   Алексей Толстой
   Гиперболоид инженера Гарина

   Изд. "Худ. лит. ", Москва, 1983 г., собр. соч., т. 4
   OCR Палек, 1998 г.

   Этот роман написан в 1926-1927 годах Переработан, со включением новых
глав, в 1937 году

   В этом сезоне деловой мир Парижа собирался  к  завтраку  в  гостиницу
"Мажестик". Там можно было встретить образцы всех наций, кроме французс-
кой. Там между блюдами велись деловые разговоры и заключались сделки под
звуки оркестра, хлопанье пробок и женское щебетанье.
   В великолепном холле гостиницы, устланном драгоценными коврами,  близ
стеклянных крутящихся дверей, важно прохаживался высокий человек, с  се-
дой головой и энергичным бритым лицом, напоминающим героическое  прошлое
Франции. Он был одет в черный широкий фрак, шелковые чулки и  лакирован-
ные туфли с пряжками. На груди его лежала серебряная цепь. Это был  вер-
ховный швейцар, духовный заместитель акционерного общества, эксплуатиру-
ющего гостиницу "Мажестик".
   Заложив за спину подагрические руки, он останавливался перед стеклян-
ной стеной, где среди цветущих в зеленых  кадках  деревьев  и  пальмовых
листьев обедали посетители. Он походил в эту минуту на профессора,  изу-
чающего жизнь растений и насекомых за стенкой аквариума.
   Женщины были хороши, что  и  говорить.  Молоденькие  прельщали  моло-
достью, блеском глаз: синих - англосаксонских, темных, как ночь, - южно-
американских, лиловых - французских. Пожилые  женщины  приправляли,  как
острым соусом, блекнущую красоту необычайностью туалетов.
   Да, что касается женщин, - все обстояло  благополучно.  Но  верховный
швейцар не мог того же сказать о мужчинах, сидевших в ресторане.
   Откуда, из каких чертополохов после войны вылезли эти жирненькие  мо-
лодчики, коротенькие ростом, с волосатыми пальцами в перстнях, с  воспа-
ленными щеками, трудно поддающимися бритве?
   Они суетливо глотали всевозможные напитки с утра до  утра.  Волосатые
пальцы их плели из воздуха деньги, деньги, деньги... Они ползли из  Аме-
рики по преимуществу, из проклятой страны, где шагают по колена в  золо-
те, где собираются по дешевке скупить весь добрый старый мир.
   К подъезду гостиницы бесшумно подкатил рольсройс - длинная  машина  с
кузовом из красного дерева. Швейцар, бренча цепью, поспешил к крутящимся
дверям.
   Первым вошел желтовато-бледный человек небольшого  роста,  с  черной,
коротко подстриженной бородой, с раздутыми ноздрями мясистого  носа.  Он
был в мешковатом длинном пальто и в котелке, надвинутом на брови.
   Он остановился, брюзгливо поджидая спутницу, которая говорила с моло-
дым человеком, выскочившим навстречу автомобилю из-за колонны  подъезда.
Кивнув ему головой, она прошла сквозь крутящиеся двери. Это была  знаме-
нитая Зоя Монроз, одна из самых шикарных женщин Парижа. Она была в белом
суконном костюме, обшитом на рукавах, от кисти до локтя,  длинном  мехом
черной обезьяны. Ее фетровая маленькая шапочка была создана великим Кол-
ло. Ее движения были уверенны и небрежны. Она была красива, тонкая,  вы-
сокая, с длинной шеей, с немного большим ртом, с немного приподнятым но-
сом. Синевато-серые глаза ее казались холодными и страстными.
   - Мы будем обедать, Роллинг? - спросила она человека в котелке.
   - Нет. Я буду с ним говорить до обеда.
   Зоя Монроз усмехнулась, как бы снисходительно извиняя резкий тон  от-
вета. В это время в дверь проскочил молодой человек, говоривший с.  Зоей
Монроз у автомобиля. Он был в распахнутом стареньком пальто, с тростью и
мягкой шляпой в руке. Возбужденное лицо  его  было  покрыто  веснушками.
