. И
никогда не случалось отказа.
     Имелся и такой вариант разговора:
     - Андрей Андреевич? Хорошо, что застал  вас.  Это  полковник  Лебяхин
Василий Кириллович. Мне хотелось бы в ваше СП устроить одного человека, по
специальности он инженер-оптик. Кто посоветовал обратиться к вам? Воробьев
Боря! Сказал, что вы не откажите, он о вас очень высокого мнения.
     - Да, он хороший парень.
     - Хороший, но, увы, не любопытный, - сказал Лебяхин.
     - Что вы имеете в виду?
     - Он не стал доискиваться, кто и каким образом перекрыл ему дорогу  в
аспирантуру,   а   позже   зарубил   заграничные   командировки,    сделал
"невыездным".  С  нашей  помощью,  разумеется.  Вы  помните  квартирку  на
Мясницкой,  где  вы  дали  согласие  сотрудничать  с   нами?   Письменное,
разумеется.
     - Вы можете прислать своего инженера-оптика,  -  после  паузы  севшим
вдруг голосом говорит собеседник...
     С ними, вошедшими теперь в силу, даже заседавшими в Госдуме,  Лебяхин
был циничен, беспардонен, ибо знал, что они  циничны  и  беспардонны,  они
волки и волкодавы одновременно...
     Лебяхин не праздновал нынешнюю власть, а прошлую просто презирал.  Но
утешал себя, что не _с_л_у_ж_и_т _е_й_, а просто работает, как  человек  в
совершенстве владеющий тремя языками. Ведь каждый где-то работает, чтоб за
свои знания получать зарплату, содержать семью - врач, дворник, шофер.  Он
утешал себя, что никого не допрашивал, не сажал, не пытал,  а  всего  лишь
обучал  языкам,  нравам,  бытовым  деталям  страны,  куда   под   "крышей"
посольств, торгпредств и прочих совучреждений поедут работать  выпускники.
Каждое государство имеет таких учителей и учеников. Он понимал зыбкость  и
лукавство подобных утешений, ибо, как ни крути, а все же _с_л_у_ж_и_л_...
     К Перфильеву Лебяхин относился если  не  с  уважением,  то  с  добрым
пониманием за то, что уволившись из их общего ведомства, тот не кинулся  в
коммерческо-посреднические шалманы, не  якшался  с  шелупенью,  а  занялся
серьезным и полезным  делом.  Вел  себя  скромно,  избегал  всякие  пышные
презентации с шампанским, с эстрадными знаменитостями и дорогими  шлюхами.
Перфильев сам пригласил его возглавить службу экономической безопасности и
охраны бизнеса.
     Случилось это через полгода после того,  как  Перфильев  окончательно
вернулся в Москву, был комиссован и вышел в отставку.  Лебяхин  прослышал,
что Перфильев вроде занялся каким-то бизнесом и  только  любопытства  ради
позвонил ему домой.
     - Здравствуй, Павел. Это Лебяхин. Не забыл?
     - Как можно, Василий Кириллович!
     - Что поделываешь в новом качестве?
     - Есть одна затея. А вы как, Василий Кириллович?
     - Как и положено отставнику - гуляю.
     И тут неожиданно Перфильев сказал:
     - А на работу не пошли бы?
     - Куда, к кому, кем?
     - Ко мне. Заходите, поговорим.
     - Поговорить можно. Где и когда?
     - Заходите в следующий понедельник, - и Перфильев объяснил,  куда.  -
Только не в папахе, у меня могут быть иностранные гости.
     - Ишь, какой ты чистоплюй стал. А прежде в глаза мне смотрел ласково,
когда произносил: "Здравия  желаю,  товарищ  полковник!"  -  резко  сказал
Лебяхин.
     - Ну что вы, Василий Кириллович! Я  ведь  без  зла,  шутя,  -  сбавил
Перфильев.
     - Ладно, шутник. Зайду...
     До следующего понедельника Лебяхин сумел узнать, что Перфильев создал
совместно  с  французами   научно-производственное   частное   объединение
"Стиль-керамика". Но сперва оно почему-то было зарегистрировано на фамилию
какого-то Меренкова, а сейчас уже  переоформлено  на  нового  владельца  -
Перфильева...
     В здании, где расположилась "Стиль-керамика" тогда  еще  шел  ремонт,
Перфильев обустраивался, пахло свежей штукатуркой, краской. И, как отметил
про себя Лебяхин, делалось все с размахом. Кабинет Перфильева тоже еще  не
был благоустроен. Встретились по-доброму, словно и не произошел  недельной
давности обмен колкостями. Оба решили забыть его.
     Несколько минут поговорили о жизни вообще, затем Лебяхин, еще не зная
предложения Перфильева, сказал:
     - Павел, я не знаю, какую ты  собираешься  отвести  мне  должность  в
своей фирме, но сразу предупреждаю: если это "купил-продал"  или  какая-то
посредническая артель, - уволь, не пойду.
     - Нет, Василий Кириллович, ни то, ни другое, - и  он  рассказал,  что
такое есть и будет "Стиль-керамика".
     Лебяхина  для  начала  удовлетворило,  что   "Стиль-керамика"   будет
производить товар, спрос  на  который  у  населения  постоянен.  Затем  он
спросил:
     - Какую же роль ты отводишь мне?
     - Возглавить службу экономической безопасности и охраны бизнеса.
     - Поподробней, если сам уже представляешь, что это такое.
     -  Представляю:  по  возможности  держать  в  поле  зрения   наиболее
серьезные криминальные структуры, т.е. "добровольцев", предлагающих защиту
от им подобных, изучать персонал, как  при  приеме  на  работу,  так  и  в
процессе  его  деятельности,  дабы  вовремя  учуяв   момент   вербовки   с
какой-нибудь стороны или попытки наладить канал утечки информации.
     - Серьезный ты человек, Павел, - улыбнулся Лебяхин.
     - Главным в вашей службе должна быть оценка и значимость  информации,
уровня доступа к ней и определения, что подлежит защите.
     - Впрямь, как "почтовый ящик" организовываешь, - сказал Лебяхин.
     - Один толковый человек однажды мне сказал: "Не бренчи ключами, ежели
они от тайны".
     - Ну, а что касается физической защиты? - спросил Лебяхин.
     - Просчитать и заложить в компьютер источники возможных  угроз  и  их
характер.
     - Ты Владика Сидельникова, моего племянника, помнишь?
     - Конечно! Вместе начинали. Где он, как он?
     - Ты был поинтеллектуальней  и  пошел  по  своей  стезе.  Владька  по
другой, в спецотряд "Щит". Как и ты,  дослужился  до  майора.  Сейчас  эту
группу большие умники расформировали, Влад уволился. Ниже ростом не стал -
такой же, почти двухметровый, и так же щелчком в дно  вышибает  пробку  из
бутылки шампанского. Он мог бы возглавить группу физической защиты.
     - Передайте, Василий Кириллович, пусть зайдет. Рад буду повидать и  о
деле поговорим.
     - Хорошо. Он сейчас в Барвихе, вернется через две  недели...  Значит,
нанимаешь меня на работу? - съязвил Лебяхин.
     - Предлагаю.
     - Сколько даешь на раздумье?
     - Постарайтесь побыстрее...
     Через неделю Лебяхин дал согласие. У  него  было,  правда,  несколько
существенных  вопросов  к  Перфильеву,  скажем,  откуда  у   тебя,   Павел
Александрович, объявились  деньжата,  чтоб  размахнуться  на  такое  дело,
начальный капиталец откуда? Но воздержался задавать вопросы, мудро  решив,
что по ходу событий поймет, разберется...
     Еще через две недели появился Владик Сидельников. Встретились  тепло,
потискали друг друга.
     - Ты все такой же амбал, - улыбнулся Перфильев.
     - Уменьшаться в росте и размерах - не выгодно: весь  гардероб  и  всю
обувь менять надо, а нынче это дорого.
     Минут  пятнадцать  поболтали  о  том  о  сем,   повспоминали,   затем
Сидельников спросил:
     - Дядька сказал, на работу меня приглашаешь? Расскажи в двух  словах,
куда. Кем - я уже понял. Стрелять придется?
     - Не думаю.
     - Слава Богу... Слушаю тебя, Паша.
     - Подробности тебе не нужны.  А  вот  о  структурах.  Представь  себе
многоэтажное здание, где каждый  этаж  -  самостоятельная  единица.  Ты  и
будешь возглавлять, скажем, свой этаж, допустим первый. И не  подконтролен
никому, кроме Василия Кирилловича. Но так или  иначе  деятельность  твоего
этажа  перетекает  на  тот,  который  выше.  Последующие  работают   также
автономно. И результат также идет вверх. Вплоть до предпоследнего, где все
складывается в сумму, которая поступает ко  мне,  руководителю,  на  самый
верх. Я не вникаю в работу каждого из  этажей,  мне  это  не  нужно  и  не
интересно. Мне бы это только мешало... Понял?
     Сидельников кивнул.
     - Я даже не  буду  знать,  если  тебя  уволят  за  плохую  работу,  -
подмигнул Перфильев. - Для наглядности и такой пример:  представь,  что  я
хозяин большого пятизвездочного отеля.
     - А я вышибала? - засмеялся Сидельников.
     - Не перебивай, вникай... И кабинет мой где-то под самыми небесами, а
далеко-далеко внизу служба, отвечающая за чистоту туалетов во всем  отеле.
Отвечаешь за это только ты, и ты отвечаешь только за это.  Скажи,  на  кой
черт мне знать, в каком состоянии туалет, допустим, в номере 1521?  Или  в
баре? Я не буду и не желаю знать, если ты уволишь  какую-нибудь  горничную
по жалобе жильцов или посетителей бара, но и не буду  знать,  если  уволят
тебя. Твоя забота - чистые туалеты. Понял?
     -  Значит  я,  как  говаривал  товарищ  Маяковский,  "ассенизатор   и
водовоз"?
     - Нет, ты только ассенизатор, Влад. Водовоз этажом выше. И вы никак с
ним не связаны.
     - Ладно. А дерьма много придется выгребать?
     - Этого я не знаю, не по моей части. Про это тебе растолкует  Василий
Кириллович. - Знаю только, что в подчинении у тебя будет пятнадцать добрых
молодцев вроде тебя. Все профессионалы, но уже без погон.
     - Все понял, Паша... Слушай, а почему у тебя  мужик-секретарь,  а  не
какая-нибудь с тугой попкой и ногами из подмышки?
     - Влад, считай, что это здание - мой дом, где должна быть  крепкая  и
надежная семья. Мы собрались тут не совокупляться,  а  делать  дело.  Если
тебе больше по  душе  работа  в  борделе,  порекомендую,  куда  и  к  кому
обратиться. Там много свежего молодого мяса, да еще со знанием иностранных
языков. Если это тебя возбуждает.
     - Значит хочешь, чтоб вся Россия гадила только в унитазы?
     - Желательно.
     - А взятки берешь, Паша?
     - Нет.
     - А даешь?
     - Иногда.
     - Кому?
     - Тем, кто берет.
     - А ты богатый?
     - Не в том смысле, какой вкладываешь в это слово ты.
     - А на какой колеснице ездишь? "мерс", "вольво"?
     - На обычной "Волге", Владик.
     - Что так скромно?
     - Для "Волги" легче купить запчасти, - усмехнулся Перфильев.
     - Деньги-то где хранишь?
     - В мошонке, Влад.
     - Темнило ты, Паша, - засмеялся Сидельников. - Ладно,  считай,  нанял
меня.
     - Почему не спрашиваешь, сколько получать будешь?
     - Уверен, не обидишь... Значит, я пошел к дядьке оформляться?
     - Двигай...


     Василий Кириллович Лебяхин  сидел  перед  экраном  дисплея,  считывая
возникавшие, гаснувшие и вновь возникавшие зеленоватым светом строки.  Это
были уже не разрозненные сведения о фирме "Улыбка" и ее руководителе Евсее
Николаевиче Батрове, а  связная,  последовательная  информация,  выуженная
Лебяхиным из разных источников по крохам, а теперь  систематизированная  и
заложенная в компьютер.  И  то,  что  он  читал,  заслуживало  внимания  и
анализа. У Лебяхина-профессионала удивления это не вызвало, он знал: какую
коммерческую структуру ни копни, что-нибудь мутненькое да вылезет. За  два
с лишним года, что он работает у Перфильева, им накоплен такой банк данных
о    различных    фирмах,     компаниях,     СП,     их     руководителях,
покровителях-чиновниках из министерств, госкомитетов, что  объяви  Лебяхин
распродажу этих данных, тут же выстроилась бы очередь желающих выкупить за
любые деньги...
     Постучавшись, и услышав ответное "Да!", вошел Владислав Сидельников -
огромный,  широкая  спина,  узкая  талия,  серый   буклированный   пиджак,
темно-синие из английского  габардина  брюки,  все  ладно,  мужик,  как  с
картинки, кто угодно залюбуется, но сам Сидельников  никогда  не  думал  о
мощи своих мышц, о натренированном послушном  теле,  дарованном  природой,
как иной не думает о прекрасной синеве своих глаз.  Владислав  Сидельников
просто жил,  как  и  все  люди,  не  предполагая,  что  кто-то  завистливо
поглядывает ему вослед.
     - Ну что? - спросил Лебяхин.
     - Из наших у них никого. Просто  бывшие  спортсмены,  "качки",  но  в
общем полууголовная шешура мордатая, внешне впечатляют, но это до  первого
хорошего удара, а потом плывут, я знал таких. Это про них?  -  Сидельников
указал на замерзшие на дисплее строки.
     - Да, - ответил Лебяхин.
     - Производят презервативы? - усмехнулся Сидельников.
     - Штопают, - усмешкой же ответил Лебяхин. - А что "Лесной шатер?"
     - По-моему, такая же артель, как  и  эта,  -  кивнул  Сидельников  на
экран. - Через день-два закончу и с "Шатром".
     - Не затягивай.
     - К возвращению Павла будет полная картина...



           9. ПАРИЖ. ПЕРФИЛЬЕВ. ДВА С ПОЛОВИНОЙ ГОДА ТОМУ НАЗАД

     ...И тут произошло то, что заставило меня вспомнить  сказанное  одним
мудрым польским писателем: "Прыгая от радости, смотри, кабы кто-нибудь  не
выхватил у тебя из-под ног землю". Но все по порядку.
     Начались осенние дожди, сбивавшие на тротуары ослабевшие  уже  листья
платанов. Париж потускнел. Но случались и солнечные дни, тогда становилось
вновь тепло, охорашивались Большие бульвары.
     В один из поздних вечеров, когда дождь  угомонился  и  из-за  облаков
выскользнула луна, я сидел дома, просматривал газеты.  Неожиданно  запищал
телефонный зуммер. Я снял трубку:
     - Алло, квартира Перфильева, - сказал я.
     - Еще не спишь? - узнал я голос Кнорре. - Я сейчас приеду  к  тебе  -
без обиняков сказал он и повесил трубку.
     Я и обрадовался, и насторожился: он почти никогда не  звонил  мне  на
квартиру,  тем  более  в  поздние  вечерние  часы,  за  все  время  нашего
знакомства лишь два или три раза был у меня...
     Минут через двадцать Кнорре приехал. Был он здорово пьян и мрачен.
     - Ты на машине? - спросил я.
     - На такси. Свари кофе, - коротко  бросил  он,  усаживаясь  в  мокром
плаще в кресло, стоявшее возле телевизора.
     Когда я вернулся с чашкой кофе, он уже дымил сигаретой. Отхлебнув  из
чашки, Кнорре, не мигая, уставился на  меня  воспаленными  глазами.  Таким
неприветливым, сказал бы злым, я его видел впервые. Мы как бы молча играли
в детскую игру: кто кого переглядит, не мигнет. Не выдержал  я,  поскольку
все это выбивалось из нормы - и то, что он вот так испытывающе  глядел,  и
то, что в такое время, да еще  пьяный,  не  спросив,  удобно  ли  мне  его
принять, запросто, как по-русски, завалился.
     - У тебя все в порядке? - спросил я.
     - Скоро выясним.
     - Леони вернулась? Как она?
     - Вернулась. Нормально, - и тут он сказал:  -  Кстати  о  Леони.  Она
как-то спросила: "Слушай, этот русский, Перфильев, не "голубой?"
     - Забавно! - засмеялся я. - С чего бы такое впечатление?
     - Взаимоотношения двух однополых людей  сторонний  человек  оценивает
точнее, нежели эти оба могут сами.  Не  находишь?  -  все  так  же  мрачно
спросил он.
     - Возможно. Но в данном случае...
     - Так вот она полагает, что ты меня обхаживаешь, - перебил он.  -  Но
поскольку точно знаю, что я не гомосексуалист и почти  уверен,  что  и  ты
предпочитаешь женщин, то...
     - То что? - разговор делал какой-то странный изгиб, я насторожился.
     - То наши отношения, если их  проанализировать,  а  я  попытался  это
сделать, похожи на игру, на некоторую охоту.
     - Кто же за кем?
     - Разумеется, ты за мной.
     - Я?! Зачем?
     - Вот мы и выясним.
     - Ты для этого напился и приехал?
     - Приехал для этого. Напился из-за того, что у меня неприятности.
     - Итак? - спросил я.
     - Не кажется ли тебе, что слишком ты услужлив?
     - Возможно. Такой у меня характер.
     - Оставь! Я не вчера вылез из чрева. Ни для кого не секрет, что  ваши
тут, на Западе, "Техноэкспорты", "Автоэкспорты" и  прочие  конторы  -  это
маленькие филиалы большой московской конторы, - он прищурил глаз.
     - И ты подозреваешь, что я?..
     - Пока только предполагаю. А что здесь невозможного?
     - Что еще тебя натолкнуло на эти предположения?
     - Однажды  ночью  мы  с  Леони  курили  в  постели.  И  она  сказала:
"Поосторожней с ним, Ив. Слишком он, как бы это тебе  сказать...  гладкий,
без углов. Мужчины такими не бывают, если в этом нет корысти".  И  я,  как
очнувшись, начал перебирать в памяти  все,  до  мелочи.  А  когда  думаешь
заданно, вдруг обнаруживаешь то, что ищешь. Хотя в ином случае,  когда  ты
не запрограммирован, это выглядит пустяками.
     - Что же ты обнаружил? Если допустить, что ты действительно прав, что
же меня может интересовать на твоей  фирме?  Унитазы,  бидэ,  умывальники,
облицовочная плитка?
     - Я специально  пригласил  тебя  осмотреть  фирму.  Все  тебе  в  ней
искренне  понравилось,  хотя  глаза  твои   оставались   спокойными.   Они
взблеснули, когда я подвел тебя к зарешеченной двери на  четвертом  этаже,
где есть охрана. И потускнели, когда я тебя туда не пустил. Это во-первых.
Во-вторых, когда я посетовал, что сроки поставки глины из  Белояровска  не
соблюдаются, ты спросил: "А  когда  по  контракту  должна  быть  последняя
поставка глины?" Откуда ты знал, что это  -  _п_о_с_л_е_д_н_я_я_?  Я  ведь
только упомянул о несоблюдении сроков. Значит  ты  откуда-то  получил  эту
информацию из России.  Кого  же  ты  запрашивал  и  зачем?  Далее.  У  нас
сложились с  тобой  добрые  отношения.  Но  не  настолько,  чтобы  ты  так
заботливо-бескорыстно, отвлекаясь от своих дел, суетился вокруг моих забот
с глиной. Ведь это требует от тебя и каких-то усилий, расходов, у  кого-то
одалживаться, просить. Кого! Кто же при  вашем-то  бюрократизме  смог  так
оперативно все сделать? Только после разговора с  Леони,  мне  вспомнилась
мелочь, увидевшаяся сейчас иначе. Помнишь наше знакомство у церкви? У тебя
забарахлил двигатель. Оказалось всего лишь, что  ты  перекачал,  забрызгал
свечи. И это ты - человек, который не первый  год  водит  машину,  да  еще
инженер, не понял самого элементарного?!
     - Все это довольно зыбко, согласись, - сказал я.  -  Но  допустим,  у
Леони сверхчутье, и ты, поразмыслив, признал, что она права. Что дальше?
     - Ты скоро уезжаешь. Насовсем. И слава Богу. От  меня  ты  ничего  не
получил. Мы забудем друг друга.
     Он умолк. Я ждал. Наступила долгая пауза. Затем я спросил:
     - Это и есть твои неприятности, из-за которых ты напился?
     Он махнул рукой с зажатой меж пальцев сигаретой, как бы отвергая  мое
предположение, и резко сказал:
     - Я накануне банкротства. Нечем погасить большой кредит. Осталось два
месяца. Это очень мало, чтоб я успел достать нужную сумму.
     Что это было? Намек или искренняя исповедь?
     - Чем это вызвано? - в моей голове  младенчески  зашевелилась  мысль,
постепенно взрослея. Последний шанс!
     - Мои оптовики здесь и в Бельгии скуплены на корню немцами.
     - С удовольствием  дал  бы  тебе  деньги,  но  -  увы!  Моя  зарплата
составляет наверное десятитысячную долю необходимой тебе суммы,  -  сказал
я.
     - Если не более.
     - Но есть выход из положения, - решился я.
     - Какой? - вяло спросил он, не веря, что я могу  предложить  что-либо
существенное.
     - Работы, которые ты ведешь  в  секретной  лаборатории  на  четвертом
этаже представляют интерес для другого государства?  -  прямо  спросил  я,
чувствуя как возле селезенки нервно задергался мускул.
     Кнорре не крикнул на меня, не осадил, не возмутился,  не  ухмыльнулся
победно, а спокойно спросил вдруг:
     - У тебя виски есть?
     - Есть.
     - Принеси.
     Я принес непочатую фигурную бутылку "Dimple", лед и содовую. Он налил
в стаканы - себе и мне.
     - А что если я позвоню в полицию по  поводу  твоего  предложения?  Не
боишься?
     - А я пошутил, - сказал я.
     - Допустим, я соглашусь.
     - Считай, что мы спьяну играем в какую-то  игру.  Выпив,  люди  любят
перекинуться в картишки, - сказал я.
     - Давай перекинемся. Ты платишь мне сколько  нужно,  чтоб  я  погасил
кредит и проценты. Наличными. А ты подумал, как я эти наличные  положу  на
свой банковский счет?! У нас, милый Павел, за этим очень строго следят,  -
сказал он мне, как несмышленышу.
     - Ты получишь не наличными, переведут на твой счет.
     - А что ты будешь от этого иметь? Аплодисменты начальства?
     - Аплодисментов начальства я боюсь: иногда голова может оказаться меж
их ладонями... Ты очень дорожишь этим заказом?
     - Работы финансирует  одно  правительственное  агентство,  я  получаю
небольшой процент. Просто престиж... Ты  не  ответил  мне,  что  лично  ты
будешь иметь от такой сделки: орден или еще одну звезду на  погоны?  Стоит
ли это твоих усилий, риска?
     И тут я без обиняков изложил ему то, что задумал и в конце добавил:
     - Орден и звезды на погоны мне уже не нужны,  я  скоро  уволюсь.  Мне
дома нужны будут деньги.
     - Значит то, что я, допустим, тебе передам, ты намерен...
     - Денег хватит и тебе, и мне, - перебил я его.
     - А как ты перевезешь свою долю через границу? В мешке? - хмыкнул он.
- Это же будет семизначная цифра.
     - Я ничего не собираюсь перевозить. Открою здесь счет.
     - Рискнешь на свое имя?! - удивился он.
     - Нет.
     - И что дальше?
     - Мы с тобой создаем совместное предприятие  в  России.  Номенклатура
изделий  и  технология  твоей   фирмы.   В   России   рынок   прожорливый,
впоследствии, возможно, и Восточная Европа. Контрольный пакет: твой -  59,
моих - 41. То, что я сейчас говорю, это - не  экспромты.  Мною  давно  все
просчитано. Все в Москве будет создаваться по типу твоего  "Ориона".  И  в
скором времени  нищие  труженики  России,  всего  СНГ  будут  садиться  на
прекрасные  унитазы.  Работы  в  твоей  секретной  лаборатории  ты  должен
продолжать;  во-первых,  чтоб  не  вызывать  подозрения,  во-вторых,   как
возможный источник нашего дальнейшего финансового благополучия.
     - И все-таки, на чью фамилию ты откроешь здесь счет в банке?
     - Это я тебе скажу после того, как ты примешь решение.
     Мы опять умолкли, потягивали виски. Несмотря на то, что  Кнорре  пил,
он трезвел.
     - Вызови мне такси, - наконец произнес он. На раздумья времени у меня
не так много. Поэтому ответ мой ты получишь через неделю.
     Через полчаса он уехал...
     Неделю я прожил, как рыба на холодной сковородке, боясь, что  вот-вот
под нею зажгут газ, чтоб изжарить. Во всем, что я  изложил  Кнорре,  риска
почти не было - произносились слова,  а  факты,  годные  для  следователя,
отсутствовали. Уязвимым оставалось лишь одно: если Кнорре выдаст меня, ему
велят, чтоб мне он ответил согласием, а брать меня  будут  с  поличным,  в
момент передачи из рук в руки микропленок с рецептурой,  технологией.  Две
ночи я не спал, терзали сомнения, страх,  в  какой-то  момент  решил  было
позвонить ему и сказать, что сделка наша почему-либо не состоится.  Почему
- придумать я мог, что угодно. В бессонные ночи, да и днем, чем бы ни  был
занят, мозг мой работал лишь  в  одном  направлении:  выдаст  или  нет?  Я
бессчетное количество раз прокручивал в памяти весь наш  разговор,  каждую
фразу, каждое слово, пытаясь найти фальш, переигрывание в  его  словах,  в
последовательности и логике, с какими он выспрашивал  меня;  все  время  я
напоминал себе, что вместе с крючком и наживкой рыбка  может  заглотать  и
рыбака. Постепенно я пришел к одной главной мысли,  несколько  успокоившей
меня: допустим,  Кнорре  меня  сдаст,  что  он  за  это  получит.  Громкую
похвальную прессу, станет героем телевидения и радио? Шумиха эта продлится
неделю-две максимум, ее место займут другие  сенсации.  Меня  вышлют,  все
уляжется.  Но  кредит  и  проценты,  которые  он  должен,   останутся   не
погашенными, и через какое-то время из героя одной сенсации он превратится
в героя другой, - как  банкрот.  Кнорре  умен,  опытен,  не  может  он  не
просчитать подобный финал...
     Через неделю он позвонил мне:
     - Я согласен.
     - Приезжай, - ответил я.
     Приехал он вечером ко мне домой.  Трезв,  как  стеклышко,  элегантен,
спокоен, повесил плащ в прихожей. Я поставил два стакана, лед и  недопитую
бутылку шотландского. Мы просидели часов пять,  оговаривая  все  тонкости,
детали, подробности каждого шага. Закончив, я спросил:
     - Белояровская глина нужна была тебе для _э_т_и_х_ исследований?
     - Да. После  первых  экспериментальных  работ  стало  ясно,  что  она
идеальна. Но она оказалась превосходной и для облицовочной плитки,  и  для
фаянса.
     Я  открыл  ящик  стола,  вытащил  оттуда  второй   привезенный   мною
"серпастый молоткастый".
     - Вот на этого человека я и открою здесь счет в банке.
     Он  раскрыл  паспорт,  посмотрел  на  фотографию,  потом  на  меня  и
ухмыльнувшись, сказал:
     - А ты фотогеничен, - глянул на часы.  -  Пора.  Вызови,  пожалуйста,
такси...
     На следующий день я позвонил господину Манджери Рао, с которым знаком
был давно, поддерживал деловые отношения, бывал  у  него  в  торгпредстве,
почти не сомневался в его истинной должности  там.  Впрочем  он,  вероятно
тоже имел обо мне мнение, но, разумеется, мы никогда об этом не  говорили.
На мое предложение встретиться  в  каком-нибудь  кафе  он  согласился  без
каких-либо расспросов. Встретились назавтра. Он выслушал меня  без  всяких
внешних эмоций, с достоинством и спокойствием индуса и опытного  партнера,
на прощание сказал: "Мне нужно обдумать ваше предложение". Я понимал,  что
думать будет не столько он, сколько большие люди  в  его  стране,  которые
р_е_ш_а_ю_т_. Их раздумья длились дней десять. Он  позвонил  мне  утром  в
офис и сказал:
     - Я готов оговорить детали. Даже сегодня.
     - Где мы можем встретиться? И когда?
     - Где-нибудь в "Libre service" [ресторанчик самообслуживания]. Скажем
на ланч. Выберите сами.
     Я вспомнил, что недалеко от церкви Сент-Эсташ есть такой  симпатичный
ресторанчик, господин Манджери Рао согласился...
     "Ну вот, свершилось и завершилось", -  думал  я  далеко  за  полночь,
когда лежа в  постели  итожил,  не  ощущая  в  душе  торжества,  поскольку
понимал,  какую  ношу  взвалил  на  себя,  когда  ее  придется  тащить  по
возвращении в Москву. Ни Кнорре, ни господин Манджери Рао не были  виновны
в том, что мне предстоит. Я сам вызвался. Занавес поднят. И  я  на  сцене.
Соло...
     Летели дни,  недели.  Однажды  в  субботу  днем  Леони,  Кнорре  и  я
отправились на Монмартр. В толчее среди зевак и знатоков  мы  подходили  к
художникам, рисовавшим тут же  по  заказу  портреты  желающих  или  просто
продававших свои уже готовые  работы.  Я  хотел  что-нибудь  купить,  чтоб
увезти в Москву на память, воспользовавшись советами  опытной  Леони.  Она
выбрала три акварели: утро на Сене, в дымке баржа;  портрет  негритянки  с
замысловатыми серьгами-висюльками;  огромный  гальский  каплун  в  пестром
оперении на фоне разгорающейся зари.  Затем  мы  двинулись  к  белоснежной
базилике Секре-Кёр, царившей на холме. Ее  главный  восьмиметровый  купол,
увенчанный крестом, казалось сам плывет на фоне медленно ползущих облаков.
У основания широкой многоярусной лестницы молодые негры и арабы  торговали
разложенными на ковриках  поделками:  вазочками  из  тонированного  гипса,
толстыми  декоративными  свечами,  плетенными  из  соломки  сумочками.  На
ступенях - снизу до верху - сидели парни и девушки, кто читал, кто болтал,
кто  просто  отдыхал,  откинув  голову,  зажмурив  глаза,  подставив  лицо
последнему осеннему солнцу. У  колонн  портала  устроились  пожилые  люди,
молодые мамы; детишки скакали по ступеням. Здоровенный негр-фотограф ходил
с  "Полароидом"  от  группы  к  группе,  фотографировал,  тут  же  отдавал
фотоснимок, получал плату и быстрым взглядом высматривал, на ком еще можно
заработать.
     Леони вскоре нас покинула - у нее было свидание с подругой.
     И тут я услышал громкий оклик по-русски:
     - Месье Перфильев!
     Поискав глазами, я увидел Желтовского, сидевшего на ступенях верхнего
яруса лестницы у сетки ограждения. Рядом с ним стояла  цыганка  в  пестром
платке, в юбках, выглядывавших одна из-под другой, в красных  сапожках  на
высоченных каблуках. На одной руке она  держала  младенца,  закутанного  в
тряпье, другая была протянута Желтовскому за подаянием, через плечо у  нее
висела  торба.  Мы  подошли.  Желтовский  поднялся,  отогнал  цыганку.   Я
познакомил его с Кнорре, втроем мы уселись на ступени.
     - Какими судьбами? Когда прилетели? - спросил я.
     - Позавчера. Автомобильный шоу-салон сезона, надо снять сюжет.
     - Надолго?
     - Еще три дня побуду, - ответил Желтовский.
     - Завтра я открываю небольшую  выставку  новинок  "Экспорттехнохима".
Куда прислать вам пригласительный и проспект? - спросил я.
     - Я  уже  обхожусь  без  пригласительных,  -  самодовольно  засмеялся
Желтовский. - Приду. В котором часу и куда?
     - В пять дня, - я назвал адрес, где арендовал для выставки  небольшой
зал у Общества дружбы "Франция-СССР" двенадцатого района Парижа.
     - А фуршет будет? - спросил Желтовский.
     - Не для всех. И зависит от поведения, - подмигнул я.
     В  это  время  к  нам  подошел  мягкой,  как   у   ягуара,   походкой
негр-фотограф.  Трижды  щелкнув  нас  "Полароидом",  сверкнув  зубами,  он
вежливо преподнес мне, Желтовскому и Кнорре по фотоснимку. Кнорре заплатил
ему, негр поблагодарив, удалился.
     - Ну что, пойдем? - спросил я, даже не предполагая, чем обернется для
меня это фотографирование...
     - Я останусь, жду даму, - сказал Желтовский...
     Мы возвратились с Кнорре к художественной толкучке, он подвел меня  к
киоску сувениров и купил  небольшую,  размером  с  ладонь,  пепельницу  из
тонкого фаянса: прямоугольная, покрытая кобальтом, с четырьмя выемками  по
сторонам для сигарет; кайма по периметру с бутонами по углам и с профилями
фигурок  пастуха  и  пастушки  времен  Людовика  XIV  в  центре  выполнены
позолотой. На обороте по кругу  надпись  "Veritable  porcelain  D'art",  а
внутри заглавные буквы "IK". Как я понял - Ив.Кнорре.
     - Это тебе на память о Монмартре, - сказал он. - Вот  что  моя  фирма
производит еще. Поехали обедать?..



           10. ПАРИЖ. ЖЕЛТОВСКИЙ. ДВА С ПОЛОВИНОЙ ГОДА ТОМУ НАЗАД

     Мой приятель Поль Берар  за  два  дня  до  моего  прилета  умчался  в
Македонию. Консьержку он предупредил, тем  более,  что  в  лицо  она  меня
знала, и ключи от его квартиры вручила с приветливой улыбкой. Один день  у
меня ушел на поездку автобусом в Орлеан, там я сделал небольшой  миленький
сюжет: бракосочетание португальской пары  в  мэрии.  На  площади  у  мэрии
случайно увидел группу нарядно одетых мужчин, женщин, детишек; в центре  в
белом длинном подвенечном платье с венком на голове стояла невеста,  жених
был в черном костюме, в белой сорочке с рюшами под  черной  бабочкой.  Оба
держали огромные букеты цветов. Я подошел,  разговорил  их,  представился,
они очень оживились, узнав, откуда я; поснимав их, когда они вошли к мэру,
я занялся главным: у меня был  "левый"  заказ  для  частного  издательства
"Земной шар". Они издают альбом "По долинам и замкам Луары". В этой  серии
уже вышли "По Рейну", "Течет река Волга", "Дунайские волны". Мне же  нужно
было отснять все связанное с  Жанной  д'Арк  в  этих  местах,  разумеется,
памятник - она верхом  на  коне,  дом-музей,  где  она,  семнадцатилетняя,
худенькая, тщедушная, но таскавшая на себе  четверть  центнеров  доспехов,
провела две ночи, и еще многое...
     Следующий день и ночь, вернувшись в Париж, я славно провел с  Милицей
- веселой симпатичной югославкой, работавшей фотолаборанткой  в  рекламном
агентстве. С нею меня познакомил однажды Поль Берар, и Милица  без  всяких
дала мне свой телефон...
     Встреча с Перфильевым на  ступенях  базилики  Секре-Кёр,  когда  меня
донимала цыганка, а я ждал в это время Милицу, прошла  бы  для  меня,  как
мимолетная (мало ли теперь встречаешь соотечественников  по  заграницам!),
не пригласи он меня на выставку "Экспорттехнохима". Туда я поехал к  пяти,
захватил с собой видеокамеру, заранее зная, что подобные выставки - скука,
что всю  запись  придется  за  ненадобностью  стереть.  Так  оно  потом  и
оказалось. Народу в зале было немного, походили вдоль  стендов,  послушали
объяснения стендиста, гости  вежливо  и  уклончиво  говорили  о  возможных
протоколах, о намерениях и т.д. Эти сопли о намерениях, обычно, ни во  что
конкретное не воплощаются. Уж это я знал. Перфильев был внешне  возбужден,
приветлив, улыбчив, но  по  его  умным  глазам  с  осторожным  взглядом  я
понимал, что вся эта провинциальная показуха на хрен ему не нужна. Тут  же
тоскливо слонялся его приятель-фирмач Ив Кнорре.  Я  поболтал  с  ним,  он
рассказал о своей фирме "Орион", я оценил - мужик действительно занимается
полезным делом: клепает унитазы, а без них половина России, наверное,  все
еще присаживается на корточки за сараями...
     Потом почти все разошлись, остались только  члены  Комитета  Общества
дружбы "Франция-СССР" 12-го района. И началась, как они  назвали,  "беседа
вокруг бокала вина", а проще говоря  пьянка,  разумеется  за  счет  нашего
родного "Экспорттехнохима", т.е. государства. Гульбище набирало  кондицию.
Россия в эту пору укладывалась спать или уже спала. И ни в  Москве,  ни  в
Пошехонье люду нашему ни в каком дурном сне не снилось, куда, а главное  -
пошто летят его денежки, ставшие бутылками с неведомыми этикетками, и  то,
что  денежки  эти  плюхнутся  блевотиной  в  унитазы  какой-нибудь   фирмы
"Орион"...
     Набрался я  крепко;  бренди,  смешанное  с  водкой,  пивом  и  виски,
несмотря на  обильную  закусь,  начали  путать  мой,  говоря  по-научному,
опорно-двигательный аппарат. Я глянул на часы, было начало  второго  ночи.
Метро работает до часу пятнадцати. Ту-ту. Поезд в прямом смысле ушел.
     Мы вывалились на улицу. Кнорре поймал такси. Втроем мы уселись.
     - Вас куда? - спросил Перфильев меня.
     - Куда угодно! - пьяно махнул я рукой.
     - Ладно, переночуете у меня, - сказал Перфильев.
     Сперва мы отвезли Кнорре, это было по дороге. Около двух добрались до
квартиры Перфильева.
     Он постелил мне в кабинете на диване.
     - Вас когда поднимать? - спросил он, пока я с трудом раздевался.
     - Мне надо в одиннадцать быть в автосалоне. Если  встану  в  половине
десятого, как раз успею.
     - Хорошо.  Меня  уже  не  будет.  Консьержка  позвонит,  разбудит,  я
предупрежу ее. На кухне на полке банка кофе.
     Я лег, закрыл глаза и уплыл...
     Поднял меня звонок, я разлепил глаза, не сразу понял - звонят в дверь
или телефон, наконец, сообразил: телефон. Я прошлепал босой к столу,  снял
трубку и прокашливая похмельную хрипоту буркнул:
     - Алло! - полагая, что это консьержка.
     На другом конце провода  сперва  помолчали,  затем  осторожный  голос
сказал:
     - Мне нужен месье Алибаев Фарид Латыпович.
     - Здесь такого нет, - я глянул на часы, звонок  поднял  меня  на  час
раньше.
     В трубке  какое-то  время  недоверчиво  посопели.  Я  опустил  ее  на
рычажки... Приняв душ, побрился,  заварил  большую  чашку  крепкого  кофе,
нашел в холодильнике сыр, в буфете на кухне кусок от полметрового  свежего
хлеба, мягкого как вата и такого же пресно-невкусного, его сожмешь, он тут
же распрямляется; намазав его апельсиновым джемом, я все это сжевал, запил
кофе и выпорхнул.
     По дороге в метро думал: надо же!  В  Париже,  на  квартиру  русского
Перфильева звонит какой-то француз  и  разыскивает  татарина  или  башкира
Алибаева Фарида Латыповича!
     Через два с половиной года я тоже смеялся по этому  поводу,  но  смех
мой имел уже иной смысл...



          11. ПАРИЖ. ПЕРФИЛЬЕВ. ДВА С ПОЛОВИНОЙ ГОДА ТОМУ НАЗАД

     Ноябрь был гнилой, слякотный,  падавший  иногда  снег  тут  же  таял,
размазывался скатами автомашин по мокрому асфальту. Всегда уютный Париж  в
эту пору выглядел, как любой большой город  в  самое  неприветливое  время
года: зонтики, плащи с поднятыми воротниками,  торопливые  шаги,  в  метро
запах сырого меха и просыхавшей ткани.
     Было, помню, воскресенье. Из-за какого-то срочного дела  я  поехал  в
офис. Около четырех пополудни принесли телеграмму.  Она  была  от  сестры:
"Срочно   прилетай.   Мама   при   смерти,   Инсульт".   Я   позвонил    в
представительство  "Аэрофлота".  Знакомая  девочка  пообещала   билет   на
понедельник. Заказал разговор с Москвой. Сестры не оказалось дома, ушла  в
больницу.  Разговаривал  с  шурином  -   Антоном   Меренковым,   способным
математиком, ушедшим работать в СП по составлению  компьютерных  программ.
Сообщил ему, что прилечу завтра. Хотел купить ему в подарок пару  сорочек,
но  универмаг  "Претан"  на  бульваре  Осман  в  воскресенье  был  закрыт,
остальные  магазины  работали  до  шести  вечера,  а  в  понедельник  были
выходными, в том числе и мой любимый небольшой магазинчик  мужской  одежды
"Today" ("Сегодня") на углу Бульвара Сен-Мишель.  Мне  же  еще  надо  было
заехать за билетом в агентство, а в понедельник утром - в аэропорт; я  уже
никуда не успевал...
     В Москву прилетел вовремя, без опоздания, и  из  аэропорта  на  такси
поехал в больницу. Маму вывели из коматозного состояния, но интеллект ее и
речь были нарушены, рука и  нога  парализованы.  Она  лежала  с  закрытыми
глазами, оглушенная к тому же транквилизаторами.  Прогноз  лечащего  врача
был невеселый. Посидев у постели минут  сорок,  я  уехал  домой,  позвонил
начальству, доложился, объяснил почему вдруг  оказался  в  Москве.  У  тех
хватило такта не дергать меня служебными вопросами...
     Назавтра поехал к сестре. Для дела, которое я затеял, мне  нужен  был
шурин. Выслушав, он дал согласие. Я попросил его:
     - Не тяни, зарегистрируй на себя как можно скорее. Открой счет...
     Жене я сказал:
     - "Девятку" нашу продай. И все от  "Panasonica"  продай:  музыкальный
центр, видеокамеру,  видеомагнитофон.  Свои  побрякушки  тоже  загони.  Не
волнуйся, все со временем восстановим. Всю валюту отдай Антону, он  знает,
что делать, - и без особых подробностей я рассказал ей о своих планах. Она
лишь пожала плечами, сказала: "Как знаешь, тебе виднее..."
     В Москве я пробыл до пятницы, каждый день ездил в больницу, состояние
мамы почти  не  изменилось,  правда,  однажды,  открыв  глаза,  она  долго
всматривалась в меня, не узнавала,  затем,  видимо  узнала,  дала  знак  -
шевельнула губами...
     Дальнейшее  мое  пребывание  в  Москве  было  бессмысленным,   сестра
настояла, чтоб я возвращался в Париж, жена тоже деликатно сказала об этом.
В пятницу утренним рейсом я улетел...
     Итак, господин Манджери Рао получил то, что хотел, Кнорре - сумму,  с
лихвой перекрывавшую его кредитный долг, остальные деньги  он  перевел  на
счет, который открыл я, и где уже лежала моя доля. Между собой я и  Кнорре
называли этот счет "резервным". В Москве мой шурин Антон Меренков тоже  не
спал, оказался шустрым, дело закрутилось, я перебросил на  счет,  открытый
им, необходимую для начала сумму.
     Рождество я отгулял вместе с Леони,  Ивом  Кнорре  и  их  приятелями.
Новый год тоже встречали  вместе.  В  феврале  нового  года  я  сдал  дела
очередному руководителю парижского бюро "Экспорттехнохим" и  распрощавшись
со всеми, отбыл в Россию. К Пасхе я уже  был  комиссован,  и  ощущая,  как
естественно теперь сидит на мне цивильный костюм, с радостью нырнул в дела
французско-российского СП "Стиль-керамика"...



         12. ПАРИЖ. БУРЖЕ. ПЕРФИЛЬЕВ, ЖЕЛТОВСКИЙ И ДРУГИЕ. СЕГОДНЯ

     Перфильеву, конечно, не хотелось аннулировать просуществовавший два с
половиной года резервный счет. Он приносил хорошие проценты, был  надежен,
в любой критический момент  мог  оказаться  полезным.  Но  тревожный  факс
Кнорре с просьбой закрыть его не случаен. Осторожный и  опытный  Перфильев
пренебречь этим не мог. Хотя в другом банке имелся еще  один,  официальный
счет российско-французского СП "Стиль-керамика"...
     Утром следующего дня, как и было  назначено,  он  сидел  в  парижском
отделении фирмы "Катерпиллер".  Его  руководитель  по  заведенному  обычаю
разлил виски в высокие с толстым дном стаканы. Перфильев изложил ему  суть
дела. Глава бюро сказал:
     - О'кей! Ужинаем  сегодня  вместе.  Я  приглашаю,  за  счет  фирмы  и
позвонив секретарше, распорядился:  "Ширли,  приготовьте  все  бумаги  для
контракта",  -  перечислил,  что  требуется  впечатать,  сроки  и   прочие
подробности условий...
     Через два дня контракт был подписан,  деньги  переведены  Перфильевым
"Катерпиллеру",  резервный  счет  таким   образом   был   аннулирован.   В
аккуратности "Катерпиллера" Перфильев не  сомневался:  катки,  бульдозеры,
скреперы, землеройные машины, - все будет в срок доставлено в Россию...
     Теперь оставалось  дать  знать  Кнорре,  что  он,  Перфильев,  здесь,
значит, выполнил его просьбу.  Избранный  им  заранее  вариант  был  самым
безопасным. И в субботу Перфильев поехал в церковь - в Храм Всех Святых  в
Земле Российстей Просиявших. Он приехал заранее и стоял у входа, пропуская
прихожан. Но Кнорре среди них не было. Началась литургия. Торчать одному у
входа было глупо, Перфильев вошел внутрь, отстоял литургию, и  поняв,  что
Кнорре уже не появится, уехал. Назавтра он  снова  отправился  в  церковь,
занял ту же позицию, уже нервничая: если Кнорре не придет, как связаться с
ним, известить? Но в этот раз Кнорре прибыл, припарковал машину и не спеша
двинулся к входу, не увидеть  стоявшего  Перфильева  Кнорре  не  мог.  Еще
издали, разглядывая его, Перфильев обратил внимание, что Кнорре осунулся и
шел какой-то уставшей походкой. Не виделись они очень давно, и перемены  в
облике  Кнорре  показались  Перфильеву  разительными.  "Что-то  произошло.
Что-то его грызет", - подумал Перфильев. Кнорре поднял  глаза,  встретился
взглядом с Перфильевым, тот на мгновение утвердительно смежил  веки:  все,
мол, сделано. Кнорре ответил так же: дескать, я понял, и прошествовал мимо
Перфильева, как мимо столба. Минуты через две-три Перфильев тоже  вошел  в
храм, нашел взглядом Кнорре, но стал поодаль. Во время литургии  Перфильев
вдруг подумал: "Будет ли человек, присланный вместо него,  пытаться  выйти
на  контакт  с  Кнорре?  Ведь  дело,  задуманное  в  Москве  его   прежним
начальством, не доведено до конца? Нет, уж тут им  не  обломиться,  Кнорре
теперь,  ежели  кто  к  нему  сунется,  шуганет",  -  внутренне   злорадно
ухмыльнулся Перфильев...
     Служба окончилась. Перфильев вышел из церкви, даже не оглянувшись  на
Кнорре...
     Вернувшись в гостиницу, он позвонил в бюро "Экспорттехнохима". Трубку
снял шеф.
     - Привет. Это Перфильев. Ты грозился взять меня в Бурже на авиасалон.
Есть такая возможность?.. Хорошо. Я в гостинице "Дом  Мадлен"...  Отлично,
буду ждать у подъезда...
     Дмитрий Желтовский слыл талантливым тележурналистом. Многие,  правда,
считали,  что  таланта  у  него  наполовину,  вторую  часть  его   успехов
составляли цепкость, наглость, циничность и сумасшедшая работоспособность.
Он не отрицал. Кто-то из коллег сказал ему: "Ты как тот  голодный  солдат,
что хочет сорокаграммовой ложкой зачерпнуть с одного раза  котелок  каши".
На это Желтовский со смехом ответил: "Почему бы нет, если каша вкусная.  А
ежели она дерьмо, я и чайную ложку в руку не возьму". Нюх у него был,  как
у собаки, особенно на скандальные истории. Вцепившись,  не  отпускал,  как
бульдог; мог продать людей, дававших информацию на  условиях  анонимности.
Коллеги его об этом знали, но для телезрителей, читателей, радиослушателей
он был кумиром, обаятельным на экране, с приятным баритоном, располагавшим
внимать и верить ему. Что правда, у него никогда не случалось проколов, он
был терпелив, факты перепроверял тщательно, считал,  что  достоверность  -
одно из условий игры, которая либо возвышала, либо уничтожала  людей.  Его
завидная  интуиция  подсказывала,  как  стянуть  воедино  разрозненные   и
разбросанные во времени и  пространстве  факты,  фактики,  мелкие  штрихи,
детальки, которые, сложившись в его голове, объясняли ему многое,  на  что
он искал ответы в своих репортерских поисках, расследованиях и  погонях...
Многому Дмитрий Юрьевич Желтовский научился у своего французского  коллеги
и приятеля Поля Берара. Давно, когда они только  начинали  сотрудничать  и
готовили скандальный репортаж об  одном  адвокате,  Желтовский  усомнился:
"Слушай, а этот мужик из Нанта, нас не выпорет? -  Берар  ответил:  "И  не
только он, а другие накинутся. Но усвой одну истину, ее внушил  мне  отец:
кто бы тебя ни порол, все равно ногами сучить будешь..."
     В этот раз Желтовский прилетел в Париж на три дня, чтоб  снять  сюжет
об авиасалоне в Бурже, один день просто поболтаться в Париже, обговорить с
Полем Бераром дельце, за которое они взялись давно.
     Остановился Желтовский в небольшом трехзвездочном  чистеньком  отеле,
где на час-два проституткам и их торопливым клиентам  номера  не  сдавали,
поскольку в этом  недорогом  отеле,  почти  постоянно  меняясь,  проживали
деловые люди и чиновники из Восточной Европы, в том числе из России...
     Спустившись в  холл,  Желтовский  направился  было  к  киоску  купить
газеты, когда услышал русскую речь. Трое стояли у колонны рядом с  киоском
и беседовали. Один пожилой, очень сутулый, с крупной рыжеволосой  головой,
другой помоложе в голубой сорочке с зеленым галстуком,  третий  худощавый,
болезненного  вида,  с  запавшими  сероватыми  щеками.  Желтовский   любил
послушать разговоры не из праздного любопытства, а по  привычке:  а  вдруг
что-нибудь интересное. Он подошел к киоску, стал спиной к разговаривавшим,
начал перелистывать журналы, словно выбирал, какой бы купить, и слушал.
     - Когда он должен приехать? - спросил худощавый.
     - Вот-вот, - ответил рыжеволосый, глянув  на  часы.  -  Ты  выйди  на
улицу, встречай, - сказал он "Зеленому галстуку" (так Желтовский  окрестил
третьего). Тот  подошел  к  огромной  стеклянной  двери,  она  отворилась,
повинуясь команде фотоэлемента. "Зеленый галстук" вышел из  отеля.  Сквозь
сдвинувшиеся опять створки Желтовский видел, как тот,  стоя  на  тротуаре,
вертел головой вправо-влево.
     - Даже, если получится, все равно не то, что хотелось  бы,  -  сказал
худощавый печально. - Лицензия по трем фирмам всего на шесть штук.
     - А ты придумай что-нибудь получше, - насмешливо ответил рыжеволосый,
- если ты такой умный.
     В это время вбежал "Зеленый галстук".
     - Выходим, подъехал!
     Они заторопились к двери.  Через  минуту-другую  за  ними  последовал
Желтовский. Он видел,  как  они  уселись  в  серебристый  новый  "форд"  с
дипломатическими  номерами.  Разглядеть,  кто  еще  находился  в   машине,
Желтовскому не удалось - стекла были затемнены. Не успел отъехать  "форд",
как подкатил Поль Берар, чтоб подхватить по дороге в Бурже Желтовского.
     Желтовский вскочил в машину.
     - Видишь серебристый "форд"? Гони за ним, - быстро сказал Желтовский.
     - Они, что красотку у тебя из номера увели?  Мы  же  должны  в  Бурже
ехать!..
     Вскоре в потоке других машин на пересечении  улицы  они  потеряли  из
виду "форд".
     - Жалко, - вздохнул Желтовский.
     - На кой тебе этот "форд"?
     - Люблю погони, - засмеялся Желтовский. - На  всякий  случай  запомни
номер, дипломатический, - Желтовский перечислил буквы и цифры...
     Российская делегация была невелика, некоторых Желтовский знал  только
в лицо,  кое  с  кем  был  знаком  поближе.  Все  смотрели  на  поле,  где
выстроились самолеты и вертолеты. К своему удивлению, Желтовский заметил и
Перфильева. Они не виделись более двух лет,  с  момента,  когда  Перфильев
окончательно вернулся в Москву, Желтовский потерял его след, он ему был не
нужен.
     - Привет, Павел Александрович! - подошел Желтовский. -  Сколько  лет,
сколько зим.
     - Это несложно посчитать... На это шоу прибыли?
     - Да... А вы?
     - Я по другим делам. Сюда попал случайно, благодаря приятелю.  Завтра
улетаю домой.
     - Чем заняты в Москве? Там же, в "Экспорттехнохиме"?
     - Нет, ушел в бизнес. Совместное частное французско-российское НПО, -
Перфильев протянул Желтовскому визитную карточку. Тот, прочитав, спросил:
     -  "Стиль-керамика".  Что  за  стиль,  что  за  керамика?   Перфильев
объяснил.
     - Дело с размахом? Успешно?
     - Пожалуй.
     - Быстро вы развернулись... Как-нибудь загляну, - положив  визитку  в
карман, Желтовский отошел.
     Увидел он еще одно знакомое лицо: окруженный  свитой  профессионалов,
переговариваясь, возвышался седоглавый, с постоянно сведенными к переносью
густыми бровями  знаменитый  Артемий  Тарасович  Кононенко  -  генеральный
директор крупнейшего государственного НПО  авиастроения.  Желтовский  счел
необходимым и с ним поздороваться, перекинуться словечком-другим, с такими
людьми нужно поддерживать знакомство.
     - Что привезли, Артемий Тарасович? Чем будете  побивать  неуступчивый
Запад? - здороваясь, весело спросил Желтовский.
     -  Кое-что  есть,  -  суховато  ответил  Кононенко  и  посмотрел   на
видеокамеру Желтовского. - Я скажу, когда надо будет снимать наши изделия.
     И тут, разглядывая людей, ища  знакомых,  Желтовский  увидел  тех  из
гостиницы. Они вроде были и  со  всеми  россиянами  вместе,  но  держались
как-то отстраненно.
     - А эти кто, Артемий Тарасович? - указал на них Желтовский.
     - Черт их знает, - насупился  Кононенко.  -  Нынче  всякое  налипает.
Прежде и духу их тут бы не было. Разве случалось, чтоб я да не  знал,  кто
тут есть кто среди соотечественников.
     Троица, о которой Желтовский спросил Кононенко, направилась к  другой
группе людей - чьей-то делегации, - но не смешиваясь с нею,  остановилась.
Рыжеволосый, видимо, старший,  что-то  втолковывал  внимавшим  ему  двоим,
резко рубя воздух ребром  ладони.  И  тут  из  какой-то  группы  отделился
человек и подошел к ним. Он был в черном костюме, белой сорочке со стоячим
воротником, наглухо застегнутым, как на гимнастерке.  Узкое  смуглое  лицо
обрамлено  аккуратной  небольшой  бородой,  сливавшейся  с   усами.   Трое
заговорили  с  ним.  По  костюму  его,  по  облику,   Желтовский   пытался
определить: иранец? пакистанец? Повинуясь профессиональному инстинкту,  он
нацелил на них видеокамеру, нажал на пуск. Затем направился к  Перфильеву,
и тут нос к носу столкнулся с Анатолием Ивановичем Фитой.
     - Вот где теперь встречаемся! - заулыбался Фита. - Нет, чтоб в Москве
созвониться, съездить на рыбалку. В Париж надо слетать,  чтоб  повидаться!
Вы надолго тут?
     - Три дня, - ответил Желтовский. С Фитой он был хорошо знаком  еще  с
поры,   когда   тот   делал   завидную   карьеру:   из   кресла   парторга
химико-технологического факультета - в МГК КПСС завсектором,  оттуда  -  в
замначальники  управления   серьезного   министерства,   затем   начальник
управления; когда  министерство  ликвидировали,  Анатолия  Ивановича  Фиту
определили без потерь в замы председателя одного из Госкомитетов, имевшего
отношение к вооружению. Нынче, знал  Желтовский,  Фита  возглавлял  другой
Госкомитет. Желтовский делал о Фите видеорепортаж в предвыборную  кампанию
- программа Фиты показалась ему умной, без демагогии и пустых обещаний. На
ней Фита и вплыл в Госдуму.
     - Вы-то каким чудом здесь? - спросил Желтовский. - Вы же теперь  ушли
в другую сферу?
     - В командировке. По старой памяти решил заглянуть сюда, не удержался
от соблазна.
     - Анатолий Иванович, кто эти трое, тот рыжий и двое справа,  беседуют
с каким-то бородатым, - указал Желтовский.
     - Понятия не имею, - проследив за  его  рукой,  ответил  Фита.  -  Вы
помните, что обещали?
     - Помню, помню, виноват. Честное слово, на сей раз  точно  -  честное
слово! Возвратимся в Москву, - сразу же занесу.
     Однажды Желтовский был на даче у Фиты и отснял  кассету  о  семействе
Фиты: хозяин, жена, сын с  невесткой,  внук  и  внучка.  Пообещал  завезти
кассету на работу Фите, но так и не удосужился, замотался, потом  и  вовсе
забыл...
     Начались  демонстрационные   полеты.   Однако   внимание   Перфильева
привлекли не рев двигателей и не  взлетавшие  красивые  машины,  а  четыре
человека, стоявшие в стороне, вернее один, которого Перфильев знал:  глава
фирмы "Улыбка" Евсей Николаевич Батров! "Он-то что тут  делает?!  Забавно,
забавно..." - думал Перфильев. Рядом с Батровым стоял сутулый  рыжеволосый
и еще один - в зеленом галстуке.  Они  беседовали  с  бородатым  (то,  что
бородатый - пакистанец или иранец, опытный Перфильев определил по  одежде:
черный костюм, белая, без галстука сорочка с высоким  воротником-стойкой);
Батров  молчал,  говорил  рыжеволосый,  обращаясь  к  обладателю  зеленого
галстука, потом тот поворачивал  голову  к  бородатому,  видимо  переводил
слова рыжеволосого, после чего бородатый  отвечал,  а  мужчина  в  зеленом
галстуке тут же снова обращался к  рыжеволосому.  "Надо  будет  рассказать
Лебяхину", - пронеслось в голове Перфильева.
     - Павел Александрович, - окликнул его голос Желтовского.
     - Да,  -  вскинул  на  него  глаза  Перфильев,  не  уловивший,  когда
Желтовский оказался рядом.
     - Вы не знаете, кто эта пара гнедых с рыжеволосым и  чернобородым?  -
спросил, кивнув головой, Желтовский.
     - Почему они вас интересуют?
     - Меня все интересует, - подмигнул Желтовский. - Даже вы.
     "Избавь меня Бог от твоих интересов", - мысленно ответил Перфильев  и
сказал:
     - Я знаю одного из них, худощавого с болезненным лицом,  если  видите
отсюда его лицо. Это Евсей Николаевич Батров, глава фирмы "Улыбка".
     - Что-то он не очень улыбчив. Чем промышляет эта фирма?
     - Что-то, связанное со стоматологией.  Кажется,  заготовки  к  зубным
протезам. Так что на всякий случай заведите с ним знакомство.
     - Пока обойдусь. Я еще могу проволоку перекусить... Удирать отсюда не
намерены? Вроде дождик собирается.
     - Побуду еще немного. А вы?
     - Мне-то до конца торчать...
     Через час Перфильев  попрощался  с  привезшим  его  сюда  шефом  бюро
"Экспорттехнохим",  автобусом,  шедшим  из  Бурже,  через  двадцать  минут
добрался до метро "Майо", и вскоре входил в холл своей гостиницы...
     Первый день авиасалона в Бурже закончился.  По  шоссе  N_2  к  Парижу
неслись машины. В одной из них ехали Поль Берар и Желтовский.
     - Чего приуныл? - спросил Берар.
     - Думаю.
     - О чем?
     - Каким образом ты узнаешь для меня, кто владелец  того  серебристого
"форда" с дипломатическими номерами.
     - Тебе это очень нужно?
     - Не очень. Но желательно... Пить хочется.
     - В "бардачке" две банки пива. Одну оставь мне.
     Желтовский содрал с банки скобу и стал пить.
     - Хочу развлечь тебя,  -  сказал  Берар.  -  Могу  сообщить  приятную
новость: есть такой небольшой банк -  "Жюстен  кредито-банк".  На  случай,
если  я  внезапно  умру  от  инфаркта  или  погибну  в  автокатастрофе,  в
наследство завещаю его тебе. Вернее его название, так что запомни: "Жюстен
кредито-банк". Но поскольку я здоров, как бык и езжу очень  аккуратно,  то
банком этим пока займусь я. Нащупал там некоего  чиновника  месье  Паскаля
Жувэ, с ним-то и хочу завести роман.
     - Педик?
     - Совсем наоборот, в молодости был большой шалун.
     - Как ты набрел на него?
     - Сложными маневрами и терпением, не жалел ни времени, ни денег.
     - А если ничего не окажется?
     - Значит этот банк вычеркнем и  пойдем  дальше.  Где-то  наткнемся...
Поедешь ко мне?
     - Нет, отвези в отель...
     Вечером он пошел в бар выпить пиво. У входа, окинув взглядом овальное
помещение бара, увидел слева у стойки двоих: "франта" с зеленым  галстуком
на фоне голубой сорочки и человека с измученным лицом язвенника. Они  пили
оранж из высоких прямоугольных бокалов с толстым дном. Народу в баре  было
полно, стоял многоголосый шум. Желтовский помедлил  какое-то  время,  пока
освободилось   удобное   место   невдалеке   от    заинтересовавших    его
соотечественников, сел почти спиной к ним, отвернул голову,  чтоб  они  не
видели  его  лица,  и  потягивая  пиво,   прикрыл   глаза,   чтобы   лучше
сосредоточиться, вылавливая из шума русские фразы,  которыми  обменивались
эти двое:
     - ...Это дешевле, конечно, чем мировые цены...
     - ...Зато надежно... Не наше дело, как они их будут использовать.
     - ...Ладно, пойдем отдыхать... Завтра трудный день...
     Допив оранж, они ушли.
     Желтовский,  медленно  потягивая  пиво,   курил,   пытаясь   втиснуть
услышанное в какой-нибудь "сюжет", но ничего не получалось...  "А  где  же
рыжеволосый? - подумал Желтовский. - Он что, не в этой гостинице?"...
     Утром следующего дня он спустился  в  холл,  перебросив  через  плечо
видеокамеру и фотоаппарат "Кодак". По поводу "Кодака"  Поль  Берар  шутил:
"Ты, наверное, и в сортир не можешь сходить без фотокамеры".
     Он стоял у колонны около лифта, ожидая  Берара,  который  должен  был
заехать. Они собирались  в  музей  Чернуски  посмотреть  новую  экспозицию
средневековой китайской  графики.  И  тут  опять  увидел  двоих:  "Зеленый
галстук" и человека с серым лицом язвенника. Они беседовали, поглядывая на
двери. Вскоре в холл вошел рыжеволосый, кивнул обоим, не протянув руки.  А
минут через пять-семь появился... Анатолий Иванович  Фита.  От  недоумения
Желтовский прищурился. А те стали  оживленно  беседовать,  посмеиваясь,  и
было непохоже, что познакомились с Фитой только что.  Желтовский  стал  за
колонну, открыл "Кодак" и сделал несколько снимков, стараясь, чтобы  киоск
сувениров с надписью попал в кадр.
     Вчетвером те вышли на улицу. Сквозь большие  окна-витрины  Желтовский
видел, как Фита, пожав каждому руку, двинулся направо, двое  -  налево,  а
рыжеволосый остался на месте, какое-то время подождал, затем поймал  такси
и уехал. И Желтовский понял, что рыжеволосый живет не  в  этой  гостинице.
"Почему? Тут номеров достаточно... Впрочем, Фита ведь, судя по всему, тоже
не здесь остановился". Но Желтовскому не могло прийти  в  голову,  что  ни
"Зеленый галстук", ни человек с лицом язвенника, ни даже Фита  не  ведали,
где остановился рыжеволосый...
     Минут через десять подъехал Берар.
     - Ты  узнал  что-нибудь  о  машине  с  дипломатическими  номерами?  -
усаживаясь, спросил Желтовский.
     - За ночь? Могло только  присниться...  Подонок!  -  прокричал  Берар
вслед черному "ситроену", едва не  снесшему  ему  борт.  -  Что  тебя  так
раздосадовало? - Они стояли под красным светофором.
     - Нюх обострился, в ноздрях щекотно...
     Они пробыли вместе  до  полудня.  Затем  Берар  помчался  в  какую-то
редакцию, а Желтовский пошел бродить по автосалонам на  Елисейских  полях,
затем тут же зашел в кинушку, попал на середину фильма, потому  ничего  не
понял, но досидел до конца - надо было как-то убить время - и отправился а
гостиницу, купив по дороге пачку газет.
     Вечером, накануне отлета, Желтовский сидел в баре за бокалом любимого
пива, когда отошедший куда-то бармен, вернулся и громко произнес:
     - Месье Желтовский! - бармен обвел взглядом  посетителей,  выискивая,
кто из них Желтовский, и ожидал, когда он откликнется.
     - Вас к телефону, месье.
     - Благодарю. Попросите, пусть перезвонят мне  в  номер,  я  буду  там
через пять минут...
     Звонил Берар.
     - Машина с дипномерами принадлежит  иранскому  посольству.  Тебя  это
устраивает?
     - Вполне. Даже если б это  было  посольство  Тонго.  Слышал  о  таком
государстве? Населения в нем около ста тысяч.
     - Завидую им, что их так мало... Ездит на этой машине некий  господин
Хеджези. Запомни или запиши: Хеджези.
     - Уже. Как ты узнал?
     - Доллар, конечно,  весомая  валюта.  Но  и  наш  франк  кое  на  что
способен, когда нужно разговорить,  допустим,  клерка,  швейцара,  хозяина
бистро или шофера. А шофер у Хеджези француз, молодой парень,  у  которого
только родился второй ребенок, нужна более просторная квартира.
     - Понятно.
     - Господин Хеджези постоянно обитает в Москве, но  и  здесь  довольно
частый гость и бывает подолгу... В котором часу улетаешь?
     - Ранним рейсом.
     - Проводить тебя не смогу, еду в провинцию, надо  уточнить  биографию
Паскаля Жувэ.
     - Бог в помощь.
     - Счастливого полета...



                           13. МОСКВА. СЕГОДНЯ

     Перфильев прилетел из Парижа в пятницу после  полудня.  Жена  еще  не
пришла с работы. Приняв душ,  он  тут  же  позвонил  Лебяхину.  Секретарша
сообщила, что Василия Кирилловича увезла скорая  день  назад  с  болями  в
животе. Подозревали аппендицит, но аппендицит в госпитале отвергли, однако
серьезно обследоваться необходимо...
     С этого неприятного сообщения  началась  полоса  странных  событий  и
нервотрепки.
     Вечером, когда сидели с женой за ужином, раздался телефонный  звонок.
Перфильев снял трубку:
     - Слушаю.
     В ответ молчание. Только где-то дыхание.
     - Алло! Говорите же! - раздраженно сказал Перфильев.
     И снова - ни звука. Он опустил трубку.
     - Опять? - спросила жена.
     - Что значит "опять"?
     - Это не первый раз. Вот так и во время  твоего  отсутствия:  звонят,
молчат и сопят...
     В ту же ночь его разбудил телефонный звонок. Все повторилось,  как  и
накануне за ужином. "Проверяют, дома ли? - гадал Перфильев. -  Может  быть
воры, просчитывают удобное время? Непохоже, если и днем  звонили,  то  уже
определили, что днем в квартире никого... Кто же и зачем?  -  Однако  жену
попытался  успокоить:  -  Кто-то   валяет   дурака..."   Но   нервирующие,
досаждавшие звонки продолжались, и именно в  то  время,  когда  Перфильевы
были дома: в обед, во время ужина и ночью. На  ночь  он  стал  выдергивать
вилку со шнуром из розетки. Звонки прекратились также  неожиданно,  как  и
начались...
     Дела фирмы поглотили Перфильева. Приближалась дата  поездки  в  Южную
Корею.
     - Как там дела с моими документами? - спросил он секретаря.
     - Пока никакого ответа, Павел Александрович.
     - Странно. Обычно Субботин оформляет нам все быстро. Поторопите  его,
попросите, объясните, что я не могу прилететь в Сеул ни днем позже.
     Он действительно не мог опоздать ни на день, даже ни  на  час.  Время
встречи было оговорено.
     А все началось весной минувшего года. Как-то Перфильев шел по  городу
и на витрине магазина "Оптика" увидел  довольно  посредственные  импортные
оправы для очков по сумасшедшим  ценам.  Тут  его  и  осенило.  Он  сделал
несколько  рейдов  по  аналогичным  магазинам,  некоторые   теперь,   став
частными, назывались салонами: "Светотень", "Элегант", "Небо" и  прочее  -
без большой фантазии.
     Осторожно он выяснил, что эти  вышедшие  из  моды  оправы  закупались
оптом в Польше, Венгрии, Германии. Прибыль была 200-300 процентов, а ежели
здесь вставлять еще и самые ходовые стекла, то прибыль этих  "Светотеней",
"Элегантов" подскакивала до 400-450 процентов.
     Произведя  необходимые  расчеты,  к  концу  лета   Перфильев   открыл
экспериментальный  цех  по  производству  самых  модных  оправ.  Последние
каталоги и необходимое сырье он получал от Кнорре: два раза в месяц гнал в
Париж  за  сырьем  трейллер.  Оправы  он  оптом  отдавал  в  Прибалтийские
государства, наладив связь  с  владельцами  специализированных  магазинов.
Затем Кнорре подсказал ему: а почему  бы  не  делать  линзы  самим?  И  не
обычные ходовые,  а  самые  дефицитные  -  редких  конфигураций  и  редких
диоптрий. Перфильев  уже  знал:  хоть  криком  кричи  -  в  России  их  не
достанешь. А если где и удастся заказать, то сдерут только валюту. Как  же
быть массе людей, у которых нет валюты? Значит  эти  линзы  надо  гнать  в
больших объемах, оправы к ним тоже. И  уже  никому  не  сдавать  оптом,  а
делать очки в комплекте, т.е. открыть свои два-три салона. Сперва в Москве
и Петербурге, затем развернуться по другим городам России. Цена этих очков
окажется доступней, ниже той, что ныне, но за счет оборота он компенсирует
возможные от этого потери.  На  техсовете  идею  эту  одобрили.  Перфильев
отправил факс Кнорре. Тот вывел его на солидную фирму в Сеуле,  там  можно
было купить оборудование дешевле нежели во Франции. Фирма начала поставки.
Договорились с ее главой, что в конце нынешнего года Перфильев прилетит  в
Сеул для заключения еще одного  контракта  на  покупку  самых  современных
высокоточных шлифовальных станков.  Дата  была  согласована  незадолго  до
отлета Перфильева в Париж. К этому времени он поручил собрать  сведения  о
самых  квалифицированных  мастерах  по  обработке   линз,   предварительно
переговорить с ними, сманить высокими заработками. Был вчерне готов проект
большого цеха, для проектирования  двух  магазинов-салонов,  их  витрин  и
внутреннего оборудования были найдены лучшие дизайнеры. Оставалось  только
слетать на два дня в Сеул, а вернувшись, вплотную  заняться  подыскиванием
помещений. Тут, полагал он, проблем особых не будет:  отправится  снова  к
Ушкуеву, тот за хорошую взятку найдет все, что нужно...
     И вот на тебе - сбой, поездка в  Сеул  на  грани  срыва.  Но  все  же
Ушкуеву Перфильев позвонил.
     - Здравствуйте, Филипп Матвеевич, это Перфильев.
     - Рад слышать вас, - отозвался Ушкуев.
     - Я собираюсь строить новый цех для производства  линз  и  оправ  для
очков. К моменту его пуска хочу открыть для начала два салона  по  продаже
готовой продукции. Вы меня поняли?
     - Конечно, Павел Александрович. Значит  цех  и  два  магазина-салона.
Когда заглянете ко мне?
     - Вот слетаю в Южную  Корею,  потом  уже  встретимся,  чтоб  уточнить
детали...
     - Жду вас...
     С   Ушкуевым   Перфильев   имел   дела,   когда   создавалась   фирма
"Стиль-керамика". Первым на Ушкуева вышел Лебяхин: когда тот  понадобился,
Василий Кириллович подсел к компьютеру, отыскал "Ушкуев Филипп  Матвеевич.
Завербован КГБ в 1976 году будучи инженером ЖЭКа. Дальше шли подробности -
почти весь  "послужной  список"  Ушкуева  на  поприще  стукача.  Когда  он
понадобился, Лебяхин съездил к нему и побеседовал. Ушкуев стал ручным...
     В воскресенье Перфильев и Влад Сидельников  отправились  в  госпиталь
навестить Лебяхина. По дороге купили бананы, апельсины, лимоны  и  хороший
липтоновский чай - знали, что Василий Кириллович большой любитель чая.
     Он лежал в светлой двухместной палате, выглядел неплохо, правда, чуть
осунулся.
     -  Ну  что,  добры  молодцы,  явились  обмерять,  какой  длины   гроб
заказывать?.. Вон стулья у стены, берите, подсаживайтесь.  Как  слетал?  -
спросил Лебяхин Перфильева.
     - Нормально.
     - У меня есть  для  тебя  кое-какие  новости.  Но  это  потом,  когда
выпишусь.
     - Когда собираетесь домой? - спросил Сидельников.
     - Еще какие-то анализы надо, и на "узи" еще раз. Ты чем-то  озабочен?
-  спросил  он  Перфильева,  пытливым  умным  взглядом  уловив  по  глазам
Перфильева некое беспокойство.
     - Ничего особенного, - ответил Перфильев  и  рассказал  о  телефонных
звонках и о странном затягивании оформления его документов для  поездки  в
Южную Корею. Прежде такого не случалось.
     - Звонки-то ладно, может  твою  квартиру  хотят  обчистить,  а  может
кто-то балуется. А вот с  документами...  Такого  раньше  не  было.  А  не
полететь или опоздать тебе нельзя. Несолидно... Ладно,  я  тут  на  досуге
что-нибудь придумаю, -  и  повернувшись  к  Сидельникову,  сказал:  -  Как
думаешь, племянничек, с чего это Субботин волокитит документы Павла?
     - А черт его знает!
     - А надо бы знать. Так что прикажи радиотехнической службе  от  моего
имени: пусть ушки навострят.
     - Понятно...
     Они  посидели  еще  с  полчаса,  поболтали  о  всяких  общероссийских
новостях,  покуда  сестра,  пришедшая  ставить  капельницу,  не  выставила
обоих...


     Вечером Перфильевы поехали в  Ленком  на  премьеру.  После  спектакля
Перфильев отвез жену домой, а свою "девятку" погнал в  гараж.  Возвращался
городским транспортом.  Было  сыро,  слякотно,  предзимний  ветер,  словно
пробуя свою силу - готов ли к зиме - дергал и выкручивал мокрые обнищавшие
ветви деревьев. Перфильев миновал уже гулкую подворотню, направился было к
своему подъезду, когда увидел, как  из  тени  к  нему  стали  приближаться
фигуры. Случайности  тут  быть  не  могло,  понял  он  сразу:  уж  слишком
синхронно сближались, держа его между  собой.  Двор  был  пуст,  никто  не
поможет. "Дадут обрезком трубы по голове, ограбят, разденут. Это в  лучшем
случае", - быстро думал он, ища решение. Взгляд его упал на припаркованные
машины соседей, выделив серую "Волгу" соседа по лестничной клетке, старого
полярника-гидролога. У них  были  очень  хорошие  отношения,  несмотря  на
разницу в возрасте. Когда-то Перфильев привез ему  из  Парижа  электронное
противоугонное устройство, сам его и поставил, наладил.
     Решение пришло молниеносно: сделав четыре шага  навстречу  одному  из
приближавшихся, резко отскочил вправо, подбежал к "Волге" и затряс  ее  за
рейки  багажника,  укрепленного  на  крыше.  Тотчас   прерывистым   криком
отозвалась  противоугонная  сигнализация.  Незнакомцы   от   неожиданности
остолбенели, затем бросились в подворотню и выскочили на улицу.  Перфильев
слышал, как наверху в подъезде лязгнула дверь лифта, затем из  подъезда  в
куртке, торопливо надетой на  майку,  в  спортивных  брюках  выскочил  сын
гидролога сорокалетний крепыш с метровым куском свинцового кабеля в руке.
     - Чего она взревела? - спросил он, заметив Перфильева.
     - Меня увидела, наверное, испугалась, - отшутился Перфильев. - Иногда
случается, срабатывает, может, ветер качнул...
     Они вошли в лифт.
     - Как отец? - спросил Перфильев.
     - Ничего. Сидит по вечерам над кляссерами, раскладывает марки...
     Попрощались на лестничной площадке...
     Жене Перфильев ничего не стал говорит, умолчал об этом происшествии и
на работе: экое событие, мало ли нынче грабят!..


     Из Шереметьево Желтовский поехал к себе на дачу,  где  постоянно  жил
один. Семьи у него не было. В городской квартире он почти  не  бывал,  там
жила мать.
     Переодевшись в домашние старые джинсы и теплый свитер, он с  радостью
сбросил туфли, содрал носки и с наслаждением босой  ступил  на  прохладный
линолеум. Сварил кофе, присел к письменному столу, закурил,  закинул  ноги
на спинку второго кресла и включил  автоответчик.  Услышал  голос  матери:
"Митенька, вернешься, позвони. У меня все в порядке. Смеситель  на  кухню,
что ты привез, я поменяла в "Сантехнике" на другой. Слесарь  ругался,  что
какая-то резьба не подходит. Тебе  звонила  Женя.  Я  сказала,  что  ты  в
отъезде. Просила, чтоб ты позвонил, у нее что-то интересное для тебя.  Да,
забыла, два дня у меня гостили Лыковы, они  приезжали  из  Бешкека,  будут
покупать квартиру во Владимире. У меня кончился "дильрен", осталось  всего
пять капсул. Он мне лучше всего помогает. Жду твоего звонка, а еще  лучше,
ежели сам заявишься". Больше на кассете никаких записей не было.
     Он позвонил матери:
     - Ма, я уже дома. Живой, здоровый. "Дильрен" я тебе привез, хватит на
год. Буду у тебя завтра в четыре... Да... Нет, хочу голубцы и чтоб запить,
чашку крепкого бульона... Ничего, ничего,  мне  не  повредит...  Хорошо...
Все, до завтра... Ну, ну, не серчай... Много работы...


     С утра он уехал на работу, отдал кассеты на монтировку, свой отчет  о
поездке в Париж, обошел приятелей, поболтал, заглянул к начальству, узнал,
что предстоит лететь в Чечню.
     По дороге к матери вспомнил, что едет без гостинца. Купил  в  палатке
бутылку  дорогого  "Киви  ликера".  Мать  все  такая  же,   обстоятельная,
неторопливая, стол ему накрыла на кухне, но застелила свежей скатертью. Он
отдал ей лекарство, несколько упаковок.
     - Это тебе на год хватит.  А  это  ликерчик  тебе  привез,  прямо  из
Парижа, - соврал он. - Попивай по рюмочке с тетей Женей по вечерам.  Очень
вкусный, слабенький, всего двадцать градусов, -  говорил  он,  глядя,  как
мать вертит бутылку, рассматривая красивую  этикетку.  Он  знал,  что  она
любит пестрые заграничные  этикетки,  наклейки,  говорит  своим  подружкам
небрежно: "Это  Митька  из  заграницы  мне  привез..."  "Тетя  Женя"  была
подругой матери - Евгения Францевна Скорино, Желтовского знала с  детства.
Он шутя называл ее "товарищ из инстанции". Рано овдовев, не заведя  детей,
всю себя посвятила службе. Работала в  Совмине,  в  разных  министерствах,
Госкомитетах и завканцеляриями, и секретарем, и помощником у министров и у
замминистров,   у    председателей    Госкомитетов.    Работником    слыла
безукоризненным, была строга, бескомпромиссна, прямолинейна, полутонов  не
признавала, для нее мир существовал в двух красках - черной  и  белой.  На
пенсию ушла с должности секретаря какого-то министра...
     Он с удовольствием наворачивал голубцы, затем  выпил  полную  широкую
чашку наваристого говяжьего бульона.
     После еды, отяжелев, поспал, а к  сумеркам  уехал  к  себе  на  дачу,
вечером начиналось его любимое и  самое  продуктивное  рабочее  время.  Он
проявил и отпечатал снимки, сделанные в  Париже,  затем  рылся  в  большом
железном ящике, который  всегда  запирал,  замок  не  имел  ключа,  только
хитроумный  буквенный  и  цифровой  код.  Замок  он   купил   когда-то   в
Дюссельдорфе. В ящике лежали большие толстые блокноты. Он любил их, потому
что писал быстро, размашисто, порой одной страницы хватало всего на  10-15
строк его почерка. Он  знал,  что  многие  хотели  бы  добраться  до  этих
блокнотов, чтоб уничтожить их, кое-кто и заплатил бы хорошо, согласись  он
сжечь блокноты в их присутствии. Здесь  же  в  ящике  сберегал  он  аудиои
видеокассеты с записями, которые сделал в командировках  по  стране  и  за
рубежом, но утаивал, на работе не отдавал. Это был его главный заработок -
он продавал анонимно или под псевдонимом  эти  записи-сенсации  зарубежным
агентствам  или  телекомпаниям,  редакциям.  Это  была   гремучая   смесь,
способная взорвать и уничтожить многие судьбы и карьеры...
     "Итак, что на очереди? Вернее, кто? Анатолий  Иванович  Фита!  Попали
вы, любезный, под мою веселую рубрику "Что бы это  значило?  -  рассуждал,
посмеиваясь,  Желтовский,  роясь  в  больших   черных   конвертах   из-под
фотобумаги, в которых лежали негативы и фотографии сделанные с  них.  -  А
вот и вы!" - он вытащил из конверта с десяток снимков, сделанных  на  даче
Фиты, где было запечатлено семейство Фиты  так  сказать  в  быту:  жена  в
легком сарафане в кресле-качалке на лужайке читает книгу, _с_а_м_ в шортах
и футболке с граблями на грядке, сын с невесткой моют машину, их детишки -
мальчик и девочка, погодки, - копаются в песочнице. И так далее. Идилия.
     Отложив эти снимки, он принес из  фотолаборатории  два  высохших  уже
снимка, сделанных в парижской гостинице, где Фита уже в  другой  компании.
Желтовский сунул их в те, дачные, и все  вместе  вложил  в  пустой  черный
конверт.
     Повозившись еще в своих архивах, он лег на тахту и  закинув  руки  за
голову, уставился в потолок. Он думал. Затем встал, отыскал в  специальном
маленьком альбомчике для визитных карточек визитку Фиты  и  позвонил  тому
домой. Телефон не ответил. Позвонил на дачу. Жена  сказала,  что  Анатолий
Иванович еще на работе. В приемной секретарша сказала: "Анатолий  Иванович
занят. Что передать? Кто звонит?" - "Скажите, Желтовский, но  мне  на  две
минуты Анатолий Иванович нужен сейчас. Он  ждет  моего  звонка".  "Хорошо,
попробую соединить вас, если он снимет трубку". Трубку Фита снял:
     - Привет, привет, - заворковал дружелюбно. - Какие срочные заботы?
     - Да у меня ничего срочного. Рылся в архивах, нашел  снимки,  которые
давно обещал. Завтра могу  подвезти.  Потом  меня  опять  может  завертеть
надолго, - сказал Желтовский.
     - Что ж, давайте завтра. В двенадцать тридцать вас устраивает?
     - Вполне...


     Дом, в котором жили Перфильевы, был  огромен,  двенадцать  подъездов,
являл  собой  незамкнутый  с  одной  стороны  прямоугольник,  три  стороны
выходили на разные улицы, четвертая - к  парку,  вдоль  которого  тротуар,
дорога,  трамвайная  колея.  Большущий  двор.  В  цокольных  этажах   дома
располагалась  парикмахерская,  магазины  -  хлебный,  овощной,  молочный.
Поэтому во дворе всегда было  полно  фургонов,  грузовиков,  с  которых  в
подсобки таскали хлебные ящики, коробки, сетчатые  металлические  ящики  с
овощами. Стоял крик и ругань грузчиков, шоферов, продавщиц...
     Фургон с надписью по борту "Доставка  мебели  и  других  грузов.  Наш
телефон..." Перфильев заметил однажды вечером, когда вышел  из  "Волги"  и
направился к своему подъезду. Вернее обратил внимание на  фургон  лишь  на
следующий день, поскольку из него никто  не  выходил,  ничего  в  него  не
грузили и не выгружали, пустовала и шоферская кабина. Словно  машина  была
однажды поставлена и брошена, да и стояла она как-то  особняком,  напротив
подъезда у загородки с контейнерами для мусора. По  утрам  автофургона  не
было, но когда Перфильев возвращался с работы, фургон уже торчал на том же
месте.
     Продолжалось это три дня. А на четвертый, днем, Перфильев, подойдя  к
окну в своем служебном кабинете, увидел этот автофургон у бровки  напротив
входа в фирму в ряду других припаркованных  машин.  Понаблюдав  в  течение
часа, Перфильев не увидел никого, кто бы входил или выходил из фургона или
из шоферской кабины. Он позвонил Сидельникову:
     - Влад, выйди во двор к компрессорной.
     - Сейчас?
     - Да...
     Когда они встретились, Перфильев сказал:
     - Под окнами моего кабинета, через  дорогу  торчит  фургон.  Днем  он
здесь, по вечерам  у  моего  подъезда  дома.  Проверь-ка  номер  телефона,
намалеванный на  кузове,  и  регистрационный  номер  в  ГАИ,  чьи  они.  В
зависимости от этого решим, что делать.
     - Ясно. А что ты подозреваешь?
     - Есть одно подозрение. Но все, что нужно, обзванивай не отсюда, а из
дому.
     Сидельников ушел.
     В тот день и на следующий Влад звонил по номеру, указанному на  борту
фургона. Телефон не отвечал. Затем из  справочников,  различных  рекламных
объявлений выписал номера телефонов всех контор по бытовому обслуживанию -
государственных, частных, кооперативных. Обзванивать  уехал  домой.  Всюду
ему отвечали почти одинаково: "Фургон не наш. Такие машины у нас без толку
не  простаивают.  Телефона,  что  указан  на  борту,  у  нас  нет".  Через
приятелей, у которых были какие-то знакомые, а у тех знакомых еще знакомые
- и так по длинной цепочке - не без труда  Сидельников  выяснил:  телефон,
написанный  на  будке,  прежде  стоял  в  квартире  людей,  отселенных  из
аварийного дома, сам дом пошел на снос; регистрационные номера в ГАИ давно
в архиве - они со списанного хлебного фургона...
     Обо всем этом Сидельников  доложил  Перфильеву.  Лебяхин  был  еще  в
госпитале.
     - Не прослушивают ли нас? - сказал Перфильев. - Днем -  мой  кабинет,
вечером - мою квартиру.
     - А что?! Если кому-то очень понадобилось -  вполне,  они  стояли  во
дворе, покуривали, до начала рабочего дня оставалось семь минут.
     Ровно  в  девять  Перфильев  уже  входил  в  кабинет,  а  Сидельников
отправился в службу радиотехнического обеспечения безопасности.
     Через час Сидельников позвонил:
     - Давай пообедаем вместе в городе.
     - Я понял...
     -  Точно!  Ты  был  прав:  нас  слушают.  Ребята  засекли  работающий
генератор, какой-то излучатель, помехи и еще какую-то хреновину  там,  она
выше моего образования  в  этом  деле.  А  вот,  кто  и  зачем?  -  сказал
Сидельников, когда они устроились за столиком в кафе.
     - Кому-то и зачем-то нужно, -  задумчиво  ответил  Перфильев,  что-то
вспомнил, сопоставляя, увязывая...


     Через несколько дней к Перфильеву зашел Сидельников и выложил на стол
миниатюрную кассету.
     - Что, Влад? - спросил Перфильев.
     - Тут хорошая музыка записана. Может пойдем к ребятам послушать.
     - Есть резон?
     - Большой.
     - Тогда пошли.
     Они поднялись через этаж, вошли в комнату в конце коридора,  окна  ее
выходили на улицу, где  вдоль  бровки  плотно  были  припаркованы  машины.
Комната была забита аппаратурой, за  столами  сидело  трое.  Один  из  них
поднялся навстречу, поздоровался с Перфильевым.
     - Давай, Володя, сыграй нам, - Сидельников отдал ему кассету.
     Сперва прозвучал телефонный звонок. Затем - голос Субботина:
     - Слушаю.
     - Привет, Леонид Петрович.
     - Кто это?
     - Надо узнавать добрых знакомых по голосу.
     - А... Это вы...
     - Мы самые. Как наши дела?
     - Как вы просили. Торможу, сколько могу.
     - Не сколько могу, а сколько  надо.  Скажите  потом  Перфильеву,  что
документы затерялись. Будете долго искать.
     - Вы откуда говорите? Из учреждения? Из квартиры?
     - Не волнуйтесь. Из автомата.
     - Но долго я не смогу волокитить. Есть предел.
     - Предел определим мы. Кроме того мы люди слова, хотим  поблагодарить
вас.
     - Только ради Бога, сюда не приезжайте. Лучше домой, жена и  сынок  в
Костроме у тещи.
     - Давайте адресок.
     - Краснопролетарская...
     - Ждите в семь вечера. Но не сваляйте дурака.
     Запись кончилась...
     Они вернулись в кабинет Перфильева.
     - Кто этот парень, который крутил нам кассету?
     - Хороший парень, специалист, работал в посольствах, в разных  других
местах,  последние  годы  в  Карлсхорсте  под  Берлином  до  воссоединения
Германии. Уволился в звании майора... Что будем делать,  Паша?  -  спросил
Сидельников.
     - Подумаю, Влад...
     Ночью Перфильев принял решение. А утром написал Сидельникову  записку
и попросил  секретаря  отнести:  "Влад,  они  сегодня  поедут  к  семи  на
Краснопролетарскую к Субботину. Поезжай туда. Погляди на них,  попаси  три
дня. Будь осторожен, у них могут быть стволы..."


     Темнело уже рано. Моросил мелкий, как пыль, осенний дождь, оседая  на
лобовом стекле. Сидельников включил дворники и печку.
     На Краснопролетарскую он подъехал в половине  седьмого,  отыскал  дом
Субботина, припарковался рядом с другими машинами, но так, что подъезд был
в поле зрения. Без пяти семь подрулил желтый  "мерседес",  выпущенный  лет
десять-двенадцать назад. Из него вышли двое. В свете уличного  фонаря  лиц
их Сидельников не разглядел, но разглядел, что один  был  высокого  роста,
мощный, передвигал ноги как бы с усилием. Второй пониже, но тоже,  видать,
не хлюпик - спина широкая, плечи крутые. Сидельников дождался,  когда  они
вошли в подъезд, последовал за ними, прислушался, уловил их  грузные  шаги
где-то на уровне третьего этажа. В это время спустился лифт, из него вышел
парень с собакой на поводке. Сидельников сел в лифт, нажал кнопку  пятого,
рассчитав, что квартира номер десять, где жил  Субботин,  должна  быть  на
третьем.  Не  ошибся.  Спустившись  осторожно  с  пятого   на   четвертый,
Сидельников, свесившись с перил увидел, сто звонят они в десятую квартиру.
Им кто-то открыл, дверь  захлопнулась.  Сидельников  опустился,  вышел  на
улицу, приблизился к "мерседесу". Номера московские, частные.  Он  присел,
пристроил с тыльной стороны  номера  маленький  радиомаячок  на  магнитном
прихвате, затем влез в свою "Волгу" и стал ждать. Они  вышли  минут  через
двадцать, огляделись и направились к "мерседесу". Сидельников отпустил  их
метров на  пятьдесят  и  двинулся  следом.  Он  не  боялся,  что  потеряет
"мерседес"  визуально:  встроенный  в   обычный   автомобильный   приемник
дополнительный контур был настроен на частоту радиомаячка. Сопровождал  их
Сидельников до Новослободской, там через широкую подворотню они въехали  в
огромный двор, где стояло  с  десяток  припаркованных  легковушек  жильцов
большого дома. Оставив "Волгу" на улице, Сидельников  вошел  во  двор.  Он
видел, как заперев "мерседес", они не сразу  отошли,  а  постояли  две-три
минуты, и понял: взяли машину на охрану, ждали звукового сигнала охранного
устройства. "Значит, живут здесь,  один  из  них  во  всяком  случае".  Он
проследил, в какой подъезд они вошли, но в какую квартиру, - а их было  по
три на этаже - не успел, однако прикинул, что не ниже третьего. Вернувшись
к "Волге", уселся и стал ждать. Отсидел в машине часа полтора, но никто из
них не появился. И он понял: ждать бесполезно, они вернулись _д_о_м_о_й...
     На следующее утро в половине восьмого в сером  сумраке  начинавшегося
дня Сидельников был уже в этом  дворе,  припарковав  "Волгу"  недалеко  от
подворотни, подальше от "мерседеса". Он ждал  час,  пока  наконец  они  не
появились и не уселись в "мерседес". Целый день он колесил за ними: сперва
на Сущевскую - они заезжали в какую-то контору, затем они "поволокли"  его
на Белорусский, там в толчее он их потерял,  но  терпеливо  ждал,  сидя  в
"Волге". Они появились через час с небольшим. Теперь он  хорошо  разглядел
обоих: лица обыденные, ничего не выражающие, кроме,  разве  что  заученной
решимости, какую Сидельников не раз видел на  лицах  спортсменов.  Высокий
грузный амбал имел явно избыточный вес, движения его были как у  человека,
утратившего былую координацию, а мышцы его  "поползли"  и  растворились  в
ожиревшем дряблом мясе; второй - ростом пониже, стройнее, подвижней.  Оба,
как определил Сидельников,  "качки",  либо  бывшие  борцы  или  штангисты,
потерявшие форму. На них были незастегнутые куртки. И если они  все  время
носят их _т_а_к_,  не  исключено,  что  сзади  за  поясами  стволы.  Но  в
распахнутых куртках имелось и преимущество: рвануть за плечи куртку  вниз,
"спеленать" таким образом. Первым  надо  амбала.  Это  три-четыре  секунды
выигрыша, за которые он успеет "вырубить" второго. А там видно будет.
     Все эти рассуждения-прикидки Сидельников делал,  покуда  таскался  за
ними по городу: с Белорусского на  Центральный  рынок,  где  они  зашли  в
контору, затем на ВДНХ, там они проторчали часа полтора в каком-то частном
теперь павильоне. И так  -  целый  день.  Наконец  они  "привели"  его  на
Дорогомиловскую, к дому с корявой табличкой у  подъезда:  Фирма  "Улыбка".
Пробыли они там дотемна. Сидельников был голоден и потому зол, ругал себя,
что не захватил несколько бутербродов и термос с кофе.
     В семь вечера "проводив" своих  подопечных  на  Новослободскую  к  их
дому, Сидельников покараулил на всякий случай до десяти пятнадцати и потом
укатил домой...
     Эта слежка-мотание продолжалась три дня. Сидельников менял машину: со
служебной "Волги" Перфильева пересел на  свой  синий  "жигуленок-пятерку",
затем на "уазик" фирмы. К концу четвертого  дня  он  уже  хорошо  знал  их
распорядок: точно в восемь тридцать уезжали, день заканчивали в "Улыбке" и
после семи вечера возвращались. Знал он уже и номер их  квартиры,  за  три
дня сделать это было несложно.
     Утром пятого дня он сидел в их дворе в "уазике", видел, как они вышли
и укатили. Он уже почти  точно  знал  распорядок  жизни  и  жильцов  этого
подъезда: к девяти дети отправлялись в школу, их папы и мамы на работу,  а
домохозяйки по магазинам - за хлебом, молоком, овощами.
     Минут через сорок он  тихо  поднялся  к  квартире  номер  двенадцать.
Постоял, послушал. За дверью ни звука. Затем убедившись, что сверху  никто
не спускается, а снизу никто не поднимается,  он  достал  связку  отмычек.
Дверь запиралась, как он понял, на один накладной замок  изнутри.  Открыть
его - дело пустяшное. Осторожно вошел в коридор, послушал. Тишина.  Только
где-то на кухне, видимо, в раковину из крана  равномерно  срывались  капли
воды. "Поставить новую резинку, набить сальник. Хозяева!", -  промелькнуло
в голове... В первой комнате к стене  был  приткнут  сервант,  за  стеклом
пустые полки;  посредине  неубранный  стол:  два  пол-литровых  пакета  от
молока, остатки хлебного батона, две  грязных  чашки,  банка  растворимого
кофе "BON", недопитая бутылка коньяка "Белый аист". Во второй комнате  две
кровати с неубранными постелями. Возле них  тумбочки.  Открыв  их,  он  не
обнаружил ничего. Вся обстановка, голый зашарканный паркет, в  общем  сама
квартира была похожа на временное пристанище. Главное -  Сидельников  знал
теперь  планировку  квартиры  и  то,  что  обитало  здесь   только   двое.
Направляясь  сюда,  он  захватил   с   собой   миниатюрную   гофрированную
пластмассовую масленку. Уходя, на всякий случай сбросил  несколько  капель
машинного масла в замок и  притянул  за  собой  дверь  до  мягкого,  почти
неслышного щелчка.
     В тот же день через знакомого майора из паспортного стола, с  которым
познакомился когда-то в Сандунах, а потом несколько раз играл в теннис  на
динамовских кортах,  он  узнал,  что  квартира  эта  принадлежит  одинокой
женщине, она выписалась из нее, продала некоему  Мамедову,  а  сама  убыла
неизвестно куда. Тот же майор  помог  через  ГАИ  установить,  что  желтый
"мерседес", на котором ездил с напарником амбал, зарегистрирован  тоже  на
Мамедова, прописанного на Новослободской в этой  квартире.  Но  в  "рожах"
амбала и его дружка  ничего  "мамедовского"  не  было,  они  являли  собой
обычный славянский тип. И Сидельников понял, что  искать  Мамедова  -  все
равно, что ловить пузырек воздуха в бутылке "боржоми"...


     И снова безопасно устроившись в кафе в обеденный перерыв,  Перфильев,
выслушав  сообщение  Сидельникова  о  фургоне  и  двоих  с   квартиры   на
Новослободской, на вопрос Сидельникова "Что будем делать?" сказал:
     - Поезжай в больницу к Василию Кирилловичу, посоветуйся.
     Лебяхин  был  уже  ходячий.  Они  устроились  в  холле   в   креслах.
Сидельникову было непривычно видеть дядьку укутанным в коричневый с  синим
байковый халат, а не в отглаженном костюме, при  галстуке  под  безупречно
чистым воротничком.
     Обговорив сложившуюся ситуацию, Лебяхин, поразмыслив, пришел к одному
решению - жесткому, и изложив его Сидельникову, на прощание сказал:
     - Если сможешь один, делай один. И не наследи.
     - А не то побегут в милицию жаловаться! - засмеялся Сидельников.
     - Я скоро выписываюсь... Павлу скажи, чтоб не нервничал... Ну, иди, -
и он с удовольствием  оглядел  почти  двухметрового  племянника,  ладного,
словно скроенного природой по заказу.


     Было  около  восьми  утра,  когда  Сидельников  въехал  во  двор   на
Новослободской.  Оставив  куртку  в  машине,  поднялся  на  нужный   этаж,
беззвучно отпер отмычкой замок и оставив дверь приоткрытой, мягко пошел по
коридору. Он слышал их голоса. Оба сидели  за  столом,  курили,  когда  он
появился.  Увидев  его,  онемели,  разглядывали  какое-то  мгновение   как
привидение.
     - Ты кто? Как вошел? - спросил амбал, вставая.
     - Дверь запирать надо, - ответил, улыбнувшись, Сидельников и  уловил,
как в глазах обоих постепенно исчезают непонимание и растерянность.
     Оба были в незастегнутых куртках. И это  он  отметил.  Они  не  спеша
стали обходить с двух сторон стол,  чтоб  зажать  его.  За  спину  он  был
спокоен - сзади стена.
     - Пошел вон отсюда! - рявкнул амбал.
     - Всему свое время, - усмехнулся Сидельников,  примериваясь,  ожидая,
пока они не окажутся на расстоянии длины его могучих рук;  он  чувствовал,
как налилась железом каждая мышца натренированного  тела,  он  был  одного
роста с амбалом, но понимал, что  у  того  остался  только  вес  да  былая
уверенность. И едва амбал приблизился,  Сидельников  бросил  ему  руки  на
плечи, рывком сволок куртку до локтей, выворачивая рукава наизнанку. Амбал
был "спеленут". В тот же миг второй получил удар в пах,  взвыл,  согнулся,
выставив морду и тотчас  "заглотал"  справа  апперкот  -  крутой,  резкий,
казалось, голова его отскочила от шеи. "Минут пять полежит", -  пронеслось
в голове Сидельникова. Длилось это две-три секунды. Амбал успел выпростать
правую руку, Сидельников ложно, вроде для удара,  вскинул  левую  и  амбал
попался: защищаясь, поднял  правую,  в  тот  же  миг  правая  Сидельникова
нырнула ему под локоть,  а  левая  навалилась  сверху.  В  суставе  что-то
хрустнуло, амбал охнул от  боли.  Сидельников  осторожно  дожимал,  покуда
амбал, чтоб ослабить нажим, не стал  клониться  вправо.  И  когда  оторвал
левую ногу от пола, Сидельников  сделал  подсечку.  Стокилограммовая  туша
рухнула. Сидельников быстро перевернул второго, задрал куртку.  За  поясом
ствола  не  было.  Наступив  легонько  на  горло   матерившемуся   амбалу,
Сидельников сказал:
     - Ты, как бывший спортсмен, понимаешь, что я  пожалел  твой  локтевой
сустав, чуть-чуть подвывихнул, через  недельку  будет  в  порядке,  такого
красивого молодого жениха жалко уродовать на всю жизнь. Но если не хочешь,
чтоб я твой кадык выдавил на затылок, лежи и не шурши. Я  задам  несколько
вопросов, сделаю предложение и исчезну. Кстати, ствол на жопе есть?
     - Н-е-е, - промычал амбал.
     - Смотри мне, не то глубоко лежать будешь.
     - Ты откуда? - хрипло спросил амбал.
     - Спецотряд "Щит" слышал?
     - Понятно.
     - Это хорошо, что ты понятливый...  Кто  вам  дал  команду  тормозить
выездные документы Перфильева?
     - Хозяин.
     - Фамилия!
     - Не знаю. Мы команды получаем по телефону. Голос незнакомый.
     - Где числитесь?
     - На фирме "Улыбка". Я экспедитором, он шофером.
     - Это по совместительству. А основная работа - вышибать мозги.
     - Жить надо.
     - Батрова знаешь?
     - Шестерка он. Есть большой хозяин.
     - Кто?
     - В глаза не видел.
     - Теперь слушай. Завтра пойдете к этому хмырю  -  Субботину,  велите,
чтоб немедленно готовил документы Перфильева.
     - Можно сесть? - спросил амбал.
     - Сядь.
     Тот, придерживая  поврежденную  руку,  постанывая  сел,  привалившись
спиной к ножке стола. В это время второй, очухиваясь, зашевелился.
     - Скажи ему, чтоб отдыхал еще, - приказал Сидельников амбалу.
     - Саня, - позвал амбал приятеля, - ты приходи в себя не спеша, покуда
этот громила не уйдет.
     - Правильный совет, - одобрил Сидельников. - И учти,  у  нас  команды
отдают один раз. Если что, придем  вчетвером  и  зароем  обоих.  А  сверху
посадим лютики. Они растут только в поле.
     - А что я скажу, если спросят, как мы управились?
     - Правду.
     - Нам яйца отрежут, сунут в руки и скажут: "Носите с собой".
     - Я Батрову позвоню и передам, что вы у меня  на  профсоюзном  учете.
Поскольку  у  нас  большая  демократия,  он  не  посмеет  нарушить   права
трудящихся...  А  не  поймет,  я  напомню  ему  звонки  Перфильеву  домой,
нападение, когда он возвращался из  театра.  Будет  отрицать,  -  все  это
обнаружится. Но уже  при  вскрытии  его  тела.  В  морге,  -  Сидельников,
расслабившись, явно получал удовольствие от этой беседы.  -  Ты  вот  что,
сходи к хорошему массажисту, пусть сустав  тебе  обласкает...  На  сегодня
все, - застегнув пиджак, он вышел...
     Вечером, убедившись,  что  фургон  не  торчит  у  офиса,  Сидельников
позвонил Перфильеву, тот еще сидел в кабинете:
     - Скоро поедешь, Паша, в  Сеул.  Можешь  укладывать  чемодан.  Я  все
уладил.
     - Каким образом?
     -  Два  милейших  парня  дали  на  лапу  Субботину  и  уговорили  его
поторопиться... Теперь займемся фургоном.
     - Один? - спросил Перфильев. - Я бы не хотел...
     - У меня напарник - Володя из радиотехнической.
     - Бог в помощь.
     - Поможет...


     Сидельников видел, как из фургона выскочил парень, огляделся,  сел  в
кабину. В сумерках лица его Сидельников не разглядел.  Фургон  отвалил  от
бровки, втиснулся в поток идущих машин. Был час пик. Сидельников  понимал:
это хорошо и плохо.  Хорошо,  поскольку  в  напряженном  уличном  движении
сидевший в  кабине  фургона  не  выделит  из  сотни  автомобилей  "Волгу",
следящую за ним; плохо, ибо в тех же условиях сложно и тому,  кто  следит.
Но делать было нечего. Сидельников  занял  тот  же  ряд,  что  и  водитель
фургона, и поехал за ним. За Савеловским вокзалом фургон начал петлять  из
улицы  в  улицу  и  наконец,  выехав  на  какой-то  пустырь   за   домами,
остановился. Сидельников  стал  за  широкой  трансформаторной  будкой.  Он
видел, как из будки выпрыгнули двое, шофер открыл капот, унес  аккумулятор
в фургон, двое заперли фургон, попрощались с водителем и  ушли  в  темноту
куда-то  за  дома,  шофер  -  в  другую  сторону  -  к  вокзалу...  Теперь
Сидельников знал их стоянку. Можно было ехать домой...