Редкие жесткие усики точно приклеены. Он намеревался,  видимо,  поздоро-
ваться за руку, но Роллинг, не вынимая рук из  карманов  пальто,  сказал
еще резче:
   - Вы опоздали на четверть часа, Семенов.
   - Меня задержали... По нашему же делу... Ужасно Извиняюсь... Все уст-
роено... Они согласны... Завтра могут выехать в Варшаву...
   - Если вы будете орать на всю гостиницу, вас выведут, -  сказал  Рол-
линг, уставившись на него мутноватыми глазами, не обещающими ничего доб-
рого.
   - Простите - я шепотом... В Варшаве все уже  подготовлено:  паспорта,
одежда, оружие и прочее. В первых числах апреля они перейдут границу...
   - Сейчас я и мадемуазель Монроз будем обедать, - сказал Роллинг, - вы
поедете к этим господам и передадите им, что я желаю их видеть сегодня в
начале пятого. Предупредите, что, если они вздумают водить меня за  нос,
- я выдам их полиции...
   Этот разговор происходил в начале мая 192... года.  В  Ленинграде  на
рассвете, близ бонов гребной школы, на реке Крестовке остановилась двух-
весельная лодка.
   Из нее вышли двое, и у самой воды произошел у них короткий  разговор,
- говорил только один - резко и повелительно, другой глядел на полновод-
ную, тихую, темную реку. За чащами Крестовского острова, в ночной  сине-
ве, разливалась весенняя заря.
   Затем эти двое наклонились над лодкой, огонек спички осветил их лица.
Они вынули со дна лодки свертки, и тот, кто молчал, взял их и скрылся  в
лесу, а тот, кто говорил, прыгнул в лодку, оттолкнулся от берега  и  то-
ропливо заскрипел уключинами. Очертание гребущего человека прошло  через
заревую полосу воды и растворилось в тени противоположного  берега.  Не-
большая волна плеснула на боны.
   Спартаковец Тарашкин, "загребной" на гоночной распашной гичке,  дежу-
рил в эту ночь в клубе. По молодости лет и весеннему времени, вместо то-
го чтобы безрассудно тратить на спанье быстролетные часы жизни, Тарашкин
сидел над сонной водой на бонах, обхватив коленки.
   В ночной тишине было о чем подумать. Два лета подряд проклятые  моск-
вичи, не понимающие даже запаха настоящей воды, били  гребную  школу  на
одиночках, на четверках и на восьмерках. Это было обидно.
   Но спортсмен знает, что поражение ведет к победе Это  одно,  да  еще,
пожалуй, прелесть весеннего рассвета, пахнущего острой травкой и  мокрым
деревом, поддерживали в Тарашкине присутствие духа, необходимое для тре-
нировки перед большими июньскими гонками.
   Сидя на бонах, Тарашкин видел, как пришвартовалась и затем ушла двух-
весельная лодка. Тарашкин относился спокойно к  жизненным  явлениям.  Но
здесь показалось ему странным одно обстоятельство: двое высадившиеся  на
берегу были похожи друг на друга, как два весла. Одного роста,  одеты  в
одинаковые широкие пальто, у обоих мягкие шляпы, надвинутые  на  лоб,  и
одинаковая остренькая бородка.
   Но, в конце концов, в республике не запрещается шататься по ночам, по
суху и по воде, со своим двойником. Тарашкин, наверно, тут же бы и забыл
о личностях с острыми бородками, если бы не странное событие,  происшед-
шее в то же утро поблизости гребной школы в березовом леску в полуразва-
лившейся дачке с заколоченными окнами.
   Когда из розовой зари над зарослями островов поднялось солнце, Тараш-
кин хрустнул мускулами и пошел во двор клуба собирать щепки. Время  было
шестой час в начале. Стукнула калитка, и по влажной дорожке, ведя  вело-
сипед, подошел Василий Витальевич Шельга.
   Шельга был хорошо  тренированный  спортсмен,  мускулистый  и  легкий,
среднего роста, с крепкой шеей, быстрый, спокойный и осторожный. Он слу-
жил в уголовном розыске и спортом занимался для общей тренировки.
   - Ну, как дела, товарищ Тарашкин? Все в порядке? - спросил он,  ставя
велосипед у крыльца. - Приехал повозиться немного... Смотри - мусор, ай,
ай.