     В назначенное Фитой время Желтовский сидел в его приемной. Кроме него
там было еще несколько человек.
     - Вам придется  немного  подождать,  у  него  иностранцы,  -  сказала
секретарша.
     Желтовский согласно кивнул. Минут  через  двадцать  отворилась  дверь
кабинета, вышли двое.  Желтовский  напрягся:  в  одном  из  них  он  узнал
Хеджези, - иранца из "форда"  с  дипломатическими  номерами,  второй  либо
сопровождавший, либо переводчик, они тихо говорили между собой  на  фарси,
направляясь к выходу. Первым  желанием  Желтовского  было  последовать  за
ними, проследить. Но в это время секретарша сказала ему:
     - Заходите.
     Он шагнул в кабинет, уже зная свою линию поведения: на любую  реакцию
Фиты, когда тот в пачке фотографий обнаружит снимок, сделанный  Желтовским
в парижской гостинице,  где  Фита  запечатлен  с  этим  иранцем,  отвечать
наивно-шутливо, ни в  коем  случае  не  показать,  что  опознал  иранца  в
человеке, вышедшем только что из кабинета и не задавать  о  нем  вопросов,
сделать вид, что эта фотография попала в компанию с другими случайно...
     Фита шагнул навстречу, пожал руку, предложил сесть.
     - Я буквально на минуту, - сказал Желтовский,  протягивая  конверт  с
фотографиями.
     Фита высыпал их на стол и с улыбкой стал  рассматривать.  В  какой-то
момент улыбку его  словно  что-то  стерло,  он  непроизвольно  зыркнул  на
Желтовского. Тот понял: наткнулся: Фита овладел собой,  отложил  снимок  и
продолжал перебирать  остальные,  но,  как  почувствовал  Желтовский,  уже
как-то торопливо  безразлично,  без  первоначальной  улыбки,  механически,
словно мозг его в этот момент был занят чем-то другим.
     С фотографиями было покончено  за  десять  минут.  Улыбнувшись  через
силу, Фита поблагодарил Желтовского и как-то поспешно проводил до двери...
     Желтовский  тоже  был  рад,  что  все  кончилось  так  быстро.  И  он
торопился.  Выскочив  из  здания,  сел  в  машину  и  поехал  к  иранскому
посольству,  позвонил,  дверь   отворил   молодой   широкоплечий   иранец.
Желтовский сказал по-английски:
     - Я из телевидения. Хотел бы повидать господина Адиба Хеджези.
     Молодой  человек  какое-то  время  рассматривал  Желтовского,   затем
ответил:
     - Его нет.
     -  Когда  он  вернется?  -  Желтовский  протянул  ему  свою  визитную
карточку.
     - Мне это неизвестно. Прошу прощения, -  и  перед  носом  Желтовского
закрыл дверь...
     Желтовский ушел к машине, которую оставил в переулке, уселся,  машина
стояла так, что ему было видно здание посольства.  Он  решил  ждать,  хотя
понимал, что Хеджези, скорее  всего,  откажется  с  ним  разговаривать.  В
раздумьях он просидел около часа, когда увидел подъехавшую "BMW".  Из  нее
вышел Хеджези, переводчик-иранец и...  рыжеволосый.  Желтовский  решил  не
выходить. Осторожно начал снимать видеокамерой. Хеджези  и  рыжеволосый  о
чем-то поговорили через переводчика, попрощались. Покуда рыжеволосый шел к
"BMW", шофер которой  уже  завел  двигатель,  Желтовский  принял  решение:
"Хеджези я теперь знаю. Знаю, где обитает. А вот что за рыжая птица?" И он
тронулся следом  за  "BMW".  В  Марьиной  роще  "BMW"  остановилась  возле
неказистого двухэтажного дома, над входной дверью которого висела  красная
под  стеклом  вывеска:  Посредническая  фирма   "Лесной   шатер".   Издали
Желтовский видел, что из "BMW" вышел не  рыжеволосый,  а  другой  человек.
Желтовский узнал его, это был "Зеленый галстук". Видимо, он сидел в салоне
машины все время, но за затемненными  стеклами  "BMW"  Желтовский  его  не
заметил. Едва он вышел, как "BMW" рванулся по улице и  скрылся  за  углом.
Желтовский не успел последовать за ним, ругал себя, что не записал номер.
     Когда "Зеленый галстук" захлопнул за собой дверь подъезда, Желтовский
развернув машину уехал.
     "Что же этот хмырь делал в Бурже? Надо побывать  в  этом  "Шатре",  -
решил он, предполагая, что допустил большой просчет...
     Вечером того же дня Анатолий Иванович Фита уехал с  работы  пораньше.
Он с семьей жил на даче. Уехал не служебной машиной, а электричкой.  Выйдя
из вагона, направился к телефону-автомату  тут  же  на  платформе.  Набрав
номер, долго ждал, наконец голос ответил:
     - Слушаю.
     - Батров?
     - Да.
     - Ты чего трубку не берешь?! Спишь, что ли?
     - Нет.
     - Где?
     - Что?
     - Не что, а кто. _О_н_! Срочно нужен, домашний телефон его молчит.
     - Понятия не имею. Он никогда не сообщает о своих передвижениях... Вы
откуда говорите? Что-нибудь стряслось?
     - Не волнуйся, я из автомата. Землетрясение!  -  Фита  почти  швырнул
трубку на рычаг.


     Фирма находилась на втором этаже жилого  дома,  в  одном  коридоре  с
двумя квартирами, занимала три небольших  комнаты.  В  первой,  махонькой,
сидела секретарша, сбоку столик с факсом. Одна дверь из этой приемной вела
в другую комнату, дверь в нее была раскрыта, и там за тремя столами сидели
какие-то люди; вторая была кабинетом начальства, куда утром следующего дня
вошел  Желтовский,  пропущенный  секретаршей  после  того,  как   назвался
приезжим из Прикарпатского лесничества.
     "Зеленый галстук" - лысеющий брюнет восточного  типа  средних  лет  с
детским румянцем на смуглых щеках - был в этот раз в оранжевой  сорочке  с
синим галстуком, в сером костюме.
     - Что вас привело к нам? - спросил  он  после  того,  как  обменялись
рукопожатием, и Желтовский уселся в предложенное кресло.
     - У нас  в  лесничестве  комбинат.  Мы  его  акционировали.  Сосновый
кругляк, доска  из  него,  немного  букового  паркета.  Еще  изготавливаем
столярку. А чем вы богаты?
     - Экспортируем лесоматериал, паркет, но дубовый, струганную доску,  а
ввозим курагу  плиточную,  изюм,  сухофрукты...  Вы  как  узнали  о  нашем
существовании?
     - Вычитал в бюллетене "Деловой мир" за этот месяц.
     - Он и в Прикарпатье попадает?
     - Московские друзья прислали... Объемы у вас большие?
     - Не очень... Простите, одну минуточку, - он глянул на  часы.  -  Мне
надо распоряжение отдать, человек должен приехать  из  Красноярска,  -  он
вышел, вернулся минут через пять-семь. -  Давайте  так:  вы  пришлете  нам
полную номенклатуру. Мы тут подумаем.  Возможно,  выйдем  на  какой-нибудь
контракт. А разве у вас своих посреднических фирм нет?
     - Есть, конечно, но с  москвичами  дело  иметь  выгодней:  нам  нужны
российские рубли...
     Разговор их прервал телефонный звонок.
     - Да-да... Непременно... Сейчас  освобожусь,  -  сказал  глава  фирмы
"Лесной шатер" и разведя руками, обратился к Желтовскому: - На части рвут,
поговорить не дают, - заулыбался, встал, давая понять Желтовскому, что его
время истекло. - Значит, жду ваше подробное письмо, - и протянул руку  для
прощания...
     Начинало смеркаться, когда Желтовский вышел из "Лесного шатра", сел в
машину и поехал к себе на дачу.
     Но он не видел, что всю дорогу в потоке машин с уже зажженными фарами
за ним - в городе и за городом  -  шел  замызганный  "москвич-пирожок",  в
котором сидели двое. Они "проводили" его  до  самой  дачи  и  уехали  лишь
тогда, когда отперев дверь в железных  воротах,  он  прошел  по  гравийной
дорожке и скрылся в полутораэтажном срубе. Дома его ждал факс из Парижа от
Берара: "Срочно улетаю в Боснию. Когда вернусь, если не убьют, позвоню..."


     Ночь. Двадцать  минут  четвертого.  Темень.  Сидельников  на  "Волге"
подъехал к дому на Профсоюзной.  От  подъезда  отделилась  фигура,  быстро
скользнула на заднее сидение. Машина по безлюдным  улицам,  сопровождаемая
мигалками светофоров, резво пошла к Савеловскому вокзалу.
     Вот и пустырь. Остановились за трансформаторной будкой. Фургон  стоял
на месте.
     - Пошли, Володя, - сказал Сидельников. - Инструмент не забудь.
     Тот вылез из машины с маленьким чемоданчиком в руке.
     Висячий замок на дверях фургона Сидельников быстро  одолел  отмычкой.
Поднялись по  короткой  железной  стремянке.  Зажгли  фонарь.  Радиотехник
присвистнул. Две  боковых  стены  и  торцовая,  та,  что  к  кабине,  были
уставлены  на  стеллажах  аппаратурой.  Тут  же  три   огромных   танковых
аккумулятора.
     - Все первоклассное, - сказал радиотехник. - Япония, "Сименс".
     - Забирай, что нужно, грузи в машину.
     Демонтажом они занимались около часа.
     - Все забрал, Володя? - спросил Сидельников.
     - Что сгодится. Остальное не нужно, - ответил радиотехник,  укладывая
в  гнезда  спецчемоданчика  гаечные  ключи  разных  номиналов,   отвертки,
воротки.
     Сидельников взял тяжелый молоток, выточенный вместе  с  рукояткой  из
одного куска нержавейки, примерился и начал крушить все,  что  оставалось.
Затем, отстранившись, полюбовался своей работой. Потом  выкрутил  свечи  с
двигателя, снял трамблер, зашвырнул это в темень.
     - Ну что, поехали? - спросил радиотехник.
     - Одну минуточку, Володя, хочу  подсластить  им  пилюлю,  -  открутив
крышку бензобака, он высыпал туда с полкилограмма сахара, прихваченного из
дому в целлофановом мешочке. - Кто бы это мог сделать? - спросил он.
     - Что? - не понял радиотехник.
     - Такой погром, - кивнул Сидельников на автофургон.
     - А-а... Хулиганы какие-то.
     - А похоже?
     - Вполне. Ты хорошо постарался: трамблер, свечи, сахар. Скорее  всего
хулиганы-подростки. Часть аппаратуры забрали в надежде толкнуть, остальное
- для куража.
     - Тогда порядок. Поехали.
     Было пять минут шестого. Холодно. Темно...


     В полдень следующего дня в кабинете руководителя фирмы "Лесной шатер"
Гирихана Арсанукаева раздался звонок. Он снял трубку:
     - Слушаю.
     - Что выяснил?
     Арсанукаев, узнав голос,  непроизвольно  принял  стойку  вышколенного
подчиненного, ответил:
     - Врал. Никакой он не фирмач. Во-первых, сказал, что узнал о  нас  из
бюллетеня "Деловой мир" за этот месяц.  А  мы  в  этом  месяце  туда  свою
рекламную заявку не подавали. Это-то меня и насторожило. "Что  за  тип,  -
думаю. - Чего ему надо?" Когда  он  уехал,  я  послал  проследить  за  ним
"малыша". В дачном поселке "малыш" выяснил, что дача, куда он вошел,  его,
а он репортер Желтовский. Во-вторых, "малыш",  когда  услышал  это,  сразу
вспомнил, что  видел  его  морду  по  телевидению...  Что  делать?  Артур,
наверное, понадобится?
     - Это не твоего ума дело... Заканчиваю. Тут народ толпится звонить. Я
из  автомата.  Спокойно  работай,  не  суетись  и  не  вздумай   проявлять
инициативу.
     Трубку повесили.
     Медленно опустил трубку и Арсанукаев, облегченно вздохнув.


     Выписавшийся из госпиталя Лебяхин с утра вошел в кабинет к Перфильеву
и уселся не в кресло, а на маленький диванчик, а означало это, как  привык
Перфильев, что разговор будет долгим.
     - Давай сперва ты, а потом я подведу итоги, - сказал Лебяхин.
     - Знаете, кого я видел в Бурже на авиасалоне? Батрова! С ним было еще
два соотечественника - совковыми рожами да  одежкой  светились,  один  так
вообще, то ли из Махачкалы, то ли из  Грозного  весь.  А  общались  они  с
каким-то строгим пакистанцем или иранцем.
     - Забавно, - покачал головой Лебяхин. - С  чего  бы  у  зубопротезной
артели такой интерес?
     - О нападении на меня возле дома после  театра,  об  автофургоне,  об
анонимных звонках домой, о волоките с  документами  вы  знаете.  Всему  по
отдельности можно было давать  разное  толкование.  А  если  сложить,  как
осколочки в одно целое, да хорошо подогнать края, получается  вроде  нечто
завершенное.
     - Разбитая хрустальная ваза, - ухмыльнулся Лебяхин...  Ладно,  сейчас
мы эту вазу опять разберем на кусочки, а потом снова сложим, но склеим уже
клеем. Итак, фирма "Улыбка". Очень дохленькая.
     - А ее глава, Батров, говорил  мне,  что  могут,  если  соглашусь  на
партнерство, влить приличные деньги.
     - Насчет того, что он глава, погоди. "Улыбка" не  одинока.  С  ней  в
компании такой же дохлый "Лесной шатер". Их поддерживают на плаву  казино,
два или три салона видеопроката.  Вроде  все  самостоятельно,  но,  как  я
выяснил, в одних руках.
     - Как вы узнали?
     - Кое-что через старые связи. Кое-что Влад через двоих парней, бывших
оперативников, с которыми он кончал училище. Возможно,  и  ты  их  знаешь.
Один работает охранником в "Улыбке", другой на тех же ролях в казино.  Так
вот оба они и их коллеги из "Лесного шатра"  и  те,  что  приглядывают  за
видеосалоном зарплату получают у _о_д_н_о_г_о_ и _т_о_г_о_ _ж_е_  кассира,
разве что только по разным ведомостям.
     - Значит, один хозяин?
     - Вспомни, чем еще интересовался этот жучок Батров при  первой  вашей
встрече.
     -  Ничем  особенным.  Правда,  в  конце  спросил,  много  ли  у  меня
поставщиков и кто они. Я ему дал понять, что такие вопросы не задают,  это
все равно, что спросить у девушки: "А вы девственница или уже нет".
     - Финансово слабенькая "Улыбка"  предлагает  тебе  слить  капитал.  А
откуда у нее капитал? "Лесной  шатер",  казино,  видеосалоны?  Чтоб  стать
твоим партнером, всех их денег мало,  получается  вроде  такая  пропорция:
колхозная кузница хочет слиться с "Уралмашем". А не приплывают  ли  деньги
вообще со стороны? Ты им, Павел, по моему разумению нужен, как  прикрытие:
у тебя в Париже официально, законно открыт счет в "Пари либерасьон  банк",
ты - солидное российско-французское  научно-производственное  объединение,
производишь  конкурентоспособный  товар.  Не  укрываешь  доходы,  исправно
платишь   налоги.   С   тобой   охотно    имеют    дело    государственные
стройорганизации. Кто, как не ты, может  легализовать  большие  деньги?  И
нужен ты не Батрову и прочим "шестеркам", а их  главному  хозяину.  А  он,
видать, серьезный  мужик,  ежели  имеет  спецмашину  с  самым  современным
подслушивающим оборудованием.
     - Разумеется. Все это  можно  проверить.  Есть  одна  мыслишка.  Если
провернем это дело, можно будет подвести  итоги,  -  и  Перфильев  изложил
Лебяхину свою идею.


     В  субботу  утром  Сидельников  позвонил  по  номеру,  который   знал
наизусть. Ответил хрипловатый голос:
     - Алло!
     - Олег? - спросил Сидельников.
     - Я.
     - Ты чего охрип? С перепою? Это Влад Сидельников.
     - Разбудил ты меня, - прокашлялся  собеседник.  -  Я  ведь  по  ночам
вкалываю. Казино ведь, а не хурды-мурды. Что это ты опять по мою душу?
     - Нужно, чтоб ты  взял  справку  у  своего  шефа.  Но  обязательно  с
печатью.
     - Какую справку?
     - Любую. Но с печатью.
     - Зачем?
     - Мне нужно.
     - Не подставляешь?
     - Возможно, подставляю.
     - А если меня выгонят? Свою пенсию отдавать будешь? Нас ведь четверо:
я, Галка и двое детишек. Не проживем. А мне хорошо платят.
     - Выгонят - пойдешь к нам. Гарантирую.  Получать  будешь  не  меньше.
Тоже гарантирую.
     - Какую справку тебе нужно?
     - Не мне,  а  тебе,  Олежка.  Скажем,  наш  пенсионный  отдел  срочно
требует, мол, с места работы. И чтоб печать хлопнули при тебе.
     - Тут без уголовщины, Влад?
     - Ты что, майор!
     - Ладно...


     Перфильев  через  неделю  вечером  поднялся  к  соседу  -  полярнику,
которому ставил противоугонное устройство на "Волгу".
     Тот, видимо, только вышел из ванной - был в халате,  влажно  блестели
волосы, в руках держал щетку для волос.
     - С легким паром вроде, Андрей Георгиевич?
     - Спасибо. Проходите, садитесь.
     - Да я на минутку... Если память не изменяет, ваша невестка  работала
в "Мосгазе"?
     - Она и сейчас там.
     - Мне нужна ее помощь.
     - Если это в ее власти... Я сейчас позвоню ей, - он ушел  в  кабинет.
Когда вернулся, сказал: - Поезжайте к ним, они живут на  Черняховского,  -
он назвал номер дома и квартиры.
     - Ее зовут Алла Николаевна? Не ошибся?
     - Все правильно...
     Минут через сорок Перфильев звонил в дверь в доме  на  Черняховского.
Открыл сын полярника.
     - Привет!
     - Привет! Батя звонил. Проходите, Павел Александрович. Алла,  к  тебе
Павел Александрович...
     Перфильев узнал ее, хотя не видел давно.
     - Чаю, кофе, - предложила она.
     - Нет, спасибо, Алла Николаевна, спешу.
     - Слушаю вас.
     - Мне нужна какая-нибудь бумага, любого содержания из фирмы "Улыбка",
но обязательно с их печатью. Можете что-нибудь от них  такое  потребовать?
Тут все чисто, не сомневайтесь.
     - Я не смогу, но у меня  приятельница  работает  в  том  отделе,  где
контролеры. Повод она придумает. На когда вам это нужно?
     - На этой неделе. Но так сказать  одномоментно:  бумажку,  и  тут  же
печать на нее.
     - Попробую. Вы мне в пятницу позвоните...
     Поблагодарив, Перфильев ушел...


     На следующей неделе Лебяхин позвонил в пожарную охрану  подполковнику
Багдасаряну. Познакомились когда-то в санатории, сблизились, потом Лебяхин
устраивал его сына в погранучилище...
     - Саркис Вартанович, здравствуйте. Лебяхин беспокоит.
     - Слушаю, Василий Кириллович.
     - Жизнь-то как? Как Нина, Севка? Ведь давненько не виделись.
     - Еще служу. Весной  следующего  года  обещают  последнюю  звезду  на
погоны. В общем вроде все в  порядке.  Нину,  правда,  гипертония  мучает.
Клофелин глотает.  Севка  уже  старший  лейтенант,  на  эстонской  границе
служит... Вы-то как?
     - Скриплю, но передвигаюсь... У меня к вам просьба. Есть такая  фирма
"Лесной шатер", - Лебяхин назвал адрес. - Если  это  ваш  регион,  мне  бы
хотелось, чтоб вы получили от них какой-нибудь документик, но  обязательно
с печатью. И чтоб прижали ее к бумаге тут же. Возможно это?
     - Попробуем. Противопожарные меры нигде не соблюдаются. Придраться мы
всегда можем. Зачем это вам, если не секрет?
     - Мы получили деловое письмо,  засомневались:  печать  фирмы  "Лесной
шатер", а письмо из их дочерней фирмы, которая  должна  иметь  собственную
печать. Вот и хотим иметь образец фирмы "Лесной шатер",  чтоб  сличить,  -
правдоподобно врал Лебяхин.
     - Постараюсь, Василий Кириллович. Куда вам доложить результаты?
     - Позвоните домой...


     Они сидели дома у  Перфильева  -  ужинали.  Жена  Перфильева  накрыла
только на двоих: Лебяхину и мужу, понимала, что у них важный разговор,  не
хотела  мешать  своим  присутствием,  уж  так  было   деликатно   заведено
Перфильевым со времен его прежней профессии. Она только подносила из кухни
еду, меняла тарелки, приборы...
     - Итак, печати мы не получили. Во всех трех случаях отговорки: печать
у бухгалтера, в сейфе, а он на бюллетени; печать утеряна, заказали  новую;
в третьем случае почти та  же  самая  ложь  -  обломался  край,  банки  не
принимают документы с такой печатью, заказали новую, - итожил Перфильев. -
Значит, печать  у  кого-то  одного,  у  хозяина,  сиречь  у  распорядителя
финансами. Кто он?
     -  Согласен,  -  сказал  Лебяхин,  вытирая  салфеткой  губы.  -   Они
подставные куклы. Кто-то могучий поддерживает их штаны... Анонимные звонки
тебе домой, инсценировка нападения, когда ты  шел  из  гаража,  торможение
твоих документов для поездки в Сеул  -  все  это  попытки  запугать  тебя,
вывести из равновесия, давление, чтоб ты в конце концов согласился принять
их в компанию. Если б они хотели тебя убить, не сомневайся, ты бы уже  был
покойником. Но ты им нужен  живой.  У  тебя,  как  модно  нынче  говорить,
пристойный имидж. Схема, которую они  выстроили,  мне  видится  такой:  ты
объединяешься с ними, они соглашаются, что контрольный пакет за тобой. Они
тут же берутся за твоих  смежников,  поставщиков.  В  ход  идут  давление,
подкуп, шантаж, угрозы, и -  все,  что  тебе  нужно  тотчас  течет  рекой,
никаких сбоев, никаких накладок. Ты доволен, дела  идут  превосходно.  Так
длится, скажем, три-четыре года.  Ты  уже  доверяешь  им,  убаюкан,  ты  в
эйфории успеха, на счету огромные суммы, и ты  единственный  распорядитель
кредитов. В какой-нибудь день,  когда  у  тебя  хорошее  настроение,  тебе
внушают заманчивую идею, связанную с заключением контракта с некоей фирмой
в  Западной  Европе  или  Штатах,  или,  наконец,  в  Азии.  Контракт   ты
подписываешь, сперва аккумулируешь для проплаты сконвертируемые  рубли  на
своем цифровом счету в банке, скажем, в Германии,  Швейцарии,  Франции,  -
где тебе вздумается. Они терпеливы. И  однажды  по  какой-то  убедительной
причине ты доверительно сообщаешь код. Все! Дальше для них все просто:  ты
попадешь либо под колеса  самосвала,  либо  случайно  под  поезд  в  метро
сваливаешься, либо внезапно умираешь от остановки сердца, не  почувствовав
где-нибудь в давке в толпе, что тебя легонько  укололи.  Вариантов  много.
Исключается лишь, что тебя застрелят или подорвут  в  машине.  Это  им  не
нужно, ибо явно. Итак - тебя нет. Сотни  миллионов  твоих  -  у  них,  они
прямые   наследники   твоей   "Стиль-керамики",   а   главное   -   твоего
л_е_г_а_л_ь_н_о_г_о_ счета в банке,  куда  они  и  будут  класть  то,  что
притекает к ним нелегально в размерах, видимо, огромных. Годы их  терпения
вознаграждены... Теперь давай, выдвигай контраргументы, поспорь со мной, -
закончил Лебяхин.
     - Что ж тут спорить? Логика есть. Операция, как операция.
     - Резюмирую: ни в какие отношения с ними не  входить.  Если  я  прав,
х_о_з_я_и_н_ у них мозговитый, осторожный, опасный и дальнозоркий.  Мы  не
знаем, кто он, где он, его связей на самом верху, его возможностей  влиять
оттуда. Но есть у них и  слабина.  Они,  конечно,  уже  профессионалы,  но
образование получили говняное, так  сказать  заочное,  мы  же  с  тобой  с
нормальным профессиональным образованием и с завидной практикой. Это  раз.
Во-вторых, они держат тебя за  обычного  инженера  из  "Экспорттехнохима".
Большего они не знают, и знать не могут. Но  ездить  отныне  ты  будешь  с
новым шофером, Владька тебе подходит в этой роли?
     - Если вы считаете, что так нужно...
     - Нужно.
     Через несколько дней Перфильев улетел в Сеул...
     Вечером, освободившись от всех дел, Желтовский  погасил  всюду  свет,
зажег настольную лампу, развалился в кресле-вертушке, водрузив босые  ноги
на стоявший рядом пуф. За окнами было черно,  предзимний  холод  опустошил
дачную узкую улицу, безлистые окоченевшие деревья  как  бы  заглядывали  в
окна дач, где было так тепло  и  уютно,  где  зеленели  холеные  комнатные
цветы, потому что за ними ухаживали, как за породистыми  кошками.  Тут,  в
камине утепленной мансарды, перепрыгивая с полена на полено,  огонь  лизал
закопченные кирпичи, освещая колеблющимся светом сухие, еще пахшие  жизнью
дерева бревенчатые стены. Тишина. Покой.
     Допив пиво и докурив сигарету, Желтовский потянулся к телефону:  надо
было, наконец, позвонить тете Жене.
     На гудки долго никто не отвечал, затем трубку сняли:
     - Квартира Скорино, - сказал сухой женский голос.
     - Мне нужна Евгения Францевна.
     -  Я  Евгения  Францевна.   Кто   говорит   со   мной?   -   спокойно
поинтересовалась женщина.
     - Говорит президент республики Гоп-Стоп Желтовский.
     - Дурак ты, Митька.
     - Ага, дурак, тетя Женя. Мать сказала, что  вы  по  мне  соскучились,
звонили.
     - Я хвораю. Приехать можешь? Есть разговор.
     - Завтра в десять утра годится?
     - Годится.
     - Что вам привезти пожевать?
     - Купи хлеб, сахар, молоко и с десяток яиц.
     - Будет исполнено. Значит, до завтра, тетя Женя...


     Это был старый довоенный кооперативный  дом,  высоченный,  с  крутыми
лестничными маршами, без лифта, по две квартиры  на  лестничной  площадке.
Желтовский по рассказам матери знал, что в  этих  домах  в  центре  Москвы
тогда селилась какая-то знать. Комнаты большие с окнами-эркерами. И  стоял
дом удобно - почти в двух шагах от Поварской, Тверского бульвара, Герцена,
Нового Арбата.
     Открыла Желтовскому высокая женщина, седоватая шатенка, очень  худая,
с неулыбчивым морщинистым лицом и странно светлыми глазами.
     В большой комнате, куда она его ввела, стулья и кресла  были  закрыты
серыми парусиновыми чехлами. Она указала ему на одно из кресел, сама  села
на небольшой плюшевый диван перед ломберным столиком, обтянутым истершимся
зеленым сукном. На нем лежала тоненькая папка.
     - Что это  вы  мебель  укутали?  -  развалившись  в  кресле,  спросил
Желтовский.
     - Пыль. Девчонка, которая убирала у меня раз в неделю, исчезла.
     - А какие хвори напали?
     -  Сильное  головокружение,  с  постели  вставать  боюсь,  качает   и
сердцебиение начинается. Ты только матери ничего не говори, а не то нашлет
на меня каких-нибудь знахарок.
     - Но врача-то вызвать надо.
     - Вызвала... А тебя вызвала после долгих  колебаний,  вообще  молчала
несколько лет, все боялась, чтоб мои слова не показались доносом.
     - На кого?
     - Сейчас поймешь... Недавно смотрела по телевизору заседание  Думы  и
увидела одну самодовольную рожу. Внутри аж закипело. Все прикидывала: кому
поведать. И решилась: расскажу и покажу тебе. Много лет  я  проработала  в
министерстве, - она назвала. - Затем оно было преобразовано в  Госкомитет.
Возглавил его Фита. Я, так сказать, досталась ему по наследству. Была  его
помощником. Опыт, как ты знаешь, у меня огромный,  более  тридцати  лет  я
занимала подобные должности, схожие с управделами. Я знаю два  европейских
языка - французский и немецкий, стенографию и машинопись.
     - Вы клад для умного руководителя, - улыбнулся Желтовский.
     - Для умного, - подтвердила она. - Но Фита оказался дураком.  Не  для
себя, разумеется. Поначалу все вроде шло нормально. Я делала,  что  должен
делать помощник: брала на себя  многое,  чтоб  разгрузить  шефа.  То  есть
делала то, за что меня обычно ценили. Фите же не понравилось,  как  поняла
впоследствии, что слишком много брала на  себя,  вникала  в  то,  что  ему
хотелось оградить от  внимания  сторонних.  Начались  придирки,  дошло  до
хамства с его стороны. Я  не  из  тех,  кто  терпит  такие  вещи.  Начался
затяжной конфликт, шло к тому, что мы должны были расстаться. Так и вышло.
Однажды он вызвал меня и сказал коротко: "Евгения Францевна,  я  чувствую,
что дальше нам будет все тяжелее работать вместе.  Это  не  устраивает  ни
вас, ни меня". - "Что вы предлагаете?"  -  спросила.  -  "Чтоб  вы  подали
заявление по собственному желанию". - "Банальный вариант", - сказала я.  А
мне оставался год до пенсии. - "Не выйдет". - "Тогда я вас уволю".  -  "По
какой статье? Меня же суд восстановит!" - "Нет,  я  просто  сокращаю  свой
аппарат.  Сейчас  это  приветствуется.  У  меня  две  сменных  секретарши.
Помощник мне ни к чему. Его функции я  разделю  между  секретаршами..."  Я
уперлась. Но он так и сделал, сукин сын.
     - Но вы же доработали до пенсии!
     - Доработала. У меня  много  знакомых  министров,  бывших  министров.
Меня, как работника, знали, быстро нашли место. С этим все в порядке.
     - И сейчас вы хотите уделать каким-то образом Фиту?
     - Не "уделать", как ты выражаешься, а показать всем, что  он  опасное
существо.
     - Каким образом?
     - Возьми эту папку, прочитай сейчас ее  содержимое,  и  все  поймешь.
Тогда и решим, как быть...
     Желтовский начал читать. И по мере чтения у него захватывало дух,  он
даже шевельнул ноздрями - проснулся инстинкт охотника: такой густой  запах
шел от этих бумаг. Дочитав, воскликнул:
     - Впечатляет!.. И что вы намерены с этим делать, тетя Женя?
     - Чтоб решить этот вопрос, я и пригласила тебя.
     - Задачка! - покачал головой Желтовский.
     Несколько  минут  оба  молчали:  она  -  ожидая  его  решения,  он  -
прикидывая возможные варианты с учетом того, что знал и  чем  занимался  в
связи с Фитой, примеривался, как, когда втиснуть это в  почти  разложенный
им пасьянс. Женщина,  сидевшая  напротив,  об  этих  его  прикидках  и  не
догадывалась.
     - Сделаем так, - наконец произнес Желтовский.  -  Я  сниму  несколько
ксерокопий. Для себя и для вас. Оригинал и ксерокопию дома не держите.
     - А куда я их дену?
     - Ладно, я найду, куда упрятать.
     - Ты полагаешь...
     - Полагаю, ежели учесть, кто и на каком уровне проворачивал это.
     - Что дальше?
     - Когда ксерокопии будут у меня, одну вы должны исхитриться,  тут  уж
все будет зависеть от вас, положить пред самые очи Фиты. Ну, не  буквально
вы, но обязательно лично ему в запечатанном конверте,  чтоб  никто,  кроме
Фиты,  не  имел  возможности  увидеть  эти   ксерокопии.   Изыщите   такую
возможность? Вы же плохо себя чувствуете.
     - Изыщу. Чувствую себя очень плохо, но не помираю.
     - Когда вы убедитесь, что бумаги эти у него, тотчас дайте мне  знать.
Затем действовать буду я, а вы немедленно уйдете в тень.
     - Что значит в тень?
     - Уехать в какую-нибудь Краснобрюховку.
     - В какую Краснобрюховку?
     - В Синебрюховку! Мало  ли  на  Руси  Тьмутараканей.  Я  заточу  вас,
например, в какой-нибудь хороший санаторий!
     - Хорошо... А что будешь делать дальше?
     - Ждать.
     - Чего?
     - Пока Фита от неведения не дойдет до кондиции.
     - А потом?
     - Потом будет весело... Итак, договорились, - он встал, попрощался  и
вышел... Последующие десять дней он почти  через  день  бывал  у  Скорино,
привозил продукты, лекарства.


     Поездка в Южную Корею сложилась удачно, Перфильев вернулся с выгодным
контрактом, знал,  задержки  с  поставками  не  будет,  значит,  следовало
поторопиться с приобретением двух-трех старых домов, чтобы снести их  или,
если возможно, капитально восстановить и начать строить цех, и  салоны  по
приему заказов от населения на изготовление очков и  стекол  самых  разных
конфигураций, ходовых и дефицитных диоптрий. Нужен был немедленно  Ушкуев,
с которым договорился встретиться еще до отлета в Сеул.
     Филипп Матвеевич Ушкуев был дока в своем деле:  он  прошел,  пожалуй,
все этапы революции и эволюции коммунальной системы, и, наконец, медленно,
но верно достиг того  места,  выше  которого  и  не  стремился,  исповедуя
справедливую теорию, что если полезешь выше  уровня  своей  компетенции  -
можешь сломать шею.  Но  не  только  это  удерживало  Ушкуева  попробовать
протолкаться куда-нибудь повыше,  -  место,  которое  занимал  ныне,  было
необычайно прибыльным, и как человек тертый жизнью, он  усвоил:  от  добра
добра  не  ищут.  А  ведал  Ушкуев  "Горремстроем",  а,   значит   старыми
домами-развалюхами, которые  подлежали  капремонту.  Но  ремонтировать  их
Филипп Матвеевич не торопился, ссылаясь на отсутствие стройматериалов.  Он
"доводил" их до кондиции - чем сильнее они разваливались  и  ветшали,  тем
ниже становилась их балансовая стоимость, тем проще было дешевле  передать
здания на баланс коммерческим структурам, СП и всяким людишкам,  жаждавшим
купить не эти дома, а землю под  ними,  уплатив  Ушкуеву  приличную  мзду.
Конкуренция тут была большая. Побеждали богатые...
     Все это Перфильев знал, поскольку уже имел дело  с  Ушкуевым.  Потому
нынче снова запросто позвонил ему:
     - Филипп Матвеевич, добрый день. Это Перфильев.  Как  и  уговорились,
собираюсь к вам. Когда удобно?..  Хорошо,  значит  после  обеда...  Да,  я
приглядел три объекта... И после обеда  Перфильев  уже  сидел  в  кабинете
Ушкуева. Обсудили все подробности, уговорились встретиться через неделю...


     Теперь Желтовский многое понял. Ларчик, в котором  лежали  отрывочные
факты: пребывание Фиты в Париже, в Бурже, иранец, фирмы "Улыбка" и "Лесной
шатер", умолчание  Фиты,  когда  узрел  среди  прочих  фотографий  себя  с
иранцем, - открылся теперь этот ларчик ключиком в виде бумаг  Скорино.  Не
знал он только, кто такой рыжеволосый тип и какова его роль. Вечером,  все
скомпоновав, он написал небольшую корреспонденцию  для  одной  из  частных
газет в Париже, чтобы опубликовать ее через Поля  Берара,  но  как  всегда
анонимно. В редакционном комментарии должен  быть  крючок  для  читателей:
мол, в ближайшее время мы сообщим новые подробности этого дела.
     Денег Желтовский не пожалел и отправил трехстраничную корреспонденцию
из дому факсом на факс Поля Берара.
     Желтовский  не  знал,  что  теперь   почти   все   его   передвижения
контролировались - с момента выезда с дачи до возвращения вечером - за ним
следовала  машина:  либо  "москвич-пирожок",  либо   бежевый   потрепанный
"жигуленок". После этого ежедневно  составлялся  график  его  маршрутов  и
остановок.
     И если бы сейчас, сидя в комнате  у  Евгении  Францевны  Скорино,  он
подошел  к  окну-эркеру  и  выглянул,   то   увидел   бы   среди   прочих,
припаркованных почти на тротуаре машин, бежевый "жигуленок"...
     - Я сделала все, что ты рекомендовал,  -  сказала  Евгения  Францевна
Скорино.
     - Каково эхо? - спросил Желтовский.
     - Звонила его секретарша, сказала, что  Фита  срочно  хочет  со  мной
встретиться.
     - Значит прочитал, засуетился, - комментировал Желтовский.
     Он не сказал ей, что звонил Фите вчера и спросил, не сохранилась ли у
него копия докладной в  правительство,  -  и  назвал,  чья  это  докладная
двухлетней давности. Фита тут же отрезал: "...Я копий не храню...  Я  ушел
из того ведомства." Фита не удивился, не спросил, о чем докладная,  какого
черта она нужна Желтовскому, хотя знал, о  чем  речь,  ведь  среди  прочих
бумаг получил от Скорино и копию этой докладной. - Он теперь сидит в  позе
роденовского "Мыслителя", - сказал Желтовский, - думать ему есть о чем, он
ведь не знает ваших дальнейших  намерений:  захотите  ли  передать  это  в
отечественную прессу или будете шантажировать, требуя деньги за бумаги. Он
сейчас мечется. Что вы ответили на его предложение о встрече?
     - Я сказала, что встречусь с ним через  месяц  после  возвращения  из
Таганрога. Якобы еду туда к приятельнице.
     - Хорошо.  Приготовьте  все,  что  нужно  не  для  Таганрога,  а  для
проживания под Москвой. Завтра за вами заедет мой  приятель  и  отвезет  в
хороший ведомственный санаторий.
     - Далеко?
     - Километров сто двадцать.
     - Ты матери говорил о наших делах?
     - Нет.
     - Ну и правильно. Она раскудахталась бы...


     Они прогуливались не спеша, от Верхней Масловки через Петровский парк
до автобусной остановки и обратно. Было сумрачное сырое предвечерье, пошел
дождь со снегом, время - час пик. Народ спешил, кто к метро "Динамо",  кто
из него, кто к остановке, откуда шли автобусы по пяти маршрутам.
     Они мирно  беседовали  -  Филипп  Матвеевич  Ушкуев  и  худощавый,  с
болезненным серым лицом язвенника Евсей  Николаевич  Батров,  глава  фирмы
"Улыбка".
     - Вам, вероятно, скоро позвонит Фита. Так что будьте готовы, - сказал
со значением Батров, открывая зонтик.
     - Могут возникнуть некоторые осложнения, - ответил Ушкуев.
     - Какие?
     - Еще один человек хочет. Мне трудно ему отказать, тем более, что  мы
уже уговорились. А подряд две сделки проворачивать не хотелось бы.
     - Кто таков?
     - Некий Перфильев. Глава фирмы "Стиль-керамика".
     Батров  никак  не  выразил   своего   интереса,   только   и   сказал
категорично-приказным голосом:
     - Отложите встречу с ним на время. На неопределенное.
     - Но есть обстоятельства, по которым я не могу это сделать.
     - Мы  что,  меньше  вам  платим?..  Какие  еще  тут  обстоятельства?!
Делайте, как я говорю.
     - Но...
     - Будем считать, что мы обо  всем  договорились...  Всего  доброго...
Нет, нет, провожать меня не надо, - и Батров через парк зашагал к  Верхней
Масловке, в  угловом  молочном  магазине  купил  кефир,  сладкий  сырок  и
двинулся к трамвайной остановке, чтобы сесть на двадцать седьмой...
     А Ушкуев плелся к метро в тяжких раздумьях: он не знал, то ли  Батров
ходит под Фитой, то ли Фита под ним, но это дела не меняло; оба  были  для
Ушкуева страшны, хотя и не представлял себе, чем именно, однако интуитивно
ощущал всем нутром, что обязан повиноваться. Но и  Перфильев,  за  которым
стоял Лебяхин, тоже не из детского сада, в  особенности  Лебяхин,  однажды
напомнивший Ушкуеву, на какое ведомство в молодости тот  охотно  трудился.
Да, было над чем поразмыслить Филиппу Матвеевичу Ушкуеву: куда ни  кинь  -
клин, тем более, что у страха фантазия богатая...


     - С Ушкуевым сорвалось, отказался, заявил, что  сейчас  не  может,  -
произнес Перфильев, выжидательно посмотрев на Лебяхина.
     - Вот как?! С чего бы такая строптивость?
     - Если уж _в_а_с_ позволил  себе  ослушаться,  значит  кто-то  крепко
ухватил его за сонную артерию.
     - Похоже... Так что, еще раз поговорить с ним?
     - Нет. Только увязнем. Я попробую решить это дело через мэрию.
     - А хотелось бы знать, кто же это на Ушкуева такой аркан накинул.
     - Ладно, черт с ним, - махнул рукой Перфильев...
     И все же Лебяхин на следующий день поехал к  Ушкуеву.  Тот  сидел  за
столом в своем кабинете. Лебяхин стоял спиной к окну, свет из окна обтекал
его, обрисовывая только контуры фигуры, почти  не  попадая  на  лицо,  это
нервировало Ушкуева, потому что не видел он выражения лица Лебяхина.
     - Что это вы нас обижаете, Филипп Матвеевич? - спросил Лебяхин.  -  Я
свое обещание не нарушил: ваша тайна сохраняется, как в сейфе.
     - Обстоятельства, Василий Кириллович. Как говорят, выше меня. Я очень
ценю вашу порядочность, но это тот случай...
     - Мы, конечно, обойдемся без вас...
     - Я готов компенсировать вам такой вариант.
     - Вы что, взятку мне предлагаете?
     -  Нет,  но...  как-то   готов   отблагодарить   и   вас,   и   Павла
Александровича... В особенности вас, разумеется.
     - Я готов принять взятку от вас. Но знаете, в каком виде?
     - В каком?! - радостно ухватился  Ушкуев,  не  предполагая,  в  какую
мышеловку сунул голову.
     - Кто перебил нам эту сделку, кто этот человек, которого  вы  боитесь
больше, чем меня?
     Ушкуев то ли всхлипнул, то ли поперхнулся. Он не  хотел  называть  по
многим причинам. Упоминать  Фиту  вообще  убоялся,  надеясь,  что  Фита  в
благодарность за это выручит его в случае чего.
     - Могу сказать лишь, что приходил человек от фирмы "Улыбка" и "Лесной
шатер". Я пару раз  уже  имел  с  ними  дело,  -  сказал  Ушкуев.  -  Дома
приобретают они.
     Как  бы  пропустив  мимо  ушей  эту  интересную  информацию,  Лебяхин
спросил:
     - Чем же это они вас так прижали,  что  оказались  страшнее  меня?  -
засмеялся Лебяхин.
     - Сугубо личное... поверьте... к вам это никаким боком...
     - Ладно, ладно, - подняв руку, остановил его Лебяхин.
     - Все образуется, наши контакты с вами и  Павлом  Александровичем  не
должны прерываться. Нас все-таки связывает...
     - Связывает, связывает, Филипп Матвеевич. Особенно вас со мной,  хотя
это и дела давно минувшие, - цинично напомнил Лебяхин.
     - Ну зачем так, Василий Кириллович! - взмолился Ушкуев.
     - А вы хотели как? - Лебяхин направился к двери. - В этот раз мы  без
вас обойдемся... О том, что я был у вас, о том, что вы назвали мне эти две
фирмы, рекомендую не распространяться. Рекомендую из уважения к вам, -  не
прощаясь, он вышел.
     Ушкуев облизнул пересохшие от волнения губы, потер ладонью  лоб,  как
бы пытался вернуть себя к иным реалиям...


     - Значит, опять "Улыбка"  и  "Лесной  шатер"?  -  спросил  Перфильев,
выслушав информацию Лебяхина.
     - Как видишь. Будем что-нибудь предпринимать?
     - На сей раз оставим без внимания, но учтем.
     - И занесем в скрижали, - постучал пальцем по столу Лебяхин.




                      ЧАСТЬ ВТОРАЯ. БОЛЬШАЯ СТРЕЛЬБА


                     1. УБИЙЦЫ. МОСКВА. РИГА. СЕГОДНЯ

     Предзимье. Ноябрь нынче для Москвы и Подмосковья  выдался  редкий:  с
морозцами по ночам, но с безоблачным небом, солнышком днем  и  с  плюсовой
температурой,  с  бесснежьем.  По  сухим  загородным  шоссе   как   бы   с
удовольствием бежали машины, ощущая под  колесами  не  опасную  наледь,  а
надежную цепкость асфальта. Наслаждались последними погожими днями  редкие
уже любители тихих лесных прогулок.
     С востока доступ на территорию дачи напрочь перекрывало большое озеро
- три километра поперек, - противоположный берег являл собою крутой обрыв,
за которым шли леса. С севера, запада и юга тоже тяжелые запущенные  леса,
ближайшее  жилье  -  небольшой  поселок  -  прижалось  к  железнодорожному
переезду в пяти километрах отсюда. Кроме того, дачный участок был  обнесен
высокой бетонной стеной с единственными  могучими  железными  воротами,  у
которых  при  въезде  торчала  пустая  сейчас  будка,  где  некогда   бдел
милицейский пост. Когда-то  это  место  называлось  "госдачей",  она  была
закреплена  за  каким-то  завсектором  ЦК  КПСС.  Но  исчез   завсектором,
поскольку  канул  в  небытие  и  сектор,  и  сам  ЦК.  Ушли   милиционеры,
разбежалась обслуга. Дача стала как  бы  бесхозной,  ее  арендовала  фирма
"Улыбка". Несколько раз поменялись люди, сдававшие в аренду подобные дачи.
И вскоре об этом вообще как бы забыли. Новые владельцы из "Улыбки" врезали
в мощные неприступные ворота секретные замки, сделанные по  спецзаказу  на
каком-то оборонном заводе. Ключи от них имелись лишь у двоих.  И  один  из
них - Анатолий Иванович Фита, - подстелив кусок поролона, сидел сейчас  на
берегу у мостков, слушал, как  облизывая  сваи,  мягко  плещется  вода,  и
нетерпеливо поглядывал на часы: он  ждал  второго  обладателя  ключа.  Тот
запаздывал. Было зябко, но Анатолий Иванович не хотел сидеть  в  одной  из
пяти комнат добротного двухэтажного сруба, - там давно царило  запустение,
жилой дух выветрился, ибо дачу посещали крайне редко, она  служила  теперь
всего лишь местом для срочных, но кратких  конфиденциальных  встреч  обоих
обладателей ключей.
     Анатолий  Иванович  прибыл  сюда  не  на  служебной  "Волге",  не  на
собственных "жигулях", а  доехав  электричкой  до  платформы,  протрусился
пешочком пять верст. Таким же манером должен  был  добираться  и  человек,
которого он ожидал: Анатолий Иванович любил повторять затасканную,  но  не
случайно въевшуюся в его лексикон фразочку:  "Береженого  Бог  бережет,  -
сказала монашка, надевая презерватив на свечку..."
     Но   вот   лязгнули   ворота,   Анатолий   Иванович   направился    к
асфальтированной дорожке. Навстречу шел невысокий, плотный, очень  сутулый
человек, торс его и крупную голову с рыжеватыми волосами как бы  с  трудом
поддерживали тоненькие ноги.  "Наверное  в  детстве  страдал  рахитом",  -
однажды   решил   Анатолий   Иванович.   Он    хотел    было    двинуться,
поприветствовать, однако передумал. "Надо сохранять дистанцию в  прямом  и
переносном  смысле,  -  Анатолий  Иванович  внутренне   улыбнулся   удачно
сложившейся фразе, но лицо  его,  глаза,  оставались  при  этом  строгими,
жесткими, какими их привыкли видеть его подчиненные  в  большом  и  важном
Госкомитете, который он теперь возглавлял.
     Они пожали друг  другу  руки.  Рыжеволосый  извинился  за  опоздание.
Уселись в удобные плетеные кресла на веранде.
     - Когда вы прилетели? - спросил Фита.
     - Позавчера... Слушаю вас, Анатолий  Иванович,  -  рыжеволосый  плохо
произносил букву "л", она часто звучала, как "в" и получалось не "слушаю",
а как-то гнусаво "свушаю".
     - Вы перевели? - спросил Фита.
     - Да.
     - Сколько?
     - Семьсот тысяч.
     - Куда?
     - В Люксембург.
     - Хорошо... Иранец доволен?
     - По-моему, вполне.
     - Какие новости?
     - Перфильев все-таки слетал в Сеул.
     - Что же это Субботин не мог еще попридержать его документы?
     - Перфильев начал показывать коготки: были избиты двое людей, которые
"вели"  Субботина,  разгромлен   радиотехнический   фургон.   Вроде,   как
хулиганство окрестной шпаны. Но, полагаю, это имитация.
     - Это что, сидя в Вене, вы все узнали? - усмехнулся Фита.
     - Как видите, я не в Вене, а здесь.
     - Надолго?
     - Не знаю.
     - Вот вам и Перфильев, инженеришка из "Экспорттехнохима".
     - Ушкуев отказал Перфильеву, - сказал рыжеволосый.
     - Значит и мытьем, и катаньем нам не "породниться" с Перфильевым.
     - Буду думать.
     - Думайте.
     - И вам не лишне напрячь мозги... Ну, а ваши новости?
     - Мои похуже, - сказал Фита. - Желтовский  видел  нас  в  Париже.  Он
преподнес мне фотографию, где все мы  запечатлены.  Но  никаких  вопросов,
комментариев, интереса. Он снял нас...
     - В Бурже?
     - В гостинице точно, но, возможно, и в Бурже.
     - Вам не следовало приходить в гостиницу. Я же говорил вам, -  жестко
сказал рыжеволосый.
     - Но кто бы мог думать, что...  такая  случайность...  чтоб  в  одной
гостинице и он, и они... да еще в Париже! В Москве-то я с  ними  почти  не
встречаюсь, не разговариваю... Кто бы мог думать?!
     - Думать мог "господин случай". А ему я не доверяю, поэтому  всячески
избегаю, - сказал рыжеволосый. - Но есть кое-что  еще  в  этом  ряду:  под
видом предпринимателя Желтовский навестил "Лесной шатер", выследил  иранца
и был в посольстве, хотел  с  ним  встретиться.  Все  это  уже  похоже  на
системный поиск, - рыжеволосый заметил, как напряглась кожа на лице Фиты и
заметались глаза. - Последнее время он зачастил в довоенный  кооперативный
дом, - рыжеволосый назвал улицу. - Там в  квартире  номер  пять  проживает
некая дама. По возрасту в любовницы  ему  не  подходит.  Фамилия  ее,  как
выяснили мои люди, Скорино.
     Скулы Фиты побледнели. Рыжеволосый заметил, спросил:
     - Вам знакома эта фамилия?
     - Не припоминаю, - ложь  эту  он  произнес  с  трудом,  словно  после
крутого  подъема  переведя  дыхание.  Вспомнил  и  звонок  Желтовского   о
докладной.
     "Врет, - понял рыжеволосый. - С чего бы такой перепуг?"
     - Вы уверены, что она вам незнакома? - спросил  он.  -  Лучше  что-то
предпринять сейчас, чем потом пытаться лизнуть свою пятку.
     - Не припоминаю,  -  упавшим  голосом  повторил  Фита,  а  мысли  его
метались: "Может сказать о бумагах?.. Нет, нельзя... Нельзя... Поймет, что
и для него это - смертельная угроза... А он такой... Но может обойдется...
договорюсь со Скорино, когда она  приедет...  Да,  но  Желтовский  не  зря
зачастил к ней... И звонил мне не зря... Неужели она ему..."
     - Что же будем делать? - упавшим голосом спросил Фита, ощущая во всем
теле вялость.
     - Будем делать, - неопределенно ответил рыжеволосый. - Может  выпьете
коньячку, чтоб взбодрится?
     - А валерьянку не  порекомендуете?!  -  взорвался  Фита,  преодолевая
страх и желая перехватить инициативу. - Да, Желтовский -  это  Желтовский.
Что же он замыслил? Подсунул фотографию среди прочих  безобидных  или  это
случайность? Ожидал моей реакции?
     - С ним все ясно, - жестко сказал рыжеволосый.
     - Вам ясно, а мне нет, - буркнул Фита.
     - А вы все расположите последовательно, может и для вас прояснится, -
ухмыльнулся рыжеволосый. - Холодает,  -  посмотрел  он  на  него,  как  бы
завершая тему...
     Фита понял, потер озябшие пальцы.
     Слушая этот разговор, неосведомленный человек едва ли бы  понял,  кто
их  них  старшинствует.  Фита   иногда   говорил   начальственным   тоном,
рыжеволосый же как бы упрятывал свое положение в этой сложной  иерархии  в
сдержанные, иногда ироничные фразы.
     - В прошлый раз я говорил вам о  людях...  -  Фита  открыл  тоненькую
папочку, лежавшую на краю стола. - Вот еще один список  и  регионы.  Особо
н_а_с_  волнует,  естественно,   столица,   затем   Питер,   Екатеринбург,
Приморский край. Люди эти обнаглели. А нестриженый ноготь, как  говорится,
в мясо растет. Состригать надо вовремя. Это не только мое желание...
     Пока Фита говорил, рыжеволосый думал, глядя  на  папку,  о  том,  что
действительно замыслил  все  не  Фита,  вернее  не  один  он,  тут  "разум
коллективный",  все  просчитано,  ошибочками  тут  не  пахло;  каждый   из
поименованных в списках имел по  несколько  фамилий,  кличек;  указывались
возможные их адреса, места, которые они посещают; их  фотографии:  или  из
личного арестантского дела, или сделанные скрыто сильным  объективом,  или
"наконец", снятые с видоискателя видеокамеры. На таких снимках  люди  эти,
не  зная,  что  их  тайно  снимают,  были  в  непосредственных  позах:   в
ресторанах, барах, казино, на  пляже,  за  рулем  стоящего  автомобиля,  в
биллиардной  с  кием  в  руке,  один   даже   у   входа   в   коммерческую
стоматологическую поликлинику.
     - Сильный  у  _в_а_с_  размах,  -  произнес  рыжеволосый  -  проблема
решаемая, но сложная. - Однако, если расчет на моих людей...
     - Я не знал,  не  знаю  и  знать  не  хочу  никаких  ваших  людей,  -
раздраженно перебил Фита. - Тут  не  самодеятельность.  Заказчик  не  того
уровня.  Он  знает,  как  потом  пойдет  розыск,  следствие,   возможность
следствия. Все заранее оценено адекватно, - с намекающей интонацией сказал
Фита. - Это вы понимаете?
     - Так кто же, если не мои? - спросил рыжеволосый.
     - Вы опять - "мои", "мой"! Не хочу знать их и слышать!  -  огрызнулся
Фита. - Тут будут работать специалисты.  Большие  специалисты!  Вы  будете
координировать во времени и пространстве. Они обеспечены  всем,  но  денег
понадобится  много.  Не  жалейте,  окупится.  Все  их  просьбы   выполнять
неукоснительно.
     - И сколько же их... ваших специалистов?
     - С вами свяжется только руководитель групп.
     - Взрывоопасная затея...
     - Она будет иметь надежное прикрытие. Со  стороны  людей,  официально
располагающих такой возможностью.
     "Дурак,  это  я  без  тебя  знаю  и  больше  тебя  знаю",  -  подумал
рыжеволосый, но спросил:
     - Список фигурантов, - кивнул на папку, - тоже  от  этих  официальных
людей?
     - Это уже, простите, не ваше дело.
     - Я ведь не  швейцар  в  баре,  Анатолий  Иванович,  -  мягко  сказал
рыжеволосый. - Хочу напомнить, что мы работаем друг на друга.
     - Сейчас не время выяснять отношения.
     - Но я хотел напомнить, что вы не  князь,  а  я  не  ваш  стремянный.
Лошадка-то у нас одна на двоих.
     - Ладно, не лезьте в бутылку... С этой бумажкой  осторожней,  не  мне
вас учить, - сказал Анатолий Иванович.
     -  Как  с  тем  вопросом?  -  спросил  рыжеволосый  и  уточнил:  -  С
законопроектом.
     - О лицензировании?
     - Да.
     - Идея вашей поправки  оригинальна  и  внешне  безобидна,  постараюсь
протащить ее. Отдал в комиссию. Будут рассматривать, - сказал Фита.
     - Найдете союзников?
     - Надеюсь.
     - Надо, чтоб в итоговый документ - в постановление, в  резолюцию  или
куда там еще, -  она  попала  анонимно.  Пусть  автор  -  герой  останется
неизвестным, скромность вас украсит, - засмеялся рыжеволосый.
     - Без вас знаю, - буркнул Фита.
     - Но свой имидж вам надо укреплять, - с едва уловимой иронией  сказал
рыжеволосый.
     - Это каким образом?
     -   Позвоните   опять   Ушкуеву.   Батров    присмотрел    еще    три
развалюхи-пятиэтажки. Две возьмем себе, снесем,  построим  затем,  скажем,
казино или варьете.
     - Зачем нам влезать в эти шалманы?
     - А не будем влезать. Сдадим их тут же в  аренду  на  очень  выгодных
условиях сопливой шантрапе. Если у них впоследствии возникнут конфликты  с
властями, с налоговой инспекцией, мы-то в стороне, мы сдали в аренду, весь
спрос с арендаторов.
     - А при чем тут мой имидж? - спросил Фита, мысленно отмечая  простоту
и удобство комбинации, придуманной рыжеволосым.
     - Третью развалюху мы тоже снесем. Но на ее месте  возникнет  детская
бесплатная стоматологическая  поликлиника,  оснащенная  самым  современным
образом. Инициатором этого  подарка  для  жителей  района  станет  депутат
Анатолий Иванович Фита. Он нашел спонсоров в лице фирм "Улыбка" и  "Лесной
шатер". Избиратели ваши, конечно же, должны  узнать  об  этом  из  средств
массовой информации. Но об  этом  позаботитесь  уже  сами.  Я  не  большой
любитель иметь с ними дело, предпочитаю оставаться безвестным.
     - Сколько же Ушкуев запросит в этот раз?
     - Батров с ним уладит. Вы только позвоните, скажите, что зайдет.
     Они вошли в дачу, в  хорошо  обставленную  большую  комнату-салон  на
первом этаже. На мебели лежала пыль, по разным мелочам можно было  понять,
что тут не живут постоянно.
     Фита  устало  опустился  на  диван,  прикрытый  несколькими   старыми
иссохшими газетами, зашуршавшими под его грузным задом.
     - Налейте, - попросил он.
     Рыжеволосый извлек из знакомого  места  в  серванте  початую  бутылку
коньяка и две низких, но широких рюмки. Обычно  во  время  их  встреч  эту
прощальную процедуру исполнял Фита. На сей раз, чувствуя странную слабость
в теле и головную боль в затылке, он попросил рыжеволосого исполнить  этот
ритуал.
     Выпили они молча по одной рюмке, не чокаясь.
     - Я пошел, - сказал рыжеволосый, ставя на стол пустую рюмку.
     С трудом поднявшись, Фита проводил его до террасы...
     Рыжеволосый шел к железным воротам и рассуждал: "Ишь сукин  сын,  как
разговаривать   начал!   Голова   от   успехов    закружилась:    депутат,
неприкосновенность! А за чьи деньги ты туда влез, кто  тебя  всунул  туда?
Твоя депутатская неприкосновенность нужна прежде  всего  мне.  И  тогда  я
напомню, что голова должна кружиться не от успехов, а от поклонов  мне.  И
отвесить тебе придется много..."
     Анатолий Иванович Фита какое-то время смотрел  вслед  рыжеволосому...
"Экая мразь, - думал Анатолий Иванович. - Однако мастер, редкий мастер.  Я
имею с ним дело уже более шести лет, а так и не знаю, кто он, откуда,  где
живет, есть ли у него семья, даже не знаю настоящей его  фамилии.  Рудольф
Петрович Якимов, - вот и все, что я знаю. Иди, проверь, так ли это..."
     Голова разболелась пуще прежнего. Он стал вспоминать  все,  что  знал
сам и все, что услышал сегодня от рыжеволосого Якимова; теперь это  _в_с_е
сложилось в нечто рукотворимое Желтовским. И Фита уже почти зримо  увидел,
куда Желтовский  может  увести  весь  сюжет.  И  стало  страшно,  он  даже
почувствовал тошноту. Утерев со лба  испарину  и  глубоко  вздохнув,  чтоб
унять ее, Фита хлебнул коньяка из  горлышка  бутылки,  вышел  на  террасу,
похватал открытым ртом холодного воздуха и вялыми от слабости ногами пошел
к воротам, чтобы покинуть  дачу,  думая  с  тоской,  что  еще  верст  пять
плестись пешком до электрички и сожалея, что  приехал  сюда  не  на  своей
машине...
     Между тем Якимов, подходя к железнодорожной платформе, все еще  думал
о  сегодняшнем  Фите  -  с  трудом  скрывавшем  возникшую  в   нем   вдруг
суетливость, испуг, даже  страх.  Прежде  такого  не  наблюдалось.  Обычно
самоуверен,  нагловато-снисходителен.  "Что-то  он  скрывал  от  меня,   -
высчитывал Якимов. - Видимо, эту женщину  -  Скорино...  Что  ж,  придется
другим путем выяснять, какая тут связь и почему Фита соврал,  что  фамилия
ее не знакома ему. А ведь соврал!"
     Якимов не любил и остерегался людей, которых вдруг хватал  за  глотку
страх, ибо они непредсказуемы, воля их размягчается, как нагретый воск,  и
тогда они очень послушны... И опасны. Очень... Он всегда избавлялся от них
загодя...


     Поздним осенним вечером рыжеволосый человек, именовавшийся  Рудольфом
Петровичем  Якимовым,  сидел  в  своей  однокомнатной   квартире,   слушал
последние известия по "Маяку". На нем была застиранная светлая сорочка без
двух верхних пуговиц, серые помятые  домашние  брюки,  на  ногах  суконные
шлепанцы. Комната не то, что скромная, а просто бедная: дырявые  полотнища
штор на окне, прикрывали старую тюль занавески, простенький диван-кровать,
отечественное происхождение  которого  выдавала  тускло-зеленая  обивка  с
идиотским узором, маленький  полированный  стол,  два  обычных  деревянных
стула, небольшой сервант из  древесно-стружечной  плиты  со  вздувшимся  в
разных местах шпоном, такой же платяной шкаф.
     Принеся из кухни стакан чая в подстаканнике, он  извлек  из  серванта
вазочку с засохшим кексом. И в это время раздался  телефонный  звонок.  Он
удивился: номер его телефона знали только два человека: Анатолий  Иванович
Фита в Москве и Артур Аузинь в Риге.
     - Слушаю, - тихо произнес Якимов.
     - Рудольф Петрович? - спросил четкий мужской голос.
     - Кто спрашивает? - осведомился Якимов.
     - От Анатолия Ивановича, - лаконично ответил голос.
     - Я понял, - отозвался Якимов, оценив, что Фита был назван только  по
имени и отчеству.
     - Спускайтесь. Возле автомата, из которого звоню,  черная  "девятка".
Жду в ней, - трубку повесили.
     Человек,  повесивший  трубку,  не  разговаривал,  а   словно   бросал
слова-приказы.
     Одевшись, Якимов вышел. По-осеннему было холодно, ветрено,  но  сухо.
Из подъезда глянув по сторонам, он увидел "девятку", медленно пошел к ней,
понял, что за ним наблюдали, потому что едва приблизился к машине, тут  же
открылась передняя правая дверца. Едва сел, машина рванулась.  Человек  за
рулем был в добротной куртке. Возраст  его  -  около  сорока,  кисти  рук,
лежавших на руле, огромные, сильные, да и росту слава Богу, - салазки  его
сидения сдвинуты назад до самого упора. Машину он вел без  лихачества,  но
так уверенно и надежно, словно сам  являлся  какой-то  ее  важной  частью,
вмонтированной в сидение.
     Когда были уже возле Триумфальной арки на Кутузовском, Якимов нарушил
молчание:
     - Нам далеко?
     - Скоро будем, - ответил неопределенно водитель.
     Выехали на Минское шоссе, миновали Баковку.  Сидевший  за  рулем,  то
увеличивал скорость, то  сбрасывал,  на  желтый  свет  не  трогался,  ждал
зеленого. И Якимов мысленно отметил: "Ничего не нарушает".
     Минут через тридцать "девятка" свернула на малозаметный съезд с шоссе
и двигалась уже через лес  по  грунтовой  дороге,  мягкой  от  многолетних
утрамбованных слоев сосновых  игл.  Еще  минут  десять-пятнадцать,  и  они
выкатили к поляне, где за штакетником стоял небольшой одноэтажный сруб.  В
окне сразу вспыхнул свет. Там, видно услышали звук двигателя.
     - Приехали, - сказал водитель, выскочил из машины, распахнул дверь  в
сруб, пропуская Якимова вперед, молвил:
     - Мы на месте.
     Едва вошли, как четверо сидевших за длинным столом  поднялись.  И  по
тому, как поднялись  дружно,  и  по  тому  как  вытянули  вдоль  цивильных
костюмов руки, Якимов понял: военные или бывшие  военные.  Они  пристально
оглядели Якимова, словно облапили и пронзили.
     - Садитесь, - скомандовал привезший Якимова.
     Все сели на тяжелые деревянные лавки за большой голый стол из  хорошо
оструганных столешниц, на них стояло несколько бутылок "Пепси". Четверо  и
пятый, привезший Якимова и, видимо, главный, были почти одного  роста,  но
не ниже метра восьмидесяти сантиметров, широкоплечие, с сильными руками  и
крепкими шеями. Мощь, идеальные пропорции тела, мышц, координация  каждого
натренированного  движения  и  несомненно  военная  развернутость  плеч  и
ровность спин. От этого  низенький,  большеголовый  и  тонконогий  Рудольф
Петрович испытывал не страх - страх был ему чужд, -  а  некое  неудобство,
униженность, зависимость, что ли, чего Якимов не терпел. Но игру тут будут
вести они, это он понял сразу, и  подчинился,  как  и  остальные,  команде
"садитесь". И еще Якимов подумал вот о чем: он, могущественный, обладавший
огромными тайными деньгами  и  тайной  властью  над  многими  людьми,  он,
перегонявший эшелонами и танкерами сырую нефть из России в  другие  страны
без особых осложнений, имевший свои каналы на золотых  приисках  Приморья,
умевший переправлять в порты Балтии, а оттуда сразу  же  переадресовать  в
Салоники  или  Никозию  многое  из  таблицы  Менделеева,  что  имелось   и
добывалось из-под вечной мерзлоты в Норильске, - он вдруг понял,  что  все
это  -  мираж,  который  может  исчезнуть,  превратиться  в   прах   перед
возможностью этих  людей  едва  шевельнуть  пальцем  на  спусковом  крючке
пистолета или автомата; может исчезнуть  так  же,  как  исчезало  все  для
кого-то неугодного, когда спусковой крючок приходил  в  движение,  нажатый
пальцем  других  людей,  подчинявшихся  Артуру,   вернее   ему,   Рудольфу
Петровичу. Но что были они, те люди Артура, по сравнению с этими?!  Щенки,
мелкота, отслужившая срочную в каком-нибудь ОМОНе. Рудольф  Петрович  знал
только об их существовании, но никогда не видел и  не  желал  видеть,  все
делалось через Артура. Эти же, сидевшие перед ним, ни за какие  деньги  не
стали бы даже мочиться в один писсуар с  каким-то  Артуром,  а  тем  более
служить ему и даже самому Рудольфу Петровичу. Еще и потому он думал так  о
людях, сидевших перед ним, что догадывался: все они  офицеры  либо  бывшие
офицеры спецподразделений; понимал, что ниже уровня этих профессионалов ни
Фита, ни  его  сановные  единомышленники  никогда  не  опустились  бы.  Не
случайно, как он сообразил, вся информация в листках  бумаги,  которые  он
сейчас передаст старшему, добыта тоже профессионально, откуда же, если  не
из какого-нибудь генеральского кабинета в МВД "утекли" и приплыли  к  Фите
отлично исполненные ксерокопии личных арестантских  дел  с  фотографиями?!
Дела-то эти уже  в  архиве,  поскольку  те,  на  кого  они  были  когда-то
заведены, давно на свободе. Догадывался Рудольф  Петрович  и  о  том,  что
крепкие  эти  парни  уже  выполняли  подобную  работу  для  Фиты   и   его
высокопоставленных  сподвижников.  Но  на  сей  раз   Фита   по   каким-то
соображениям влезть в это дело поручил ему, Якимову, поручил как  какой-то
шавке от своего имени и от имени тех, кто легально жил,  сидел  в  больших
кабинетах, а с такими, как он, Якимов,  снисходил  общаться  тайно,  чтоб,
упаси Бог, не скомпрометировать себя  не  только  общением,  но  и  фактом
знакомства...
     - Давайте бумаги, - жестко сказал старший.
     Он долго изучал странички, переданные Якимовым.  Затем  на  отдельном
листочке молча произвел какие-то подсчеты, отдал листок Якимову.
     - Вот это нам понадобится, и деньги  -  в  рублях  и  в  валюте...  И
запишите, что еще от вас  потребуется,  -  он  стал  диктовать  лаконично,
приказно. Под конец сказал: - С нами связи не  ищите.  Если  будет  в  вас
нужда, - найду. И еще вот что...
     Пока тот говорил, Якимов слушал, думал: "Каждому  из  них  я  мог  бы
купить по пять разноцветных "мерседесов" самых последних моделей,  по  два
трехэтажных дома с пятью спальнями где угодно, если бы они стали  работать
на меня. Но они служили, служат и будут служить власти. Я для  них  просто
штафирка, чей-то посыльный, которого можно вышвырнуть сейчас  за  дверь  и
сказать: "Топай домой". Но может это и к лучшему - жить, как тень.  Ее  ни
застрелить, ни утопить, ни повесить. Она бесплотна. И величина ее  зависит
только от освещения..."
     - ...техническая сторона дела вас не касается,  это  наши  заботы,  -
закончил старший.
     - А если вы мне понадобитесь? - осторожно все же спросил Якимов.
     - Вам мы не понадобимся,  -  резко  сказал  старший.  -  Дорогу  сюда
забудьте. Здесь вы никогда не были. Это первая заповедь,  которую  полезно
усвоить... Все, пошли! - он слегка хлопнул ладонью по  столешнице,  встал,
двинулся к двери, как бы приглашая за собой Якимова.
     Остальные четверо в масках остались сидеть неподвижно и молча, как  и
сидели, покуда длился весь разговор. Якимов не знал, прощаться или нет, но
на всякий случай кивнул и поплелся за старшим...


     Тот же человек, огромный, сильный, который увозил Якимова из квартиры
и сейчас доставил обратно, проводил  Якимова  до  двери  и  не  сказав  на
прощание ни слова, быстро сбежал по  ступеням  вниз,  Якимов  слышал,  как
взревел двигатель, и машина сорвалась с места.
     Якимов достал ключи. Боже, как не хотелось ему сейчас входить  в  эту
мерзкую конуру, в которой он жил  в  свои  нечастые  и  краткие  визиты  в
Москву! Ему была ненавистна нищета этой квартиры, необходимость  ходить  в
измятом истрепанном  костюме,  в  стоптанных  грязных  туфлях!  Но  давняя
заповедь  отца   "не   выделяться,   быть,   как   вся   толпа",   блюлась
неукоснительно... Отец... Тихий бухгалтер мукомольного комбината... Это он
с детских лет привил Якимову интерес к изящной архитектуре  бухгалтерского
учета,  к  истинным  тонкостям  статистики,   к   кропотливой   стройности
счетоводства... "Но все это - банальная арифметика, - говорил отец. -  Она
годится только в нашей государственной системе".  Он  умер  в  1954  году,
тогда Якимову было двадцать пять лет, и он после окончания  экономического
факультета уже работал в бухгалтерии на "Шарикоподшипнике".  Незадолго  до
смерти отец сказал ему: "Запомни, в этом  государстве  нельзя  выделяться,
надо быть незаметным, быть, как все. Иначе пропадешь..." Он усвоил  крепко
это напутствие. И даже сейчас, в свои редкие, но  необходимые  приезды  из
Вены в Россию перевоплощался в  человека  из  толпы,  незаметного,  серого
"совка" пенсионного возраста.
     Однажды, лет десять назад, он, учуяв  бардак,  который  последует  за
всеми перестройками, понял, что пришло его время: умного, тонкого, наперед
просчитавшего ситуации, которые будут  складываться  в  мире  финансов,  в
экономике вообще, сказал себе: "Или все, или ничего!" Одинокий, тщеславный
и очень способный человек,  он  начал  рисковать,  чтоб  осуществить  свою
мечту, а может и мечту  покойного  отца  -  сколотить  состояние,  которое
давало бы независимость и власть. И трудно уже сказать, что поманило его в
небезопасные  авантюры  и  аферы:   жажда   огромных   денег   или   жажда
реализоваться, доказать государственным ворам, как  можно  делать  деньги,
обладая головой, сравнимой с компьютером.  Он  был  жесток  и  изворотлив,
везуч и осторожен, как бы мстил  государству,  не  сумевшему  востребовать
талант его покойного отца.
     И вот - сбылось: ныне он богат и могуч. Сидя в  Вене,  которую  редко
покидает, он руководит оттуда послушными людьми  в  Москве,  Новосибирске,
Владивостоке, Питере, у него счета в Люксембурге,  в  Ливане,  в  Арабских
Эмиратах, недвижимость в Западной Европе и Латинской Америке, но нигде  он
не присутствует под собственным именем,  всюду  он  поставил  и  подставил
людей, продавших ему свои имена и фамилии:  прежде  всего,  разумеется,  в
России, Ливане, Греции, Франции, Германии. Единственная страна, куда он не
полез - это США. Он знал,  там  опасно,  лишь  российские  дураки-нувориши
ринулись в этот финансовый Вавилон.
     Как на дрожжах в хорошей питательной среде российская мафия  набирала
силу:   прежние    фарцовщики,    перекупщики,    рэкетиры,    становились
"авторитетами", наживали приличные деньги,  создавали  свой,  смешной  для
него, бизнес: контролировали видеосалоны, шоу-бизнес, казино, коммерческие
предприятия и мелкие банки. Это был все  тот  же  рэкет,  но  на  какой-то
порядок выше. И они вроде знали о существовании  Якимова,  пытались  найти
связь с ним, но был он им непонятен, загадочен, исчезал из поля зрения  на
несколько  месяцев,  не  появлялся  ни  разу   ни   на   каких   банкетах,
презентациях, не кутил в ресторанах, не ездил в дорогостоящие  круизы,  не
жил в Лондоне или Каннах в пятикомнатных номерах отелей, не  щеголял,  как
они  в  безвкусных  костюмах  с  люрексом,  не  раскатывал  в   престижных
"мерседесах". И они как бы махнули на него  рукой,  дескать,  чокнутый,  и
оставили в покое, продолжая свои "разборки" и отстрелы друг друга.
     Но не ведали они, что Якимов глазами преданных и  щедро  оплачиваемых
людей следил за каждым их  шагом,  накапливая  информацию.  Он  знал:  эта
публика непредсказуемых движений коварна, ее надо держать в  поле  зрения,
как держали их в поле зрения  люди,  подобные  Фите,  его  окружению,  его
рангу, может повыше, пониже, а вот сейчас приняли решение...
     Боже, как не хотелось ему входить в эту  мерзкую  московскую  конуру,
служившую кратким незаметным пристанищем в редкие приезды в Москву!
     Он жил постоянно в Вене. На  небольшой  тихой  улочке  в  собственном
четырехэтажном доме, в трехкомнатной уютной квартире, хорошо и  со  вкусом
обставленной. Остальные квартиры в доме сдавались в  наем,  но  договор  с
жильцами заключал управляющий -  австриец,  уроженец  Будапешта,  которого
Якимов нанял и пригрел. Он же исправно и платил налоги. Жильцы  не  знали,
кто хозяин дома, полагая, что Якимов, как и они, обычный  квартиросъемщик.
Жил он тихо, незаметным пенсионером -  ему  ведь  уже  шестьдесят  седьмой
пошел. В погожие весенние и осенние дни, ну а в летние тем более, он любил
на закате солнца посидеть за столиком под  открытым  небом  где-нибудь  на
Пратере за чашечкой кофе или бокалом пива,  созерцая  прохожих,  туристов,
детей. Никто не ведал, где он пропадает, да и никому это и не интересно  -
не принято, каждый занят своими делами и проблемами. Никто не  знал,  куда
исчезает на месяц, полтора  этот  аккуратный  рыжеволосый  старик,  всегда
хорошо, по-возрасту тщательно одетый, в безупречно  свежей  сорочке  и  до
глянца начищенной добротной, дорогой, удобной испанской  обуви.  Никто  не
знал, что всем своим богатством, всеми  делами  он  руководит  отсюда,  из
Вены, но иногда  дела  эти  требуют  его  присутствия  в  Ливане,  Греции,
Израиле, Франции, где он живет  не  в  номерах  гостиниц,  а  в  квартирах
собственных домов.


     На  Балтийском  побережье  третьи  сутки  догуливал   шторм;   словно
умаявшись, он постепенно слабел и теряя силу, уже не мог швырять волны  на
песчаные  дюны,  на  которых  росли  причудливо   изогнутые   ветрами   за
десятилетия  деревья.  В  их  обнаженных  корневищах  запутались   гниющие
водоросли, воздух пропах ими, солью, йодом. Колготились  крикливые  чайки,
выхватывая  из  волн  мелкую  рыбешку.  Сизые  с  черными  отеками   тучи,
переваливаясь друг через друга, ползли на материк. В лесу же, в ста метрах
от берега было тихо и уже безветренно. Лес рассекало шоссе. От него вправо
уходила  просека.  Когда-то  на  въезде  стоял  запретительный  знак,  все
привыкли: в глубине какая-то воинская часть. Но она давно убыла в  Россию.
Остались пустые капониры. Никто сюда не  заглядывал,  особенно  в  осеннее
ненастье. И двое, вылезшие из старенького "фольксвагена", знали об этом по
опыту, и потому вели себя здесь  спокойно,  по-хозяйски.  Один  из  них  -
высокий блондин, одетый в легкую штормовку, серые  джинсы  "Монтана"  и  в
кеды, жил в Калнциемсе, работал охранником в каком-то  кооперативе;  звали
его  Мартин  Виксне.  Другой,  звавшийся  Сергеем  Лащевым,  был  невысок,
коренаст, с широким рябым лицом, носил синий  джинсовый  костюм,  числился
механиком на целлюлозно-бумажном комбинате в Слоке, жил  там  же,  т.е.  в
Юрмале. Были они ровесниками - по 27 лет.
     Здесь, в одном из капониров, они давно устроили себе  тир  и  два-три
раза в месяц, созвонившись, приезжали потренироваться, стараясь делать это
в штормовую погоду, когда гул моря  и  ветра  приглушал  звуки  выстрелов.
Стреляли  из  старого  пистолета  "Штейер"  длинными  девятимиллиметровыми
патронами, у которых пули имели хорошую начальную скорость 340-400  метров
в секунду.
     Часто их сводил вместе командный звонок из Риги. В этот раз звонивший
передал: Артур велел завтра вылетать в Москву. Это значило, что  им  будут
куплены билеты в оба конца. Все инструкции получат  за  час  до  отлета  в
аэропорт: где будут жить в Москве;  наиболее  оптимальные  варианты,  где,
когда лучше всего сделать то, ради чего едут; "Штайер"  через  границу  не
тащить - в Москве в  известном  тайнике  будут  приготовлены  два  ствола,
обратные билеты (на поезд и на самолет) на более поздние сроки на  случай,
если за  два  дня  они  почему-то  не  управятся,  достаточное  количество
российских рублей для передвижения на такси, частных машинах и  на  прочие
предусмотренные и непредвиденные нужды, кои могут возникнуть...
     Сегодня они били по стандартным армейским мишеням, которые привезли с
собой и которые затем увезут вместе со стреляными гильзами, какие  удастся
собрать. Каждый опустошил по две обоймы. Стреляли они  хорошо,  опыт  был,
оба юношами, еще не будучи знакомы,  занимались  спортивной  стрельбой.  В
разных  клубах  их  и  подобрал,  присмотревшись,  Артур,   затем   нанял,
познакомил, приручил. Они никогда заранее не знали, когда и куда их пошлет
Артур, и до последнего момента  не  ведали  ни  имени,  ни  фамилии  своей
жертвы, ни кто она. Задавать вопросы было запрещено; знали, что кроме них,
у Артура есть еще такие же, как они, но кто - не имели понятия  и  никогда
не видели, как и те ничего не знали  о  них.  Малейшее  любопытство  могло
стоить жизни. Уже три года они работали на Артура  -  некогда  тренера  по
спортивной стрельбе, - не зная ни его адреса, ни телефона,  почти  никогда
не встречались с ним. Порядок был строгий, и за  нарушение  плата  одна  -
жизнь. Это они усвоили...
     Отстрелявшись, сняли  мишени,  собрали  почти  все  гильзы,  сели  на
повалившуюся сосну покурить.
     - Значит опять ехать в Россию? - спросил рябой Лащев.
     - Ехать, - ответил Виксне.
     - Тебе охота? - осторожно спросил рябой.
     - А тебе? - спросил Виксне.
     - А куда деваться?
     - Дом в Олайне достроил?
     - Почти. Еще шифер нужен и сантехника.
     - Ну вот, слетаешь в Москву и заработаешь на шифер, и на  сантехнику.
Еще и на хорошую сателлитаку останется, будешь на нее  принимать  передачи
из других галактик.
     - Ага. Или с того света... Ну что, валим отсюда?
     - Да... "Пушку" положи на место.
     - Сегодня хорошо пошмаляли. Все  в  черноту,  в  "башку"  фашисту,  -
кивнул рябой на издырявленную черную "голову"  мишени,  укладывая  ее  под
лист поролона в багажнике...



                     2. ОПАСНЫЕ НОВОСТИ. МОСКВА. СЕГОДНЯ

     С утренней почтой, отсортированной секретаршей Адой, на стол Фите лег
и белый узкий конверт из хорошей плотной бумаги. В нем лежало два  листка:
один - ксерокопия газетной корреспонденции на французском  языке;  другой,
как понял Фита, - перевод ее на русский, напечатанный, судя по шрифту,  на
компьютере. На краешке чистого  газетного  поля  от  руки  по-русски  было
написано: "Пари-диманш нувель" - "Воскресные парижские новости".  Повертев
в руках конверт, осмотрев его и обнаружив, что обратного адреса нет,  Фита
принялся читать перевод, начинавшийся словами: "Как сообщил нам московский
корреспондент..." То, что сообщал  этот  корреспондент,  повергло  Фиту  в
ужас. В заметке было сказано _в_с_е_ и  довольно  подробно,  с  пониманием
сути дела и со знанием фактов. Не было в  ней  лишь  приведено  ни  одного
имени. Она заканчивалась словами: "Эти неизвестные  пока  люди  из  России
посетили Бурже с неким иранцем, надо  полагать,  не  случайно.  Вскоре  мы
надеемся сообщить, кто эти люди, и кто такой этот иранец..." Заметка  была
без подписи. Но анонимность эта не ввела Фиту в заблуждение. Он понял, что
из нее торчат  уши  Желтовского,  что  корреспонденция  эта  -  не  только
результат парижских наблюдений Желтовского, но и контактов его со Скорино.
Вопрос, как широко раскрыла рот Скорино, во весь ли голос она заговорила с
Желтовским. Что делать? Припугнуть ее? Пойти на мировую? Предложить денег?
Но она куда-то исчезла. Поговорить с Желтовским? О чем? Корреспонденция-то
анонимна! Страшно то, что редакция обещает вернуться  к  этой  теме,  дабы
обнародовать имена. Это - катастрофа. И ничего предпринять,  предвосхитить
он не может...
     Весь день Фита ходил сам не свой, все валилось из рук. И на заседании
Думы пошел нехотя, не мог видеть  скопище  людей,  хотелось  закутаться  в
вату, ничего не слышать, запереться от окружающих... Единственной  трезвой
мыслью было твердое решение ничего не говорить рыжеволосому Якимову.
     Но, как говорят, беда не приходит одна.
     Поздно вечером Фита сидел на даче у себя в мансарде, служившей ему  и
кабинетом, и спальней. Он был мрачен, дурные  предчувствия  не  отпускали,
гоняли по замкнувшемуся  кругу:  Скорино,  Желтовский,  выследивший  их  в
Париже, фотография, где он в парижской гостинице вместе со всеми.
     И  тут  ударил  по  натянутым  нервам  телефонный  звонок,  Фита   от
неожиданности  вздрогнул.  Кто  бы  это?  Глянул  на  часы:  без  четверти
одиннадцать. Снял трубку:
     - Слушаю.
     - Это я.
     Он узнал голос Якимова.
     - Зачем вы... Вы же знаете порядок.
     - Я все знаю. Я в поселке. Звоню из автомата на платформе, жду.
     - Сейчас оденусь, - Фита  почувствовал,  как  взмокло  подмышками.  В
особо крайних случаях осторожный Якимов позволял себе звонить ему на  дачу
или на городскую квартиру. Да и то только из автомата. А на работу  вообще
никогда.
     На платформе было темно, безлюдно. Только что  прогрохотал,  пронесся
поезд дальнего следования, еще  не  осела  взвихренная  им  пыль,  выбитая
колесами из гравия между шпал...
     - В чем дело? - хмуро спросил Фита, когда встретились.
     - Во-первых, сегодня арестован Ушкуев. Этого дурака взяли с  поличным
в момент получения мелкой, ничтожной взятки от какого-то общества  слепых.
Там, наверное, сто зрячих на одного слепого. Идиот, мало  ему  было...  Он
трус, начнут трясти,  посыплется,  как  из  развязанного  мешка...  Второе
похуже. Вы в Париже с Желтовским _т_о_г_д_а_ встречались?
     - Да. Мельком, в Бурже.
     - Говорили о чем-нибудь?
     Фита насупил брови, вспоминал. И как в кратком  свете  ночной  молнии
возникло: Бурже, толпа, вдруг подошедший Желтовский, их  разговор:  "Вы-то
каким чудом здесь? - спросил Желтовский. - Вы  же  теперь  ушли  в  другую
сферу". - "В командировке, - ответил Фита. - Но  по  старой  памяти  решил
заглянуть сюда..." - "Кто эти трое, тот рыжий и двое  справа,  беседуют  с
каким-то бородачом?" - "Понятия не имею..."
     - Перебросились двумя-тремя фразами, я ему попенял, что до сих пор не
сделал фотографий с моей дачи, - соврал Фита, с  ужасом  сопоставляя  этот
разговор с Желтовским со всем, что произошло, и что еще могло последовать.
- В общем пустяковый разговор.
     - Вот вам продолжение вашей встречи с Желтовским в Бурже, -  протянул
Якимов ему два листка. - Тут ксерокопия со статейки в парижской  газете  и
перевод ее на русский.
     - О чем статейка? - в волнении засопел Фита, уже догадываясь,  о  чем
речь.
     - Обо всем, обо всем, правда,  без  упоминаний  фамилий.  Но  обещают
назвать. Прислано сегодня анонимно Батрову в "Улыбку".
     - Я все это знаю, - тихо  сказал  Фита,  понимая,  что  скрывать  уже
бессмысленно.
     - Откуда?
     - Получил с утренней почтой на службу такое же послание...  Зачем  он
это делает, не пойму.
     - Выбить вас и всех прочих из  колеи,  заставить  нервничать,  делать
глупости, чем и выдать себя, т.е. подтвердить.
     - Что же предпринять? - растерянно спросил Фита.
     - Делать вид, что  ничего  не  произошло,  никаких  резких  движений,
никаких контактов с Желтовским.  Последующее  постараюсь  предвосхитить...
Идите, я дождусь электричку. Доброй ночи. - Когда Фита  ушел,  рыжеволосый
сделал еще два звонка из автомата. Затем подошла электричка на Москву.
     Утром жена Фиты, как обычно, понесла ему наверх поднос с бутербродами
и кофе и обнаружила его мертвым...


     - Ай да Ушкуев, сукин сын, подвел нас - сел в  тюрягу!  -  воскликнул
Перфильев.
     - Дуракам там и место, - ответил Лебяхин.
     - Он же расколется, как гнилой орех,  начнет  давать  показания,  нас
потянет.
     - Ерунда. Мы платили ему официально, как государственному  чиновнику.
У нас в бухгалтерии есть все кассовые ордера, счета,  куда  мы  переводили
деньги. А взятки, кои он получал от нас,  у  него  хватило,  надеюсь,  ума
нигде не фиксировать. Первому  же  следователю  скажем:  "Чушь,  клевета".
Пусть докажет, что не так, хотя и будет понимать, что мы давали Ушкуеву.
     - Как он "подзалетел"? - спросил Перфильев.
     - Он затеял какую-то сделку с жуликами. А конкуренты этих  жуликов  -
тоже жулики, - настучали. И он, и его партнеры  по  сделке  были  взяты  в
момент дачи и получения взятки. Просто, как высморкаться.
     - Нам придется теперь  посуетиться,  чтобы  поискать  новые  объекты,
время поджимает, - сказал Перфильев.
     - Найдем, - усмехнулся Лебяхин. - Ушкуевых еще много осталось...
     - Прибыл факс из Новороссийска:  машины  "Катерпиллера"  благополучно
приплыли из Марселя. Мне, наверное, придется поехать в Новороссийск.
     - Вот, что значит иметь дело с солидной фирмой, а не с прохиндеями...
     Допив утренний кофе  и  дожевав  бутерброд  с  салями,  Желтовский  с
нетерпением закурил,  сделал  две  глубокие  затяжки  и  начал  натягивать
куртку, когда раздался звонок. Он снял трубку:
     - Слушаю.
     - Месье Желтовский? - женский голос.
     - Он самый.
     -  Я  представитель  "ФСТ"  ["Франс-систем-телевизион"].  Только  что
прилетела из Парижа. Вам привет от Поля Берара и пакет от него, -  женщина
говорила по-русски, но с заметным грассирующим французским акцентом.
     - Спасибо. Как я могу получить пакет?
     - Я в  "Метрополе".  Оставлю  у  дежурной,  потому  что  меня  вы  не
поймаете, буду носиться по Москве. Я всего на два дня. Но на всякий случай
запишите мой номер, - она продиктовала. - Меня зовут Сесиль Буланже.
     - Может, поужинаем вместе, мадемуазель Буланже?
     - Боже мой, - засмеялась она, - как приятно  снова  слышать,  что  ты
"мадемуазель", но увы, существуют необратимые изменения... Благодарю  вас,
но у меня все расписано до самого отлета.
     - "Черт с тобой, - подумал Желтовский, вешая трубку. - Может  ты  уже
действительно такая "мадам", что все заросло  мхом..."  Заперев  дачу,  он
пошел к машине...


     Пакет был  объемистый  -  ярко-желтый  конверт,  заклеенный  в  торце
большим клапаном. Желтовский уселся в кресло тут же в холле и  нетерпеливо
вскрыл конверт, достал несколько страничек из блокнота, исписанных  мелким
почерком Берара:
     - "...Итак, господина из "Жюстен-кредито банк"  зовут  Паскаль  Жувэ.
Обхаживал  я  его  долго,  как  старую  деву,  решившую,  что  она  вообще
неприступна. И все же я его "проколол".  Во-первых,  пообещал  анонимность
его информации; во-вторых, дал ему хороший аванс, на  четверть  новенького
"ситроена" хватит, в-третьих, что все-таки надо поставить  в  "во-первых",
прижал его фактами из его  славного  прошлого,  которое  он  скрывает,  но
которое я раскопал (об этом ниже). И он  лег  под  меня.  Да,  у  них  был
русский вкладчик с очень большим счетом. Судя по осторожности, с какой тот
обращался со счетом, можно полагать,  что  деньги  тайные.  Поступили  они
сразу, одной суммой,  она  не  пополнялась,  расходовались  деньги  крайне
редко. А зовут владельца счета Алибаев  Закир  Фаридович.  Азиат?  В  этом
разберешься сам. Раскачивай это дело  дальше.  Потом  подытожим,  соединим
твое и мое и - бабахнем..." Дальше шло  описание  тех  "подвигов"  Паскаля
Жувэ, от которых в молодости чувствуешь себя героем, но которые к старости
проклинаешь...
     Затолкав листки в конверт, он сунул его  в  сумку  и  вышел.  Сидя  в
машине, он не торопился вставлять ключ  в  замок  зажигания.  Возникшая  в
голове мысль, высеченная, как кресалом  искра,  одной  строкой  из  письма
Берара, разгоралась, словно давно  засохший  трут  с  обуглившимся  краем.
Став, наконец, пламенем, она осветила дальние углы памяти.  И  сопоставляя
все, Желтовский мысленно улыбнулся своей догадке. Если она окажется верна,
значит они с Полем Бераром напали на золотую жилу... "Стоп! Стоп!  Это  же
легко проверяется!" - осенило его. И заведя  машину,  он  резво,  все  еще
весело  додумывая  свою  догадку,  поехал  в  Останкино.  Нужно   было   в
монтажную...
     Целый день он был в каком-то нервически-веселом настроении,  подгоняя
медленно тянувшееся время, мечтая скорей рвануть на дачу...
     Вечером, прикончив остатки еды из холодильника, откупорив банку пива,
он стал рыться в черных пакетах с фотографиями. Наконец нашел, что  искал.
Сел писать письмо Берару. Вложил его в конверт,  присовокупив  фотографию.
Уже было около девяти, когда он позвонил в гостиницу мадам  Буланже,  моля
Бога, чтоб она оказалась на месте.
     - Ваш звонок перехватил меня у двери, - сказала она. - Тороплюсь,  за
мной должны заехать, повезут на какой-то ночной банкет. Я слушаю вас.
     - Мне нужно передать срочное письмо Берару. Не будете ли так любезны?
     - Будьте у меня завтра в девять тридцать утра. В  девять  сорок  пять
меня уже не застанете, - согласилась она...
     Они встретились в холле. Ей было около сорока, высокая сухая  шатенка
с некрасивым, слишком  узким,  лицом,  которое  украшали  большие  веселые
глаза.
     - Это очень важно, мадам, - сказал Желтовский, отдавая конверт.
     - Обещаю, что послезавтра письмо будет у Берара, если он не  упорхнет
куда-нибудь за пределы страны...



                   2. МОСКВА. СЕГОДНЯ. "НЕ УВЕРЯЙ, ЧТО
                   ЭТОТ КСЕНДЗ НЕ МОГ БЫТЬ ТВОИМ ОТЦОМ"

     Они сидели в большом кабинете - один  за  столом,  другой  в  кресле.
Финская мебель, обтянутая  темно-коричневым  велюром,  не  соответствовала
выцветшим голубым шторам на больших окнах. Не соответствовала  по  законам
гармонии цветов. И именно мебель не соответствовала, ибо  казенность  штор
здесь  была  главней,  поскольку  исходила  из   казенной   принадлежности
кабинета.
     Партикулярная одежда собеседников не выделяла бы их в уличной  толпе.
Они были почти одного возраста.
     - Придется тебе этим заняться, Антон Трофимович, - сказал сидевший за
столом. - Дело  мутное  и  муторошное,  но  что  поделать,  такие  персоны
стреляются не каждый день.
     - Вы уверены, что это самоубийство?
     -  Так  сказала  судмедэкспертиза.  А  уж  разобраться  до  тонкостей
придется  тебе.  Дело-то  зафутболили  нам.  Ты   ведь   опять   начальник
следственной службы, - засмеялся сидевший за  столом,  имея  в  виду,  что
следственная служба в этом учреждении одно время впопыхах и бездумно  была
аннулирована, а затем снова восстановлена.
     - Придется осматривать дом, служебный кабинет, допрашивать  домашних,
сотрудников, соседей.
     - Разумеется. Все обставляй через прокуратуру.
     - Какое было оружие?
     - "Марс" размером с ладонь.
     - Старье. Пукалка.
     - Стреляет нынче все - и старье, и что угодно...  Что  ж,  приступай,
Антон Трофимович, - и он протянул ему тоненькую, почти пустую папку дела.
     - Когда похороны? - спросил Антон Трофимович, стоя уже у дверей.
     - В четверг на Востряковском. Пошли кого-нибудь из ребят  снять  этот
ритуал на видеопленку.
     Антон Трофимович Зуйков кивнул и вышел...


     - Ты знал его? - спросил Лебяхин.
     - Знал, - ответил Перфильев. - Когда-то он был парторгом  факультета,
на котором я учился.
     - На похороны пойдешь?
     - Еще не решил.
     - Не ходи. Покойник депутат, из номенклатуры. Так что кто-то  захочет
снять на видеопленку не столько ритуал, сколько его участников.
     - Мне-то чего бояться?
     - Ты так уверен, что это самоубийство?
     - Ну... - пожал плечами Перфильев.
     - Ты-то в этих делах не школьник,  понимаешь,  как  пойдет  загребать
следствие. Зачем тебе получать повестки на допросы?
     И  все-таки  опытный  Перфильев  не  внял  совету  более  искушенного
Лебяхина, к двенадцати часам поехал на Востряковское кладбище. Погнало его
туда какое-то смутное любопытство и только, ведь с  Фитой  он  никогда  не
поддерживал никаких отношений...
     Он сидел в машине на заднем сидении,  и  пока  ехали,  откинувшись  и
прикрыв глаза, думал. А думать было над чем: прошло уже  много  времени  с
тех пор, как он смотался в Париж по тревожному сигналу Кнорре, аннулировал
резервный счет, заключив контракт с "Катерпиллером", уже и факс пришел  из
Новороссийска, что груз прибыл из Марселя, а от Кнорре никаких  вестей,  и
он, Перфильев, все еще из осторожности боится звонить  Кнорре  домой  и  в
офис, даже отказался от возникшей было мысли  позвонить  домой  Леони,  ее
телефон он знал; но если прослушивают телефоны Кнорре, то,  безусловно,  и
самых близких из его окружения... Но что же  стряслось?..  Он  мучился  от
невозможности выяснить...


     Перед полковником Зуйковым лежала увеличенная фотография Фиты. Зуйков
глянул на часы, минут через пятнадцать должны позвонить и позвать  его  на
просмотр видеофильма - похороны Фиты. Он снова  посмотрел  на  фотографию.
Обыкновенное лицо, лоб  увеличен  большими  залысинами,  глаза  за  очками
ничего не выражали, кроме ожидания завершающего щелчка фотокамеры;  прямой
узкий нос, тонкие губы и чуть скошенный  к  горлу  подбородок.  Фотоснимок
черно-белый, но будь он даже цветным, вряд ли бы его  краски  ответили  на
вопрос: "Почему вы застрелились,  Анатолий  Иванович?  Если  действительно
застрелились, хотя сомневаться в этом почти нечего..." Итак:
     ВАРИАНТ 1. Вам пятьдесят восемь лет. И  тут  на  горизонте  возникает
двадцатитрехлетняя, а может, на год старше или моложе красавица с длинными
ногами. Влюбляетесь по уши, безоглядно. Но  любовь  безответна.  Страдания
невыносимы. Или: длинные ноги ответили на вашу любовь, но обо всем  узнала
жена. У  вас  взрослые  дети.  А  красавица  требует,  чтоб  вы  женились,
поскольку по ее словам, она забеременела от вас и  об  аборте  слышать  не
хочет. Скандал...
     Нет, не похоже. Вы из того  мира,  где  все  просчитывается  заранее,
каждое слово, каждый шаг, где самое главное - карьера. Нет, в такие  омуты
ваш брат не лезет...
     ВАРИАНТ 2. Что-то стряслось на работе страшное, что  грозит  сбросить
вас с Олимпа, лишить всего. Тоже нет. Там, насколько я  знаю,  все  у  вас
путем.  Ваше  имя  звучит  по  радио,  мелькает  в  газетах,  на   экранах
телевизоров, ваши выступления в Думе толковы,  рассудительны.  Тут  все  в
ажуре...
     ВАРИАНТ 3. А что, если шантаж? В связи с чем? С прошлым? Но оно вроде
безупречно.  Да  и  кто  посмеет  при  ваших-то  нынешних   возможностях?!
Впрочем... У католиков есть поговорка: "Не уверяй, что этот ксендз не  мог
быть твоим отцом..."
     И, наконец, ВАРИАНТ 4. Неизлечимая болезнь. Тоже маловероятно. В этих
случаях люди вашего круга немедленно несутся в Германию, в Израиль или еще
куда - лечиться. Жизнь для них слишком сладкая штука, чтобы не посражаться
за нее, тем более за государственный счет...
     Итак, стреляться вроде причины нет. Видимой, явной. Что же  тогда  не
видимо, не явно? И почему никакого предсмертного письма,  записочки  вроде
"Родные, простите, другого выхода нет". Так во всяком случае сказала  жена
Фиты оперативнику, который ездил туда сразу после случившегося. Сам Зуйков
еще не был  там,  но,  безусловно,  поедет.  Он  снял  трубку  внутреннего
телефона, позвонил:
     - Ну что, готово? Долго копаетесь.
     - Можете уже идти, Антон Трофимович, - сказали в ответ.
     Когда он вошел в кабинет, монитор был включен,  кассета  вставлена  в
видеомагнитофон. Он сел. Сказал:
     - Давай.
     После нескольких секунд пробелов пошли  кадры:  подъезд  к  кладбищу,
похоронная процессия, народу  довольно  много,  родные,  близкие,  друзья,
сослуживцы, два депутата Госдумы. Подошли  к  могиле.  Кому  положено,  те
поближе к  родственникам.  Камера  медленно  панорамирует  слева  направо,
иногда задерживается на ком-нибудь и снова - лица, лица.
     - Стоп! - сказал Зуйков, - отмотай чуток. Вот так. Задержи.
     На экране возник бородатый человек в теплой куртке с  видеокамерой  в
руке. Он стоит  в  стороне,  как  бы  укрывшись  от  посторонних  глаз  за
обелиском из черного гранита.
     - Да это же Желтовский! - сказал Зуйков.
     - Какой Желтовский? - спросил помощник Зуйкова, сидевший рядом.
     - Известный журналист. Да  ты  его  по  телевизору  не  раз  видел...
Поехали дальше.
     ...Трое довольно близко от могилы стоят как бы особняком, один из них
держит папку в руке, ветер треплет рыжие волосы... Пленка кончилась.
     - Теперь давай еще раз, с конца, - велел Зуйков.
     ...И снова камера панорамирует, но в обратном направлении. Те же лица
- скорбные, сосредоточенные. Опять те, что стояли  как  бы  особняком,  но
теперь их двое, третий, рыжеволосый исчез... "Что же это  он  не  дождался
самого главного в ритуале - речей и прощального швыряния горстей земли  на
опущенный в могилу гроб?" - подумал Зуйков и тут же забыл, поднялся:
     - Похороны, как похороны, - сказал и пошел к двери...
     Войдя  к  себе,  Зуйков  открыл  сейф,  извлек  оттуда   лежавший   в
целлофановом кулечке небольшого размера пистолет темно-коричневого цвета -
"Марс", калибр 6,35. Подержал его  на  ладони,  словно  взвешивал,  извлек
обойму, пересчитал патроны. Не хватало одного -  оборвавшего  жизнь  Фиты.
Как проверили криминалисты, отпечатки  пальцев  только  покойного,  больше
ничьих. Поза, в которой нашли труп, место, где валялся  пистолет,  ожог  у
виска у входного отверстия, там следы пороха, парафиновый  слепок  участка
кожи между большим и  указательным  пальцами  тоже  со  следом  порохового
выхлопа,  наконец,   повторная,   более   скрупулезная   судмедэкспертиза,
отсутствие следов борьбы, - все говорило, что тут - самоубийство.  "Лучше,
пожалуй, ежели б убийство, было б что искать, - подумал Зуйков. - А так  -
кроссворд с опечатками в словах, не сходится..."
     К концу дня не без труда,  обзвонив  шесть  номеров  в  Останкино,  и
каждый раз вынужденно представляясь,  Зуйков  добыл  телефон  Желтовского.
Позвонил.
     - Слушаю, - снял трубку Желтовский.
     - Мне бы Дмитрия Юрьевича Желтовского, пожалуйста, - попросил Зуйков.
     - Я Желтовский.
     Зуйков назвался, представился, затем сказал:
     - Дмитрий Юрьевич, хотелось бы встретиться, не откажите в любезности.
     - В связи с чем?
     - Об этом и поговорим при встрече.
     - Вечно у вас тайны.
     - Может все же найдете полчасика?
     - Ладно. Завтра в десять. Не забудьте заказать пропуск.
     - Непременно... Значит, жду вас...
     Повесив трубку, Зуйков откинулся в кресле, смежил веки и сильно потер
пухлыми  ладонями  лицо.  Он  не  то  чтобы  устал,  а  какое-то  странное
безразличие иногда накатывалось на него, как прибрежная волна на  человека
бесцельно и бездумно лежащего на пляже. Он не  был  холериком,  все  делал
медленно, спокойно, но надежно, слыл молчуном, обилие слов как  бы  мешало
ему. Последнее время он уходил после рабочего  дня  домой  с  облегчением,
едва выйдя из подъезда, забывал  все,  чем  занимался  целый  день.  Он  с
нежностью стал воспринимать уют своей трехкомнатной квартиры, с  интересом
следил, как жена в халате и в тапочках на  босу  ногу  ходит  из  кухни  в
комнаты, хлопоча о чем-то сугубо домашнем, привычном, как оказалось, очень
необходимом для душевного покоя. Он знал, что наваливавшееся  иногда,  как
усталость, безразличие  шло  от  возникшего  в  последнее  время  ощущения
бессмысленности  своей  работы:  значительный   процент   ее   результатов
оставался невостребованным, т.е. не доходил до тех,  кому  предназначался,
где-то он, этот результат,  увязал,  где-то  умышленно  глушился,  гробили
совершенно ясные дела суды; многие хорошие работники,  видя  бесконечность
этого бардака, увольнялись. А он, Зуйков,  медлительный  и  обстоятельный,
терпел, не позволяя себе выказывать раздражение. А было  Зуйкову  всего-то
сорок два года...
     Взяв лист бумаги, он расписал свой день  на  завтра,  оставляя  между
пунктами место, чтобы вписать то, что может возникнуть неожиданно...



                4. ХОЖДЕНИЕ ПО ТОНКОМУ ЛЬДУ. МОСКВА. СЕГОДНЯ

     Перед приходом  Желтовского  Зуйков  попросил,  чтоб  ему  в  кабинет
принесли монитор, видеомагнитофон,  пульт  и  кассету.  Желтовский  пришел
точно в десять, и Зуйков отметил это: "То ли  человек  аккуратный,  то  ли
любопытство подгоняло, то ли непраздный интерес. Ну да ладно, проясним..."
     Он вошел,  поздоровался,  окинув  Зуйкова  цепким  взглядом,  как  бы
примериваясь, с кем придется иметь дело, затем сел и  попросил  разрешения
закурить.
     - Я слушаю вас, Антон Трофимович, - сказал.
     - Дмитрий Юрьевич, давайте,  чтоб  снять  напряжение,  условимся:  мы
просто беседуем.
     - Меня это устраивает. Но на какую тему?
     - Анатолий Иванович Фита. Вы были на его похоронах?
     - Допустим.
     - Дмитрий Юрьевич, тут условное  наклонение  не  подходит.  Тут  либо
"да", либо "нет".
     - Допустим, нет.
     Зуйков  взял   пульт,   включил   монитор   и   вторым   нажатием   -
видеомагнитофон.  Желтовский  наблюдал.  Вспыхнул  экран,  пошла   пленка:
кладбище,  лица  людей,  наконец  Желтовский,  стоящий  за   обелиском   с
кинокамерой в руке. Зуйков пультом остановил кадр. Желтовский засмеялся:
     - "А вот и я!", как сказал бы мальчик, увидев себя в кино. Ну, был  я
там, был. Что это меняет?
     - Вы были знакомы с Фитой?
     - Он действительно застрелился или его ухлопали?
     - Какой вариант вас больше устраивает? - спросил Зуйков.
     - Об этом позже.
     - Значит вы были знакомы?
     - Поверхностно.
     - Чем объяснить, что вы не поленились поехать так далеко ради съемок?
Согласитесь, эти похороны ни в  какую  программу  передач  не  могли  быть
вставлены: для "Останкино" не то событие.
     - Съемки я вел, чтобы потом продать кассету  родственникам  Фиты,  на
память.
     - Логично. Многие семьи хотят иметь такие сувениры. Они  вас  просили
об этом? Вы договорились с ними?
     - Нет, по собственной инициативе.
     - Вот это уже не логично.  Такой  известный  тележурналист,  репортер
высокого  класса  и  -  вдруг  помчался  на  похороны  госчиновника,  чтоб
подзаработать, как пляжный фотограф. Значит, что-то или кто-то интересовал
вас на этих похоронах.
     - Интересовал.
     - Кто и в связи с чем?
     - Я веду журналистское расследование, оно сейчас в  самом  развороте.
Не спрашивайте меня ни о чем больше, не  скажу.  Через  несколько  дней  я
вылетаю в Чечню, в  обычную  командировку.  К  моему  возвращению  кое-что
прояснится, подтвердится. Обещаю: все вам  расскажу.  И  почему,  по-моему
мнению, застрелился  или  был  устранен  Фита,  и  кое-что  еще  о  других
персоналиях.  Я  приду  к   вам   со   своей   видеокассетой,   покажу   и
прокомментирую. Но при одном условии.
     - При каком?
     - Что мое общение с вами по этому  поводу  не  послужит  мне  помехой
довести расследование до конца и предать его гласности.
     - По Останкино или в прессе?
     - Еще не знаю, - сказал Желтовский.
     - Вы просите у меня слишком много, Дмитрий Юрьевич. Я ведь не собираю
материал для репортажа, а занимаюсь  расследованием  причин  смерти  члена
Госдумы. Тут уж не все будет зависеть от меня. Но я постараюсь.
     - Постарайтесь. И очень, - ухмыльнулся Желтовский...
     Везунчики,  удачливые  -  народ  особый.  Они  если  и  не  презирают
остальных,  то  относятся  к  ним  беззлобно-снисходительно.  А  это  тоже
пощечина своего рода. Но  свою  удачливость  Желтовский  объяснял  себе  и
другим просто: "Я работаю, как вол, могу по двое суток  не  спать,  ездить
ради дела в самосвалах, летать в транспортных самолетах, не жрать  по  два
дня, лезть под пули, в "горячих точках".  Не  надо  мне  завидовать,  надо
вкалывать". Но ему завидовали. А зависть не любит  блюсти  чужие  секреты,
тем более профессиональная зависть. Вот почему слух о том, что Желтовский,
получая зарплату в "Останкино", работает "налево", т.е. самые интересные и
сенсационные расследования утаивает  от  своих  работодателей,  а  продает
анонимно  западным  агентствам,  действует,  как   независимый   нештатный
стрингер.  Начальство  пока  что  не  реагировало,  но  он,  понимал,  что
когда-нибудь слух этот подкрепят фактами и  тогда  скандала  не  избежать,
пообещал себе: как только закончит с Фитой и Перфильевым,  что-то  продаст
во Франции, что-то тут же положит  и  на  стол  начальству:  если  хотите,
делайте достоянием гласности. А вот захотят ли - это вопрос. Но это уже их
забота...
     По дороге на дачу он забыл купить пиво и сейчас пил кофе, раздумывая,
понимая, что поездка в Чечню не самая его комфортная командировка, можно и
пулю схлопотать, но обычно из  таких  командировок  привозил  какую-нибудь
изюминку...
     Просигналил телефонный  зуммер,  переключенный  на  факс.  Дождавшись
конца передачи, Желтовский вытащил  лист.  Факс  был  из  Парижа  от  Поля
Берара. Прочитав, Желтовский от радости оцепенел. Прочитал еще раз:  "Твое
предположение подтвердилось, это - он. И еще: в  "Пари-диманш  нувель"  за
эту неделю опубликовано  сообщение,  что  службой  безопасности  арестован
владелец фирмы "Орион" Ив Кнорре. Бери кочергу, вороши угли, как говаривал
ваш товарищ Ленин, "из  искры  возгорится..."  Я  слежу  за  всем,  но  ты
поторопись, чтоб нас не обскакали..."
     Назавтра  у  знакомой  киоскерши  в  интуристовской  гостинице,   где
Желтовский  обычно  покупал  французские   газеты,   он   приобрел   номер
"Пари-диманш нувель", о  котором  говорил  Поль  Берар.  Тут  же  в  холле
гостиницы, полистав газету, нашел заметку: "...Наши  небольшие  наукоемкие
компании и маленькие фирмы с высокой технологией, работающие над  ноу-хау,
не в силах тягаться с мощной  государственной  разведслужбой  России.  Они
просто беспомощны, секреты их зачастую не защищены  и  становятся  добычей
высококвалифицированной русской агентуры или бывших агентов КГБ. Последнее
доказательство - утечка секретных технологий на фирме "Орион". В  связи  с
этим арестован глава фирмы Ив Кнорре".
     Вернувшись домой, Желтовский позвонил Перфильеву:
     - Павел Александрович, здравствуйте. Это Желтовский.
     - Здравствуйте. Что это вы обо мне вспомнили?
     - Говорят, на Востоке был обычай:  гонцу,  принесшему  дурную  весть,
отсекали голову. Но вы, надеюсь, смилостивитесь.
     - Ну-ну, что там за весть?
     - Органами безопасности Франции арестован Ив Кнорре.
     Наступила пауза, затем, прокашлявшись, Перфильев спросил:
     - Откуда вы узнали?
     - Я получил факс из Парижа. Купите "Пари-диманш нувель"  за  минувшее
воскресенье, там подробней.
     - Если это сенсация там, то какой она интерес представляет для вас  и
человека, сообщившего вам эту новость?
     - Что ж, вопрос по существу... Павел  Александрович,  я  завтра  рано
утром улетаю в Чечню. Вернусь - обязательно встретимся, и я отвечу на  все
ваши вопросы. Обещаю.
     - Буду ждать. Всего доброго,  -  сухо  ответил  Перфильев  и  положил
трубку...
     Лицо его, едва он опустил трубку, сразу как-то  осунулось,  поблекло.
Хорошо, что не было дома  жены,  она  куда-то  ушла,  он  даже  был  не  в
состоянии сейчас вспомнить,  куда  именно.  Он  стал  ходить  по  комнате,
остановился у книжных полок, заметил  кобальтовую  пепельницу,  подаренную
ему некогда Ивом Кнорре, сдул с нее незаметную пылинку.
     "Сволочь, что ему нужно от меня? - подумал Перфильев, осторожно ставя
пепельницу на место. - Все плохо, плохо... Если Ива начнут "копать"... Все
плохо... Нет,  надо  спокойно...  По  пунктам,  где  уязвим,  а  где  буду
невиновен, поскольку не смогут  ничего  доказать...  Но  он-то  зачем  мне
позвонил, сообщил, не  дружим,  не  перезваниваемся,  вообще  забыли  друг
друга, а тут... Что это за  новость  для  Желтовского?  Никакая.  Так,  из
потока прочих. Однако же выдернул, порадовать решил".
     Еще пришла мысль:  позвонить  Лебяхину,  придется  исповедоваться  до
конца, до самой что ни есть глубины. А этого делать нельзя.
     Перфильев  почувствовал,  как  заболела  голова,  все  в  ней  словно
переворачивалось, как с перепоя. Он открыл ящик  серванта,  где  хранились
лекарства, взял таблетку байеровского аспирина, на  кухне  запил  водой  -
обычно аспирин помогал...