   Он снял гимнастерку, закатал рукава на худых мускулистых руках и при-
нялся за уборку клубного двора, еще заваленного материалами, оставшимися
от ремонта бонов.
   - Сегодня придут ребята с завода, - за одну ночь заведем  порядок,  -
сказал Тарашкин. - Так как же, Василий Витальевич, записываетесь  в  ко-
манду на шестерку?
   - Не знаю, как и быть, - сказал Шельга, откатывая смоляной бочонок, -
москвичей, с одной стороны, бить нужно, с другой - боюсь, не смогу  быть
аккуратным... Смешное дело одно у нас навертывается.
   - Опять насчет бандитов что-нибудь?
   - Нет, поднимай выше - уголовщина в международном масштабе.
   - Жаль, - сказал Тарашкин, - а то бы погребли.
   Выйдя на боны и глядя, как по всей  реке  играют  солнечные  зайчики,
Шельга стукнул черенком метлы и вполголоса позвал Тарашкина:
   - Вы хорошо знаете, кто тут живет поблизости на дачах?
   - Живут кое-где зимогоры.
   - А никто не переезжал в одну из этих дач в середине марта?
   Тарашкин покосился на солнечную реку, почесал ногтями ноги другую но-
гу.
   - Вон в том лесишке - заколоченная дача, - сказал он, - недели четыре
назад, это я помню, гляжу - из трубы дым. Мы так и подумали - не то  там
беспризорные, не то бандиты.
   - Видели кого-нибудь с той дачи?
   - Постойте, Василий Витальевич. Их-то я, должно быть, и видел  сегод-
ня.
   И Тарашкин рассказал о двух людях, причаливших на рассвете к болотис-
тому берегу.
   Шельга поддакивал: "так, так", острые глаза его стали как щелки.
   - Пойдем, покажи дачу, - сказал он и тронул висевшую сзади  на  ремне
кобуру револьвера.
   Дача в чахлом березовом леску казалась необитаемой, - крыльцо сгнило,
окна заколочены досками поверх ставен. В мезонине  выбиты  стекла,  углы
дома под остатками водосточных труб  поросли  мохом,  под  подоконниками
росла лебеда.
   - Вы правы - там живут, - сказал  Шельга,  осмотрев  дачу  из-за  де-
ревьев, потом осторожно обошел ее кругом. - Сегодня здесь были... Но  за
каким дьяволом им понадобилось лазить в окошко? Тарашкин, идите-ка сюда,
здесь что-то неладно.
   Они быстро подошли к крыльцу. На нем были видны следы ног. Налево  от
крыльца на окне висела боком  ставня  -  свежесорванная.  Окно  раскрыто
внутрь. Под окном,  на  влажном  песке  -  опять  отпечатки  ног.  Следы
большие, видимо, тяжелого человека, и другие - поменьше, узкие - носками
внутрь.
   - На крыльце следы другой обуви, - сказал Шельга.
   Он заглянул в окно, тихо свистнул, позвал: "Эй, дядя,  у  вас  окошко
отворено, кабы чего не унесли" Никто не ответил. Из  полутемной  комнаты
тянуло сладковатым неприятным запахом.
   Шельга позвал громче, поднялся на подоконник, вынул револьвер и мягко
спрыгнул в комнату. Полез за ним и Тарашкин.
   Первая комната была пустая, под ногами валялись битые кирпичи, штука-
турка, обрывки газет. Полуоткрытая дверь вела в кухню.  Здесь  на  плите
под ржавым колпаком, на столах и табуретах  стояли  примусы,  фарфоровые
тигли, стеклянные, металлические реторты, банки и цинковые  ящики.  Один
из примусов еще шипел, догорая.
   Шельга опять позвал: "Эй, дядя!" Покачал головой и осторожно  притво-
рил дверь в полутемную комнату, прорезанную плоскими, сквозь  щели  ста-
вен, лучами солнца.
   - Вот он! - сказал Шельга.
   В глубине комнаты на железной кровати, навзничь, лежал  одетый  чело-
век. Руки его были закинуты за голову и прикручены  к  прутьям  кровати.
Ноги обмотаны веревкой. Пиджак и рубашка на груди разорваны. Голова  не-
естественно запрокинута, остро торчала бородка.