                        5. ЗАГАДКИ. МОСКВА. СЕГОДНЯ

     По должности полковник Зуйков не интересовался  бытовой  уголовщиной,
однако по старой оперативной привычке просматривал сводку по  убийствам  и
странным смертям,  случавшимся  в  крупных  городах  России;  была  сводка
скрупулезно просеяна подчиненными, в нее не включалось ничто  мало-мальски
походившее на убийства  и  смерти  на  почве  семейных  раздоров,  пьянок,
хулиганских стычек, отравлений спиртным, грибами и прочее...
     В  последней  сводке  он  выделил  зеленым  карандашом-маркером   три
эпизода: в Москве на  пустыре  в  районе  Быкова  в  новеньком  "форде"  с
московскими номерами обнаружили три трупа; в лесу под Лугой,  недалеко  от
Питера, в "девятке" - двое убитых выстрелами в голову; под  Екатеринбургом
на шоссе в раздавленном автомобиле "аудио" три покойника.
     Все три случая привлекли внимание Зуйкова, потому что последнее время
полосой  прошли  загадочные  убийства  и   смерти   высших   "авторитетов"
криминального  мира  нового  поколения.  Нынешняя  сводка  дополняла  этот
кровавый список. В Быково  в  "форде"  оказались:  главарь  банды,  прежде
державшей под контролем "дальнобойные" трейлерные перевозки,  руководитель
группы,  "оседлавший"  видеосалоны,  казино,  сеть  ларьков,   торговавших
видеокассетами и, наконец, "хозяин" сутенеров,  гостиничных  и  вокзальных
проституток. По Питеру и Екатеринбургу - та же картина: и застреленные,  и
раздавленные на шоссе - главари формирований, действовавших еще недавно на
уровне обычного рэкета. Что-то складывалось в некую систему: интересы всех
покойников не пересекались, они "работали" в разных сферах, все восемь  за
последних   полтора   года   поменяли   "профессии",   начали    подминать
госпредприятия, корпорации, банки.  Так,  один  контролировал  места,  где
скапливается "утиль" отслужившей свой  век  радиоэлектроники:  микросхемы,
микроплаты  и  другие  детали,  содержащие   золото,   платину,   серебро,
поступающие после списания, как лом, на аффинажные производства  и  заводы
спецплавок: он установил контакт с небольшой частной  американской  фирмой
"Электроник  менеджмент  ЛТД",  обладающей  более  высокими   технологиями
очищения драгметаллов. Два других, найденных в его  машине,  "работали"  в
других сферах; "линия  судьбы"  питерских  и  екатеринбургских  покойников
довольно  плотно  во  всех  поворотах  совпадала   с   трансформациями   в
деятельности их трех московских "коллег".
     Далее,  изучая  оперативно-следственные   материалы,   Зуйков   узнал
следующее: на трупах москвичей отсутствовали следы борьбы,  сопротивления,
смерть наступила между часом и четырьмя ночи. Свидетелей найти не удалось.
Ни в тканях, ни в крови, ни в моче  не  обнаружено  присутствие  токсинов.
Остановка сердца - и все. Но на полу в  машине  найдена  маленькая  пустая
ампула с синей надписью по-латыни "Цинтобулин", а в правой  сжатой  ладони
сидевшего  за  рулем  -  пятимиллилитровый   шприц.   Зуйков   знал,   что
"цинтобулин" - новейший синтезированный наркотик, встречающийся  в  России
еще крайне редко, его привозят с Запада, он безумно дорог. Полкубика  его,
введенного даже не в вену, а подкожно, оказывает сильнейшее  наркотическое
действие. Передозировка ведет к мгновенной смерти.
     Посмертное  дактилоскопирование  всех   троих   идентифицировало   их
личности, поскольку они были в разные годы и не  однажды  судимы.  Никаких
сторонних отпечатков пальцев не обнаружено. В локтевых изгибах левой  руки
каждого - след от укола иглы. Официальное следствие склонялось  к  версии:
смерть от  передозировки  наркотика.  Самая  удобная  версия,  дело  можно
быстренько свернуть, Зуйков не осуждал тех,  кто  торопился  закрыть  дело
почти одновременно с похоронщиками, закрывшими гробы крышками - уж  больно
досадили  покойнички,  а  общество  не  испытывало  к  ним  ничего,  кроме
ненависти...
     Но  Зуйков  не  поленился  поразмышлять   над   кое-чем   и   кое-что
сопоставить. По данным западных криминалистов  и  судебных  медиков  следы
"цинтобулина" в крови, моче и тканях можно обнаружить  даже  спустя  75-80
часов. Исследования крови, мочи и тканей находившихся в машине проводились
гораздо раньше - через двое суток, однако следы  "цинтобулина"  обнаружены
не были. Знал Зуйков: в случае передозировки "цинтобулина" смерть от  него
похожа на  смерть  от  цианидов,  -  мгновенная  остановка  сердца,  этому
предшествует обильная рвота. Коврики же в  машине  были  абсолютно  чисты,
следы каких-либо цианидов в организме отсутствовали. Что  же  они  укололи
себе такое? И тут  Зуйков  наткнулся  на  "мелочь",  которую  следователь,
ведший дело, либо не заметил, либо не захотел заметить, дабы  списать  все
поскорей на  удобную  версию  "смерть  от  передозировки  наркотиками".  В
отрочестве один из покойников случайно куском бутылочного стекла искалечил
себе кисть правой  руки;  в  результате  тяжелая  контрактура,  пальцы  не
сгибались, нарушение трофики, они как бы усохли, он  даже  есть  и  писать
приучился левой рукой, со временем став  устойчивым  левшой.  След  же  от
укола иглы у него обнаружен в локтевом изгибе левой руки. Но не мог левша,
да и не стал бы, брать шприц в правую, чтобы уколоть в левую, он бы  делал
все наоборот! Значит кто-то вложил ему в правую  искалеченную  кисть  этот
шприц после введения ему и его спутникам  смертельной  дозы  чего-то.  Все
сделано профессионально, лишь эта одна ошибка, но о том,  что  тот  левша,
"исполнитель" мог просто не знать.
     Раздавленные на шоссе под Екатеринбургом в машине "аудио" три  высших
"авторитета" в последний год тоже обрели  более  "респектабельный"  имидж,
вторглись  в  легальные   государственные,   коммерческие   и   банковские
структуры, полюбовно разделив сферы деятельности.  Выглядело  внешне,  как
обычное дорожное происшествие. В крови  погибших  алкоголь  не  обнаружен.
Правда, в ту же ночь пост ГАИ, находившийся  в  пятнадцати  километрах  от
места происшествия, зафиксировал  проехавший  в  том  направлении  тяжелый
"Урал", в кабине сидело двое в военной форме  -  в  пятнистых  камуфляжных
куртках. Ночь была тихая, спокойная, шоссе пустынное, старшина ГАИ записал
регистрационный номер машины - он оказался армейский, принадлежит  "Уралу"
из автобата. Однако выяснилось и другое:  "Урал"  этот  был  закреплен  за
солдатиком, убывшим в десятидневный отпуск к родителям в Читу за  три  дня
до происшествия; более того, на второй день после его отъезда с машины был
для ремонта снят двигатель, он висел на талях в авторемонтной  мастерской.
Ни следов удара, ни царапин, ни свежей покраски на "Урале" не обнаружено.
     Командир взвода, старшина и командир автороты свидетельствовали,  что
с момента отъезда солдатика в отпуск, никто за руль его машины не садился.
Каждый, кто был в карауле в ту ночь, утверждал,  что  ни  одна  машина  за
железные ворота автопарка  не  выходила.  И  только  семнадцатилетний  сын
майора и его дружок-ровесник, отправлявшиеся на ночную рыбалку и жившие  в
военном городке, слышали, как в  ночной  тишине  вдруг  заревел  двигатель
"Урала" (а то, что это был "Урал" они не сомневались,  всю  жизнь  прожили
рядом с автопарком, умели  различать  двигатели),  -  так  вот  этот  рев,
раздавшийся в автопарке, прокатился затем по улице в  сторону  шоссе,  где
постепенно затих.
     Третий - питерский случай, когда два "авторитета" были  застрелены  в
машине, найденной в лесу недалеко от Луги, выглядел  несколько  проще:  по
две пули в голову каждого. Один из убитых последний год занимался тем, что
"переадресовывал" грузовики с оборудованием и железнодорожные платформы  с
лесоматериалами государственного назначения по другим, нужным ему адресам;
другой держал под контролем перегрузку "левой" рыбы с отечественных  судов
на суда, ходившие под  польскими  и  немецкими  флагами...  Четыре  точных
выстрела с близкого, как определили баллистики, расстояния. Но не  найдено
ни одной гильзы. Машину с убитыми нашли грибники. Убийство произошло между
часом ночи и четырьмя утра. Никаких следов борьбы, сопротивления,  никаких
свидетелей.
     Заключив все три случая в некую общую рамочку по  схожести  отдельных
деталей, Зуйков интуитивно ощутил некую связь между убийствами: во-первых,
разброс во времени минимальный, все подряд -  в  Быково,  под  Лугой,  под
Екатеринбургом, - все  в  течении  трех  дней;  во-вторых,  все  -  ночью;
в-третьих, без следов борьбы и сопротивления со стороны  жертв.  Походило,
что  режиссировала  опытная   и   надежная   рука.   Некоторые   "проколы"
свидетельствовали скорее не о  промахах  или  ошибках  исполнителей,  а  о
возможности пренебречь ими. Это не напоминало "разборки",  они  происходят
не так, при них обычно присутствуют  охранники,  кто-то  из  кодлы  рангом
пониже.  А  тут  -  все  восьмеро  -  "авторитеты",  как   свидетельствуют
оперативные данные, не конфликтовавшие  между  собой.  Кто  это  свел  их?
Зачем? Почему они так легко, без охраны прибыли к месту своей  гибели?  На
эти вопросы ответов у него не было,  он  исключил  случайность  внутренней
схожести этих убийств. И сейчас вспомнил, что подобное началось месяца три
назад, как корь в детском садике - вспышкой с одинаковыми  симптомами.  Но
тогда Зуйков не придал этому значения, не углядел системы, поскольку драки
между "авторитетами" были вне  его  служебных  интересов.  Сейчас  же  все
обрело логику, суть которой он еще не понял...
     После полудня он отправился к начальству.
     - Разрешите? - полковник Зуйков приоткрыл дверь.
     - Входи, Антон Трофимович, - на генерале была форма, к чему Зуйков не
привык, оба они надевали ее крайне редко. -  Ходил  на  одно  мероприятие,
велено было явиться при  лампасах,  -  как  бы  поняв  удивление  Зуйкова,
объяснил генерал. - Садись, коль пришел. Соскучился? Вчера вроде  виделись
и все с тобой обсудили. Стряслось что?
     - Ничего такого... Вот это сводка по смертям и  убийствам,  -  Зуйков
вынул  из   папки   несколько   схваченных   скрепкой   страниц,   забитых
специфическим компьютерным шрифтом.
     Не  особенно  вчитываясь,  генерал,  как  говорится,   по   диагонали
проскользнул по страницам и возвратил Зуйкову с вопросом:
     - Ты на  кой  черт  принес  мне  эту  литературу,  Антон  Трофимович?
Бытовщина, бандитские "разборки", - не наше с тобой дело. Этим  есть  кому
заниматься. У тебя что, избыток свободного времени?
     - В общем нынешнем криминальном потоке оно вроде бы и не  выделяется,
однако выпирает некая новая  особенность.  География:  как  и  три  месяца
назад, опять крупные города, прошлые разы Москва, Владивосток,  Краснодар,
нынче опять Москва, теперь уже и Питер, Екатеринбург.
     - Ну и что? Наиболее криминогенные точки. Экая новость!
     - Жертвы - только главари. Они и раньше выясняли отношения с пальбой.
Но не так, обычно с шумом, в присутствии охраны, "коллег". Тут же - ни  по
одному случаю никаких свидетелей! Следствие ведется вяло, мол,  зацепиться
не за что, впечатление, будто эти дела обречены стать "висяками".
     - Откуда ты так осведомлен?
     - Попросил кое-кого.
     - Зря отвлекаешь людей. Не наши  это  заботы,  Антон  Трофимович,  не
наши. Своего дерьма хватает. Ну идет дележ самых  жирных  кусков,  грызня,
вот они и убивают друг друга, - генерал пожал плечами.  -  От  меня-то  ты
чего хочешь?
     - Просто исповедуюсь, - засмеялся Зуйков.
     -  А  по-моему,  хитришь.  Смотри,  не  вляпайся,   не   заедайся   с
прокуратурой.
     - Постараюсь... В связи с этим хочу побеседовать с одним человеком.
     - А именно?
     - Лет двенадцать назад вел я дело. Краешком в нем, маленьким эпизодом
проходил некто Оленич Игнатий Егорович. "Вор в законе". Поскольку  главные
фигуранты шли по нашему ведомству, Оленич мне был не интересен и не  нужен
и его отделили. Благодаря этому он получил всего два или три года, был мне
страшно благодарен, даже позвонил, когда отсидел: "Начальник, я  у  вас  в
долгу, что не сунули меня в это групповое хозяйственное дело". А сроки  по
нему  звучали  внушительно:  по  десять,  пятнадцать  лет.  Хочу   с   ним
встретиться, если, конечно, он еще жив и не в зоне.
     - То, что ты настырный, знаю давно. Но тут ей Богу зря будешь  терять
время. Пусть эта шпана стреляет друг друга.  Туда  им  и  дорога.  Что  ты
хочешь тут выловить для нас?
     - Просто любопытно. Донимает, - слукавил Зуйков, вставая...
     Он шел по коридору к себе, что-то вспомнив, улыбнулся.  С  человеком,
чей кабинет сейчас покинул, Зуйков был знаком лет двадцать,  и  не  просто
знаком, даже гулял у него на свадьбе, всегда были на "ты", но один из них,
поднявшись на пару ступеней повыше, легко сохранил  это  "ты",  другой  же
вынужденно поменял на "вы", как бы дистанцируясь и давая этим понять,  что
никогда не  воспользуется  их  прежними  отношениями  и  доверительностью.
Сперва  генерала  это  покоробило,  хотел  было   попенять   Зуйкову,   но
воздержался; могло показаться фальшивым. Вскоре оба  привыкли,  не  придав
этому особого значения,  поскольку  их  расположение  друг  к  другу,  как
профессионалов и просто людей, сохранилось, даже укрепилось со временем...
     Зуйков не все  сказал  генералу,  умолчал  не  из  какого-то  тайного
расчета, а как бы воздержался от  непроверенного  лишнего...  Года  четыре
назад затеял Зуйков  ремонт  квартиры,  понадобился  плиточник  облицевать
туалет и ванную. Ему порекомендовали хорошего мастера - не волынщик, аванс
вперед не  требует,  а,  главное,  непьющий.  Зуйкову  дали  его  телефон,
фамилию, имя и отчество: Оленич Захар Егорович.  Созвонился,  договорились
на субботу. Пришел. Осмотрел ванную,  туалет,  распаковал  три  коробки  с
плиткой, отобрал несколько  штук,  стал  прикладывать,  примерять  одну  к
другой торцами, покачал головой:
     - Хреновая плитка, подгонять, шкурить придется. Чья?
     - Болгарская.
     - Оно и видно.
     - Возьметесь? - спросил Зуйков.
     - Чего уж...
     Договорились о цене, сроках. Зуйков под конец возьми и спроси:
     - Захар Егорович, я знавал одного Оленича, Игнатия Егоровича.  Уж  не
родственник ли ваш?
     - Братан родной, - чуть нахмурившись, ответил плиточник. - Старший.
     - Как он? Где? - осторожно спросил Зуйков.
     - В больнице.
     - В тюремной?
     - В нормальной.
     - Вот как... Что же с ним?
     - Почки... Знали его по старой его жизни?
     - Знал. Давно он на воле?
     - Уж два года.
     - Совсем.
     - Вроде совсем. Завязал. Даже женился.
     - Как же удалось? - удивился Зуйков. Он знал, что  Игнат  Оленич  был
знаменитым "вором в законе",  коронованным  в  свое  время  на  "сходняке"
единогласно, поскольку подходил по всем параметрам: не имел  ни  прописки,
ни семьи, не служил в армии, никогда не  работал,  на  воле  жил  скромнее
монаха, никогда не брал в  руки  оружия,  не  признавал  насилия.  Он  был
многолетним  собирателем  и  безупречным  хранителем  "общаков",   которые
выделялись только на то, чтобы "греть" зоны, платить адвокатам,  продажным
ментам, поддерживать тех, кто выходил на волю, отбыв  срок  и  их  родных,
когда они вновь уходили в зону. Знал Зуйков, что завязавший "вор в законе"
- уже не жилец, такое "сходняк" не прощает.
     - Как же ему все-таки удалось завязать? - еще раз спросил  Зуйков.  -
Это же у них запрещено, смертью карают.
     - Через четыре месяца, как "завязал" письмо ему  прислали,  по-ихнему
"маляву", велели приехать на "сходняк" в Киев. Не поехать  было  нельзя  -
убьют. А поехать - тоже безнадега, не простят. Ну, попрощался он со  всеми
нами, с батей, со мной, с сестрой,  и  отбыл.  А  через  неделю  вернулся.
Живой, слава Богу. Только и сказал: "Отпустили. Баста". И больше  про  это
разговоров не допускал...
     Придя с работы, Зуйков полистал телефонный справочник, заведенный для
адресов и телефонов различных мастерских, знакомых  слесарей,  электриков,
ближайших магазинов  бытовой  химии,  нашел  домашний  телефон  плиточника
Захара Оленича. Позвонил. Ответил детский голос.  Зуйков  попросил  Захара
Егоровича, девочка крикнула:
     - Папа, тебя!
     - Слушаю, - взял трубку Захар Оленич.
     - Здравствуйте, Захар Егорович. Это Зуйков, если помните.
     - Помню.
     - Как дела у брата?
     - В больнице он.
     - Опять?
     - Да. Обследуется, что-то вторая почка забарахлила.
     - Я бы хотел с ним повидаться. Возможно это? - спросил Зуйков.
     - Передам ему, как увижу. Телефона у него нет, а живет в Тропарево. В
воскресенье буду у него в больнице.
     - Хорошо. Я дам вам свой домашний и рабочий телефоны...
     Старший Оленич позвонил через три недели:
     - Мне бы Антона Трофимовича, - сказал тихим голосом.
     - Я слушаю, - ответил Зуйков.
     - Это Игнат Оленич. Вы просили, чтоб объявился.
     - Просил, Игнатий Егорович, спасибо, что отозвались.
     - Что это, Антон Трофимович, на "вы" меня величать стали?
     - Сподручней так, - засмеялся Зуйков. - Звоните-то откуда?
     - Из автомата в больнице.
     - А в больницу с чего залегли?
     - Позапрошлый год почку вырезали. А теперича вторая забарахлила. Рак.
В  онкологии  лежу.  Так  что  ежели  чего  от  меня   надо,   приезжайте,
поторопитесь.
     - Надо, Игнатий Егорович. Посоветоваться хочу. В какой больнице-то?
     Оленич назвал...
     Купив килограмм хороших яблок  и  коробку  конфет,  Зуйков  поехал  к
Оленичу. Поднявшись на нужный этаж,  нашел  палату  и  попросил  медсестру
вызвать Оленича. Тот вышел в коричневом  застиранном  байковом  халате,  в
шлепанцах на босу ногу. Встреть его нынешнего где-нибудь на улице,  Зуйков
не узнал бы,  во-первых,  не  виделись  много  лет,  во-вторых,  уж  очень
изменился  Оленич  -  из  крепкого  жилистого  мужика,  почти  всю   жизнь
проведшего в  тюрьмах  и  зонах,  превратился  в  сухонького,  тщедушного,
сутулого  старика  с  запавшими   щеками   странного   сероватого   цвета,
отбивавшего желтизной. "Сколько же ему? - прикидывал Зуйков.  -  Наверное,
годов пятьдесят семь-шестьдесят".
     - Что, уполовинился Игнат? - спросил  Оленич,  все  поняв  по  глазам
Зуйкова. - А вы ничего, в порядке. Присядем?
     Они сели в залоснившиеся кресла, стоявшие в небольшом холле.
     - Вы-то как, Антон Трофимович? Все воюете? Трудно нынче?
     - Трудно, - кивнул Зуйков. - Что врачи-то говорят?
     - А ничего. Обследуют.
     - Как "завязать" удалось? - спросил Зуйков.
     - Отпустили умирать на воле.
     - Умирать не спешите, туда еще никто не опоздал.
     - И то верно.
     Зуйков понимал, что даже уйдя из воровского мира,  информацию  оттуда
Оленич иногда получал, где-то хоть и  случайно  с  кем-нибудь  из  прежних
дружков, а встречался, иначе не бывает.
     - Значит трудно нынче? - опять спросил Оленич. - Вы  ведь  из  другой
парафии, мы-то вам зачем?
     - Иной замес пошел, Игнатий Егорович, хоть "выпечка" из  него  не  по
нашему вкусу. Но что поделать, кривись, не кривись,  а  жевать  и  глотать
служба обязывает.
     - И в чем же ваша нынешняя забота? - спросил Оленич. - Я ведь и вашим
помощником никогда не был, и "уголовке" в былые времена не угождал.
     - Я не за угодой пришел, а как к оценщику в комиссионку.
     - Что ж, выкладывайте товар.
     - Дело вот какое... Пошли странные убийства. Только недавно восьмерых
"авторитетов"  завалили,  -  и  довольно  подробно  рассказал  Оленичу   о
происшедшем в Быково, в Луге, под Питером, в  Екатеринбурге,  о  некоторых
убийствах и странных смертях  бандитских  "авторитетов"  во  Владивостоке,
Кемерово, Краснодаре, Тольятти. Всего же за последние полгода на тот  свет
отправилось  около   тридцати   пяти-сорока   "авторитетов"   при   схожих
обстоятельствах.
     -  Вы,  Антон  Трофимович,   по   профессии   должно   быть   человек
внимательный, - после  паузы  заговорил  Оленич.  -  Так  вот  среди  всех
покойников - ни одного вора, тем более ни одного "вора в законе", а только
бандитские "авторитеты", молодые  "спортсмены",  вылупившиеся  из  рэкета.
Делиться  ничем  не  желают,  из-за  них  "общак"  мелеть  стал.   Мы   их
предупредили, и они знают: в зонах власть наша, и их там не празднуют, так
что ежели загремят туда, за их жизнь никто  не  даст  старого  пятака,  за
какой мы прежде в метро ездили. Подмять их нам надо было,  покуда  они  не
учинили беспредел по всей России. Однако нас упредили, как видите.
     - Кто?
     - Политика.
     - Как понимать, Игнатий Егорович? - спросил Зуйков.
     - Сперва "спортсмены" наезжали на теневиков,  заглотали  кооперативы,
частную торговлю. Потом взялись за тех, кто занимается легальным бизнесом.
     - Так что это, "разборки" за сферы влияния? Политика-то при чем?
     -  Не  "разборки"  это,   Антон   Трофимович.   "Разборки"   идут   с
шумом-треском - трах-бабах! - гвалт стоит, вся Москва  слышит.  И  как  ни
держи в секрете, что банда какого-то Васьки готовит  "разборку"  с  бандой
Степки,  все  равно  слушок  загодя  дойдет,  просочится,  что   "ответка"
готовится. А то, про что вы рассказали - втемную  проходит,  тихо,  только
потом все эти "спортсмены" ахают. До того, как в больницу залег, явился ко
мне один их "авторитет", с поклоном, с улыбочкой, сука, приполз.  Говорит:
"Помоги разобраться, Егорыч, ничего понять не можем, "валят" наших  одного
за другим, но не по-нашему". Я толкую этому придурку:  "Предупреждал  вас,
подавитесь, потому как поперли вы на саму власть, на тех,  кто  всю  жизнь
нами правил и сейчас в силе, государство  это  ихнее,  и  не  уступят  вам
ничего. Сидеть бы вам тихо, сосать сиську из ларьков,  кооперативчиков,  а
вам, сучатам, нефть понадобилась, печки-домны, леса да недра. А вышло, что
не по Сеньке шапка, потому как не в этот карман заглянули, главные хозяева
жизни терпели вас, покуда из прихожей вы без спросу не полезли в  парадные
покои. Вот и приняли они решение извести вас, приговорчик  вынесли:  вышка
без следствия и суда...". Так и сказал ему, ушел чесать  затылок.  А  вот,
кто в исполнение приводит, тут, Антон Трофимович, я без понятия, кумекайте
сами, больно уж мастеровито сработано, без шума. Это не просто "заказные",
хотя сперва я подумал про Артура.
     - А кто это Артур?
     - У вас связь электронная, всякая техника, у нас попроще, -  с  языка
на язык, с воли в зону, из зоны на волю, но тоже быстро и надежно.  Так  и
прошел у нас слушок про какого-то Артура, что принимает  "заказы".  Только
достать вам его трудно будет - в Риге он живет... Просьба у  меня  к  вам,
Антон Трофимович: про то, что исповедовался вам...
     - Не беспокойтесь, все останется между нами.
     - Все же своей смертью помереть хочу.
     - Я понял...
     Зуйков уходил по больничному коридору к лифту и думал  об  услышанном
от Оленича. Кое-что он и  сам  понял  еще  до  встречи  с  ним.  Тот  лишь
подтвердил  некоторые  предположения.  Убивали  не  "воров  в  законе",  а
бандитских "авторитетов". Первые  презирали  вторых,  как  сказал  Оленич,
"вылупившихся из  рэкета",  за  кровавый  след,  тянувшийся  за  ними,  за
пренебрежение  законами  воровского  мира,   кои   сложились   за   многие
десятилетия. И когда Оленич произнес "тут  политика",  Зуйков  понял:  это
действительно  не  "разборки",  просто  начался   стратегический   отстрел
"незаконнорожденных", полезших без позволения "во дворянство", не  имевших
ни наследственных прав на государство, ни первородства;  а  проще:  высшие
мафиозные кланы номенклатуры - бывшей, но сохранившей власть и  при  новой
власти - решили загнать "авторитетов" обратно в их "резервацию", поставить
на место, поскольку те потянулись к жирным государственным кускам, а это -
табу, ибо тут  политика,  под  которую  нужны  сотни  миллиардов.  Но  кто
исполнитель? Интуитивно (а интуиция считал Зуйков - это неосознанный опыт)
он теперь мог предположить: работали профессионалы, скорее всего ушедшие в
запас офицеры из разных групп особого назначения - аккуратные,  спокойные,
надежные; умевшие все парни из бывшего КГБ и ГРУ. Другим бы  не  доверили.
Понимал Зуйков масштабы  и  уровень  затеи,  находившейся,  возможно,  под
полулегитимным  прикрытием  "небожителей",  начавших  убирать   с   дороги
возникшую вдруг помеху, раздражавшую, как комары на рыбалке в самый разгар
клева, когда только и надо, что подсекать...
     Придя к такому выводу, уразумел Зуйков, что сообщать  генералу  этого
не будет, дабы не ставить его  в  неловкое  положение,  поскольку  тот  не
посмеет пойти к самому шефу, который лишь недовольно поморщится,  понимая,
что для  вторжения  на  этот  уровень  необходимо  осведомить  премьера  и
президента, имена-то могут "выскочить"  очень  громкие,  что  по  каким-то
высшим  государственным  соображениям  окажется  нежелательным.  Получение
такой информации поставит и их в щекотливое положение, вызовет раздражение
человеком, преподнесшим  им  "подарок",  и  потому  неизвестно  как  может
сказаться на его карьере. Тем более,  что  никаких  персонажей  Зуйков  не
знал, зацепиться не за кого и не за что, получались общие слова...
     Сочинив эту формулу, Зуйков сказал себе: "Держи это, Антон, в дальнем
закутке памяти. Может когда-нибудь пригодится, а не пригодится  -  черт  с
ним! Все это, слава  Богу,  за  пределами  твоей  компетенции.  Вот  когда
умирает странной смертью высокий государственный чин, убивают  банкира  из
солидного банка, члена Госдумы, или, упаси Господь, -  исчезают  твеллы  с
подлодки в Североморске, - тут, Антон, начальство само, не дожидаясь твоей
самодеятельности, так тебя взнуздает и заторопит, что не только ты, - сейф
твой в кабинете вспотеет..."
     О вышел на улицу, сел в машину, спросил у шофера:
     - От меня, наверное, больницей воняет... Там брат, такие запахи...
     - Нет, ничего, Антон Трофимович, - ответил шофер...



                    6. ВЫТЕКШИЙ ТОСОЛ. МОСКВА. СЕГОДНЯ

     Очень не хотелось Перфильеву лететь в Новороссийск.  Настроение  было
плохое: весть, сообщенная Желтовским об аресте Кнорре,  не  давала  покоя,
как и вопрос: почему вдруг Желтовскому прислали факс именно об  этом...  В
Новороссийске надо получить груз - машины от "Катерпиллера".  В  эту  пору
года, когда  дуют  несносные  ветры,  штормит,  сыро,  Новороссийск  будет
особенно неуютен... Но, что поделать...
     Полет из Риги в Москву прошел благополучно. Их встречал  на  "уазике"
человек, имени и фамилии которого они не знали, никогда прежде не  видели.
Но он сразу подошел к ним, сказал:
     - Звонил Артур. Как долетели?
     - Нормально, - ответил Мартин Виксне.
     - Поселитесь там же, где и в прошлый раз. Не забыли? Вот ключ.
     - Не забыли, - ответил Сергей Лащев. - Далековато.
     - А ты что хотел, в "Президент-отеле"? - человек бросил на него косой
взгляд. - В этом пакете стволы. Снаряжены, - сказал он,  передавая  пакет.
Затем протянул бумажку: -  Это  его  постоянные  маршруты,  график:  когда
выходит, когда приходит. Фамилию и имя помните?
     - Да, - ответил Виксне.
     - Я довезу вас до  Киевского  вокзала.  Оттуда  поедете  электричкой.
Сделать все нужно за два-три дня. Обратные билеты есть?
     - Есть. На самолет. Резервные - на поезд, - кивнул Виксне.
     - Когда закончите, стволы оставите в тайнике, где и в прошлый раз. Их
потом заберем. Туда же сунете и ключ от квартиры...
     Он довез их до вокзала. Электричкой было  ехать  всего  ничего  -  до
платформы  "Матвеевская"  пять  минут.  Жить  они  будут  в  однокомнатной
квартире некоей Насти, сорокапятилетней бабы с синюшным от пьянства лицом.
Квартиру эту она сдавала на сколько требовалось человеку,  приезжавшему  в
нужный момент из Москвы. Он платил ей хорошие деньги вперед, и  Настя  тут
же исчезала из своей квартиры надолго - было что пропивать.
     Три дня, как волки,  ждущие  на  знакомых  тропах  свою  жертву,  они
выслеживали человека, зная, когда и где он должен появиться, стерегли  его
утренний выход из дома, вечернее возвращение. Но ни разу он не попал в  их
поле зрения. Они занервничали, позвонили ему из автомата на дачу. Никто не
ответил, позвонили на городскую квартиру,  трубку  сняла  женщина.  "Он  в
отъезде, - сказала, - в командировке". - "А  когда  вернется?"  -  спросил
Лащев. - "Возможно, дней через десять.  А  кто  спрашивает?"  -  Но  Лащев
повесил трубку.
     Они занервничали, засуетились, зная нрав и правила Артура.  Позвонили
в  Ригу  доложить.  Человек,  выслушав  их,  сказал:  "Артур  в  больнице.
Позвоните через три дня..."
     - Билеты обратные у нас пропадут, - сказал рябой Лащев.
     - За хорошие бабки достанем новые. Не в этом дело, - ответил  Виксне,
задумавшись.
     - Сука!
     - Кто?
     - "Клиент" наш. Куда же он умотал?!
     - И не доложил тебе?
     - Что если нам прошвырнуться в Ростов? "Снимем" тут хорошую  "тачку",
как в прошлый раз в Новгороде. Загоним ее армянину в Ростове.
     - До звонка Артуру?
     - Нам звонить ему, как сказано, через три  дня.  "Возьмем"  тачку,  и
пока "Колбаса" сделает новые номера и техпаспорт, как раз  и  пройдет  три
дня. И еще остается целая неделя, покуда наш  "клиент"  вернется.  За  эту
неделю сгоняем в Ростов.
     - А если Артур узнает? Ты забыл, что в прошлый раз было?
     - Как он узнает?..
     - А тогда, как узнал? Кто-то из его псов настучал. Он тогда  орал  по
телефону: "За самоволку солдата - на губу. В нашем  деле  за  самоволку  -
пуля в затылок".
     - Тварь он.
     - А ты ему это скажи.
     - Ага, скажешь... Так как решим?
     - Ладно, "берем" тачку...


     Прапорщик клял людей, делавших машину, за рулем которой сейчас сидел.
Взял отпуск, гнал из Астрахани  в  Вологду.  Остановился  на  заправочной,
открыл капот и увидел, что в бачке почти нет тосола, вытек.  Купил  с  рук
литр тосола за сумасшедшие деньги. Дотянуть бы до Москвы.
     Подгадал так, что  к  станции  техобслуживания  подкатил  за  час  до
рабочего дня, стал в очередь. Затем оформил у диспетчера  бумаги,  отыскал
слесаря-моториста, которого ему назвали - Брустина Мишу, - и,  дождавшись,
загнал свою белую "семерку" в модуль.  Тут  уже  было  полно  машин,  одни
стояли  на  подъемниках,  другие  с  толстыми  шлангами   на   глушителях,
уходившими куда-то в подземелье, третьи над  ямами,  где  меняли  масло  в
мосту и коробке передач. Шум от работы двигателей и  звона  металла  висел
под высокими сводами модуля.
     - Что у вас? - спросил Брустин, вытирая ветошью руки.
     - Радиатор подтекает. Как останавливаюсь, так тосол и капает.
     - Сколько лет машине?
     - Да всего год!  Намаялся  с  нею  с  самого  начала:  два  тахометра
поменял, все время летели предохранители зажигалки, на пятисотом километре
полетел генератор.
     - Сколько прошла?
     - Восемнадцать тысяч.
     - Вы не единственный страдалец, - сказал Миша. - Они все  время  брак
гонят, а мы мудохаемся... Откройте капот, заведите...
     Расстелив  большую  белую  тряпку  на  крыле,  Миша   склонился   над
двигателем. Прапорщик стоял рядом. Мотор работал на холостых.
     - Это не радиатор течет, - наконец  сказал  Миша,  вытаскивая  голову
из-под капота. - Наклонитесь, послушайте, - позвал он.
     - Ничего не слышу, - признался в своем невежестве прапорщик.
     - Подшипник помпы свистит, а тосол гонит через его сальник.  Понятно?
Менять надо.
     - А отчего так? Новая ведь!
     - На шкив гляньте. Восьмерит, вон как бьет! Шкив погнут,  бракованный
на заводе воткнули. Вот он и долбал помпу.
     - Что же делать? - растерянно спросил прапорщик.
     - И шкив менять. Прежде всего.
     - Мне же в Вологду сегодня выехать надо!  -  посетовал  прапорщик.  -
Постарайся, сделай, браток.
     - Как повезет, - пожал плечами Миша, оглядывая салон машины, отмечая,
что все там  прибрано,  ничего  лишнего,  красивые  итальянские  чехлы  из
искусственного велюра, красные с черными  полосами,  один  чехол,  правда,
высоко на спинке переднего сиденья явно прожжен - темнела дырка размером с
три копейки, обведенная  спекшейся  тканью.  "Курильщик  какой-нибудь",  -
подумал Миша.
     Прапорщик тем  временем  вторыми  ключами,  висевшими  на  элегантном
фиатовском брелке, открыл багажник, достал разбухший  целлофановый  пакет,
сказал:
     - Браток, сделай до обеда... Возьми, - протянул  Мише  пакет,  -  лещ
копченый... Ты мастери, а я побегу. К сватам заскочить  надо,  потом  сюда
вернуться, а перед отъездом еще в  "Детский  мир",  в  ЦУМ  поспеть,  жена
долгий список дала... Я ведь чего  в  Вологду?  Дочка  там  живет,  родила
внука. Без подарков не явишься. - Он  положил  пакет  с  рыбой  на  заднее
сиденье.
     - Ладно, иди выписывай заказ-наряд, - сказал Миша.
     Пока прапорщик оформлял заказ-наряд, Миша засунул под машину  большое
корыто, куда обычно сливал тосол и увидел, что погнут  "фартук".  Вернулся
прапорщик.
     - На, - отдал он Мише бумаги.
     - Где "фартук"-то погнул? - спросил Миша,  сидя  на  корточках  перед
корытом.
     - Кусок рельса торчал, я не заметил, зацепил... Так я  побегу?  Когда
мне быть?
     - К трем... Ключи оставь.
     - Они в замке. А вторые у меня...
     С "семеркой" прапорщика Миша управился к обеду. Отогнал ее в закуток,
запер, сунул ключи в карман и  после  обеда  принялся  за  другую  машину.
Прапорщик вернулся не к трем, а около четырех, запыхавшийся, взмокший.
     - Ну что?! - спросил он Мишу.
     - Готова. Можешь ехать.
     В это время по громкой связи объявили:
     - Механик Брустин, зайдите к начальнику смены, вас к телефону.
     - Побегу, - сказал Миша.
     - Ты надолго? - спросил прапорщик.
     - Не знаю.
     - Ждать не могу... Спасибо, браток!..
     Миша вышел из цеха, направился в каморку начальника смены.  На  столе
лежала телефонная трубка.
     - Тебя, - сказал начальник смены. - Ким Валеев.
     - Привет, Ким, - придерживая трубку плечом, Миша стал  закуривать.  -
Что стряслось?
     - Слушай, Мишок, отработай завтра и в субботу и мою смену. Понимаешь,
кореш, с которым тянул срочную, женится.
     - Ну, а я причем? Хочешь заменить его в первую брачную ночь?
     - Живет он в Рязани. Не поехать на свадьбу не могу. Я потом отработаю
за тебя.
     - Это понятно... Хрен с тобой, езжай. Привези со свадьбы сладенького,
кусок хорошего торта... Будь здоров, - он повесил трубку...
     Отъехав от СТО километра четыре, прапорщик хватился, что вторая  пара
ключей осталась у Миши. Глянул на часы, понял, что времени  в  обрез:  еще
надо в "Детский мир" и ЦУМ, а возвращаться  за  ключами,  тогда  уж  точно
никуда не поспеет. И послав эти ключи куда подальше, успокоил себя, что на
обратном пути из Вологды в Астрахань заедет и заберет ключи...


     Мише  Брустину  было  тридцать  два  года.  Слыл  он   добросовестным
мотористом, к  нему  многие  старались  попасть,  была  у  него  уже  своя
клиентура. Он жил с отцом, мать два года назад умерла от рака,  так  и  не
дождавшись ни невестки, ни внуков - Миша был заядлый холостяк.  Отец  его,
Борис Сергеевич, инвалид войны второй группы, все еще работал там же, куда
пришел сорок лет назад в проектный  институт  энергосетей.  Начав  рядовым
инженером, на пенсию  вышел  в  должности  начальника  отдела,  Начальство
упросило его, опытного, знающего, остаться, придумали для  него  должность
"главный специалист". Заказов после развала Союза стало намного меньше,  и
институт работал вполсилы, некоторые отделы и службы "отдыхали" по 3-4 дня
в неделю. Так что у Бориса Сергеевича теперь  было  много  времени,  чтобы
тосковать по жене, предаваться воспоминаниям, обихаживать себя и  Мишу.  У
них всегда были хорошие отношения, теперь же, после смерти жены, отношения
эти стали еще нежнее, заботливей, доверительней, хотя внешне ни  отец,  ни
сын этого не подчеркивали.
     Так и жили они вдвоем в трехкомнатной квартире  на  Большой  Полянке.
Большую часть хозяйственных дел после смерти жены Борис Сергеевич взял  на
себя, в том числе и приготовление еды, Миша же обеспечивал  продуктами,  у
него был старенький "Москвич", что ускоряло этот процесс.  Машину  в  свое
время купил отец у коллеги, уезжавшего  в  Израиль,  сам  Борис  Сергеевич
пользовался ею редко, оформил доверенность на Мишу.
     Миша работал посменно. Если в  первую,  утреннюю,  то  ездил  на  СТО
"Москвичом", рано утром добираться городским транспортом стало невозможно;
когда же была вторая смена, ездил на метро  и  автобусом  -  на  работу  и
обратно, минуя час пик.
     Борис Сергеевич любил  сына  беззаветно,  с  той  силой  преданности,
которая к старости, сжатой одиночеством, направлена  на  одного  из  самых
близких - на дочь или сына, на жену или внука, внучку. У Бориса Сергеевича
был только единственный сын...
     В тот роковой день,  когда  прапорщик  менял  помпу  на  своей  белой
новенькой "семерке", Миша работал в первую смену. Был четверг...


     Белая новенькая "семерка" приглянулась им около ЦУМа. Они видели, как
из нее выскочил суетливый прапорщик, утер лоб и понесся в ЦУМ. По  номерам
определили, что машина иногородняя.
     - Видел этого провинциального лоха? - спросил рябой Лащев.
     - Видел, видел. Иногородняя в самый раз, - кивнул Виксне.
     Темнело быстро. Было ветрено, холодно.  Они  стояли  у  дверей  ЦУМа,
откуда гнало теплый воздух. Конец дня. Толчея. На  них  никто  не  обращал
внимания. Валил народ - кто домой, кто в магазины. Минут через  пять,  уже
сидя в "семерке", они осторожно выруливали, чтоб  не  задеть  стоявшие  по
бокам иномарки...
     По дороге из центра, возбужденные удачей, беседовали:
     - "Тачку" побыстрее надо скинуть с рук, - сказал Виксне.
     - Ты езжай к "Колбасе", чтоб навесил  новые  номера  и  сделал  новый
техпаспорт на мое или на твое имя. Я тем временем позвоню с  переговорного
в Ростов армянину, пусть приготовится.
     - Скажи, чтоб не рублями, а баксами.
     У метро рябой Лащев вышел из машины...


     Поздно  вечером  они  уже  сидели  в  квартире  в  Матвеевской,   ели
бутерброды и запивали кефиром.
     - Зачем ты "Колбасе" оставил "тачку"? - спросил Лащев.
     - Ничего, поездим городским транспортом. Так спокойней.  У  "Колбасы"
оказался пустой гараж, он загнал "семерку" туда. Послезавтра к полудню все
будет готово. Съездим и заберем. Предупредил,  чтоб  обязательно  забрали,
держать у себя не может.
     - Что-нибудь спрашивал?
     - Он никогда ничего не спрашивает. "Много буду знать, больше из  меня
и вытрясут", - это его любимая поговорка.
     - Много запросил?
     - Прилично. Ничего,  не  обеднеем.  Придется,  правда,  заскочить  на
какую-нибудь СТО, барахлит замок зажигания, не сразу заводится.
     - Может аккумулятор, клеммы окислились?
     - Нет, мы с "Колбасой" все проверили: клеммы, свечи, трамблер.  Точно
- замок. С неисправным замком в путешествие до Ростова нельзя пускаться...
Что армянин сказал?
     - Ждет... Эх, сейчас бы вместо этого коровьего пойла, - Лащев  кивнул
на стакан с кефиром, - удавить бы пузырек хорошего коньячка и к телке  под
бок!
     - Артур тебе впрыснет такого коньяка, что не  опохмелиться  назавтра.
Он насчет спиртного и баб особенно лютый. Помнишь, как сказал:  "Во  время
работы не смейте. Даже если пиво унюхаю, - самих затолкаю в бутылку, залью
сургучом, вставлю вашей телке между ног, а телку утоплю в Даугаве.  Будете
на дне вечно наслаждаться и бутылкой, и телкой".
     Обсудив все свои проблемы, спать они улеглись рано...
     Однако в Ригу звонить им не пришлось. Было около семи утра,  они  еще
дрыхли, когда задребезжал резкий звонок, аппарат с разбитым корпусом стоял
на полу, больше его в этой убогой комнате поставить было некуда, и  потому
звонок, резонирующий от досок, звучал особенно резко. Оба вскочили, словно
им прижгли пятки. Трубку схватил Мартин Виксне:
     - Кого нужно? - заорал.
     -  Не  кричи,  -  остудил  его  спокойный  голос.  В  трубке   что-то
потрескивало, слышно было плохо, звонили, видимо, с  переговорной.  -  Как
погода в Юрмале? - спросил голос. Это был пароль.
     - Штормит, - понял Виксне, отозвавшись ответным парольным словом.
     - Ничего, уляжется... Велено сидеть  и  терпеливо  ждать.  Если  надо
будет выйти  за  хлебом  или  молоком  -  по-одному,  кто-то  должен  быть
постоянно у телефона. Усек?
     - Да... Не совсем...
     - Ждите нашего звонка о возвращении клиента. Вам по Москве  болтаться
нечего.
     - Понятно, - наконец сообразил Виксне.
     - Все! - трубку повесили.
     - Кто звонил? - спросил рябой Лащев.
     Виксне прошлепал босыми ногами  до  стола,  взял  сигарету,  закурил,
сказал:
     - Плохо дело. Кто звонил - не знаю. Но приказ: из хаты не отлучаться,
а если отлучаться, то по-одному, второй должен сидеть при телефоне,  ждать
звонка про клиента, про то, когда он приедет.
     - Что же будем делать с "тачкой"?
     - Не знаю. Держать ее у "Колбасы" нельзя, не может он, велел забрать,
боится наверное.
     - А куда приткнем?
     - Найдем, - задумчиво ответил Виксне.
     - А толку? Исполним "заказ", - сразу рвать отсюда надо будет.
     - Еще бы! Только уйдем мы не из Москвы, а из  Ростова.  Понял?  После
"дела" махнем в Ростов на "тачке",  сбросим  ее  там  армянину,  а  оттуда
самолетом или поездом в Ригу.
     - Толково!.. Как думаешь, сколько армянин отвалит?
     - Куска за четыре "зеленых" сдадим...


     "Колбасой" его звали за постоянно багровое лицо с большим  ртом.  Был
он,  Глеб  Иванович  Сытников,  очень  хорошим  рихтовщиком,  мастером  по
кузовным  работам.  Много  лет  отпахал  на  СТО,  ушел  на  пенсию,  стал
частником,  имел  свою  клиентуру,  не  брезговал  и  опасной  работой   -
изготавливал  фальшивые  регистрационные   номерные   знаки,   к   ним   -
техпаспорта, чистые бланки их ему поставляли из Азербайджана, на  них  уже
стояли печати ГАИ разных городов СНГ, потому и номера он подгонял под  эти
печати, получались машины иногородними. Эту работу  для  москвичей  он  не
делал, только иностранцам  из  ближнего  зарубежья,  которые  приезжали  в
Москву на день-два и тут же исчезали в неизвестном для  него  направлении.
Его не интересовало, куда, как не интересовало, где  была  угнана  машина,
кто угонщики. Лишь  очень  узкий  круг  лиц  знал  его  адрес  и  характер
деятельности, остальные знали лишь, что он отличный специалист по кузовным
работам...


     Виксне приехал к нему в Беляево, как и было  велено,  после  полудня.
Рябой Лащев остался в Матвеевской дежурить при телефоне. "Колбаса"  вручил
ему техпаспорт на его фамилию с отметками о прохождении техосмотра, имелся
даже техталон,  все  чин-чинарем,  новые  номерные  знаки  были  чуть-чуть
"посечены" дорожными камешками,  царапинами,  умеренно  заляпаны  дорожной
грязью.
     Виксне остался доволен. Расплатился, пожали друг другу руки.
     - Заезжай при нужде... Да, вот что, замок зажигания  поменяй,  не  то
далеко не уедешь.
     - А где _л_у_ч_ш_е_ это сделать? - спросил Виксне.
     "Колбаса" назвал СТО, на которую можно подскочить, спросить электрика
Вову Будникова, он за двадцатку  "зеленых"  сделает  по-быстрому.  С  этим
Виксне и уехал...
     На СТО он попал уже около четырех. Разыскал электрика Вову - это  был
долговязый худющий малый лет тридцати  с  удивительно  длинными  красивыми
подвижными пальцами. Объяснив от кого он и какая забота,  Виксне  пообещав
ему двадцать баксов, сказал:
     - Сделать надо срочно.
     - Не получится, - ответил Вова.
     - Почему?
     - Склад на переучете. А у меня замка нет.
     - Достань, где хочешь. Вот тебе двадцатка,  на  еще  пятьдесят,  чтоб
достать замок. Такого не бывает, чтоб  на  СТО  не  нашлось  одного  замка
зажигания. Сними с какой-нибудь  "тачки",  потом  когда  откроется  склад,
поставишь.
     - Хрен с тобой, - поразмыслив и спрятав баксы в карман, Вова  сказал:
- Где машина?
     - На площадке перед мойкой.
     Они прошли к машине, Вова  повертел  ключом  раз,  другой,  третий  -
глухо. На четвертый раз завелась.
     - Иди оформляй наряд-заказ, машину я сам загоню в модуль. И в цехе не
торчи, жди за загородкой, - он кивнул на  огромную  застекленную  стену  с
дверью. - Там есть скамейка, столик с газетками, посиди, почитай.
     - Долго?
     - Пока не достану замок. Может и до вечера придется, -  сказал  Вова.
Электриком он слыл хорошим, башковитым, все дивились  его  длинным  ловким
пальцам. Был он, правда, плутоват, не  чист  на  руку,  знали,  ежели  что
плохо, без пригляда, лежит - упрет...
     - Сколько ей лет? - спросил Вова.
     - Лет? - вопрос был неожиданный, потому Виксне переспросил,  наморщив
лоб. - Пять, - выпалил он первое, что пришло на ум.
     - Что же это за пять лет всего 18 тысяч накрутил? Ну  и  ездун,  -  с
сомнением сказал Вова, понимая, что такие парни, как этот хозяин "семерки"
за неделю "наматывают" на спидометр по 18 тысяч.
     - Купил у одного инвалида, он почти не ездил... Ладно, пойду, не буду
мешать, - он вышел через узкую дверь в стеклянной  стене,  сквозь  которую
цех, как на ладони, не слышно было  его  шума  и  слов  переговаривавшихся
слесарей. Он видел, как Вова скрылся за узкой металлической дверью в конце
цеха, как второй  слесарь  -  невысокий,  плотный  в  черном  берете  туго
натянутым на крупную голову - стал кружить возле "семерки", открыл дверцу,
заглянул в салон, затем присев у передка, что-то осматривал под  бампером,
вытащил листок наряда-заказа, прижатый "дворником" к лобовому стеклу, стал
читать его, поднял капот, сунул голову к двигателю.
     "Что он нюхает?" - тревожно подумал Виксне.
     Наконец появился электрик Вова. Он вышел к Виксне.
     - Достал? - хмуро спросил Виксне.
     - Все облазил, поспрашивал, ни у кого нет. Я позвонил одному  корешу,
он  приторговывает  запчастями,  пообещал  ему  пятнадцать  "зеленых",  он
сказал, что через час-полтора  привезет.  Так  что  ждать  надо,  -  и  он
вернулся в цех, стал извлекать  с  белой  "семерки"  забарахливший  замок,
вытащив, отсоединил контакты, повертел в руках замок и поняв, что  ремонту
он не подлежит, швырнул в железный ящик для мусора.
     Минут  за  десять  до  перерыва  у  второй   смены   Миша   пошел   в
диспетчерскую.
     - Оля, - попросил он  девушку,  сидевшую  в  окошечке,  -  мне  нужны
позавчерашние заказы-наряды. Они еще у тебя?
     - Посмотри в этой папке, - подала она  ему  красную  папку.  -  Зачем
тебе?
     - Хочу кое-что проверить, я делал одну машину, помпу и шкив менял,  -
говоря  это,  Миша  листал  бумаги.  Наконец  нашел  то,  что  искал,   на
замусоленной  клочок  бумаги  переписал  фамилию   и   адрес   прапорщика,
регистрационный номер, номер двигателя. Затем ушел в столовую.
     С перерыва он вернулся пораньше, в цехе  было  пусто,  электрик  Вова
торчал еще в столовой, допивая чернильного цвета компот.
     Миша заглянул в белую "семерку", увидел пустое гнездо на месте замка,
пошарил в мусорном ящике, достал  старый  замок,  выброшенный  электриком,
вогнал в  него  ключ  зажигания  со  связки,  забытой  прапорщиком,  отпер
железную дверцу своей секции, где держал инструменты, кое-какие  запчасти,
положил на полочку замок, вместе  с  ключом,  бумажку,  на  которую  делал
выписки, снова запер дверцу и опять поднял капот "семерки",  посмотрел  на
номер двигателя. В это время вернулся электрик Вова.
     - Ты чего? - спросил он, увидев Мишу под капотом.
     - Да,  так,  полюбопытствовал,  -  сказал  Миша,  опуская  крышку.  -
Странно...
     - Что? - спросил Вова.
     - Да так, ничего...
     Но Миша не видел, как напряженно, со злым прищуром наблюдает  за  его
действиями сквозь стеклянную стену Виксне. "Что-то он больно  интересуется
машиной, - подумал Виксне, - то туда, то сюда сунется.  С  чего  бы?  Своя
работа стоит, а он тут суетится".
     Думал в это время  и  Миша.  Любой  слесарь  узнает  машину,  которую
ремонтировал даже неделю назад, это профессионально устойчивая память, как
у стоматолога, узнающего зуб, который  он  начал  лечить  пациенту  неделю
назад, хотя за это время перед его глазами  прошли  десятки  зубов  других
больных. Миша только проверял себя. И не ошибся; та  же  дыра  прожога  на
чехле у подголовника, тот же погнутый фартук,  тот  же  новенький  шкив  и
помпа, какие он поставил позавчера, наконец, ключ от машины прапорщика был
"родным" для замка, только что снятого  Вовой.  И,  самое  главное,  номер
двигателя совпадал с номером, указанным в заказе-наряде, который он только
что  проверил  в  диспетчерской.  Что  же   не   совпадало?   Всего   лишь
регистрационные знаки спереди и сзади.  У  прапорщика  были  астраханские.
Сейчас они были иные...
     Часа через два какой-то хмырь привез наконец новый  замок.  Поставить
его заняло у Вовы немного времени. К вящему облегчению обоих Виксне  щедро
расплатился с электриком Вовой, тот услужливо  выкатил  ему  "семерку"  за
пределы станции.
     Виксне закурил, сунул копию заказа-наряда в  кармашек  светозащитного
козырька, пальцы его  нащупали  шариковую  ручку  и  какую-то  бумагу.  Он
вытащил ее, зажег свет в салоне, развернул. Это была копия  заказа-наряда.
Прочитав его, Виксне понял главное: "семерку", в которой он сейчас  сидел,
позавчера делали на этой СТО: меняли помпу и шкив!  Теперь  Виксне  понял,
почему тот слесарь-механик в берете так вертелся возле машины,  заглядывал
то туда, то сюда. Ход размышлений Виксне сейчас был  почти  такой,  как  у
Миши, не доставало Виксне лишь одной-двух деталей: он не знал  о  погнутом
фартуке и о том, что у Миши имелись ключи к старому замку "семерки".  Дыру
прожога в чехле Виксне увидел сразу, когда угоняли "семерку",  слесарь  не
мог ее не запомнить, если заметил, когда ремонтировал машину. И  если  что
заподозрил, то наверняка сличит номера: и  двигателя,  и  регистрационные,
это несложно: поднять наряды-заказы... Плохо  дело...  Может  настучать  в
ГАИ, тогда из города выбираться будет рискованно, можно напороться...
     Отъехав немного, Виксне остановился у телефона-автомата,  позвонил  в
Матвеевскую. Трубку там даже не взяли, а мгновенно сорвали:
     - Кто?!
     - Чего орешь, не дергайся, это я. Не звонили?
     - Нет... Я не думал, что это ты. Как дела?
     - Как легла, так и дала, да кое-что и забрала.
     - Проблемы?
     - Быстро выскакивай, хватай любые колеса, езжай к Киевскому  вокзалу,
пройдись по набережной Шевченко, это два шага, там магазин "Филателия",  я
где-нибудь рядом приткнусь, буду тебя ждать.
     - А если позвонят?
     - Делай, что говорю! - Виксне повесил трубку.


     Вторая смена заканчивала работу в девять. Миша запер рабочую одежду и
инструменты в железный шкафчик, натянул куртку и пошел к выходу,  его  уже
ждал тоже закончивший смену мойщик  Рубен.  Было  холодно,  подмораживало,
прохожих почти не  видать,  схлынул  дневной  поток  машин,  время,  когда
возвратившись с  работы,  пообедав-поужинав,  люди  сидели  по  квартирам,
никого не тянуло на улицу, в неуютную  ноябрьскую  темень.  Ехать  Мише  и
Рубену было в разные стороны, автобусные остановки их были почти  напротив
друг друга.
     - Будь здоров, до завтра! - сказал Рубен и побежал через дорогу.
     - До завтра! - ответил Миша...
     В этот вечер Миша Брустин не вернулся домой с работы.


     Остывала в кастрюле картошка, сваренная Борисом Сергеевичем к приходу
Миши. На столе прибор, масло на  блюдце,  в  селедочнице  лоснились  жиром
ломти леща, одного  из  подаренных  Мише  прапорщиком,  сохла  на  тарелке
докторская колбаса.
     В двенадцатом часу  ночи  Борис  Сергеевич  Брустин,  поволновавшись,
пытался себя успокоить: "Поехал в какую-нибудь компанию, может  на  чьи-то
именины... Или к женщине..."  Такое  случалось,  но  всегда  Миша  звонил:
"Папа, ужинай сам, я сегодня не приду, заночую у приятеля,  там  маленький
сабантуй".  Борис  Сергеевич  сегодня  даже  обиделся,  почему   Миша   не
предупредил, что ночевать не приедет... За ужин  он  сел  один,  есть  уже
перехотелось, лениво жевал, отдавшись своим невеселым стариковским  думам,
одиноким, как и он сам...


     Они вернулись в  Матвеевскую  в  начале  второго  ночи.  Квартира,  в
которой они жили, находилась в стареньком двухэтажном флигеле,  за  ним  в
тупичке был захламленный двор с полуразрушенным домом, его снесли,  и  вот
уже год, как сюда никто не заглядывал, снесли  и  забыли,  а  возможно,  и
место было таким, что ни  у  кого  не  вызывало  интереса,  строить  здесь
что-либо, видимо передумали. В этом отчужденном дворе почти без риска  они
и поставили "семерку".
     Вернулись замерзшие, мрачные,  голодные.  Сели  ужинать.  Ели  молча.
Каждый о чем-то думал, и каждый понимал, что дума-то у них общая.
     - Нужно было, а иначе... - сказал наконец Виксне.
     - Это понятно, - хмуро ответил рябой Лащев.
     - Теперь заляжем "на дно". Будем ждать звонка.
     - Надо в Ростов позвонить  армянину,  сказать,  что  товар  есть,  но
задерживаемся.
     - Ладно, спать пошли. Больно уж тягостный день был.
     - Дай зажигалку.
     Рябой закурил, Виксне пошел в  туалет.  Через  пятнадцать  минут  они
погасили свет, улеглись...



                        7. ПОИСКИ. МОСКВА. СЕГОДНЯ

     Опыт вырабатывает стереотипы, которые становятся правилами для любого
следователя. Зуйков отправился к жене покойного Фиты на дачу.
     Невысокая полная женщина с осунувшимся белым лицом и красными от слез
глазами, она проводила его в большую, хорошо,  по-городскому  обставленную
комнату. Сели в кресла напротив друг друга.
     - Евдокия Федосьевна, я  вынужден  буду  задавать  вам  очень  разные
вопросы, так что вы уж извините, ежели какой-нибудь покажется бестактным.
     Она молча кивнула, потом растерянно спросила:
     - Почему он так сделал? Или это он... не сам?
     - Постараюсь все выяснить. Нужно время... Вы круглый  год  живете  на
даче?
     - Почти. Он любил тут  отдыхать.  Свежий  воздух,  лес.  Когда  бывал
свободен, ходил на прогулки и летом, и зимой.
     - А городская квартира?
     - Там поселились дети: сын,  невестка  и  двое  внуков.  У  них  есть
квартира, но далеко, метро "Сходненская".
     -  Как   чувствовал   себя   последнее   время   Анатолий   Иванович?
Настроение-то как?
     - Как обычно. Работал-то ведь  много.  И  у  себя  в  комитете,  и  в
Госдуме. Иногда бывал хмур, когда уставал очень. А так, как обычно.
     - Не жаловался на здоровье?
     - Нет, он был человек здоровый, слава Богу.
     - Не случалось ли, что Анатолий Иванович не ночевал дома?
     - Никогда! - резко ответила она. - Вы имеете в виду, что...
     - Имею.
     - У вас есть основания подозревать?
     - А у вас? - спросил Зуйков.
     - Нет, он был однолюб!
     "Милая ты моя, - подумал Зуйков. - Все мы однолюбы до первой подножки
хорошей ножки". Затем спросил:
     - В тот вечер, накануне случившегося, ничего  не  насторожило  вас  в
поведении Анатолия Ивановича?
     - Был молчалив, раздражителен, поужинал и сразу поднялся к себе.
     - Такое случалось прежде?
     - Иногда, когда он очень уставал.
     - Никто не звонил ему?
     - Поздно, кажется около одиннадцати, позвонили. Я  спросила  у  него,
кто это, он ответил, что Ада. Это его секретарша.
     - А потом он лег спать?
     - Нет. Сказал, что хочет подышать свежим воздухом и  вышел.  Вернулся
минут через двадцать. Я уже была в постели, читала.
     - Вы знали, что у него есть пистолет?
     - Нет. Никогда не видела, и он никогда не говорил.
     - Чем занимается ваш сын?
     - Он офицер. Военный переводчик с английского и немецкого.
     - А где он служит?
     Она назвала.
     - Какие между ними отношения?
     - Прекрасные. Они очень любили друг друга.
     - Евдокия Федосьевна, мне нужно осмотреть комнату Анатолия Ивановича.
Вы не подниметесь со мной?
     - Но она опечатана.
     - Я знаю...
     Это была небольшая уютная комната под самым чердаком.  Диван-кровать,
два кресла, письменный стол, пять полок с книгами,  Зуйкова  удивило,  что
две полки занимало пятидесятитомное издание всемирной детской  литературы,
на  остальных  -  разрозненные   издания:   Пикуль,   Булгаков,   словари,
справочники. Выборочно полистав книги, Зуйков присел  к  столу.  В  тумбах
стола с десяток  папок.  Зуйков  стал  листать  бумаги  в  них.  Это  были
документы - деловая переписка, копии приказов и постановлений  Совмина,  и
все - давнее, еще с тех времен, когда Фита по должности своей был связан с
заводами, где делалось разное оружие - от стрелкового  до  бронетехники  и
авиации. Ничего интересного Зуйков не  нашел.  В  столе  был  единственный
широкий выдвижной ящик. В нем Зуйков обнаружил: футляр с часами -  подарок
к   пятидесятилетию   от   какого-то   Евсения    Николаевича,    о    чем
свидетельствовала  гравировка  на   обороте,   судя   по   дате,   подарок
восьмилетней давности; еще один футляр,  в  нем  очень  красивая,  дорогая
авторучка "Пеликан" с золотым пером,  которой  не  пользовались;  потертая
федоскинская шкатулка с изображением женщины в  белом  платье,  сидящей  в
саду на скамье, внизу, видимо, фамилия автора рисунка "Буканова Н.  1950".
В шкатулке, схваченные кольцом  два  ключа:  один,  похоже,  от  гаражного
замка, другой - обычный; и,  наконец,  маленький  блокнот,  новый,  уголки
страниц не залоснились, не загнулись. Записей в нем почти не было. Блокнот
размером с ладонь, на  обложке  серебряное  тиснение  "USSR  MORFLOT".  На
первой  странице  графы  (по-английски)   "Фамилия",   "Домашний   адрес",
"Почтовый код", "Телефон", "Служебный  адрес",  "Телефон",  "Факс",  кроме
первой графы, где рукой владельца вписано "Фита А.И.",  были  незаполнены.
На следующей странице столбиком шли рисунки-символы всех пароходств  СССР.
Скажем, значок с  расстральными  колоннами,  а  напротив  него  напечатано
"Ленинградское пароходство" и адрес его. Затем шла страничка  с  указанием
времени  всех  стран  мира  по  Гринвичу  с  цифрой  разницы  относительно
московского времени; и, наконец, страница с перечнем  всех  стран  мира  и
названием их валют. Во всем  этом  длинном  списке  подчеркнута  шариковой
ручкой была лишь Франция: "FRANC = 100 CENTIMES".
     Зуйков, отложив блокнот, взял в руки ключи.
     - Вы не знаете, что за ключи, Евдокия Федосьевна?  -  спросил  Зуйков
женщину, молча наблюдавшую за его действиями.
     - Нет.
     - Не от гаража? У вас есть машина?
     - Машина есть. А ключи от гаража висят на  кухне  на  гвозде.  А  эти
ключи никогда не видела. Я к мужу в стол  не  заглядывала,  у  меня  своих
ящиков на кухне достаточно.
     Еще Зуйков нашел тут же черный пакет от фотобумаги  с  пачкой  хорошо
исполненных и отпечатанных на агфовской бумаге снимков. Это  были  летние,
как говорят, дачные фотографии  семейства  Фиты:  сам,  его  жена,  сын  с
невесткой и внуки.
     - Хорошие снимки, - сказал, перебирая их, Зуйков.
     Она кивнула, глаза ее наполнились слезами.
     - Анатолию Ивановичу понравились?
     - Да. Не все, правда, несколько штук он порвал.
     - Что так?
     - Не знаю.
     - Порвал и выбросил?
     - Да.
     - А какие?
     - Он мне не показал. Изорвал и все. Я даже обиделась,  а  он  сказал:
"Барахло".
     - Куда же он выбросил?
     - Не помню.
     Больше смотреть тут было нечего. На самой  столешнице,  кроме  стопки
чистой  бумаги,  ничего  не  было.  Зуйков  хотел  было  уже  встать,   но
наклонился, заглянул под стол. В это время внизу позвонили в дверь.
     - Я спущусь? - не то спросила, не то сообщила женщина.
     - Да, пожалуйста, - сказал Зуйков. Под столом он увидел плетенную  из
пластиковых лент корзину для мусора. На дне ее  что-то  было.  Он  вытащил
корзину. В ней лежали изорванные на очень мелкие кусочки фотографии.  Взяв
со стола лист бумаги, Зуйков  завернул  их  аккуратно  и  сунул  в  карман
пиджака, в другой положил ключи, найденные в шкатулке,  в  боковой  карман
сунул блокнот. Вышел, поразмыслил, и на всякий случай дверь опечатал.
     Спустившись вниз, услышал  голоса  в  прихожей.  Жена  Фиты  сказала:
"Спасибо большое, Аркадий Ильич, все у меня есть". - "Смотрите,  если  что
надо, не стесняйтесь, мы с женой всегда рады будем помочь".
     Увидев вышедшего Зуйкова, жена Фиты сказала:
     - Это наши соседи по даче. Вот Аркадий Ильич последним в тот вечер  и
видел Анатолия Ивановича.
     - Да-да! - как-то гордо сказал сосед. Это был человек лет семидесяти,
в синих спортивных брюках, в такой же блузе, поверх которой надета  теплая
куртка, и в кедах.
     - Если вы не прочь, мы побеседуем,  а,  Аркадий  Ильич?  -  предложил
Зуйков.
     - Бога ради! - откликнулся сосед.
     - Евдокия Федосьевна, а вы не знаете, кто делал фотографии? - спросил
Зуйков.
     - Почему же не знаю? Корреспондент телевидения Желтовский,  они  были
хорошо знакомы с Анатолием Ивановичем, приятный, веселый человек.
     - Он хороший мастер, - кивнул Зуйков, думая о  своем.  -  Ну  что  ж,
Евдокия Федосьевна, я на первый случай вроде  закончил.  Вы  уж  извините,
служба такая. Да, комнату  наверху  я  все  же  опечатал.  Может  еще  раз
придется заглянуть, не обессудьте.
     - Что уж теперь...
     Попрощавшись, Зуйков вышел вместе с соседом, остановились за воротами
дачи.
     - Так где вы видели  Анатолия  Ивановича  последний  раз?  -  спросил
Зуйков.
     - В тот вечер, пожалуй, уже была ночь, начало двенадцатого,  я  пошел
прогулять своего спаниеля. Маршрут у нас с ним один: от нашей  дачи,  вниз
по дороге до шлагбаума, оттуда назад. Когда  возвращались,  я  и  встретил
Анатолия Ивановича, почти  у  шлагбаума,  он  трусцой  спускался  вниз,  к
станции. "Куда спешите, сосед?" - спросил я. - "Прогуляться перед сном", -
не останавливаясь сказал он. - "Что ж  на  станцию?  Идемте  по  лесу",  -
предложил я. "Извините... Я...  пробежечкой...  А  вы  с  собачкой...  оно
долго", - ответил  и  ушел  или  убежал,  как  хотите.  Меня  удивила  его
нелюбезность и торопливость. Уже поднявшись наверх, к лесу, я оглянулся  и
увидел, что он уже на платформе  на  Москву  обменивается  рукопожатием  с
каким-то человеком.
     - А вы могли бы его описать? - спросил Зуйков.
     - Что вы! Темно ведь было. Разве что точно видел, что он гораздо ниже
Анатолия Ивановича,  а  у  нас  с  Анатолием  Ивановичем  рост  один:  178
сантиметров. А тот ему едва до плеча доставал.
     "Значит тот человек не высок, где-то метр шестьдесят  пять-шестьдесят
восемь", - отметил про себя Зуйков.
     - Вот, пожалуй, и все, - сказал сосед.
     - Что ж, спасибо, Аркадий Ильич, - протянув руку, Зуйков попрощался и
пошел к "Волге", припаркованной у штакетника.
     - Куда едем, Антон Трофимович? - спросил шофер.
     - На работу...
     Поднявшись к себе и  сняв  пальто,  Зуйков  первым  делом  извлек  из
карманов  ключи,  блокнот  и  завернутые  в  бумагу   клочки   разорванных
фотографий.  Он  высыпал  их  на  стол  и  попытался  сложить  из  цветных
разрозненных мозаичных кусочков что-то цельное,  понятное.  Но  ничего  не
получалось. Он сгреб их и высыпал в  конверт.  Затем  взялся  за  блокнот,
тщательно перелистал его страничку за страничкой. В итоге  он  выписал  на
отдельный лист бумаги семнадцать номеров  телефонов.  Они  были  разнесены
Фитой по алфавитным страницам, но нигде не указывалось, чьи  они.  Видимо,
Фита знал их принадлежность, что говорило о том, что номера эти  были  для
него значимы, помнил по цифрам, кому они принадлежали. Номера были  шестии
семизначные. Первые явно не московские, вторые могли быть и московскими, и
других городов, как России, так и иных государств СНГ. Все это  предстояло
выяснить. Зуйков позвонил, вызвал сотрудника.
     - Постарайтесь установить принадлежность  этих  телефонов,  -  сказал
Зуйков,  когда  тот  вошел,  и  отдал  ему  бумажку.  -  В  этом  конверте
разорванные фотографии, отдайте экспертам, пусть попробуют сложить...
     Затем он позвонил в приемную Фиты. Ответил женский голос:
     - Слушаю, приемная.
     Назвавшись и представившись, Зуйков сказал:
     - Мне нужна Ада Георгиевна.
     - Я Ада Георгиевна.
     - Ада Георгиевна, хотел бы с вами повидаться.
     - Завтра годится? - спросила она.
     - Хорошо бы. В какое время?
     - Давайте после четырех. Скажите, куда приехать.
     Он попросил ее приехать к половине пятого, сказал куда и где получить
пропуск...
     К концу рабочего дня вошел сотрудник.
     - Садитесь, - предложил Зуйков. - Ну что?
     -  Из  семнадцати   номеров   четыре   шестизначных.   Принадлежность
установить практически  невозможно.  Из  оставшихся  тринадцати  -  девять
московских, остальные - загадка, они  могут  быть  во  многих  городах  на
территории бывшего СССР, где семизначная система.
     - Это я без вас понял, - буркнул Зуйков. - Ладно, давайте московские.
     - Два номера - это служебный  и  домашний  телефоны  генерала,  -  он
назвал знакомую Зуйкову фамилию высокого  чина  из  МВД.  -  Один  телефон
бывшей госдачи ЦК КПСС, последний телефон принадлежит посольству Ирана.
     - Кто сейчас хозяин дачи ЦК КПСС?
     - Не знаю.
     - Выясните! Дальше!
     - Еще один - домашний некой Ады Георгиевны Голодышиной.
     - Дальше!
     - На страничке  с  буквой  "Я"  телефон  какого-то  Якимова  Рудольфа
Петровича. Еще один  квартирный  -  Жигалова  Олега  Олеговича.  Есть  еще
телефон какой-то Скорино Евгении Францевны.
     - Все?
     - Да.
     - Хорошо. Установите, кто такие Якимов, Жигалов, Скорино.
     - Теперь фотографии, товарищ полковник, -  он  достал  из  папки  три
плотных листа бумаги, на которых были наклеены, собраны  воедино  кусочки,
сложившиеся в три фотографии. - Получилось не очень. Многих фрагментов  не
хватает, есть пробелы и там, где  верхняя  пленка  отделилась  от  основы.
Основа есть,  а  самой  пленки  с  изображением  нет,  видимо,  уничтожали
фотоснимки с большим рвением.
     Зуйков рассматривал снимки. На двух он нашел Фиту, еще каких-то двоих
людей, на третьем возник в полуоборот еще один с рыжими  волосами.  Зуйков
узнал: все эти люди были на похоронах Фиты. На фотографии они стояли то ли
в вестибюле, то ли в холле на фоне какого-то киоска, возможно, сувенирного
- виднелись на витрине зажигалки,  игральные  карты,  бижутерия.  Все  это
Зуйков рассматривал через лупу, но полное представление составить не мог -
многих фрагментов действительно не хватало, и куда они подевались,  ломать
голову не имело уже смысла.
     - На какой бумаге отпечатаны эти фотографии? - спросил Зуйков.  -  На
"AGFA", на обороте есть фирменные знаки.
     "Скорее всего и эти  снимки  делал  Желтовский",  -  подумал  Зуйков,
вспомнив, что те, дачные, семейные, сделанные  Желтовским,  тоже  на  этой
бумаге.
     - Установите нынешних владельцев дачи ЦК КПСС.
     Зуйков посмотрел на часы, было без восемнадцати шесть. Он позвонил  в
приемную Фиты. Трубку сняла Голодышина.
     - Ада Георгиевна, простите, беспокою еще раз.  Это  Зуйков.  Скажите,
пожалуйста,  какие  у  Анатолия  Ивановича   были   служебные   телефонные
справочники?
     - Совминовский, Госдумы и еще один как бы личный, толстый такой,  как
большой блокнот с алфавитом. Туда он записывал телефоны  и  адреса.  Он  у
него на письменном столе лежал всегда.
     - У меня к вам просьба: просмотрите внимательно все три, не попадутся
ли вам такие фамилии: Жигалов, Якимов, Скорино, бывшая госдача ЦК  КПСС  и
генерал... - он назвал фамилию.
     - Скорино работала помощницей  у  Анатолия  Ивановича.  Она  ушла  на
пенсию. Остальное я посмотрю. Вам сейчас нужно или терпит до завтра?
     - Терпит.  Мы  же  увидимся,  -  пришедшая  в  голову  Зуйкова  мысль
требовала проверки.


     Прошло два дня. Миша не пришел, не звонил.  Борис  Сергеевич  Брустин
запаниковал. В  голову  полезли  всякие  ужасные  истории,  которыми  жила
столица. Утром третьего дня Брустин отправился с письменным  заявлением  в
милицию. Майор, прочитав заявление, стал успокаивать: "Да не паникуйте вы.
Ну загулял парень, дело молодое. Появится. У нас  таких  заявлений  полно.
Потом выясняется, что исчезнувшие веселились. Бывает и не по два-три  дня,
по неделям гуляют... Ладно, займемся и вашим сыном".
     Брустин видел, что майор с неохотой принял его заявление и понял, что
поиск пропавших людей - дело, которым не  спешат  заняться,  есть  кое-что
поважнее. Но он принял решение. Первое, что надо было сделать - поехать на
Мишину работу.  Старенький  "Москвич"  стоял  во  дворе,  Борис  Сергеевич
прогрел двигатель, проверил в бардачке, на месте ли  сумочка,  где  его  и
Мишины права и техпаспорт, и поехал на СТО.
     Начальник смены сидел у себя в  каморке,  в  которую  Брустин  прошел
через весь цех.
     - Вы по какому делу? - спросил начальник смены, разглядывая  Брустина
и соображая: "Не инвалид ли какой с жалобой.  От  них  всегда  чего-нибудь
жди".
     - Я отец Миши Брустина.
     - О! Что это он забастовал? Заболел, что ли?
     - Нет. Позавчера он не вернулся с работы. По сей день.
     - Как так?
     - Не вернулся, не позвонил. Сегодня третий день пошел.
     -  Да  я  сам  видел,  как  он  запирал  свой  шкаф,  взял  сумку   с
инструментами и ушел. Вместе с Рубеном.
     Рубен был Мишиным близким приятелем, вместе ходили в школу, он  часто
бывал в доме Брустиных.
     - Можно поговорить с ним и с другими слесарями, кто был в ту смену?
     - Конечно! Идемте.
     - Я хотел бы сперва посмотреть его шкафчик. Но у меня нет ключа.
     - Откроем.
     Они вышли в цех, Брустина сразу окатил шум. Лязгал  металл,  работали
двигатели, с выхлопных труб куда-то под  пол  уходили  насаженные  на  них
толстые шланги.
     Шкафчик Миши вскрыли монтировкой. Пока начальник  смены  пошел  звать
Рубена с мойки, Брустин  под  любопытными  взглядами  слесарей  осматривал
шкафчик. Висела рабочая одежда, берет. На полочке лежали ключи от какой-то
машины на красивом фиатовском брелке, под ними замусоленная бумажка, рукой
Миши  "шариком"  написано:  "Старые  номера,  астраханские,  84-02,  номер
двигателя  7951986.  Новые  номера  не  московские,  иногородние,  22-41".
Брустин сунул эту записку и ключи с брелком в карман. Не было  главного  -
сумки с инструментами. Брустин знал, что Миша никогда не  оставлял  ее  на
работе,  забирал  домой.  Несколько  лет  назад  японская  фирма  "Камацу"
монтировала заправку, Миша пошел туда подработать, когда был  свободен  от
смены. На прощание мастер-японец подарил ему красивую сумку  с  фирменными
инструментами: гаечные ключи разных номиналов, в отдельной  коробке  набор
сверл,  в  другой  коробке  комплект  съемных  отверток  от  самой  узкой,
двухмиллиметровой, до самой широкой, сантиметровой. И ко всему этому  одна
удобная рукоятка-скоба, в которую закреплялся тот или иной инструмент. Был
еще набор накидных и торцовых ключей и три разной величины молотка.  Когда
Миша принес эту сумку в цех, все  сбежались  смотреть,  как  на  выставку:
инструменты были исполнены с невиданной красотой, изяществом, надежностью,
с той степенью удобства,  к  которой  рука  сразу  привыкает.  Миша  очень
дорожил этой сумкой, на которой было написано "Камацу"...
     Подошел  начальник  смены,  Рубен,  Вова-электрик  и  еще   несколько
слесарей. Все подтвердили,  что  видели,  как  Миша  уходил  после  девяти
вечера.
     - Мы с ним вдвоем шли к остановке, -  сказал  Рубен.  -  Подошел  мой
автобус, я еще успел увидеть через дорогу, как Миша "проголосовал",  белый
"жигуль" подкатил, "семерка".
     - Он сел в него? - спросил Брустин.
     - Похоже. Я когда глянул в окно, Мишки на остановке уже не было.
     Все умолкли. Потом о чем-то подумав, Брустин спросил:
     - Можно ли узнать, ремонтировал ли он машину с астраханскими номерами
84-02: номер двигателя 7951986? - заглянул в бумажку Брустин.
     - Можно. Подождите, я сейчас, - начальник смены вышел из  цеха.  Пока
его не было, все как-то неловко  переминались,  перешептывались.  Вернулся
начальник смены минут через десять, в руках у  него  копия  наряда-заказа.
Глядя в него, сказал: - Три дня назад он  менял  помпу  и  шкив  на  белой
"семерке" с такими номерами.
     - А кто владелец этой "семерки"? - спросил Брустин.
     - Высокий здоровый малый, блондинчик в  теплой  джинсовой  куртке,  -
ответил Вова-электрик. - У него шрам через обе губы...
     Брустин попрощался. Провожал его Рубен. Вышли за территорию.
     - Расскажи подробно, Рубен.
     - Да-да, я не  хотел  там  при  всех...  В  общем,  когда  мы  шли  к
автобусной остановке, Мишка сказал: "Три дня назад делал белую  "семерку",
помпу менял и шкив. Хозяин - прапорщик из Астрахани.  Машину  я  запомнил:
во-первых, на лобовом стекле свето-защитный козырек с  надписью  "Мишлен",
фартук порван и чехол на одной "седушке" прожжен. А через три дня  эта  же
"семерка" снова в цехе, Вовик замок  зажигания  менял.  Только  на  машине
номера другие. Похоже, угнали. Не "Колбаса" ли номера схимичил?  Все  мало
ему..."
     - Кто это "Колбаса"? - спросил Брустин.
     - Сытников Глеб Иванович. Когда-то работал у нас. Хороший  специалист
по кузовным работам,  рихтовщик  высокого  класса.  А  человек  -  дерьмо,
"кулак", рискованно левачит, слух есть,  что  "лепит"  фальшивые  номерные
знаки. Однажды уже горел на этом.
     - И что было дальше?
     - Подошли, значит, мы к автобусной остановке, Мишка ждать остался,  я
перебежал на свою сторону, тут подкатил мой автобус. Я, правда, еще  успел
увидеть,  как   Мишка   "проголосовал"   какой-то   белой   "семерке"   со
светозащитным козырьком. Он и сел в нее.
     - Если это та же, зачем же он сел? - как бы себя спросил Брустин.
     - Не знаю. А может это не та.
     - А если все же та?.. Может поехать мне к этому "Колбасе"? -  спросил
Брустин. - Ты адреса его не  знаешь?  Больше-то  негде  мне  Мишу  искать,
Рубен, это хоть какая-то зацепочка.
     - Адрес-то я узнаю. Да говорить он с вами не станет.
     - Тоже верно... Что же делать?
     - Поедем к нему втроем, - поразмыслив, сказал Рубен.
     - Кто?
     - Я, вы и еще один парень, лейтенант ГАИ.  Хороший  мужик,  я  с  ним
срочную служил. Правда, он из дорожного надзора, ну да ничего. Важно  тут,
что из ГАИ. Сейчас иногда по кружке пива выпиваем, он Мишку знает,  думаю,
не откажет. Вы можете меня подождать час, у меня конец смены?
     - Могу...
     Ждал Брустин, сидя в "Москвиче" часа полтора, когда,  наконец,  вышел
Рубен уже умывшийся и переодевшийся.
     - Адрес "Колбасы" я в отделе кадров узнал. С лейтенантом  созвонился.
Он через полчаса обещал подъехать. Я ему все рассказал.
     Лейтенант приехал минут через сорок. Познакомились.  Это  был  крепыш
невысокого роста, хромовые сапоги туго обтягивали крепкие  икры.  Прикатил
он на гаишной машине - "жигули-пятерка".
     - Адрес узнал? - спросил он у Рубена.
     - Узнал, - Рубен протянул ему листок бумаги.
     - Поехали, - решительно сказал лейтенант.
     Дом  Глеба  Ивановича  Сытникова  -  двухэтажное  старое  строеньице,
находилось на отшибе, за новыми девятиэтажками. Сытникова нашли за  домом,
на участке, огороженном штакетником, где стоял просторный кирпичный  гараж
с распахнутыми воротами; Сытников был внутри. Брустин сразу понял, что это
- тот человек, который им нужен: коренастый, узкогубый, с широким  красным
лицом  и  большими  руками,  темными  от  многолетнего  соприкосновения  с
металлом. Лицо было цвета вареной колбасы. В руках  он  держал  автогенный
резак.
     Сытников растерянно смотрел на прибывших.  Рубена  -  мойщика  с  СТО
узнал, и лейтенанта вспомнил. "Кто же это с ними, кто этот старый  пердун?
Неужто хозяин угнанной "семерки"?.. Значит загремели латыши?.. Навряд, они
уже где-то далеко за Москвой должны быть, спешили ведь..."
     Брустин и Рубен остались у машин, лейтенант вошел  в  гараж,  оглядел
его молча, двигаясь вдоль  стен,  осматривал  полки  с  инструментами,  со
всякими банками и баночками, склонялся к верстаку, пошевелил сапогом,  как
бы разгребая, кучу железа в углу. Наконец сказал:
     - Богато живешь, Сытников. Хорошую мастерскую отгрохал.
     - Все должно быть по-хозяйски, - сипло от волнения ответил Сытников.
     - А налоги платишь? - спросил лейтенант.
     - Так я почти ничего не делаю. Тяжело уже, старый.
     - А заготовки-то зачем? - лейтенант извлек из груды железа полосы  из
тонкого алюминия. - Смотрю, а у тебя ни плансона, ни матриц, ни пресса. Ты
что же, руками чеканишь, молоточком? Да, чеканщик ты был знаменитый.
     - Вы про что?
     - Снова за старое взялся?.. Это что за дверь в углу?
     - Там чуланчик, стол да стул, отдыхаю там.
     - Давай-ка зайдем туда потолкуем про все, а товарищи нас подождут.
     Они скрылись за дверью, пробыли там минут двадцать. Когда вышли, лицо
Сытникова было  еще  краснее,  распаренное,  лоснилось  от  пота.  Брустин
подумал: пот страха? Сытников нервно тер ладонь о ладонь, скатывая  грязь.
Мысли Брустина вдруг обрели ясность: "Почему я маниакально  уперся  в  то,
что "семерка", которую делал Миша,  была  здесь,  у  Сытникова?  И  какова
вероятность, что, "проголосовав", Миша в  тот  вечер  сел  именно  в  нее?
Минимальная, почти никакой... И если это была она в тот вечер, и он  узнал
ее, почему все же сел? Ведь, судя по  всему,  стал  подозревать,  что  она
угнана... Почему же сел? Или  как-то  уговорили,  может  силой...  Значит,
поджидали его?.. Но что делать?.. У  меня  выбора  нет,  вариантов  нет...
Только этот Сытников..."
     - У Глеба Ивановича оказалась хорошая память: он  вспомнил,  что  три
дня назад один латыш со шрамом пригонял ему "семерку" беленькую  номерочки
поменять, - усмехнулся лейтенант. - Глеб Иванович, правда, настаивает, что
латыш этот уже укатил из Москвы, потому как спешил, однако припомнил,  что
года два назад другую машину подавал этому  латышу  в  Матвеевскую.  Адрес
запамятовал, а визуально - вполне. Так я понял? -  лейтенант  обернулся  к
Сытникову. Тот утвердительно кивнул. - Ну вот, все, мне  пора  на  службу.
Значит вы, - обратился он к Брустину, - прямо сейчас в дежурную часть ГАИ,
объясните, что к чему. А Вам,  Глеб  Иванович,  в  понедельник,  поскольку
сегодня пятница, нужно бегом тоже в ГАИ к  капитану  Воронжеву,  -  и  уже
подойдя к машине, добавил: -  У  Глеба  Ивановича  язва  желудка,  бывает,
кровоточит, потому лежать на нарах и хлебать тамошнюю пищу вредно, а лучше
явиться с повинной. - Ты едешь или остаешься? - спросил он у Рубена.
     Тот посмотрел на Брустина.
     - Езжай, езжай, Рубен, я теперь  сам  управлюсь.  Спасибо,  -  сказал
Брустин. И когда Рубен и лейтенант  уехали,  молча  смотрел  как  Сытников
запирает гараж, о  чем-то  напряженно  думал,  затем  резко  вдруг  бросил
Сытникову:
     - Садитесь в машину! Едем в Матвеевскую!
     Сытников вздрогнул от неожиданности, стоял, как вкопанный.
     - Вы что, оглохли?! В машину!
     - А если?..
     - Никаких "если"!
     Сытников понуро поплелся к "Москвичу", в глубине души уверенный,  что
в той квартире в Матвеевской уже никого нет...


     С утра Зуйков названивал по телефону, который он обнаружил в блокноте
Фиты, и который, как он теперь уже знал, был установлен на бывшей  госдаче
ЦК КПСС. Но трубку никто не снимал. Звонил Зуйков туда раз десять до обеда
и после.
     Около трех пришел сотрудник и сообщил:
     - Владелец одного из телефонов Жигалов Олег Олегович - подполковник в
отставке, бывший заместитель командира спецотряда "Молния".
     Зуйков понял, о чем речь, он знал, какие деликатные задания  выполнял
этот отряд.
     - Кто такой Якимов установить не удалось, - продолжал сотрудник. -  Я
ездил туда, дверь квартиры заперта, соседи  говорят,  что  квартира  почти
постоянно пустует.
     - Оставьте мне адрес этой квартиры, - велел Зуйков.
     - Скорино Евгения Францевна...
     - О ней я все уже знаю, - перебил Зуйков.
     - Бывшую дачу ЦК КПСС арендует фирма "Улыбка".
     - Что за фирма?
     - Средненькая, производит разное для стоматологии. Глава фирмы Батров
Евсей Николаевич.
     - Батров?! - Зуйков вспомнил: в письменном столе  Фиты  коробочка,  в
ней дорогие часы-хронометр швейцарской  фирмы  "Лонжин",  на  обороте,  на
крышке выгравировано "Дорогому Анатолию Ивановичу в  день  пятидесятилетия
от Евсения Николаевича". - Нужно вот что:  под  удобным  предлогом,  может
через налоговую службу, в общем подумайте сами, но глубоко  проверить  эту
"Улыбку". Пока все, можете идти.
     Когда сотрудник вышел, Зуйков подумал: "Средненькая  фирма,  каких  в
Москве сотни, и вдруг отхватила бывшую госдачу  ЦК  КПСС.  Каким  образом?
Явно, без протекции не обошлось. Кто же посодействовал? На каком уровне?!
     К половине пятого, как  и  условились,  пришла  секретарша  Фиты  Ада
Георгиевна Голодышина. Зуйков сразу отметил  аккуратность,  добротность  и
некрикливость ее одежды, ухоженность волос и едва заметный макияж. Было ей
чуть за сорок. Он помог ей снять пальто, повесил его  на  плечики  в  свой
шкаф и пригласил сесть в кресло, сам устроился напротив, а не  за  столом.
Сразу сказал:
     - Ада Георгиевна, я не верю, что  Анатолий  Иванович  был  убит.  Ну,
скажем почти не верю. Скорее - самоубийство. Значит, мне нужно доказать  и
первое, и второе.
     - Чем я могу помочь?
     - Не заметили ли вы каких-либо изменений в его настроении в последнее
время? Не стал ли он раздражителен, нервозней, несправедливей.  Я  имею  в
виду, не срывал ли он на подчиненных свое  дурное  настроение,  отнюдь  не
вызванное какими-нибудь неполадками на работе? Вы поняли,  что  я  имею  в
виду.
     - Я поняла. Нет, все, как обычно. Если и срывался, то по  конкретному
поводу...  Я  просмотрела  телефонные  справочники,  как  вы  и   просили.
Указанных вами фамилий - Жигалов и Якимов не нашла.
     - Ему по должности положена дача. Где она расположена?
     - У него госдачи не было, отказался, сказал: "Мне  хватает  забот  со
своей собственной".
     -  Давайте  мы  с  вами  пройдем  в  другую  комнату,  я  покажу  вам
видеофильм, это похороны Фиты. А вы  мне  назовете  тех,  кого  опознаете.
Хорошо?
     - Если надо...
     Все было приготовлено загодя:  кассета  в  видеомагнитофоне,  монитор
включен. Они сели рядом. Зуйков взял пульт, нажал кнопку  "Play".  Поплыло
изображение. Голодышина стала называть  фамилии,  должности.  Это  были  в
основном чиновники разного ранга, так  или  иначе  связанные  с  Фитой  по
работе - замминистры, председатели Госкомитетов, члены  Госдумы,  два  или
три высоких чина из Министерства обороны в штатском. Все эти люди  у  Фиты
бывали часто. Что ж, ничего необычного.
     - Вот этих троих я не знаю, видите рыжеволосый и двое  по  бокам,  но
дважды они приходили к Фите.
     Зуйков остановил движение пленки кнопкой "пауза".
     - Давно?
     - Один раз, кажется, летом, второй недавно, перед  его  командировкой
во Францию. Рыжеволосый был один раз перед Францией.
     - Как они попали к Фите?  Записались  на  прием?  Ведь  у  него  есть
специально отведенные для приемов дни. К нему не так просто  попасть.  Как
они назвались вам, представились?
     - Они пришли в неприемный день.
     - Оба раза?
     - Да.
     - И вы их сразу пустили к нему?
     - Нет. Через две-три минуты, после того, как они  вошли  в  приемную,
Анатолий Иванович тут же вышел им навстречу и увел к себе.
     - Вас это удивило?
     - Нет. Раз он так сделал, значит так нужно было. Удивляться поступкам
начальства в мои функции не входит.
     - Скажите, Ада Георгиевна,  комитет  ваш  имел  какие-нибудь  деловые
отношения с фирмой "Улыбка"? Через ваши руки  проходят  сотни  документов,
где-нибудь это забавное название фирмы попалось бы вам на глаза.
     - Нет, ни разу.
     - Он часто ездил во Францию?
     - В этом году трижды. Раз - с парламентской  делегацией  и  дважды  в
командировку.
     - По каким вопросам?
     - Этого не знаю.
     - Ада Георгиевна, накануне смерти Фиты вы вечером, около одиннадцати,
звонили ему? В связи с чем так поздно?
     - В такое время я ему вообще никогда не звонила. И в  этот  вечер  не
звонила. Тем более, что была на концерте.
     - Что ж, Ада Георгиевна, большое вам спасибо.
     Они вернулись в его кабинет, он помог ей надеть пальто.
     - Я вызову машину, чтоб вас отвезти, - предложил Зуйков.
     - Спасибо, не нужно, мне еще надо в магазины.
     Зуйков отметил ей пропуск и проводил до лифта.
     Когда она ушла, Зуйков подумал: "Что ж, высоко  вы  летали,  Анатолий
Иванович. Да вот только куда и как  залетели,  что  пустили  себе  пулю  в
висок? И кто эти двое с третьим - рыжим, - которых вы самолично  встречали
и препровождали к себе в кабинет в неприемные дни?.. Встреча  и  время  ее
вроде  были  обусловлены?  Без  участия  секретарши?.."  Он  снял  трубку,
позвонил на дачу Фиты. Ответила жена.
     - Евдокия Федосьевна, простите за беспокойство. Это Зуйков.  Я  хотел
бы к вам завтра подъехать, есть еще несколько вопросов. Я понял...  Вы  уж
извините... Хорошо, значит к десяти.
     Затем он снова позвонил на бывшую дачу ЦК КПСС. И  опять  телефон  не
отвечал. Следующий звонок он сделал Евгении Францевне Скорино,  но  и  тут
никто не снял трубку. И последний звонок - прокурору.
     - Леонид Степанович, здравствуйте. Это Зуйков.
     - Здравствуйте, Антон Трофимович.
     - Как у вас с делом Фиты?
     - Будем  закрывать.  Стопроцентное  самоубийство.  У  вас  что,  есть
сомнения, что-нибудь новое открылось?
     - Ничего особенного... Обыск повторный у него на даче не был?
     - Был.
     - Что-нибудь нашли?
     -  Абсолютно  ничего.  А  вы  не  собираетесь  закрывать?  -  спросил
прокурор.
     - Еще повременю немного, - ответил Зуйков.
     - Зряшная трата времени, но это уже ваше право.
     - Я мог бы приехать посмотреть дело?
     -  Приезжайте.  Я  скажу  следователю,  который  вел  дело.  Запишите
фамилию, - прокурор продиктовал.
     - Спасибо. Я часам к двенадцати заскочу.
     - Милости прошу...
     Вечером, уже из дому, Зуйков еще раз позвонил на бывшую дачу ЦК  КПСС
и Евгении Францевне Скорино. В обоих случаях результат был один - никто не
ответил...


     Дом по адресу в Матвеевской Сытников нашел не  без  труда.  Это  было
двухэтажное кирпичное здание барачного типа.
     -  Второй  этаж,  квартира,  кажется,  первая  справа,  -   пробурчал
Сытников... Мне-то что теперь делать?
     - Убирайтесь отсюда вон, - произнес Брустин, и не оглядываясь,  вошел
в подъезд, где было сумеречно и воняло  кошками  и  мочой.  Приблизился  к
двери, прислушался. Раздавались голоса, по радиоточке играла музыка, и ему
удалось лишь разобрать отдельные слова: "бензин", "завтра",  "вечер"...  А
между тем разговор там происходил важный:
     - Ну что мы тут, как псы поганые на цепи! -  сказал  рябой  Лащев.  -
Сколько можно! Не выйти никуда!
     - А что делать? Сидеть и ждать звонка. Это уже не Артур будет звонить
из Риги, а здешние,  московские.  Сидеть  и  ждать,  покуда  сообщат,  что
"клиент" наш вернулся.
     Помолчи. Затем Лащев сказал:
     - Слушай, а что если нам все-таки смотаться в Ростов, свалить  с  рук
"тачку". Это ж два дня! Туда "семеркой", обратно самолетом!
     А если в самые эти два дня вернется "клиент" и нам позвонят?
     - Как-нибудь отбрешемся. Давай, Мартин. В машине полный бак, завтра я
смотаюсь на такси или на "леваке", залью еще две канистры и ночью покатим.
По сути нас не будет один день. Ничего не случится, - уговаривал рябой.
     Виксне молчал, раздумывал. В том, что говорил  напарник,  резон  был:
избавиться от "семерки".  Потом,  после  выполнения  "заказа",  это  будет
сложнее - мотать в Ростов. Надо будет  отсюда  сразу  же  рвать  когти  за
границу, - в Латвию, домой.
     - Ладно, - вздохнул Виксне...
     Но Брустин не слышал этого разговора, он уже спустился вниз, стоял  у
подъезда, смотрел по сторонам. Машины не было, ни "семерки", ни какой-либо
другой. "Москвич" свой он поставил метрах в тридцати,  и  сейчас  сидел  в
нем, окоченев, следил за подъездом. Было около полуночи,  когда  он  решил
ехать домой.
     Съев кусок холодного мяса из супа  и  попив  горячего  чая,  немножко
согрелся. Затем взял фонарь, широкий кухонный нож, спустился в подвал, где
шли коммуникации, прошлепал по  натекшей  из  труб  воде,  отыскал  нужный
стояк. За ним была ниша, прикрытая кирпичом, заделанным гипсом. Расколупав
ножом гипс, Брустин, обламывая ногти, вытащил плотно  подогнанный  кирпич,
сунул руку в нишу и извлек сверток в целлофановом мешочке. Вернувшись,  он
сел  за  стол,  достал  из  мешочка  сверток,  стал  разворачивать  старые
пожелтевшие газеты. На одной из них было напечатано: "Колхозники рапортуют
товарищу И. В. Сталину". После  газет  шла  белая  тряпка,  от  нее  сразу
запахло ружейным маслом. Он  развернул  ее.  И  сразу  же  тускло  блеснул
металл, покрытый пленочкой масла. Это  был  пистолет  "Збруевка"  девятого
калибра, привезенный им  с  фронта.  Пятьдесят  лет  он  пролежал  в  этой
высохшей тряпице, смазанный, снаряженный полной обоймой. Брустин принес из
кухни сухую тряпку, разобрал пистолет, протер, вылущил из обоймы тупорылые
патроны, тоже протер, собрал пистолет, взвел, щелкнул, затолкал патроны  в
обойму, вогнал ее знакомым ударом в рукоятку и положив "Збруевку" на стол,
молча глядел на нее. Полвека он хранил ее, ни разу не  выстрелив.  Мог  ли
думать тогда он, двадцатидвухлетний парнишка, капитан, только что  снявший
погоны, еще холостяк, помешанный, как все молодые, на оружии,  что  спустя
столько десятилетий  снова  возьмет  его  в  руки?!  И  сейчас,  разбирая,
протирая каждую деталь пистолета, каждый патрончик, он все делал спокойно,
без всякого волнения, сосредоточенно, даже  с  давней  любовью,  вовсе  не
думая о том, зачем он это делает.  Решимость  пришла  сразу  после  мысли:
"Теперь я совсем один, мне ничего не нужно. Все  потеряло  смысл...  Миша,
очевидно, понял,  что  машина,  которую  он  делал  накануне  для  другого
владельца, угнана. О том, что Миша это понял, вероятно догадался латыш. Он
подстерег Мишу, вернее ждал, чтоб предложить свои  услуги,  и  как  только
Миша "проголосовал", подъехал, Миша сел. Но почему сел? Не узнал  или  его
силой заставили?.."
     Оставив пистолет на столе, он лег спать. Заснул мгновенно. Встал  еще
затемно, было половина пятого. Быстро вскипятил  воду,  насыпал  в  термос
чая, залил крутым кипятком, сделал  несколько  бутербродов  с  колбасой  и
сыром, все это сложил  в  большой  целлофановый  мешок  с  ручками,  сунул
пистолет сзади за брюки, надел плащ с теплой подстежкой, шляпу и уехал.
     В Матвеевскую к дому он приехал, когда едва-едва начало  светать.  Он
просидел безрезультатно  в  "Москвиче"  несколько  часов,  держа  взглядом
подъезд. Наконец после полудня вышел парень в  теплой  импортной  стеганой
куртке, росту невысокого, крепыш с рябым лицом. И тут Брустин увидел,  что
через плечо у него переброшена сумка, Мишина сумка с  большими  латинскими
буквами по диагонали  "Камацу"!  Брустин  ощутил,  как  тугой  комок  стал
распирать горло, зачастило сердце. Парень пошел не в строну платформы,  не
к центру, а налево, вдоль тупичка и куда-то  свернул.  Он  появился  минут
через десять, но уже без сумки, а с двумя канистрами в руках. "Значит,  их
двое, второй со шрамом, высокий блондин... Это  они...  Сумка  Миши...  Он
куда-то ее отнес... Канистры... Скорее всего там машина", - промелькнуло в
голове у  Брустина.  Между  тем  парень  пошел  теперь  в  противоположную
сторону. Вернулся он часа через полтора на такси,  за  это  время  Брустин
вяло сжевал бутерброд и запил  чаем.  Парень  вылез,  расплатился,  открыл
багажник, напрягшись, вытащил оттуда две канистры. Судя по тому, как  нес,
они были полные. Он вновь пошел вдоль тупика, куда-то свернул, возвратился
без канистр, вошел в дом. Брустин ждал. Заныли ноги, спина стала  зябнуть,
но ничто не могло  уже  заставить  его  уехать  отсюда.  Он  понимал:  они
готовятся к отъезду, неслучайно  ведь,  чтоб  запастись  бензином,  наняли
такси, деньги это немалые, значит спешат... В ожидании прошел день...
     Уже стемнело, когда из подъезда вышел  другой  -  высокий  блондин  в
теплой джинсовой куртке - и быстро  зашагал  в  сторону  станции.  Брустин
заторопился,  вылез  из  "Москвича",  прошел  до  конца  тупичка,   увидел
открывшийся огромный неогороженный двор, похожий на свалку, в конце  двора
- полуразрушенное здание - то ли склад, то ли  бывший  гараж,  -  валялись
снятые с петель ворота, битый кирпич от дымоходов, полусгнившие  стропила.
И в глубине под навесом - белая "семерка"!  Подошел,  посветил  фонариком.
Номера, что и у Миши на записке, в салоне Мишина сумка.  Он  вынул  ключи,
которые нашел у Миши в шкафчике, попробовал,  дверца  отперлась,  в  замок
зажигания вставил канцелярскую скрепку,  вытянул  фиксатор  левой  задней,
чуть приоткрыл до первого легкого щелчка. И тут услышал  шаги.  Он  быстро
отступил во тьму, в глубину, споткнулся, едва не упал, часть досок с  пола
была снята; спрятался за широкую кирпичную колонну,  поддерживавшую  свод,
потом вжался в нее, ощутив запах отсыревшей, вздувшейся штукатурки.
     - Ключ от хаты я взял с собой, - сказал высокий.
     - Правильно... Думаю, мы быстро это провернем, - отозвался рябой.
     - То, что думаем мы, Артуру до феньки. Он за нас думает. Теперь  даже
не он, а здешние...
     - Может зря мы механика в беретке заделали? "Заказ" - одно, а это...
     - А если бы он нас сдал ГАИ? Точно, понял он, что "семерку" мы сняли.
Что тогда? Ну за угон как-нибудь отмазались бы. Но "заказ" завалили  б.  А
что за это полагается? Артур отрезал бы нам яйца и  заставил  бы  в  руках
носить...
     Две дорожные сумки они бросили в багажник,  затем  сели  в  машину  -
высокий блондин за руль, тот, что пониже рядом.  Блондин  начал  вставлять
ключ в замок зажигания, но ключ не лез.
     - Что за зараза, - буркнул он, зажег  свет  в  салоне,  наклонился  к
замку.
     Они не видели и не слышали, сидя в салоне, как  преодолев  три  шага,
Брустин вышел из тьмы и легко потянул левую  заднюю  незапертую  дверцу  и
затем негромко произнес:
     - Сидеть тихо, не поворачиваться, - слова его как бы  повторил  сухой
звук взведенного пистолетного затвора, патрон  лег  в  патронник,  Брустин
поднял предохранитель.
     От неожиданности, от возникшего ниоткуда голоса и знакомого им щелчка
морозная дрожь шевельнула кожу под волосами и, как разряд, прошла по спине
до пяток.
     - Вытащи скрепку из замка, потом заводи, -  сказал  Брустин,  сел  на
заднее сидение, ощутив бедром Мишину сумку, захлопнул дверцу.
     - Что надо? - прохрипел сухим голосом высокий.
     - Поедем.
     - Ты что, старый козел, с ума спятил? - высокий  глянул  в  зеркальце
заднего вида, мельком разглядел лицо старика.
     - Вставляй ключ, заводи. Я не шучу. Мне терять нечего.
     - Тебе "бабки" нужны? - тянул время, раздумывая, высокий.
     - Последний раз  говорю:  заводи,  -  Брустин  ткнул  стволом  ему  в
затылок.
     - Куда едем, папаша? - спросил рябой миролюбиво.
     - Туда, где владелец сумки с инструментами. Я его отец.
     - Мы купили сумку у ханыги на автозаправке.
     - Три дня назад эту машину ремонтировал мой сын, - сказал Брустин.  -
Вечером, возвращаясь, он сел в нее на автобусной остановке. Мы едем  туда,
куда вы его завезли. Либо тут же обоих пристрелю.
     Они не знали, как поведет себя этот старик. Откажись они ехать, может
и стрельбу открыть. А может и обойдется, поехать _т_у_д_а_, а по дороге...
Все же лучше ехать, торговаться тут с ним опасно...
     - А если мы?.. - сказал высокий.
     - Ничего вы! Пристрелю! И уйду. Найдут  нескоро.  Вы  в  этом  городе
чужие... Поехали!
     Высокий вытащил скрепку, завел машину, вырулил из-под навеса...
     Был конец ноября. Сухо, бесснежно. К ночи подморозило.  От  малейшего
ветерка по задубевшей земле скреблись жестяно-ржавые  листья.  В  звездном
небе,  словно  расплавленная,  висела   луна,   ее   белый   ночной   свет
умиротворенно лежал на черных пустых полях, на деревьях дальнего  урочища.
На шоссе, застланном лунным светом, им попалось всего три-четыре встречных
машины и две, вырвавшиеся вперед с обгона.
     -  Не  забыли  куда  едем?  -  спросил  Брустин,  понимая,  с   какой
сумасшедшей скоростью работает их мозг, отыскивая возможность  вывернуться
из этой ситуации, избавиться от него, убить и  тут  же  исчезнуть.  Но  он
сидел сзади, напоминая о себе либо покашливанием,  либо  несильным  тычком
пистолета в затылок то одному, то другому...
     "Семерка" свернула на колдобистый проселок.
     - Можно закурить? - спросил рябой.
     - Нет! Не шевелиться! Руки -  на  коленях!  -  отрезал  Брустин.  Чем
дальше они ехали, тем сильнее был страх Брустина. Но боялся он  не  их,  а
той жуткой встречи, которая,  возможно,  предстояла.  "Только  бы  они  не
выкинули какой-нибудь номер", - думал он. Но вроде все предусмотрел: перед
тем, как выехали, велел им заблокировать, утопив фиксаторы,  обе  передние
дверцы, правую заднюю заблокировал сам, а левую, у которой сидел,  оставил
не на запоре... Он понимал, что они уразумели: в другое  место  везти  его
бессмысленно, бесконечная езда насторожит его, может вывести из себя...
     "Семерка" свернула на просеку,  остановилась  на  поляне,  окруженной
жесткими зарослями шиповника, за которыми темнел сомкнутый лес.
     - Сидеть, не двигаться, - приказал Брустин.
     Они понимали, что здесь ему пристрелить их  еще  проще,  значит  надо
выполнить все, что он скажет и... ловить момент.
     Брустин вылез из машины, и сразу почувствовал  полуночный  холод.  Он
подошел к дверце, за которой сидел рябой, жестом показал: отпирай, выходи.
Тот открыл дверцу, высунул ногу, Брустин тут  же  швырнул  со  всей  силой
дверцу обратно. Рябой взвыл от боли: удар пришелся в  надкостницу  голени,
он вывалился на жухлую, прихваченную изморозью, траву.
     - Когда в таких ситуациях вылезаешь из машины,  высовывай  сразу  обе
ноги, вторую ставь поближе к петлям. Впрочем, тебе  эта  наука  больше  не
понадобится, - сказал Брустин. - Иди к нему, кивнул  в  сторону  водителя.
Стойте рядом, ключ оставьте в замке. Без моей команды даже волос на  ваших
головах не смеет шевельнуться,  -  он  все  говорил  и  делал  с  каким-то
странным спокойствием и вниманием, как бы  отстранившись  от  цели  своего
пребывания здесь. - Где это?
     - Там, - высокий блондин, на лице  которого  сейчас  в  лунном  свете
Брустин разглядел шрам через обе губы, повел рукой в сторону кустов...


     Утром, как и уговорился,  Зуйков  был  на  даче  у  Фиты.  Жена  Фиты
отнеслась к этому визиту, как к неизбежности, не выказав  ни  радости,  ни
раздражения. И все же Зуйков сказал извинительно:
     - Я ненадолго.
     Она молча кивнула.
     - Среди ваших близких знакомых нет  ли  людей  по  фамилии  Якимов  и
Жигалов? - спросил Зуйков.
     Она наморщила лоб, вспоминая, и Зуйков понял: коль вспоминает, значит
это не близкие люди. Наконец сказала:
     - Нет, не слышала таких.
     - А кто это Евсей Николаевич, подаривший Анатолию  Ивановичу  часы  к
50-летию?
     - Не знаю. Толя говорил, кажется, какой-то сослуживец.
     - Евдокия Федосьевна, в этом  списке  номера  телефонов,  посмотрите,
пожалуйста, нет ли здесь знакомых  вам,  и  кому  они  принадлежат,  -  он
протянул ей листок, на который выписал телефоны из морфлотовского блокнота
Фиты.
     Листок она изучала долго,  наконец  указала  номер  в  Екатеринбурге,
пояснив, что  это  телефон  племянника  Фиты;  затем  опознала  телефон  в
Петербурге, сказала:
     - Это  одноклассник  мужа,  полковник  милиции.  Остальные   мне   не
знакомы...
     Больше здесь делать было нечего. Поблагодарив и  извинившись,  Зуйков
уехал в прокуратуру. Следователем, который вел  дело,  оказалась  женщина.
Зуйков назвался.
     - Прокурор меня предупредил, что вы приедете, - она достала из  сейфа
папку. - Садитесь, тот стол свободен, коллега в командировке.
     Зуйков стал читать странички дела. Ничего нового он не нашел,  те  же
экспертизы, одна из них подтверждала наличие ожога кожи у виска, другая  -
восковая - следы пороховых газов между  большим  и  указательным  пальцами
правой руки. Почти в самом конце был подшит лист  бумаги,  на  котором  он
увидел некий рисунок: в центре круг, от него вверх, вниз,  в  стороны  шли
линии, заканчивались они квадратами, в  каждый  вписаны  слова:  "Жигалов.
Здесь", "Екатеринбург. Федор", "С.-Питер.  Иван",  "Владивосток,  Сергей".
Скрепленный с этим был и второй лист, на нем такой  же  чертеж,  только  в
квадраты вписаны другие крупные города России и другие имена или  фамилии.
Но эти квадраты были  накрест  перечеркнуты  красным  фломастером,  им  же
подведена черта, под которой рукой Фиты написано: "За все - 50 тыс".
     - Вас можно на минуточку, - позвал Зуйков следователя.
     Она встала, подошла.
     - Где вы нашли эти странички? - спросил он.
     - Во время обыска. Они  лежали  в  странном  месте  -  между  страниц
однотомника Гете.
     - Почему вы это посчитали странным? - спросил Зуйков, зная, что ее  и
его мысли совпадут.
     - Я не думаю, что Фита  был  большой  любитель  или  знаток  немецкой
поэзии, и что он часто обращался к Гете, используя в виде закладки эти две
странички.
     - А вам не кажется, что именно потому, что Гете берут в руки не все и
не каждый день, однотомник  служил  неким  тайничком?  -  спросил  Зуйков,
проверяя свое предположение.
     - Я думала об этом. Но расшифровать нарисованные ребусы не смогла.  А
вам что-нибудь приходит в голову?
     - Пока нет, - слукавил Зуйков, ибо то, что знал он и  чего  не  знала
она расшевелили в нем некое подозрение...
     Поблагодарив, извинившись, Зуйков ушел.
     Под вечер того же дня он позвонил на городскую квартиру,  где  жил  с
семьей сын Фиты.
     - Слушаю, Фита, - отозвался четкий мужской голос.
     - Здравствуйте, Михаил Анатольевич. Это полковник Зуйков.
     - Здравия желаю. Мама говорила о вас. Чем обязан?
     - Хотел бы повидаться с вами.
     - Сегодня я буду все время дома. Можете приехать...
     Четырехкомнатная  квартира  была  из  тех,  что  называют  "барская",
"престижная", "элитная". Обставлена импортной  мебелью,  ковров  не  было,
полы укрыты по всему периметру ворсистым  покрытием.  На  удобных  стойках
аппаратура, все -  "Панасоник":  видеомагнитофон,  телевизор,  музыкальный
центр, радиотелефон. Все это Зуйков отметил быстрым взглядом, когда  вошли
в самую большую комнату.
     - Садитесь, товарищ  полковник,  -  предложил  Фита-младший.  Он  был
высок, ладен, с хорошей офицерской выправкой, одет по-домашнему - джинсы и
голубая футболка. - Что вы думаете обо всем? - спросил, когда Зуйков сел в
кресло.
     - Да вот думаем, что же подтолкнуло вашего отца совершить такое.
     - Вы полагаете это он сам?
     - В прокуратуре убеждены. Материалы следствия позволяют говорить так,
- уклончиво сказал Зуйков. - А вы что думаете?
     - Если держаться официальной версии, не могу понять, почему отец  это
сделал. Вроде все у него было хорошо. В последнюю  поездку  во  Францию  я
провожал  его  в  Шереметьево.  Он  был  весело-возбужден,  сказал:  "Если
командировка будет удачной - с меня подарок".
     - Ну и как? Привез?
     - Да, этот музыкальный центр.
     - Вы не помните, когда это было?
     Сын Фиты назвал месяц и число.
     - Почему вы запомнили число?
     -  В  тот  день  я  спешил,  должен  был  работать   переводчиком   с
американской военной делегацией,  боялся  опоздать,  не  ждал,  пока  отец
пройдет формальности, уехал раньше.
     - Он один улетал?
     - Один.
     -  Михаил  Анатольевич,  я  покажу  бумажку  с  номерами   телефонов,
посмотрите внимательно, нет ли там знакомых вам номеров.
     - Есть, - сказал Фита-младший, изучив цифры. Вот это -  Екатеринбург,
мой двоюродный брат Федька, командир автобата. Владивостокский номер - это
телефон папиного близкого друга, Сергея  Андреевича  Лучко,  когда-то  был
начальником краевого ОБХСС, сейчас, кажется перешел в угрозыск.  Остальные
мне не знакомы.
     - Вы с отцом были в доверительных отношениях?
     - Пожалуй.
     - Как он оценивал криминализацию общества?
     - Говорил, что со временем вся эта пена схлынет, еще пошутил: "А  для
тех, кто очень высовывается, найдется шумовка".
     - Что он имел в виду?
     - Да так, шутка.
     - Ну, да Бог с ним, -  Зуйков  поднялся.  -  Извините,  отнял  у  вас
время... Да, вот еще что: отец не жаловался, что ему  кто-нибудь  угрожал,
шантажировал? От матери вашей он мог скрывать, чтоб не нервничала.
     - Нет, никогда. Врагов он вроде не имел.
     - Ну и ладно, - Зуйков направился в коридор...
     - Не замерз? - спросил он шофера.
     - Нет. Куда едем?
     - В управление... Впрочем, вези домой. Устал.
     - Там, - высокий блондин, на лице  которого  сейчас  в  лунном  свете
Брустин разглядел шрам через обе губы, повел рукой  в  сторону  кустов.  -
Надо копать.
     - Копайте! - старик отступил и уселся на широкий низкий  пень,  сразу
почувствовав исходивший от него  холод.  Подумал:  "Зря  не  надел  теплые
кальсоны... Впрочем, сейчас это неважно." Он удобно устроил правую руку, в
которой держал пистолет, уперев локоть в колено.
     - А чем копать? - глухо спросил рябой.
     - Чем хотите! Руками, зубами!.. Чем хотите! - крикнул Брустин.
     - В багажнике лопата, - осипшим голосом произнес высокий блондин.
     - Нет! - резко выкрикнул старик. Он не знал, была ли это  хитрость  -
открыть багажник, что-то взять там... Что? Лопату, чтобы ею же ему по шее?
Молоток?.. Оружие?.. Что это - надежда переломить ситуацию?.. Убьют его  и
зароют  здесь  же...  где  Миша...  Может  и  хорошо?..  Рядом,  вместе...
навсегда...
     В четыре руки те сгребали листья, обнажая землю - еще слегка  рыхлую,
незакаменевшую, не успевшую осесть под  дождями,  слежаться  натвердо.  Он
пристально  наблюдал,  как  они  это  делают.  Когда  ехали  сюда,   очень
волновался,  даже  почувствовал,  что  началась  тахикардия.  Боялся,   не
выдержит, если они  разроют  могилу,  боялся,  что  растеряется,  они  это
почувствуют  и  тогда...  Но  сейчас  им   овладела   совершенно   трезвая
способность наблюдать за жуткой  работой  этих  двоих.  Оба  были  молоды,
сильны, изворотливы, особенно опасны сейчас, когда гадали, что  последует,
когда разроют могилу. Он полагал, что прежде они не знали  страха,  потому
что все сходило с рук, он видел это по их лицам. Страх удваивал  их  силу,
ловкость, атавистическую способность уходить от  опасности.  Но  это  было
преимущество  животных,  обладавших  лишь  хитростью  инстинкта.  Его   же
преимуществом был  опыт  всей  долгой  жизни  с  сотнями  проявлений  зла,
бесчисленные варианты которого он знал, как таблицу умножения. А  главное,
на его стороне был опыт трех лет фронта. Боже, сколько раз он, молоденький
командир разведроты,  ходил  за  линию  фронта,  проводил  туда  ребят  из
артиллерийской  разведки,  каких-то  людей  в  полуштатском   с   тяжелыми
рюкзаками. По их маленьким,  специального  назначения  рациям  "Север"  он
понимал, что люди эти уходят в немецкие тылы глубоко  и  надолго.  Он  вел
этих людей, утопая в засасывающих, незамерзавших даже  в  январе  болотах,
через минные поля, снимая немецкие боевые охранения без выстрелов, тихо  -
ударом малой саперной лопаты по  основанию  черепа  или  штыком-ножом  под
левую  лопатку,  или  телефонным  кабелем,  захлестнув  шею.   Вспомнилась
подробность: немецкий кабель тонкий - синий или красный, -  был  неудобен,
гладкий, скользил в пальцах, наш же удобней, грубее,  в  черной  смолистой
оплетке, он оставлял на шее черный след, как и  на  ладонях  от  протяжки,
когда случалось тянуть связь и когда он отматывался  с  гремящей  катушки,
пальцы и ладони потом долго пахли то ли смолой, то  ли  сапожным  варом...
Ничего этого не знали эти двое, скребшие пальцами землю. Не  знали  они  и
того, что стреляет он одинаково с обеих рук и из любого положения. Он  был
для них просто выжившим из ума  опасным  стариком  с  пистолетом  в  руке,
лежавшей на колене... Он, правда, не стрелял давно, очень давно... с сорок
пятого года не держал  в  руках  оружия.  И  все  же  рукоять  "Збруевки",
согретая ладонью, лежала в ней привычно  надежно.  Он  стал  зябнуть.  Это
плохо, коченели пальцы, что еще хуже. Понял, что копать руками  они  будут
до рассвета. Ладно, теперь он знает, где они зарыли Мишу. Это главное.
     - Кончайте! - велел он.
     Те поднялись, машинально вытерли руки о штанины.
     - Откуда приехали?
     Молчание.
     - Оглохли?!
     - Из Риги, - ответил рябой.
     - Зачем?
     Снова молчание.
     - Я спрашиваю: зачем? - он шевельнул пистолетом.
     - За машиной, - снова ответил рябой.
     - Врешь, сволочь! Так далеко за этим ехать не нужно!
     - Послали. Одного напугать.
     - Кого?
     - Тебе что за разница, - огрызнулся высокий блондин. - Ты  получил  с
нас свое.
     - Получу, - кивнул старик. - Так кого?
     - Не знаем, нам адреса еще не дали, - соврал рябой.
     Брустин почувствовал, что рябой характером послабее, разговорчивостью
хочет что-то выторговать или выиграть время.
     - Кто такой Артур? - вспомнил Брустин имя из подслушанного  разговора
там, еще в Матвеевской.
     - Не знаем, он по телефону звонит и отдает команду.
     - И платит?
     - Ага.
     - Сколько?
     - По-разному.
     - У кого получаете деньги?
     - Нам кладут в тайничок.
     - В каких городах бывали?
     - В Ростове, в Таллине, в Рязани.
     - Откуда же ваш Артур, сидя в Риге, знает всех, кого надо... - старик
запнулся.
     - Видать, из Москвы получает команду от хозяина.
     - Кто этот "хозяин"?
     - Не знаем и лучше не знать.
     А блондин все молчал, не расслаблял сведенные злостью брови.
     - И много заказов уже выполнили? - спросил старик.
     - Тебе какое дело?! - взорвался блондин.
     Старик не прореагировал, только спросил рябого:
     - Чем вы убили моего сына? За что?
     - Монтировкой, - после паузы хрипло сказал рябой. - Много знал.
     - Кто? Ты или он? - кивнул на блондина.
     Рябой слегка повернул голову к блондину.
     - Значит ты? - Брустин тяжело уставился ему в  лоб,  как  бы  пронзая
его, словно желая увидеть, что происходит в мозгу  у  этого  ублюдка,  как
устроен этот мозг и почему именно так.
     - Монтировкой? - трудно вздохнув, старик  на  какую-то  долю  секунды
смежил от ужаса веки и в  то  же  мгновение  не  столько  увидел,  сколько
почуял, как напряглось, спружинилось сильное  тело  высокого,  словно  для
прыжка,   для   нырка.   Сжатое   ненавистью,   страхом,   надеждой    это
натренированное, обвитое мышцами тело,  вырвавшись  из  пращи  злобы,  уже
готово было пролететь разделявшие их  метры.  И  Брустин  уперев  кулак  в
колено, мягко потянул спусковой крючок. Негромкое  эхо  выстрела  застряло
где-то  в  урочище.  Пуля  вошла  в  переносье  и  отшвырнула  килограммов
восемьдесят  мяса   и   костей   в   кусты.   И   тут,   хитривший   своей
разговорчивостью, рябой  метнулся  вбок,  к  кустам,  за  которыми  стояла
спасительная темень густого леса. Прихрамывая, рябой успел одолеть  метров
пять, на  долю  секунды  оглянулся  на  старика  расширившимися  от  ужаса
глазами, в них промелькнул белый лунный  свет,  и  тотчас  из  старческого
кулака сверкнул огонь, и лунный свет в глазах  рябого  погас,  а  Брустину
показалось, что это луна зашла за тучу. Рябой лежал на боку, пуля разнесла
ему гортань, из которой булькало...
     Тяжело поднявшись, Брустин на вялых дрожащих ногах поплелся к машине,
отпер багажник. Там лежала небольшая штыковая лопата  со  следами  свежей,
плохо соскребанной земли, две канистры, тряпки,  две  рубчатых  струбцины,
банка импортного моторного масла и  еще  какая-то  шоферская  мелочь.  Под
куском поролона в дальнем углу он увидел сверток,  развернул,  во  фланель
были закутаны два пистолета - "ПМ" и  "Баретта".  Он  снова  их  завернул,
положил на место, захлопнул багажник и сел за руль. Не зажигая фар,  вывел
машину с просеки на шоссе и поехал к городу. Было  без  восемнадцати  два.
Ночное шоссе почти пустое. Недалеко от виадука-развязки, где был пост ГАИ,
он свернул, сделал петлю километра в три и снова выехал на  шоссе.  Он  не
испытывал ни раскаяния, ни сожаления, ни чувства удовлетворенной мести. Он
думал о сыне, о страшном  месте,  где  Миша  остался  лежать,  он  плакал,
беззвучно, ощущая лишь на щеках слезы...
     Подъехав к  дому,  сперва  занес  сверток  с  пистолетом,  затем  без
гаечного  ключа,  силой  сдернул  клеммы  с  аккумулятора  и   напрягаясь,
чувствуя, как слабеют мышцы, дотащил его до квартиры. Все еще тяжело дыша,
скинул плащ, вымыл руки и закурил, хотя в рот не брал  сигареты  уже  пять
месяцев - бросил по настоянию Миши, когда  стала  душить  эмфизема.  Затем
разделся, вымылся под душем,  надел  свежее  белье,  сорочку  и  вышел  из
дому...


     Сняв пальто и шапку, Зуйков сел к столу, прижал  ладони  к  вискам  и
согнал волосы к затылку. Было утро, начало рабочего дня.
     "Кое-какие итоги можно подвести, - подумал  Зуйков.  -  Морфлотовский
блокнот Фиты, хранившийся в письменном столе дома, явно сугубо  личный,  в
нем от глаз посторонних прятались номера  телефонов,  которых  нет  в  его
служебных справочниках. Что же это за телефоны? Подполковник Жигалов, зам.
командира спецотряда "Молния", Москва; некий полковник милиции, Петербург;
Сергей Андреевич Лучко,  угрозыск,  Владивосток;  Федор  Фита,  племянник,
командир автобата, Екатеринбург. Интересная география.  Она  совпадает  со
странными убийствами высших "авторитетов" криминального  бизнеса;  фамилии
эти вписаны Фитой в квадраты на листках, найденных при обыске меж  страниц
однотомника Гете - книги, которую редко, а может и вовсе не брали  в  руки
для чтения: это не "Унесенные ветром", не Пикуль, для семьи Фиты  Гете  не
чтиво. И хозяин это знал, потому и устроил из  Гете  тайник!  И  на  одном
листке, в конце, как итог, Фита написал: "За все - 50 тыс." За _в_с_е_.  И
всего-то 50 тысяч рублей? Рублей? Это же мелочь! Скорее, тут не  о  рублях
речь, а о другой валюте. Что такое 50 тысяч сегодня? Смех! Значит  валюта,
скажем, доллары. Это уже сумма. Но кому и за что? И из какой кассы? Уплата
за услуги, за важную работу? И Зуйков начал догадываться.  Вспомнил  слова
бывшего вора в законе Игната Оленича, умиравшего в больнице от рака почки:
"Больно уж мастеровито сработано, без шума... Не "разборки" это..." И  еще
сказал  Оленич  явившемуся  к  нему   "спортсмену":   "Предупреждал   вас,
подавитесь, потому как  поперли  вы  на  саму  власть...  не  уступят  вам
ничего... Сидеть бы вам тихо, сосать сиську из ларьков, кооперативчиков, а
вам нефть понадобилась, печки-домны, леса да недра, а  вышло,  что  не  по
Сеньке шапка... Главные хозяева жизни терпели вас, покуда из  прихожей  вы
без спросу не полезли в парадные покои. Вот и приняли они решение  извести
вас, приговорчик вынесли: без следствия и суда". Вот  почему  тогда  Игнат
Оленич на вопрос Зуйкова "Кто?"  ответил:  "Политика".  Сошедшийся  в  уме
Зуйкова пасьянс не потряс его, только и подумал Зуйков:  "Ай  да  Фита!  В
таком деле не ты один затейник, тут, видать, клан твоего  же  ранга.  И  в
друзьях -  сплошь  полковники  из  силовых  министерств  в  нужный  момент
оказались,  значит,  и  агентурная  информация  сама  в  руки   плыла,   и
исполнители нужного класса нашлись. И -  ни  одно  убийство  не  раскрыто.
Потому что не должно было быть  раскрыто?  "Ну,  а  какой  твой-то  личный
интерес, Анатолий Иванович, дорогой ты  мой  покойничек?  И  почему  ты  в
покойнички ушел? Что так прижало-прижучило? - подумал Зуйков и вспомнил  о
телеоператоре  Желтовском.  -  Запропастился,   а   ведь   пообещал,   что
объявится".
     Зуйков пошел дальше по своему мысленному  списку  вопросов.  Возникла
Франция. И секретарша Ада Георгиевна говорила о частых поездках Фиты туда,
и сын упоминал, и в личном морфлотовском блокноте Фиты, где на страничке с
перечнем денежных единиц девяноста двух стран,  Фитой  подчеркнута  только
строка: "Франция. Франк = 100 сантимов". Каков же его интерес был  к  этой
стране или в этой стране?... Дальше:  в  ночь  накануне  самоубийства  ему
позвонили домой. Жене он соврал, сказав, что это звонила  секретарша,  тут
же собрался и понесся к станции, сосед видел, как он спешил,  затем  стоял
на платформе с человеком невысокого роста. Видимо, этот человек  и  вызвал
его срочным звонком на свидание. О чем они говорили, -  этого  никогда  не
узнать.  Но  вернувшись  домой,  Фита  пустил  себе  пулю  в   голову.   В
предчувствии какой-то опасности? Шантаж?  Среди  телефонов  в  тайном  его
блокноте один из номеров посольства Ирана.  Имеет  ли  он  связь  со  всем
остальным?...
     Зазвонил телефон. Зуйков снял трубку, выслушав, сказал:
     - Заходи немедленно...
     Минуть через пять вошел сотрудник.
     - Садись, - нетерпеливо сказал Зуйков. - Ну, что там?
     - Фирма "Улыбка". Слабенькая. Все документы в порядке, налоги  платят
исправно. Дача действительно у них на балансе, арендуют.  Оплачивается  ее
содержание тоже исправно: за аренду, газ, телефон, свет. Но вот со  светом
странное дело: не платят по несколько месяцев.
     - Почему?
     - А не нагорает.
     - Ты спросил у Батрова, как это понять?
     - Нет, не стал форсировать.
     -  Хорошо.  Тогда  пригласи  ко  мне  Батрова  Евсея  Николаевича  на
послезавтра, часов на четырнадцать, чтоб сразу после обеда... Что еще?
     - "Улыбка" почему-то оплатила покупку однокомнатной квартиры, которая
принадлежит... фирме "Лесной шатер", зарплату охранные службы  обеих  фирм
получают по одной ведомости. Владельцем одного из  телефонов,  которые  мы
расшифровали, является некий Якимов Рудольф Петрович. Так вот телефон этот
установлен именно на этой однокомнатной квартире, адреса совпали.
     - Ты все это выяснил у Батрова?
     - Нет. Я окольно, через бухгалтерию, через их документы.
     - Правильно.
     - Кто возглавляет фирму "Лесной шатер"?
     - Гирхан Арсанукаев. Фирма тоже не ахти какая, дела идут не шатко, ни
валко.
     - Не подставные ли это конторы?
     - Возможно.
     - Осторожно выясни мне все об этой квартире Якимова. Сходи  туда,  но
осторожно. Ты понял, что имею в виду?
     - Понял, товарищ полковник.
     - Что еще?
     - Я просматривал для вас сводки за несколько суток. Арестован  Ушкуев
Филипп Матвеевич из  Горремстроя.  Ведал  помещениями,  зданиями,  которые
должны идти на снос и  капремонт.  Взят  с  поличным  в  момент  получения
взятки. Раскололся сразу же, начал плакать и давать показания,  посыпались
фамилии взяткодателей. Среди них Фита и Батров.
     - Это уже интересно... Что  ж,  если  у  тебя  все,  можешь  идти,  -
отпустил сотрудника Зуйков...
     "Каша густеет, - подумал он. - Ниточка к ниточке, узелок будет тугой.
Развязывать   тебе,   Антон,   придется   зубами,   одними   пальцами   не
управишься..."


     Брустин шел по ночному городу, уже зимнему, но  еще  бесснежному.  Он
шел, старый сухощавый человек с узким осунувшимся лицом,  воспаленными  от
ветра или от слез глазами. Глядя на его  поджарую  фигуру,  ровную  спину,
никто не сказал бы, что человеку этому под семьдесят. Шел прихрамывая,  за
минувшие тяжкие дни натрудил  раненное  в  сорок  четвертом  году  колено,
осколок тогда извлекли, но в торопливой в  ту  пору  операции  молоденький
госпитальный хирург повредил  какое-то  сухожилие.  Это  было  уже  второе
ранение. Третье случилось в январе  сорок  пятого:  пуля  навылет  пробила
грудь, левое легкое и при выходе порвала какой-то пучок нервов...
     Он шел не спеша. На голове была старая велюровая шляпа, какие  у  нас
носили в конце сороковых, начале пятидесятых, а в Америке  -  в  тридцатые
годы: широкополая, с высокой тульей, с чуть приспущенными полями;  на  нем
был немодный теперь давно купленный финский черный плащ-реглан "дипломат".
В руке Брустин держал увесистую сумку.
     Дойдя до здания, где над входом светилось табло "Милиция", он  прошел
несколько метров по слабо освещенному  коридору,  провонявшемуся  табаком,
потом и кирзой, вошел в дежурку. Здесь тоже пахло табаком дешевых сигарет,
кирзой и еще чем-то, напоминавшим ему запахи  казармы  его  молодости.  За
столом сидел милицейский капитан, что-то писал в большом  журнале,  справа
за пультом со светящимися разноцветными лампочками и телефонными  трубками
устроился сержант, а слева, на стульях покуривали и  тихо  беседовали  два
милиционера.
     Капитан отложил ручку и поднял глаза на вошедшего Брустина:
     - Слушаю вас.
     Сперва  Брустин  вынул  из  сумки  свою  "Збруевку",  быстрым  умелым
движением (позже капитан почему-то вспомнит  умелость),  извлек  обойму  и
сказал:
     - Я убил двоих, - протянул пистолет капитану.
     Капитан не отпрянул, потому как старик держал пистолет за ствол (тоже
привычное движение человека, имевшего дело с оружием).
     - Тут не хватает двух патронов, - сказал Брустин, пододвинув обойму к
милицейскому офицеру. - Остальные на месте. -  Он  ожидающе  посмотрел  на
капитана, затем извлек из сумки сверток - завернутые во фланель  пистолеты
"Баретту" и "ПМ". - Это их, - развернул он фланелевую тряпку.
     Только теперь ошеломленный капитан медленно приподнялся со стула,  не
отрывая глаз от лица странного посетителя, вытянул ящик письменного  стола
и осторожно положил туда три пистолета и обойму. После этого сел и спросил
первое, что пришло на ум:
     - Вы кто? Что произошло? Откуда стволы?
     - Я все напишу и расскажу следователю, - без выражения, сухо,  словно
во сне произнес Брустин. - Не хватает только двух патронов,  остальные  на
месте, - повторил он, как бы давая понять, что пролежавшим у него  полвека
оружием он не пользовался.
     И сидевший за пультом  сержант,  и  двое  милиционеров,  куривших  на
стульях, ошалело смотрели на старика.
     - Соедини-ка меня с начальником, - сказал капитан сержанту.
     - Сейчас? - засомневался сержант. - Четыре утра, товарищ капитан.
     - Давай, набирай!
     После соединения на другом конце долго никто не брал трубку.  Наконец
взяли.
     - Извините, что разбудил, товарищ полковник, это Алтухов.  Я  дежурю.
Тут вроде явка с повинной... Ага... Три ствола... - и  он  кратко  изложил
событие. - Ясно! До вашего прихода в пятом кабинете. Понял!..
     Закончив разговор, капитан приказал одному из милиционеров:
     - Возьми ключи от пятого кабинета, отведи туда гражданина и посиди  с
ним. В восемь приедет начальник...



            7. ПУЛИ НЕ ВОЗВРАЩАЮТСЯ ИЗ ПОЛЕТА. МОСКВА. СЕГОДНЯ

     Перфильев и Желтовский прилетели в один день, но в разное время  и  в
разные  аэропорты:  Перфильев  авиарейсом  из  Новороссийска  во  Внуково,
Желтовский военным бортом в Кубинку...
     Командировка  была  тяжелой.  Торчание  на  пирсе  под  пронизывающим
ветром, неуютная гостиница, топили  плохо,  Перфильев  мерз  в  номере  по
ночам,  днем,  следя  за  разгрузкой  строительной  техники,  отправленной
"Катерпиллером", не успевал даже  горячего  поесть;  нудные  переговоры  с
железнодорожным начальством о количестве платформ, оплате. Он  успокоился,
когда  перегруженные  и  укрепленные   на   платформы   скреперы,   краны,
бульдозеры, землеройки убыли товарняком в Белояровск...
     -  Как  съездил?  -  спросила  жена,  когда  приняв  горячий  душ   и
побрившись, Перфильев сел к столу и втянул  носом  домашний  запах  борща,
исходивший из тарелки.
     - Устал, намерзся... Меня никто не спрашивал?
     - Нет, ни одного звонка.
     - Ну и слава Богу, - произнося это, он  тут  же  тревожно  подумал  о
Желтовском: хорошо или  плохо,  что  он  не  звонил?  Ведь  при  последнем
телефонном разговоре сказал по поводу ареста Кнорре:  "Вернусь  из  Чечни,
обязательно встретимся". Забыл или по каким-то мотивам не спешит? А  может
еще не вернулся из Чечни?
     Поев, Перфильев позвонил в офис.
     - Что у нас нового? - спросил секретаря, снявшего трубку.
     - Все спокойно. Ждем вас.
     - Отправьте в Белояровск факс директору карьера: "Машины отгружены из
Новороссийска".
     - Будет исполнено, Павел Александрович.
     - Лебяхин на месте?
     - На месте.
     - Завтра с утра буду на работе.
     - Ждем...
     Затем он позвонил Лебяхину, сообщил, что вернулся, что все  сделал  и
что очень устал. Это был просто звонок вежливости.  Он  прилег  на  диван,
включил телевизор, накрылся пледом и, угревшись, незаметно уснул...


     Дача  выстыла.  Желтовский  спустился   в   подвал,   разжег   котел.
Холодильник был пуст, а хотелось есть. Он  сбегал  в  поселковый  магазин,
купил банку датской ветчины, десяток яиц, банку американских  бобов,  пять
банок пива,  хлебный  батон.  Поев,  он  достал  дорожную  сумку,  выложил
блокноты, кассеты, которые  завтра  надо  будет  перегнать,  смонтировать.
Отсортировал их: что-то пойдет в  эфир  в  "Останкино",  что-то,  наиболее
интересное, он, как всегда, тайно и анонимно передаст западным  агентствам
через аккредитованных тут их завбюро.
     Поев, с банкой пива в руке и сигаретой в зубах, он  поднялся  в  свой
кабинет-спальню в мансарду. Сел к  столу.  Из  факса  торчала  бумага,  он
вытянул,  стал  читать:  "Кнорре  пытался  покончить  с  собой  в  камере.
Находится в реанимации. Следствие идет своим  чередом.  Поль".  Желтовский
посмотрел на дату:  факс  пришел  в  его  отсутствие,  четыре  дня  назад.
Желтовский откинулся в кресле, вытянув под стол длинные ноги. Глоток пива,
затяжка сигаретой. Так он просидел наверное  с  час.  Перетасованные,  как
карты,  мысли  постепенно  складывались  по  мастям.  И   все   -   вокруг
Перфильева...


     Первые признаки  болезни  Артур  Аузинь  ощутил  четыре  года  назад:
начались сильные боли в крупных и мелких суставах. Он лег на  обследование
в  ревматологическое  отделение,  ему  поставили   диагноз:   ревматоидный
полиартрит. Потом знакомый врач пытался объяснить ему, что  заболевание  у
него системное, по-научному называется "коллагеноз", и что это не  столько
заболевание суставов, сколько  соединительных  тканей.  Ничего  не  поняв,
Аузинь послал всех  медиков  к  такой-то  матери,  стал  горстями  глотать
анальгетики.  Помогало  плохо,  невыносимые  боли  особенно   донимали   в
межсезонье, во время сильных осенних балтийских ветров. Он снова  пошел  к
врачу и тот порекомендовал ему  "сесть"  на  кортикостероидные  препараты.
Другого выхода нет. И год назад  он  начал  принимать  при  болях  полторы
таблетки  в  день  преднизалона,  а  в  спокойные   дни   -   полтаблетки,
ежедневно...
     В этот день сильно разболелся голеностоп. Штормило. В рижском  заливе
тугой ветер вздымал волны  и  гнал  их,  словно  ухватившись  за  пенистый
загривок, к берегу. Аузинь  нервничал:  прошло  более  двух  недель,  как,
справившись с делом, должны были вернуться  и  доложить  Мартин  Виксне  и
Сергей Лащев,  но  они  словно  провалились  сквозь  землю.  Он  знал:  не
выполнить его "заказ" они бы не посмели,  понимали,  что  за  это  бывает,
однажды и навсегда он, их хозяин, предупредил: "Пули  не  возвращаются  из
полета,  они  извинений  не  принимают".  Он  велел  им  ждать  в   Москве
возвращения "клиента" и не высовываться, теперь им  будут  давать  команды
непосредственно в Москве. Но из Москвы ему,  "диспетчеру",  гневно  дважды
звонили от Большого Хозяина: "Твои люди не отвечают на телефонные звонки в
квартире". И Артур Аузинь нутром волка почуял: что-то стряслось, такого не
было никогда. Случались накладки, затяжки, но глухого молчания - никогда!
     Он собирался  уже  было  лечь  спать,  когда  раздался  междугородный
телефонный звонок. Снял трубку. Сперва  женский  голос  по-немецки  что-то
сказал, затем по-русски с заметным акцентом:  "Ответьте  Вене".  У  Аузиня
вспотели ладони: он понял, кто звонит. Аузинь всегда боялся  междугородных
звонков, его голоса, раздававшегося чаще всего из  Вены,  случалось  и  из
Гамбурга, из Парижа: диспетчеру Артуру передавался "заказ", через короткое
время через третьи-четвертые руки от совершенно незнакомого и, как понимал
Артур неосведомленного человека под тайным,  незаметным  присмотром  людей
Артура ему поступали деньги... Голос этот он знал хорошо, хотя в  лицо  не
видел этого человека ни разу в жизни.
     - Я слушаю, - прокашлявшись, сказал Артур.
     - У вас что, штормит? - спросил знакомый голос.
     - Да.
     - Все равно хочется отдохнуть в ваших краях.
     - Найти вам комнату в пансионате?
     - Постарайтесь.
     Это был разговор - пароль.
     - Мне сообщили, что посылка в Москву не прибыла, - сказал голос. - Вы
слышите?
     - Я знаю, - со страхом сказал Артур. - Слышу.
     - Если хорошо  слышите,  значит  хорошо  поймете.  Знакомый  ждет  не
дождется. Завтра  же  утром  выезжайте,  отвезете  посылку  сами.  Он  уже
вернулся. Меня подводить не стоит, - и трубку положили.
     "Будь ты проклят", - подумал  Артур,  медленно  опуская  трубку  и  с
ужасом думая, что завтра придется отправляться в Москву и сделать то, чего
не сделали Лащев и Виксне, заодно и с  ними  рассчитаться.  Еще  пять  лет
назад он сам выполнял "заказы", потом стал "диспетчером".
     Его знобило от боли в голеностопе и от мысли о поездке:  если  он  не
исполнит этот "заказ", его самого ликвидируют либо в Москве, либо  тут,  в
Риге. Большой Хозяин никому ничего не прощает, таких, как  Артур,  у  него
еще несколько "диспетчеров" и по бывшему Союзу, да и  за  рубежом,  отыщет
хоть в Америке, хоть в Германии, а в Польше  запросто,  как  в  Юрмале,  и
тогда - "сквозняк" в  черепе.  А  пули  не  возвращаются  из  полета,  они
извинений не принимают...
     Было холодно, ветер крутил опавшие рыжие листья, и они, как маленькие
лисята, гонялись друг за другом. В такую погоду Артур Аузинь  старался  не
выходить из дому, носил теплый, почти  до  колен  домашней  вязки  толстый
свитер. Но сейчас, после телефонного разговора, и в свитере  стало  зябко.
Аузинь снял трубку, набрал номер:
     - Айна, привет. Мне очень нужно  завтра  уехать  ранним  в  Москву...
Да... И обратный через день.  В  "СВ"...  Ты  в  той  же  кассе  завтра?..
Договорились.
     Положив трубку, он слизнул с ладони таблетки,  запил  двумя  глотками
молока и стал собирать в дорогу сумку...


     В этот день Зуйков к двум часам ждал Батрова. А в  девять  пятнадцать
неожиданно позвонил Желтовский. Зуйков обрадовался.
     - Вы когда вернулись, Дмитрий Юрьевич? - спросил он.
     - Только-только. И, как видите, держу свое обещание - звоню.
     - Очень кстати. Вы мне нужны.
     - Могу приехать хоть сейчас.
     - Жду. Но захватите с собой все: фотоматериалы, видео, аудио.
     - Постараюсь...
     Через час Желтовский был уже у Зуйкова.
     - Вы маленько отощали, - сказал Зуйков.
     - Дома наберу.
     - Как там?
     - Ничего веселого.
     - Кое-что видел, читал... Ну что, приступим?
     - Не терпится? - засмеялся Желтовский. - Вы хоть немного приблизились
к ответу, что произошло с Фитой: застрелили или застрелился.
     - Второе. На девяносто девять процентов.
     - А мотивы?
     - Ищу... Вы взяли с собой все?
     - Почти, - Желтовский извлек  из  сумки  две  видеокассеты  и  черный
конверт от фотобумаги с фотографиями. - Где будем смотреть?
     - Пойдемте, - Зуйков встал...
     Они вошли в комнату, где стоял монитор и видеомагнитофон.
     - По ходу дела я буду комментировать, - сказал  Желтовский,  вставляя
кассету. - Сперва похороны, - он взял пульт. Поехали?
     - Да! - сказал Зуйков и обернулся  к  двум  сотрудникам,  сидевшим  в
креслах сзади: - Смотрите внимательно.
     Желтовский нажал кнопку "play". Пошли кадры похорон Фиты.
     - Внимание! - предупредил Желтовский. - Вот трое: слева  глава  фирмы
"Улыбка" Батров, рядом рыжеволосый  старик,  справа  глава  фирмы  "Лесной
шатер", - Желтовский остановил движение пленки. Снято было  очень  крупно,
лица почти во весь экран.
     "Он-то знал, что снимать, - подумал Зуйков.  -  А  мы  снимали  общие
планы."
     - ...Глава фирмы "Лесной шатер"... - продолжил Желтовский.
     - ...Гирхан Арсанукаев! - воскликнул Зуйков.
     - Совершенно  верно...  Двинемся  дальше,  -  пустил  он  магнитофон.
Проплыли  общие  планы,  лица  родственников,  оркестр.  Затем  Желтовский
отмотал пленку в обратном направлении. - Внимание! Фокус! -  камера  снова
поймала Батрова и Арсанукаева. Рыжеволосого рядом уже не было. - Исчез.  А
ведь прошло всего полторы минуты, - сказал Желтовский. - Что же это он  не
дождался конца похорон?
     - Если пришел, наверное хорошо знал Фиту. Но почему не дождался, чтоб
швырнуть горсть земли в могилу? - как бы себя спросил Зуйков.  -  Поспешил
исчезнуть, а?
     - Может не очень хотел светиться,  а,  товарищ  полковник?  -  сказал
сидевший сзади сотрудник.
     - А что, резонное предположение, - отозвался Зуйков.
     Тем временем Желтовский вставил  другую  кассету.  Сперва  на  экране
возник общий план авиасалона  в  Бурже,  толпа  людей,  вдали  самолеты  и
вертолеты.
     - Внимание! - предупредил Желтовский. - Вот наши знакомцы. - В  кадре
появились те же трое, затем к ним примкнул четвертый: смуглое  лицо,  усы,
борода, воротник белой сорочки стойкой. - Это авиа-шоу в  Бурже.  И  новое
действующее лицо.
     - Кто он? - спросил Зуйков, глядя на остановленный кадр.
     - Это высокий чин.
     - Неужто вы и фамилию знаете? - засмеялся Зуйков.
     - Грош была бы мне цена, - сказал Желтовский, - если бы я  отдал  вам
на откуп устанавливать, кто он.
     - Так кто же он?
     - Господин Хеджези, из Министерства обороны Ирана, обитает в Москве в
своем посольстве, часто совершает подобные зарубежные вояжи.
     - Учитесь работать,  -  обернувшись  к  сотрудникам,  сказал  Зуйков.
Теперь он понял, почему у Фиты в блокноте был телефон посольства Ирана.
     - С кассетами - все. Займемся фото. Он высыпал  из  черного  конверта
фотоснимки на журнальный столик.  -  Батров  и  Арсанукаев  жили  в  одной
гостинице. Фита где-то в другой. А рыжеволосый обитал в третьем месте.  На
мой вопрос в Бурже: знает ли Фита  эту  троицу,  он  солгал  мне,  сказал:
"Понятия не имею". Вот, - и Желтовский  взял  со  стола  фотоснимок.  -  Я
щелкнул  их  всех  в  холле  гостиницы,  когда  они  весело  беседовали  у
сувенирного киоска. Не похоже было,  что  они  только  что  познакомились.
Потом разошлись: Арсанукаев  и  Батров  вместе,  Фита  отдельно,  а  рыжий
подождал, поймал такси и уехал.
     - Вы не помните, в каком месяце и какого числа вы делали эти снимки?
     - Конечно помню, - Желтовский назвал, а Зуйков отметил про себя,  что
дата эта совпадает со временем поездки Фиты во Францию, о которой  сообщил
Зуйкову сын Фиты.
     Среди фотографий Зуйков обнаружил такой же снимок, какой ему  склеили
в лаборатории из обрывков найденных им в корзине для мусора на даче Фиты.
     - Рыжеволосого установить не могу,  -  сказал  Желтовский.  -  Но  по
мелочам, которые засек во время их  общения,  складывается  ощущение,  что
командует парадом он.
     - И даже не Фита? - спросил Зуйков.
     - Похоже нет... Фита тоже на главных ролях, но на других.
     - И вы знаете на каких?
     - Почти.
     - Поделитесь?
     - Не сейчас. Во-первых, мне нужно спросить согласия.
     - У кого?
     - У одной  женщины...  Во-вторых,  мне  нужна  гарантия,  что  вы  не
помешаете моему успеху в этом деле.
     - Вы хотите предать гласности?
     - Это моя профессия.
     - Хорошо, я дам вам такую гарантию при условии, что это  не  помешает
следствию.
     - Наоборот, пособит, - сказал Желтовский.
     - Кто эта женщина, если не секрет?
     - Бывшая помощница Фиты, Евгения Францевна Скорино.
     - Вот оно что! А мы ее ищем, у нас ее телефон есть, звоним, но  никто
не отвечает.
     - Я ее спрятал.
     - От кого?
     - На всякий случай от всех.
     - Вы можете оставить кассеты?
     - Только для того, чтоб вы сняли копии. Фотографии могу  подарить,  у
меня есть негативы.
     -  Спасибо...  Дмитрий  Юрьевич,  вам  такая  фамилия  -  Якимов   не
попадалась.
     - Нет. А что?
     - Интересует.
     - Откуда она всплыла?
     - Из наших поисков.
     - Своими успехами  вы,  конечно,  делиться  со  мной  не  станете?  -
ухмыльнувшись, спросил Желтовский.
     Зуйков извинительно развел руками.
     - Когда же мы увидимся снова? - намекающе спросил Зуйков.
     - Скоро, - неопределенно ответил Желтовский. - После моей  встречи  с
одним человеком. Он умолчал,  что  этот  человек  -  генеральный  директор
государственного НПО авиастроения  "Крыло"  Кононенко  Артемий  Тарасович.
Зуйков же не стал спрашивать, понимая, что Желтовский не скажет.
     - Ладно, - сказал Зуйков. - Буду ждать  вашего  звонка.  У  нас  пока
есть, что делать.
     - У меня к тому моменту будет для вас еще одна сенсация...
     Итак, главу фирмы "Лесной шатер"  Гирхана  Арсанукаева  Зуйков  решил
пока не трогать, понимал, что он, как попугай  будет  повторять  все,  что
скажет Батров. К Гирхану Арсанукаеву придет свой черед...
     Ровно в четырнадцать ноль-ноль Евсей Николаевич Батров - глава  фирмы
"Улыбка" - сидел в кабинете Зуйкова.
     - Евсей Николаевич,  в  связи  со  смертью  Фиты  возникло  несколько
вопросов. В том числе и к вам. Вы же были хорошо знакомы?
     -  Знакомство  наше  было  случайным,  я  бы  сказал   поверхностным.
Познакомились мы лет восемнадцать-двадцать тому  назад,  но  отношений  не
поддерживали. В особенности в последние годы. Он  занимал  высокие  посты,
член Госдумы. Так что я о  нем  лишь  читал  иногда  в  прессе,  видел  по
телевидению, а он меня, пожалуй, и забыл.
     - Но все-таки на его похоронах были.
     - Посчитал своим долгом.
     - Часы "Лонжин" подарили ему тоже, как долг? С весьма, я  бы  сказал,
интимной надписью: не от Батрова, а от "Евсея Николаевича".
     - Случайно был приглашен на его  юбилей.  Ну,  с  пустыми  руками  не
заявишься, пришлось поиздержаться. А надпись - не хотел официальщины.
     - Похвально. Может у вас есть свое мнение о причинах смерти Фиты?
     - Увы, нет. Мы были слишком на  разных  социальных  ступенях,  потому
последние лет десять не встречались. У него были свои заботы, у меня свои.
     - Кто еще из ваших знакомых был на похоронах?  -  спросил  Зуйков,  и
сделав нарочитую паузу добавил: - Кроме Арсанукаева.
     - Никого, - не моргнул глазом Батров.
     - А рыжеволосый человек?
     - Был такой. Видимо, какой-то знакомый Фиты.
     - Когда вы до этого встречались с ним?
     - Прежде никогда.
     - А в Бурже на авиасалоне и в парижской гостинице?
     - Да-да, было такое. Случайность. Встретились, познакомились, земляки
ведь, все москвичи.
     - А иранец?
     - Это какой-то знакомый Фиты. Он  ведь  был  высокий  государственный
чиновник, так что знакомых иностранцев имел много.
     - У вас с Арсанукаевым общие дела есть?
     - Почти нет.
     - А что "почти да"?
     - Мелочи. У него фирма, у меня фирма. Знаете, как это бывает.
     - Догадываюсь. Например, общая ведомость на зарплату  охранникам.  Вы
оплатили фирме Арсанукаева покупку квартиры для некоего  Якимова.  Кстати,
кто он?
     - Верно, было такое. Фита попросил, но у Арсанукаева тогда было плохо
с финансами, и он обратился ко мне  за  помощью.  И  своевременно  погасил
долг. А вот, кто этот Якимов - понятия не имею. Видимо, какой-то  знакомый
Фиты.
     - А что вас заинтересовало в Бурже?
     - Я просто был по  делам  своей  фирмы  в  Париже,  искал  партнеров,
работающих в стоматологической промышленности. Один  из  них  и  пригласил
меня в Бурже. Все-таки зрелище!
     - А кто  пригласил  туда  Арсанукаева?  Тоже  партнер?  -  насмешливо
спросил  Зуйков.  Его  не  злила,  не  раздражала  ложь  Батрова,   скорее
забавляла, он давал ему возможность лгать, не пресекал.
     - Арсанукаев, видимо, тоже попал туда, как и я. А то, что мы  совпали
по времени так сказать... Что ж, случается. Наших теперь во Франции полно.
В этот раз были я и Арсанукаев.
     - Евсей Николаевич, что вас связывало с Ушкуевым?
     - Ушкуев? - он поднял удивленные глаза.
     - Он ведал домами, которые шли на снос  и  подлежали  капремонту.  Он
взят с поличным во время получения взятки.
     - Ты подумай!
     - Ушкуев показывает, что вы по звонку Фиты договаривались  с  ним  об
аналогичной сделке. Было это, - Зуйков глянул на бумажку, назвал  месяц  и
число, - в Петровском парке.
     - Какие сделки! Просто Фита попросил меня помочь  в  покупке  старого
здания,  он  собирался,  как   депутат,   начать   строительство   детской
стоматологической поликлиники. Самому ему при его положении было  неудобно
этим заниматься, я же человек маленький. Почему  было  не  услужить  Фите,
сами понимаете.
     - Понимаю. Но вы только что сказали, что с Фитой не общались.
     - Постоянно нет, конечно. От случая к случаю.
     - Не хорошо... На балансе вашей  фирмы  числится  бывшая  госдача  ЦК
КПСС.
     - Числится. Мы ее взяли в аренду для отдыха сотрудников.  Знаете,  на
выходные, в праздники людям отдохнуть есть где.
     - И ездят туда?
     - Разумеется.
     - Там, конечно, холодильник, телевизор?
     - А как же!
     - А кухонная плита газовая или электро?
     Этот вопрос Батрову был явно непонятен. Задумавшись, он ответил:
     - Кажется, электроплита.
     - А вы что, не бывали там?
     - Никогда.
     - Может объясните, почему на электросчетчике  почти  не  нагорело  ни
одного киловатт-часа с момента аренды дачи?
     - Может, он неисправен.
     - Давайте мы завтра съездим туда, проверим  его.  Ключи,  надеюсь,  у
вас?
     - В том-то и дело, что куда-то запропастились.
     - И давно?
     - Давненько.
     И когда Зуйков заговорил о  ключах,  ему  вдруг  вспомнились  те  два
ключа, что в связке лежали в ящике письменного стола  у  Фиты,  о  которых
жена Фиты понятия не имела... А вдруг... Сейчас они у него в сейфе.
     - Ну ничего, как-нибудь откроем... Ладно, Евсей Николаевич  утомил  я
вас.
     - Есть немножко.
     - Тогда закончим. Завтра в девять я заеду за вами, и мы прокатимся на
дачу... Давайте я подпишу вам пропуск...
     Когда  Батров  ушел,  Зуйков  подумал:  "Врал,  сукин  сын,  складно,
правдоподобно, так ложь невинной выглядит, хотя понимал, что  не  верю  ни
единому его слову. А какую позицию он еще мог занять?!  И  -  главное  все
валил на Фиту, удобно, покойник не опровергнет. В общем,  хорошо  врал,  а
уличать его еще рано..."
     На дачу они приехали втроем:  Зуйков,  Батров  и  сотрудник  Зуйкова.
Надежные тяжелые стальные ворота  были  заперты.  Зуйков  достал  ключи  и
скосил взгляд на Батрова, ожидающе смотревшего то на ключи, то на Зуйкова.
     - Думаете, подойдут? - спросил Батров.
     - Попробуем, - невинно ответил Зуйков. Замок был гаражного типа  -  с
одним - единственным круглым отверстием. Зуйков  начал  вставлять  длинный
ключ с затейливой спиральной бороздой  вдоль  всей  длины.  Ключ  свободно
вошел в отверстие и при легком усилии углубился до самого конца,  раздался
щелчок. - Ну вот, кажется, все в порядке. - Зуйков  улыбнулся  Батрову.  -
Как вы думаете, откуда у меня эти ключи? Вам же ой как  хочется  спросить!
Однако не спрашиваете. Знаете,  почему?  Потому  что  знаете.  Зря  вы  не
спросили, так было бы естественней... Ну да ладно, - плечом Зуйков  уперся
в ворота, они поехали на ржавых петлях.
     По дорожке прошли к дому, дверь Зуйков запросто отпер вторым ключом.
     - Так ты понял, что надо делать? -  спросил  Зуйков  у  сотрудника  и
пошевелил всеми пальцами обеих рук, словно пробежался по клавишам рояля.
     - Понял, товарищ полковник.
     - А мы с Евсеем Николаевичем посмотрим, что же с электросчетчиком.
     Дача была запущена, на всем следы пыли,  царил  нежилой  дух.  Зуйков
вставил вилки холодильника, телевизора  и  электропечи  в  розетки,  увлек
Батрова за собой в прихожую, где висел счетчик. Он  слегка  гудел,  тонкий
диск вращался, в крайнем окошечке медленно начала выдвигаться цифра.
     - Смотри-ка, работает, а, Евсей  Николаевич?  -  обратился  Зуйков  к
Батрову.
     - Да, вроде все в порядке.
     - Хотите, я объясню вам, почему не  нагорало  электричество?  Потому,
что никто здесь ничем не пользовался, ибо никто не жил. И сотрудники вашей
фирмы здесь не отдыхали. Дача, похоже, была местом свиданий. Одним из тех,
кто посещал ее, был Фита, его ключами я и отпер  ворота.  Кто  приезжал  к
нему сюда, или, скажем так: к кому он приезжал сюда?  Сколько  пар  ключей
имеется?
     - Одна была у него, - ответил Батров.
     - А еще?
     - Больше не знаю. Кто бывал здесь и сколько человек, не знаю.
     - Что же вы мне лгали вчера?
     - Не хотелось все на покойника вешать.
     - Вы и так на него повесили  достаточно,  хотя  дачу-то  повесили  на
баланс себе, - скаламбурил Зуйков. - Ваша линия поведения мне ясна, но  не
переусердствуйте, запутаетесь. С чего бы для свиданий Фиты вы  взяли  дачу
на баланс себе?
     - Просто он ею пользовался. Может, женщина...
     - Милый Евсей Николаевич, никакой  женщины  тут  нет.  Дороговато  бы
любовница  Фиты  вам  обходилась.  Аренда-то  сколько   тянет?   Наверное,
шестизначная цифирь... Только дурак мог бы оказывать такую услугу за  счет
фирмы, либо человек, которому приказали, а ослушаться такого приказа он не
посмел, убоялся. Я правильно рассуждаю?
     - Не совсем. Дачу мы арендовали. А когда Фита узнал об этом, попросил
ключи. А с кем он здесь встречался, не знаю.
     - Вот так просто, простите, неприметная  фирма  "Улыбка"  получила  в
аренду бывшую дачу ЦК КПСС? Вы  же  сами  понимаете,  что  это  нереально.
Кто-то очень высокий должен был вам посодействовать. Что  же  вы  меня  за
дурака принимаете? Обижаете, Евсей Николаевич.
     В это время в дверном проеме показался сотрудник.
     - Я закончил, товарищ полковник.
     - Ну что? - спросил Зуйков.
     - Кое-что есть, - улыбнулся сотрудник.
     - Что-ж, поехали отсюда, - распорядился Зуйков, и они пошли к машине,
стоявшей за воротами.
     Батрова по его просьбе они  высадили  у  метро.  На  прощание  Зуйков
ничего не сказал ему, только кивнул головой. По дороге в управление Зуйков
думал:  "У  кого  были  еще  ключи?  И  сколько  их,  владельцев   ключей,
приходивших на дачу на тайные свидания с  Фитой?  Женщина!  Чушь!  Никаких
следов, запахов, даже постели нет, голый матрас в спальне. А люди возраста
и уровня Фиты, коль уж заводят любовниц, обставляют это дело с комфортом".
     - Так что? - спросил Зуйков сотрудника.
     - Есть "пальцы". На бутылке коньяка и на бокалах.
     -  Приедем,  сразу  же  сличи  с  "пальцами"  Фиты,  их  у  покойника
"откатали". Остальные проверь по картотеке...
     Желтовский не объявился. Зуйков решил набраться терпения. С утра ушел
на  доклад  к  начальнику  управления,  затем  писал   какую-то   справку,
освободился к концу  дня.  По  внутреннему  телефону  позвонил  сотрудник,
попросился на прием.
     - Чего улыбаешься? - спросил Зуйков.
     - Куча новостей.
     - Излагай.
     - Я был на квартире, которая числится за  Якимовым,  та,  что  купила
"Улыбка".
     - Застал?
     - Нет.
     - Входил?
     - Да.
     - Аккуратно? Не наследил? Прокуратура вой поднимет, головы поснимает.
     - Все чисто сделал.
     - И?
     - Конура, грязновато, нежилой дух, словно там  нищий  обитает.  Искал
"пальцы".  Нигде.  Так  не  бывает.  Значит,  все  протерто.   Тоже   ведь
симптомчик. Но я нашел. На ручке форточки. Эти же "пальцы" совпали с теми,
что нашли на даче, на бутылке. Еще одни с бутылки - пальцы Фиты. Вот и все
участники дачных  свиданий.  Говорил  с  соседями  Якимова  по  лестничной
площадке: маленького роста, большеголовый, сильный торс и...  рыжеволосый!
Узнаете?
     - Ох-ха! - выдохнул Зуйков.
     - Соседи его видели раза два-три всего, хотя живет он там года три. У
них впечатление, что он там бывает крайне редко. Кто он,  чем  занимается,
откуда появился - никто не знает. С этим все.
     - Молодец! Есть еще что-нибудь?
     - Есть. По сводкам. С повинной в райотдел явился человек,  заявивший,
что он застрелил двух наемных убийц.
     - Подробности имеешь?
     - Да, - сотрудник достал листок из большого блокнота. - Брустин Борис
Сергеевич,  шестьдесят  девять  лет,  фронтовик,  инвалид  войны,   сейчас
пенсионер,  работал  всю  жизнь  инженером  в  проектной  организации.   В
собственноручных показаниях сообщил, что сын его, автомеханик на СТО,  был
убит двумя  приезжими  из  Латвии  наемными  убийцами.  Автомеханик  якобы
заподозрил в них угонщиков машины, которую накануне  ремонтировал  другому
владельцу. Те поняли это, каким-то образом заманили его  в  эту  краденную
машину, увезли в Подмосковье и в лесу убили  и  зарыли.  Старик  застрелил
обоих из пистолета, привезенного  еще  с  фронта,  после  этого  явился  в
райотдел, сдал свой пистолет и два ствола убийц. Группа, выезжавшая с  ним
на место, обнаружила зарытый труп его сына, умершего  от  черепно-мозговых
травм. И еще два трупа в кустах  со  смертельными  огнестрельными  ранами.
Угнанную  убийцами  машину  старик  подогнал  к  райотделу.  В  показаниях
утверждает, что застрелил двух наемных убийц.
     Зуйков задумался: "Что мне этот старик? Без меня разберутся с  ним...
Но... Утверждает, что  застрелил  двух  наемных...  Откуда  у  него  такая
уверенность?..."
     - Н-да... Дела... Где содержится этот старик? - спросил Зуйков.
     - В СИЗо, -  сотрудник  назвал,  в  каком.  -  У  меня  все,  товарищ
полковник.
     - Хорошо, спасибо.
     Когда сотрудник ушел, Зуйков позвонил по телефону:
     -  Виктор  Адамович,  там  у  вас  подследственный  Брустин,  явка  с
повинной. Хочу повидаться... Добро... договорились...
     Большая голая комната. На окне решетка. Стол, два стула по обеим  его
сторонам. За одним  -  Зуйков,  напротив,  на  втором,  старый  человек  с
изможденным, но гладко выбритом лицом, одет опрятно. Это -  Брустин  Борис
Сергеевич. Они беседуют уже полчаса, беседуют  так,  как  будто  сидят  за
столиком в кафе, а не в СИЗо. Эта  тональность  установилась  сразу,  едва
Брустина привели. Задал ее он, без всякой бравады дав понять Зуйкову,  что
не угнетен, не подавлен пребыванием здесь, где  он  терпеливо  и  спокойно
готов ожидать суда.
     - Мне в сущности все равно, что меня ждет. Жену я потерял, теперь вот
сына. Для кого жить? Для себя? Так я  уже  стар,  свое  прожил,  -  сказал
Брустин.
     - Так нельзя, - сказал Зуйков.
     - А как можно? - насмешливо спросил Брустин.
     - Вы были убеждены, что именно эти двое?
     - Абсолютно.  Если  бы  у  меня  была  хоть  толика  сомнений,  я  бы
остановился... Впрочем, я все написал в своих показаниях и на допросах  до
деталей рассказал следователю.
     - Я прочитал.
     - Тогда в чем же дело?
     - Но это самосуд.
     - Согласен. А что бы вы делали в моем положении?
     - Ну... - попытался найти ответ Зуйков.
     - Заявить в милицию, ждать?  -  усмехнулся  Брустин.  -  Вы  же  сами
понимаете, что ничего бы из этого не получилось. Пока милиция расчухалась,
они бы исчезли. Предварительно убив того, кого собирались. А потом - опять
кого-нибудь. И еще кого-нибудь. Их надо было  остановить.  А  таких  можно
остановить только таким способом. Они для общества не представляют никакой
ценности. Но главное даже не в этом, а в том, что они убеждены, что чья-то
чужая жизнь принадлежит им. Они и не думают, что это присвоенное ими право
подлежит сомнению.
     - Но и вы взяли на себя право палача еще до вынесения приговора.
     - Повторюсь, станьте на мое место: убивают моего  единственного  сына
только за то, что он заподозрил их в угоне машины. Хотя это не  входило  в
их планы, а так, походя, между делом. Подумаешь, еще одного!  В  их  планы
входил другой человек, им, видите ли, приказал некий Артур из Риги. И  они
бы исполнили этот приказ с легкостью, словно им повелели нарвать  яблок  в
чужом саду.
     - Они часто упоминали этого Артура.
     -  Нет,  кажется  один  или  два  раза.  И  было  ясно,  что  он   их
"работодатель".
     "Артур, Артур", - вертелось в голове Зуйкова  имя,  которое,  он  был
уверен, уже слышал. Однако где - вспомнить не мог.
     - У вас есть адвокат? - спросил Зуйков.
     - Я не нанимал и мне не нанимали - уже некому это  делать.  Мне  дали
государственного.
     - У вас есть какие-нибудь просьбы?
     - Одна:  я  хочу  похоронить  сына  по-людски.  Тело  его,  наверное,
валяется в морге. Это, поверьте, единственное, что меня гложет.
     - Я постараюсь добиться этого, - пообещал Зуйков.
     - Буду вам благодарен... Впрочем, что вам моя благодарность? Для меня
это что-то значит, для вас это же будни... На том они и расстались.
     Возвращался Зуйков в подавленном настроении. Ему было жаль  одинокого
старика, безупречно прожившего жизнь и вот как ее завершившего. Он  слушал
сейчас свои мысли не  как  полковник  Зуйков,  официальное  лицо,  знавшее
Уголовный кодекс,  а  просто  как  Антон  Зуйков,  отец  шестнадцатилетней
дочери. Случись  с  ней  нечто  подобное,  что  сделал  бы?  Застрелил  бы
негодяев? Застрелил бы! А там, будь, что будет...
     И уже поднимаясь в лифте на свой этаж в управлении,  он  внезапно,  в
каком-то озарении вспомнил: Артур! Это имя упоминал Оленич -  умиравший  в
больнице от рака почки бывший "вор в законе"! Упоминал, как о "диспетчере"
заказных убийств! Значит те двое присланы были сюда им. По чью же  душу  в
этот раз?..
     Первое, что сделал, когда вошел в кабинет,  стал  названивать  людям,
которые могли разрешить Брустину Борису Сергеевичу похоронить сына...



                8. ПОСЛЕДНИЕ ПОВОРОТЫ КРУГА. МОСКВА. СЕГОДНЯ

     Уходил  Желтовский   от   генерального   директора   государственного
авиастроительного  объединения  "Крыло"   Артемия   Тарасовича   Кононенко
удовлетворенный не только полученной устной  информацией,  он  получил  от
Кононенко сделанную тут  же  при  Желтовском  ксерокопию  с  документа,  о
котором поведала Скорино и который вкупе с  ее  бумагами  ставил  на  всем
точку. Теперь можно было приближаться к финалу и другой  темы.  Вернувшись
домой, он позвонил Перфильеву.
     - Он занят, у него совещание. Кто спрашивает? -  осведомился  мужской
голос.
     - Передайте - Желтовский.
     - Подождите у телефона.
     Через какое-то время тот же голос ответил:
     - Павел Александрович через полчаса  перезвонит  вам,  оставьте  свой
телефон.
     - Он его знает...
     И Перфильев перезвонил, через полчаса:
     - Здравствуйте, Дмитрий Юрьевич. Вы звонили, слушаю Вас.
     - Я, как вы уже убедились, гонец с дурными новостями. Впрочем, на сей
раз не знаю: дурные это новости или хорошие для вас.
     - А именно?
     - Ив Кнорре пытался в тюрьме покончить с собой.
     - Для чего вы мне это сообщаете?
     - Думаю, вам это не безразлично. Все-таки ваш партнер.
     - Но почему это небезразлично вам?
     - Вопрос по существу. Я же перед отлетом в Чечню обещал,  что  отвечу
на ваши вопросы.
     - Я могу приехать к вам? - спросил Перфильев. И добавил: - Сегодня.
     - Безусловно.
     - Когда?
     - Давайте часиков в семь вечера. Запишите адрес.
     - Значит, до вечера, -  и  Перфильев  положил  трубку.  "Надо  с  ним
поговорить до упора, чтоб не было недомолвок, и как-то покончить с этим, -
подумал он. - Что-то он вынюхал, не зря уцепился за меня и Кнорре. Шантаж?
Вряд ли. Но и не блефует. Это не  в  правилах  его  профессии.  Ему  нужны
только факты. Желательно жареные. Так на чем он меня поджаривает?.."
     Весь день звонок Желтовского не давал работать, вспоминался  так  или
иначе,  заставлял  продумывать  многое  в  поисках  места,  где  произошел
прокол... Вспоминалась давняя беседа с Желтовским, когда тот сказал: "Мы с
Полем Бераром копаем тему о российских миллионерах  в  чужом  кармане".  -
"Как это понимать?" - спросил тогда Перфильев. - "А буквально.  Сколько  и
на чьих счетах на Западе лежит российских денег, и как они  образовались".
- "И как движется ваша затея?" - "Трудно. Тайна вклада - там святое  дело.
Но кое-что нащупали". - "Деньги компартии?" - "Это  ерунда!  Уже  в  зубах
навязло, а толку никакого. Нам с Полем нужны конкретные фамилии  из  сферы
подросткового российского бизнеса. Мы с ним работаем параллельно,  он  там
со служащими банков, а я уже дальше, по следам российских  персоналий",  -
усмехнулся Желтовский. - "И получается?" - спросил Перфильев.  -  "Кое-что
нащупали. Когда-нибудь узнаете..."
     Очень уж не хотел Перфильев посвящать  Лебяхина  в  свои  проблемы  с
Желтовским. Он признавал за Лебяхиным и изощренный ум, и богатый  опыт.  И
хотя Перфильев  сам  пригласил  Лебяхина  работать  в  офисе,  присутствие
последнего иногда вызывало у Перфильева напряженность, переходившую  порой
в неприязнь, которая подпитывалась  тем,  что  свои  опасения  приходилось
скрывать,  притворяться  бодрым,  независимым,  бравировать  легкостью,  с
которой Перфильев  заставлял  себя  вести  с  Лебяхиным,  позволяя  иногда
вольности в словах, неосторожные остроты, на что Лебяхин только усмехался,
как хозяин, позволяющий щенку цапнуть себя за палец еще беззубым ртом...
     "Конечно, хорошо бы посоветоваться с Лебяхиным, дело принимает  очень
опасный оборот. Если Желтовский что-то  раздует,  вся  эта  история  может
загубить  "Стиль-керамику".  Французы  и  швейцарцы  тут  же  прервут  все
взаимоотношения. И другие солидные фирмы на Западе обведут вокруг  меня  и
моего дела запретный круг, который не переступить", - думал  Перфильев.  И
все же Лебяхину решил ничего не говорить...
     Незадолго до окончания рабочего дня он, объездив  три  интуристовских
отеля, лишь в  четвертом  купил  воскресный  номер  "Пари-диманш  нувель".
Прочитав корреспонденцию, он решил никому ничего не говорить и не машиной,
а электричкой отправиться на свидание к Желтовскому...
     За час до приезда Перфильева раздался звонок.
     - Слушаю, - Желтовский снял трубку.
     - Мне бы Дмитрия Юрьевича,  пожалуйста,  -  сквозь  какие-то  шорохи,
гудочки раздался далекий мужской голос.
     - Я Дмитрий Юрьевич, - отозвался Желтовский.
     - Вас беспокоит Иса Озиев, я из Гудермеса, из Чечни. Вы  были  у  нас
недавно, но повидаться  с  вами  я  не  успел,  а  у  меня  для  вас  была
видеокассета с интересным материалом. Я журналист.
     И в Назрани,  и  в  Грозном,  и  в  Гудермесе  Желтовский  общался  с
тамошними коллегами, чьи-то  фамилии  запомнил,  чьи-то  нет,  кое  с  кем
обменялся адресами.
     - Вы откуда говорите? - спросил Желтовский. Плохо слышно.
     - Из автомата на Белорусском вокзале, тут шумно.
     - Так что с кассетой?
     - Я приехал на два дня в Москву, кассету захватил  с  собой.  Живу  в
гостинице "Минск". Если у вас есть желание  и  время,  можем  встретиться.
Потому что завтра я уезжаю.
     - А что на кассете?
     - Уверен, материал для вас представляет интерес.  Просто  у  нас  его
использовать невозможно.
     - Вы что, хотите продать кассету?
     - Упаси Бог! Я привез ее вам.
     - Где мы можем встретиться?
     - В холле гостиницы "Минск".
     - В котором часу?
     - Дайте подумать... Ну,  скажем,  сегодня  в  девять  вечера,  я  уже
освобожусь.
     - Как я вас узнаю?
     - Я в теплой коричневой шапке из норки  и  в  зеленой  куртке.  Да  и
кассета у меня будет в руках.
     - Хорошо, я буду у вас в девять. До встречи.
     Такое случалось, что местные репортеры, где  бывал  Желтовский,  либо
боялись использовать  добытые  факты,  либо  им  просто  не  давали  этого
сделать...
     Дачный поселок, где жил Желтовский, был зажат лесом, его узкие улочки
освещались плохо, почти все дачи стояли за забором в глубине участков.
     Перфильев шел в темноте, вглядываясь в номера на воротах. И вот она -
улица Гоголя, 14. Он нажал на ручку калитки в воротах. Двор был большой, в
доме освещено только одно окно - наверху, в мансарде, нижний этаж погружен
во тьму. Перфильев нажал звонок на косяке двери, обитой серым или  зеленым
дерматином -  во  тьме  было  не  разобрать.  Открыл  ему  Желтовский.  По
скрипучей лестнице поднялись наверх. Тут было светло, уютно,  тепло.  Это,
как понял Перфильев, был и кабинет, и спальня.
     - Я живу здесь. Внизу пусто. Мне тут удобней.
     -  Тут  хорошо,  -  сказал  Перфильев,  усаживаясь   в   кресло,   на
подлокотниках которого потрескалась искусственная кожа.
     Желтовский сел напротив за стол. Работал приемник "Грундиг",  звучала
тихая музыка. Желтовский нажал  на  кнопку,  выключил  приемник.  Но  этим
"выключением"   (о   чем   знал    только    Желтовский)    он    запустил
магнитофон-репортер с двухчасовой кассетой, вделанный в "Грундиг".
     - Что-нибудь выпьете, Павел Александрович: джин,  пиво?  -  предложил
Желтовский. - Пока добрались ко мне, наверное, озябли.
     - Спасибо, пить не буду.
     - Пока мы не приступили к главному, позвольте задать вопрос.
     - Я слушаю.
     - Вам не знакома фамилия Гирхан Арсанукаев?
     - Знакома. Он владелец фирмы "Лесной шатер".
     - Я видел его в Бурже, тогда, - сказал Желтовский.
     - С ним был и глава фирмы "Улыбка" некий Батров.
     -  Это  он?  -  Желтовский  показал  фотографию,  сделанную  в  холле
гостиницы в Париже.
     - Он.
     - А кто этот рыжий рядом, между ним и Фитой?
     - Понятия не имею.
     - Вас что-нибудь связывает с Батровым, какие-нибудь дела вашей фирмы?
     - Абсолютно ничего. Он наведывался ко мне, предпринимал еще кое-какие
шаги, чтоб объединиться.
     - Вы - с ними?! Для чего они вам?
     - Мне они не нужны. Я указал им на дверь. Думаю, нужен был им я.  Как
возможное прикрытие.
     - Чего?
     - Не исключено, каких-то сомнительных сделок.
     - А вы знаете, что Фита и эти трое были в  Бурже  неслучайно,  был  с
ними  еще  один  -  иранец  по  фамилии  Хеджези.  Высокий   чиновник   из
Министерства обороны Ирана. А может, из спецслужб.
     - Нет, не знаю. И мне не интересно. Я ведь не за этим тащился сюда, -
раздраженно сказал Перфильев.
     - Хорошо. Согласен. Приступим...


     Красный старенький "жигуленок" медленно полз по темной улице  дачного
поселка, водитель то и дело всматривался в номера на заборах. Гоголя,  14.
Этот. Почти напротив, через дорогу, был узкий глухой переулок,  в  котором
две машины не разминутся.  Уходил  он  вдаль,  в  поле,  за  которым  была
железная дорога. Приткнув в этом переулке машину у наклонившегося  забора,
водитель во тьме с трудом разглядел на циферблате время: семь часов десять
минут. Он стал ждать. В восемь часов он увидел, что свет  в  окне  второго
этажа на даче погас. Завел двигатель. Через  три  минуты  открылась  дверь
калитки, вышел человек. "Жигуленок" выехал, притормозил возле  человека  и
из длинной насадки-глушителя на стволе  раздался  тихий  выстрел.  Человек
упал. Второй выстрел был сделан прицельно - в  голову.  И  тут  же  машина
рванула с места...
     Лес как бы ужимал теменью с обеих сторон и без того  узкую  грунтовую
дорогу. Дачный поселок остался уже позади. Вокруг был только  лес.  Сейчас
дорога упрется в шоссе. Но сперва на развилке будет  помаргивать  мигалка.
Надо притормозить, глянуть  влево-вправо,  выехать  на  шоссе,  потом  оно
вольется в Кутузовский, там в условленном месте, где много  припаркованных
машин, припаркуется и он, возьмет сумку,  выйдет,  сядет  на  метро.  Дело
сделано, "заказ" выполнен. Утром, если до утра "жигуленок" не  упрут,  его
подберут люди из "Улыбки". Они не знают, кто ночью был за рулем. Им просто
скажут: "Вот ключи  от  машины  подберите  красный  "жигуленок"  с  нашими
номерами на Кутузовском". Если же "жигуленок" к утру  подхватят  угонщики,
не велика беда. "Улыбка" в состоянии купить десять таких консервных банок.
Может даже к лучшему, если угонят, и вовсе концы в  воду...  А  он,  Артур
Аузинь, отвезет на место в тайник пистолет и завтра же  слиняет  домой,  в
Ригу.
     Он подъезжал уже  к  шоссе,  справа  -  знак  пересечения  с  главной
дорогой, мигалка, слева - у самого шоссе-навес, летом тут  пассажиры  ждут
автобус, который отвозит их в дачный поселок. В эту пору автобус почему-то
не ходит, вроде не сезон.
     Аузинь стал притормаживать перед мигалкой, когда  увидел:  навстречу,
отделившись от темноты, прямо на машину, не боясь быть сбитым шел человек,
а  справа  и  слева  еще  двое.  Аузинь  рефлекторно  нажал  на   тормоза,
остановился. Трое были совсем рядом. И он понял:  влип!  Вокруг  ни  души,
редкие машины несутся по шоссе в обе стороны, те, кто сидит в них, вряд ли
обратят внимание на остановившийся "жигуленок" и троих подошедших к  нему.
Аузинь уже разглядел: было им лет по двадцать, может  на  год  меньше  или
больше, крепкие. Он, конечно, мог бы без особого труда пристрелить одного,
ну двоих. Но это было бы опасно. С третьим он вряд ли успел бы справиться,
и тогда тот мог бы поднять шум, выскочить на шоссе, голосовать,  запомнить
номер...
     Двое справа и слева рванули дверцы со страшной силой, Аузинь не знал,
были они запертыми или нет, но два  парня  мигом  оказались  в  салоне  за
спиной Аузиня. Третий потянул переднюю дверцу, она оказалась заперта.
     - Отопри, - сказал один из сидевших сзади.  -  Но  молча.  Все  делай
тихо.
     Аузинь повиновался. Третий сел рядом.
     - Куда едем? - бодрясь спросил  Артур  Аузинь  понимая,  что  он  уже
ничего не успеет сделать, пистолет под мышкой.
     - Тебе не придется ехать.  Потопаешь  пешком.  Выкладывай  наличность
сперва.
     У него были тысяч сто с собой и двести пятьдесят долларов.  И  тут  в
голову от безысходности пришла шальная мысль, обрастая подробностями.
     - Вот, мужики, моя наличность. Не верите - можете обшмонать.
     - Не беспокойся, обшмонаем.
     Артур  понимал:  обыщут,  найдут  пистолет,  не  устоят  от  соблазна
забрать. Это желательно. Он отдаст им  не  только  деньги,  они  и  машину
захотят, чтоб смыться. Тоже неплохо в его нынешней ситуации. Как-нибудь он
доберется до метро, может выклянчит  у  них  толику  денег,  чтоб  поймать
"левака".
     - Оставьте только билет на поезд и паспорт, - попросил  Аузинь.  -  Я
завтра уезжаю домой, в Ригу. И больше мы никогда не увидимся, - он как  бы
подсказывал им пригодные для них решения проблем.
     - Ну-ка, Витек, пошарь по нему, - сказал один из сидевших сзади.
     Тяжелые сильные руки начали облапывать Аузиня.
     - Да у него еще и "дура" с собой! Смотри, какой  "крутой"!  -  сказал
обыскивавший, вытаскивая из подмышки Аузиня пистолет.
     Они высадили его из машины, обыскивавший сел за руль.
     - Мужики, оставьте немного "бабок" поймать "левака", чтоб до  первого
метро хотя бы довез, - взмолился  Аузинь.  -  Я  оттуда  на  вокзал,  ночь
перекантуюсь, а завтра уеду.
     Они великодушно отстегнули  ему  несколько  крупных  купюр,  упоенные
удачей, возвратили паспорт, билет и почти пустую сумку.
     "Ну подонки, ну суки, ох, как я  вас  подставил!  Не  отмоетесь,  под
расстрельную пойдете, - думал он, когда они отъехали несколько  метров.  А
он смеялся в душе: - "жигуленка" не жалко, хлам, железо. Ствол  жалко.  Да
Бог с ним, и этого добра хозяева купят, сколько  потребуется.  А  с  вами,
гниломозгие, вот что будет: угон - раз, убийство в дачном поселке - два, я
его уже вам подвесил; хоть малый след протектора,  а  найдут,  сыро  ведь,
значит были там; незаконное хранение оружия - три; а  его  идентифицируют,
менты эту чепуху освоили, пульки и гильзы от него на Петровке имеются - из
этого ствола сколько было исполнено "контрактов"! Ого-го!  Возьмут-то  вас
на каком-нибудь пустяке, вы же теперь храбрые - со стволом, да еще насадку
в "бардачке" менты найдут! Вы кто? Сопли в моем носу. И "колоть" вас будут
до посинения. И станете выть от невозможности откреститься. Будете "гнать"
про какого-то латыша, которого ограбили и который укатил в Ригу, заграницу
значит. А менты будут хохотать:  ну  умники,  ну  жопы,  ничего  умнее  не
придумали, латыша сочинили! И пойдете - кто гнить в землю, а кто в зону...
     Все это пронеслось в мозгу Аузиня  за  мгновение.  Покуда  он  сделал
своими больными  ногами  шагов  десять  к  шоссе,  чтоб  ловить  "левака".
"Жигуленок", отъехав метров на двадцать, ждал, когда на шоссе  освободится
полоса, мигал его фонарь правого  поворота.  Артур  Аузинь  не  знал,  что
сидевший за рулем сказал: "Зря мы его  не  завалили,  свидетель  ведь.  На
первом же посту ГАИ сдаст". Он включил заднюю скорость, взвизгнули  скаты,
машина подкатила к Аузиню, опустилось  стекло,  и  в  лицо  Аузиня  дважды
ударил огонь.
     А тот, что убивал, сказал: "Гильзы остались  в  салоне,  найти  надо,
выкинуть по дороге... Газуй, Алик! Куда-нибудь за Баковку!"


     В начале десятого утра Желтовский  был  уже  у  Зуйкова.  Оба  сидели
хмурые, мрачные. Зуйков потому, что не спал всю ночь, работал;  Желтовский
потому, что у ворот его дома был застрелен Перфильев.
     - В котором часу он пришел к вам? - спросил Зуйков.
     - В семь вечера.
     - Встреча была обусловлена?
     - Да.
     - Кто был в ней заинтересован: вы или он?
     - Мы оба, но по-разному. Я записал нашу беседу, давайте послушаем,  и
вы многое поймете. Здесь сенсация, которая  подпадает  под  наш  уговор  с
вами: она моя.
     - Хорошо. Сперва только последовательно расскажите, как вы обнаружили
труп Перфильева.
     - Когда мы закончили разговор, - Желтовский кивнул  на  аудиокассету,
лежавшую рядом с миниатюрным репортерским диктофоном, который он извлек из
"Грюндига", - я погасил свет, мы спустились в прихожую, я сказал ему, чтоб
он шел, а я должен спуститься в подвал, похолодало, нужно было добавить  в
котле газ. Когда я поднялся из подвала, его уже не было, за это время  он,
видимо, пересек двор и вышел за ворота. Я направился туда, мне  надо  было
на электричку, ехать в гостиницу "Минск". Он  уже  лежал  мертвый.  Прошло
восемь, максимум десять минут. Я вызвал милицию и скорую. Вот и все.
     - Ладно, включайте кассету, -  попросил  Зуйков.  Три-четыре  секунды
слышался только шорох ленты на катушках, затем пошли голоса:

     "ПЕРФИЛЬЕВ: Вы, как я понимаю, давно вцепились в меня. Что вы  хотите
раскопать, обнаружить? Вам нужна очередная сенсация?
     ЖЕЛТОВСКИЙ: А почему бы и нет?
     ПЕРФИЛЬЕВ: Что же вы раскопали?
     ЖЕЛТОВСКИЙ: Павел Александрович, я давненько стал  предполагать,  что
вы не столько руководитель  парижского  бюро  "Экспорттехнохима",  сколько
солдат другого ведомства. Я  ведь  не  мальчик  и  хорошо  знал,  что  под
"крышами" таких ведомств обычно гнезда ваших бывших работодателей.
     ПЕРФИЛЬЕВ: Допустим. Это что, грех?
     ЖЕЛТОВСКИЙ: Упаси Бог! Это практика, и не только российская. Так  что
меня, как репортера, интересовало не это.
     ПЕРФИЛЬЕВ: А что же?
     ЖЕЛТОВСКИЙ: Только  то,  что  может  быть  сенсационным  сюжетом  для
журналиста.
     ПЕРФИЛЬЕВ: Каков же он, этот сюжет?
     ЖЕЛТОВСКИЙ: Вы еще работали  во  Франции,  а  в  Москве  открыли  уже
солидную    российско-французскую    фирму    "Стиль-керамика".    Правда,
зарегистрирована она была сперва на некоего Меренкова.
     ПЕРФИЛЬЕВ: Меренков - это муж моей сестры.
     ЖЕЛТОВСКИЙ: Я спросил  себя:  во-первых,  почему,  во-вторых,  откуда
такие огромные деньги? Ваша дружба с Кнорре, хозяином  схожей  фирмы,  его
партнерство  не  вызывало  бы  сомнений,  если  бы  не  одно  существенное
обстоятельство.
     ПЕРФИЛЬЕВ: Какое?
     ЖЕЛТОВСКИЙ: Секретная лаборатория  на  фирме  Кнорре  в  Париже.  Это
удалось выяснить моему коллеге и приятелю Полю Берару.
     ПЕРФИЛЬЕВ: Дальше.
     ЖЕЛТОВСКИЙ: И тут мне в голову  пришла  некая  мысль.  А  почему  она
пришла, сейчас поймете. Итак,  вы  накануне  ухода  в  отставку,  накануне
возвращения домой, в российский бардак с его непредсказуемостью.  Что  вас
ждет на гражданке? Какое будущее, какие светят  перспективы?  Пенсион  без
пансиона. Вы умны, образованны, опытны. Но вы, инженер, никому  не  нужны.
Не можете вы не подумать, как обеспечить  себя.  То,  что  вы  завербовали
каким-то образом Кнорре, я почти не сомневался. А теперь  улавливайте  ход
моих рассуждений. Я - госслужащий, езжу в командировки и по  России,  и  в
зарубежье за государственный счет. Но  не  всю  добытую  информацию  отдаю
своим работодателям, кое-что наиболее  интересное,  сенсационное  анонимно
продаю западным агентствам. Я не боюсь этого признания,  поскольку  всегда
смогу сказать: блефовал... Так вот, я и подумал, а чем господин  Перфильев
хуже меня? Может то, ради чего он охотился, то, что вытянул из Кнорре,  он
не собирался отдавать родному государству, а  толкнет  третьей  стране  за
кругленькую сумму, часть которой вложит  в  какое-нибудь  дело  в  России.
Логично.
     ПЕРФИЛЬЕВ: Способный вы человек.
     ЖЕЛТОВСКИЙ: Помните, я заночевал у вас после пьянки? Утром, когда вас
уже не было, раздался телефонный звонок. Я подумал,  что  это  консьержка,
она должна была меня разбудить. Я взял трубку,  спросил:  "Кто  нужен?"  И
мужской  голос  по-русски  попросил  к  телефону  месье  Алибаева   Закира
Фаридовича. Со сна и с похмелья я не сразу врубился, только буркнул: "Нету
тут таких!" Выдув две чашки крепкого кофе, подумал; "Надо же!  В  огромном
Париже кто-то  звонит  на  квартиру  к  русскому  Перфильеву  и  по-русски
спрашивает какого-то татарина или башкира Закира  Алибаева!  Чудеса!...  И
лишь много позже я усек, что чудес тут не было.
     ПЕРФИЛЬЕВ: Каким образом?
     ЖЕЛТОВСКИЙ: Мой приятель Поль Берар все время шерстил  в  банках  для
нашего материала "Российские миллионы в чужом кармане". Я вам об этом  уже
говорил. Так вот, Поль вычесал  в  банке  "Жюстен  кредито-банк"  чиновную
вошь, которая и сообщила нам, что некий россиянин Закир Ф.Алибаев имеет  у
них счет на огромную сумму.
     ПЕРФИЛЬЕВ: Каким образом вашему Полю удалось так прижать  банковского
чиновника?
     ЖЕЛТОВСКИЙ: Мы выбирали  наименее  престижные  банки.  Наши  нувориши
предпочитают  скромные  банки.  Затем  мы  начали  собирать  досье  на  их
чиновников: кто что любит. Один  -  деньги,  другой  -  женщин,  третий  -
поддать,  четвертый  -  балуется  наркотиками.  Работа,   как   понимаете,
кропотливая. Так за полтора года мы выковыряли всего двух мудаков. Один из
них и был из "Жюстен кредито-банк".
     ПЕРФИЛЬЕВ: А потом - шантаж?
     ЖЕЛТОВСКИЙ: Что-то вроде (засмеялся Желтовский).
     ПЕРФИЛЬЕВ: И  на  чем  же  сгорел  этот  из  "Жюстен  кредито-банка?"
Гомосексуалист? Развращал мальчиков?
     ЖЕЛТОВСКИЙ: Подумаешь, тоже мне порок в наши дни! Нет, он скрыл,  что
лет пятнадцать назад в Лиможе пытался  присвоить  приличную  сумму,  когда
работал в страховой компании. От суда отвертелся  потому,  что  ему  помог
глава этой компании. Дочь этого главы, старая дева, уродка  втрескалась  в
молодого жулика, она была старше его на восемь  лет.  Ее  отец  и  сказал:
"Женишься - дело замнем". Он женился, и они тут же  перебрались  в  Париж.
Все это Полю она поведала, муженек допек ее тем,  что  сперва  трахнул  их
восемнадцатилетнюю  служанку-португалку;   но   уродка   наняла   частного
детектива и тот ей собрал досье  на  муженька:  один  раз  его  засекли  с
несовершеннолетней из обувного магазина "Андре",  второй  раз  -  сразу  с
двумя  проститутками  в  секс-шопе  где-то  в  районе  рю   Амстердам.   И
пошло-поехало! Но обо всем этом директорат "Жюстен кредито-банка" не знал.
А мы знали. И Поль выложил ему, что  именно  интересует  нас  в  обмен  на
молчание прессы. И он дал башкиро-татарина Закира Алибаева.
     ПЕРФИЛЬЕВ: Но какое это имеет отношение ко мне?
     ЖЕЛТОВСКИЙ: Минуточку, Павел Александрович! Сейчас объясню.  Вкладчик
"Жюстен кредито-банка" - некий россиянин Закир Алибаев. Его спрашивают  на
квартире, где проживает россиянин Перфильев. И тут я, настроенный на  одну
рабочую гипотезу, подумал: а не может ли быть Перфильев  и  Закир  Алибаев
одним и тем же человеком. Как  это  проверить?  Я  вспомнил:  однажды  нас
троих:  меня,  вас  и  Кнорре  на  ступеньках  базилики  Сакре-Кер  трижды
"Полароидом"  щелкнул  бродячий  негр-фотограф  и  преподнес  каждому   по
фотографии. Помните?
     ПЕРФИЛЬЕВ: Помню.
     ЖЕЛТОВСКИЙ: Так вот я свою фотографию отправил Полю,  он  показал  ее
этому банковскому хмырю, и тот из нас  троих  опознал  вас,  сказал:  "Это
месье Закир Ф.Алибаев". - "Вы когда-нибудь звонили ему домой?"  -  спросил
Поль. - "Звонил два раза", - он  назвал  месяц  и  число.  Вторая  дата  и
совпала с тем случаем, когда трубку снял я. Логично?
     ПЕРФИЛЬЕВ: Вполне.
     ЖЕЛТОВСКИЙ: И тут трах-бах - Кнорре арестован по подозрению в продаже
русским  каких-то  секретов.  Имея  в  виду  всю  последовательность  моих
рассуждений,  которые  вы  считаете   логичными,   кого   бы   вы,   Павел
Александрович заподозрили на моем месте?
     ПЕРФИЛЬЕВ: Все это красиво выстроено.  Одно  беда  -  недоказуемо.  В
лучшем случае опозорите меня, прихлопните "Стиль-керамику". А ведь  мы  не
торгуем   "Сникерсами",   а   производим   хорошую,    конкурентоспособную
сантехнику, плитку. Какую же извлечете выгоду из своей сенсации?
     ЖЕЛТОВСКИЙ:  Философски   поставлен   вопрос.   Я   не   философ.   Я
телерепортер, журналист. И этим все сказано.
     ПЕРФИЛЬЕВ: Сколько вы на этом заработаете?
     ЖЕЛТОВСКИЙ: Я отступных не беру, Павел Александрович. И вот еще  что:
попытка Кнорре покончить с собой может быть истолкована следствием как то,
что он подтвердил выдвинутое против него обвинение..."

     В этом месте в записи наступила пауза.  Затем  опять  раздался  голос
Перфильева:

     "ПЕРФИЛЬЕВ: Мою историю вы будете публиковать отдельно или она войдет
всего лишь эпизодом в большой материал? И где собираетесь публиковать?
     ЖЕЛТОВСКИЙ: Этого с Полем мы еще не  решили.  Все  зависит  от  того,
сколько и чего накопаем. А кому продать  -  найдем,  с  этим  проблемы  не
будет... Павел Александрович, еще один вопрос, хотя ваш ответ  в  сущности
ничего не изменит: что вы выманили у Кнорре, технологию чего,  и  кому  ее
продали?
     ПЕРФИЛЬЕВ: Что мне передал Кнорре, я  вам  скажу,  кому  я  продал  -
никогда. Во-первых надо соблюдать порядочность, если  она  в  таких  делах
вообще существует, во-вторых, кто знает, может  с  этими  людьми  мне  еще
придется садиться за стол  коммерческих  переговоров.  Я  скажу  вам,  что
получил  от  Кнорре,  но  при  одном  условии:  всю  историю   вы   можете
публиковать, тут мне вас не уговорить,  однако  никаких  имен  и  фамилий,
ограничьтесь икс, игрек, фирму мою назовите просто "некая фирма", тех  же,
кому я продал технологию, обозначьте словами "третья сторона".
     ЖЕЛТОВСКИЙ: (после паузы) Хорошо, меня это устраивает. Как-нибудь  мы
с Бераром выкрутимся. Итак?
     ПЕРФИЛЬЕВ: Где гарантия, что вы сдержите слово?
     ЖЕЛТОВСКИЙ: Какая гарантия вас устроит?
     ПЕРФИЛЬЕВ: А какая существует?
     ЖЕЛТОВСКИЙ: Никакой, кроме моего честного слова.
     ПЕРФИЛЬЕВ: Немного. Но другого выхода нет.
     ЖЕЛТОВСКИЙ: Тогда считайте, что вы ее получили.
     ПЕРФИЛЬЕВ:  Кнорре  мне  передал  секретную  технологию  облицовочных
керамических материалов для космических аппаратов  типа  нашего  "Бурана".
Материалы эти обладают  высочайшей  термостойкостью  и  сегодня  не  имеют
аналогов в мире. Конечно, не только лаборатория  Кнорре  работала  в  этом
направлении, но у него дело продвинулось лучше, чем у других.
     ЖЕЛТОВСКИЙ: Именно это вы продали "третьей стране"?
     ПЕРФИЛЬЕВ: Да.  И  на  эти  деньги  Кнорре  погасил  свои  кредиты  и
проценты, и мы создали "Стиль-керамику".
     ЖЕЛТОВСКИЙ:  Военная  технология  пошла  на  ширпотреб.  Своего  рода
конверсия. (Тут Желтовский рассмеялся своей шутке).
     ПЕРФИЛЬЕВ: Удачная шутка. Но мне, как понимаете, смеяться над ней  не
хочется... Полагаю, мы договорились окончательно?
     ЖЕЛТОВСКИЙ: Да!
     ПЕРФИЛЬЕВ: Тогда до свидания..."

     На этом  месте  запись  окончилась.  Желтовский  остановил  диктофон.
Наступила  тишина.  Зуйков  молчал,  уставившись   в   диктофон.   Наконец
Желтовский спросил:
     - Надеюсь, предав это гласности, я не помешаю следствию?
     - Какое тут к черту следствие?! С кого спрос? С мертвеца  Перфильева?
- махнул рукой Зуйков. - Вы заберете свою кассету, будем считать, что я ее
не слышал, мне не нужна лишняя возня, поскольку она бесполезна.
     Эта реакция удивила Желтовского, он сказал:
     - Но есть ниточка между  Перфильевым  и  Фитой,  фирмами  "Улыбка"  и
"Лесной шатер".
     - Какая? - спросил Зуйков.
     -   Они   втягивали   его,   чтоб    прикрыться    хорошим    имиджем
"Стиль-керамика". Он отказался, они его убили.
     - Втягивали, но не собирались убивать... Но об этом потом. Вы обещали
мне нечто относительно Скорино. Вы говорили с ней?
     - Да. И не только с ней, - Желтовский достал из кейса бумаги.  -  Вот
это - то, что дала мне Скорино и чего, как черт  ладана,  боялся  Фита.  А
это, - он протянул два листа,  сколотых  скрепкой,  -  подтверждение  слов
Скорино - дал мне генеральный директор государственного  авиастроительного
предприятия "Крыло" Артемий Тарасович Кононенко. Слово в слово совпадает с
тем, что предоставила мне Скорино. Я не то, чтобы не  поверил  ей,  просто
хотел подстраховаться и отправился к Кононенко, дабы  получить  бумагу  из
первых рук, так сказать от  автора.  Обратите  внимание:  дата  двухлетней
давности, это докладная Кононенко в правительство.  Шла  она  через  Фиту,
однако не дошла. Реакции не нее никакой не было, кто-то  высокий,  не  без
умысла похоронил ее. Кто - теперь ясно: Фита! Когда я  только  получил  от
Скорино  бумаги,  для  интереса  ради,  чтоб  почувствовать  его  реакцию,
позвонил Фите: "Анатолий Иванович, - сказал я ему, - два года назад  через
вас в  правительство  должна  была  попасть  докладная  Кононенко.  У  вас
случайно не сбереглась ее копия?"
     - И какова была его реакция? - спросил Зуйков.
     - Дурацкая, настолько он растерялся, как подросток, которого  застали
за непотребным делом. Он не спросил, о чем докладная,  зачем  она  мне,  а
сразу отрезал: "Нет, я копий не храню, тем более  двухлетней  давности.  Я
ушел из того ведомства. Вы же знаете".
     Зуйков стал сперва читать докладную:
     "...В связи  с  прекращением  существования  Варшавского  Договора  и
окончанием  поставок  вооружения  в  Афганистан  в   объединении   "Крыло"
скопилось  несколько   десятков   истребителей   "МиГ-29"   в   экспортном
исполнении. Есть покупатели, однако восемь месяцев нам не дают  разрешения
на их продажу. В то же время возникшие в  последнее  время  паразитирующие
подставные фирмы получают  разрешение  на  торговлю  авиационной  техникой
зарубежным  клиентам...   Осаждают   различные   коммерческие   структуры,
добивающиеся лицензии на право торговли нашей продукции. Если же уступить,
объединение и государство получат лишь некоторый процент от всей  валютной
выручки, которая потом осядет  неизвестно  где...  Недавно  в  Иран  таким
образом ушло три МиГа... Есть данные, что подобные  посреднические  услуги
оказывают странные фирмы "Улыбка" и "Лесной шатер"..."
     Дочитав, он еще раз посмотрел на дату, покачал головой и принялся  за
бумаги Скорино, в одном месте подчеркнул красным фломастером следующее:
     "...Воспользовавшись  тем,  что  контроль  за  экспортом   снаряжения
двойного  назначения  в  России  отсутствует,  и  такие  сделки  считаются
незаконными, Фита дал разрешение на продажу  трех  всепогодных  вертолетов
КА-32, предназначенных для  ледовой  разведки  и  транспортировки  грузов,
фирмам "Улыбка" и "Лесной шатер", выступавших, как  посредники.  Он  также
указал, где  эти  машины,  являющиеся  гражданской  модификацией  серийных
боевых машин, можно оснастить необходимым оружием, после чего  они  должны
быть перепроданы в третьи страны. Один из вертолетов приобрели вооруженные
силы Перу. Стоимость каждого такого летательного аппарата не менее двух  с
половиной миллионов долларов... Ясно, что Фита получает  за  это  огромные
комиссионные..."
     - Бомбу  вы  мне  подсунули,  любезный  Дмитрий  Юрьевич,  -  дочитав
остальные бумаги, сказал Зуйков.
     - Вы сами напросились, - ответил  Желтовский.  -  Теперь  вы  поняли,
почему они скопом, вместе с иранцем, были в Бурже?
     - Понял... А вы поняли, почему Перфильев нужен им был живой?
     - Но кто и почему тогда застрелил его? - спросил Желтовский.
     - В тот вечер вы должны были выходить куда-нибудь?
     - Да. Мне позвонил какой-то чеченский журналист. Он  приехал  на  два
дня из Гудермеса, хотел отдать мне кассету с интересным,  как  он  сказал,
материалом. Мы должны были встретиться в девять вечера в  холле  гостиницы
"Минск".
     -  Вы  ждали  этого  звонка  и  эту  кассету?  Были  знакомы  с  этим
журналистом?
     - Нет.
     - То есть звонок его был для вас неожиданным?
     - Абсолютно!
     - Кто из вас выше ростом: вы или Перфильев?
     - Мы почти одного роста и одинакового сложения. Но какая тут связь  с
убийством Перфильева?
     - Простая. Пули, попавшие в него, предназначались вам. Но спасло вас,
что убийца не знал, что кроме вас в доме еще кто-то. Убийца ждал вас не  в
гостинице, а в переулке напротив вашей дачи. И когда свет на даче погас  и
из калитки вышел Перфильев,  а  вы  в  это  время  возились  в  подвале  с
отопительным котлом, мнимый журналист из Гудермеса, точно знавший, что  вы
должны выйти, чтоб ехать на встречу с ним, всадил  две  пули  вышедшему  -
Перфильеву.
     - Вы в этом уверены?
     - Сейчас и вы в этом убедитесь. Вы снимали на  видеопленку  в  Бурже,
фотографировали в гостинице  в  Париже.  Вы  уверены,  что  они  этого  не
заметили, но не подали вида? И когда вы сунулись в "Лесной шатер", они тут
же начали вас пасти, А тут еще вы сами представили им доказательства,  что
у вас далеко не праздный интерес к ним: показали фотографии Фиты,  звонили
ему, звонила ему и Скорино. А тут еще арест Ушкуева, они подумали, что и к
этому вы причастны. Они ведь не дураки.
     - Кто такой Ушкуев?
     - Один чиновник, получавший  от  них  взятки...  И  еще:  в  иранском
посольстве вы,  не  скрываясь,  интересовались  иранцем,  которого  видели
вместе с ними в Бурже. Об этом вашем интересе они, вероятно, тоже  узнали.
Вы уличили Фиту дважды во лжи, когда он сказал  вам,  что  не  знает,  кто
такой рыжеволосый и иранец, и вы сунули Фите под нос фотографии, где он  с
ними. Сложите все это вместе и вы получите ответ на вопрос,  почему  стали
для них опасны.
     - Но кто все-таки убил Перфильева?
     - Артур Аузинь, рижанин, наемный убийца.
     - Вы что, задержали его?
     - Нет, он мертв, его застрелили.
     - Кто?
     - Некоторое время назад в Москву Артуром Аузинем, "диспетчером", были
командированы два молодых киллера, чтобы убрать вас, но  в  это  время  вы
внезапно уехали в Чечню. При обстоятельствах, не имеющих к нашему  с  вами
делу отношения, эти двое были застрелены. Тогда сюда был вызван кем-то сам
"диспетчер" Аузинь, чтобы выполнить чей-то заказ на вас.
     - Фита дал на меня "заказ"?!
     - Не знаю, не знаю, он ли... Вместо вас Аузинь в  спешке  да  темноте
застрелил Перфильева. Но при выезде из дачного поселка был ограблен и убит
тремя неопытными грабителями. Они оставили при нем паспорт и билет в Ригу,
а  сами  скрылись  на  его  машине.  Их  задержали  через  три   часа   на
Ленинградском шоссе. Остановил постовой из ГАИ за превышение скорости. При
них нашли пистолет. Они тут же дали показания, еще не зная, что  из  этого
же пистолета убит Перфильев. Сразу была проверена  принадлежность  машины.
"Жигуленок" числился за фирмой "Улыбка". Была проведена трассологическая и
другие экспертизы. Они подтвердились, во-первых, что пистолет, из которого
был убит Перфильев, а затем Аузинь - один и тот же, пули и гильзы из  него
имелись на учете; между большим и указательным пальцами Аузиня  обнаружены
свежие пороховые следы. Имя Артура  Аузиня,  как  "диспетчера",  мне  было
знакомо. Так что, как видите, все  сходится.  И  последнее  доказательство
того, что убить должны были именно вас  еще  две  недели  назад:  в  своих
показаниях арестованные  Батров  из  "Улыбки"  и  Арсанукаев  из  "Лесного
шатра", недвусмысленно дали понять, что вы здорово мешали, вторгшись в  их
дела, что за вами установлена постоянная слежка... Я  рассказал  вам  все,
что можно было. Надеюсь, обмен информацией паритетный?
     - Вполне, - пытаясь быть бодрым, сказал Желтовский. -  А  вы  поняли,
почему застрелился Фита?
     - А вы? - спросил Зуйков.
     - Вроде. Я зажал его, он это понял.
     - В галерее этих  портретов  неопознанным  остался  один  человек  по
фамилии Якимов. Вы его знаете бесфамильным. Это - рыжеволосый. По штрихам,
которые вы  мне  дали,  и  по  тем  деталям,  которые  установили  мы,  он
представляется мне фигурантом на какой-то порядок выше  Фиты.  Он  похоже,
его напарник-хозяин. Просто у них разные роли, - сказал Зуйков.
     - Что вы намерены делать дальше?
     - Дальше всем будет заниматься прокуратура.
     - А Якимовым? Его же надо искать!
     - Ищите, Бог в помощь, - засмеялся Зуйков... У вас хорошо получается.
Где уж тут нам и "Интерполу..."


     Стоял мягкий январь.  В  Вене  было  плюс  шесть.  Вечерело.  Высокая
голландская печь из старинного белого  узорного  изразца  в  углу  комнаты
отдавала уютное  тепло.  Невысокий  большеголовый  рыжеволосый  человек  с
могучим торсом и тоненькими ногами, положив  руки  на  поясницу,  прижался
спиной к кафелю. Сквозь тонкую ткань  коричневого  длиннополого  халата  с
шалевым воротником, отороченного тончайшей серого цвета лайковой кожей, он
ощущал приятное тепло на лопатках. В комнате было сумеречно. Человек стоял
так около получаса, думал. Затем по  ворсистому  покрытию  пола  прошел  в
кабинет, зажег настольную лампу, открыл ящик письменного  стола,  сунул  в
глубину руку, шевельнул пальцами, из-под крышки стола в  ящик  опустилась,
поддерживаемая  петлями,  доска.  На  ней  лежали  бумаги.  Полистав   их,
рыжеволосый   человек   отделил   страницу.   Среди   множества   фамилий,
напечатанных на ней, он нашел фамилии Фиты, Батрова, Арсанукаева, Ушкуева,
шедшие в столбце друг за другом, и взяв из  красивого  фаянсового  стакана
черный фломастер, жирными  линиями  зачеркнул  их  вдоль,  а  затем  двумя
быстрыми полосами - накрест...