   - Ага, вот они как его, - сказал Шельга, осматривая под соском убито-
го до рукоятки загнанный финский нож - Пытали... Смотрите...
   - Василий Витальевич, это тот самый, кто на  лодке  приплыл.  Его  не
больше как часа полтора назад убили.
   - Будьте здесь, караульте, ничего не трогать, никого  не  пускать,  -
слышите, Тарашкин?
   Через несколько минут Шельга говорил по телефону из клуба:
   - Наряд на вокзалы... Проверять всех пассажиров. Наряды по всем  гос-
тиницам. Проверить всех, кто возвратился между шестью  и  восемью  утра.
Агента и собаку в мое распоряжение.
   До прибытия собаки-ищейки Шельга приступил к тщательному осмотру  да-
чи, начиная с чердака.
   Повсюду валялся мусор, битое стекло, обрывки обоев, ржавые  банки  от
консервов. Окна затянуты паутиной, в углах - плесень, грибы. Дача, види-
мо, была заброшена еще с 1918 года. Обитаемыми оказались только кухня  и
комната с железной кроватью. Нигде ни признака удобств, никаких остатков
еды, кроме найденной в кармане убитого французской булки и куска  чайной
колбасы.
   Здесь не жили, сюда приезжали делать что-то, что нужно было скрывать.
Таков был первый вывод, сделанный Шельгой в результате обыска.  Обследо-
вание кухни показало, что здесь работали над какими-то химическими  пре-
паратами. Исследуя кучки золы на плите под колпаком, где, очевидно, про-
изводились химические пробы, перелистав  несколько  брошюр  с  загнутыми
уголками страниц, он установил второе:  убитый  человек  занимался  все-
го-навсего обыкновенной пиротехникой.
   Такое умозаключение поставило Шельгу в  тупик.  Он  еще  раз  обыскал
платье убитого - нового ничего не обнаружил. Тогда он подошел к  вопросу
с другой стороны.
   Следы ног у окна показывали, что убийц было двое,  что  они  проникли
через окно, неминуемо рискуя встретить сопротивление, так как человек на
даче не мог не услышать треска срываемой ставни.
   Это означало, что убийцам нужно было во что бы то ни стало либо полу-
чить что-то чрезвычайно важное, либо умертвить человека на даче.
   Далее: если предположить, что они хотели просто  умертвить  его,  то,
во-первых, они могли это сделать проще, скажем, подкараулив его  где-ни-
будь по пути на дачу, и, во-вторых, положение убитого на кровати показы-
вало, что его пытали, зарезан он был не сразу. Убийцам нужно было узнать
что-то от этого человека, чего он не хотел сказать.
   Что они могли выпытывать у него? Деньги? Трудно  предположить,  чтобы
человек, отправляясь ночью на заброшенную дачу заниматься  пиротехникой,
стал брать с собой большие деньги. Вернее -  убийцы  хотели  узнать  ка-
кую-то тайну, связанную с ночными занятиями убитого.
   Таким образом, ход мыслей привел Шельгу к новому исследованию  кухни.
Он отодвинул от стены ящики и обнаружил квадратный люк в подвал, который
часто устраивают на дачах прямо под полом кухни. Тарашкин зажег огарок и
лег на живот, освещая сырое подполье, куда Шельга осторожно спустился по
тронутой гнилью, скользкой лестнице.
   - Идите-ка сюда со свечкой, - крикнул из темноты Шельга, - вот где  у
него была настоящая-то лаборатория.
   Подвал занимал площадь под всей дачей: у кирпичных стен  стояло  нес-
колько дощатых столов на козлах, баллоны с газом, небольшой мотор и  ди-
намо, стеклянные ванны, в которых обычно производят электролиз,  слесар-
ные инструменты и повсюду на столах - кучки пепла...
   - Вот он чем тут занимался, - с некоторым недоумением сказал  Шельга,
рассматривая прислоненные к стене подвала толстые  деревянные  бруски  и
листы железа. И листы и бруски во многих местах были  просверлены,  иные
разрезаны пополам, места разрезов и отверстий казались обожженными и оп-
лавленными.
   В дубовой доске, стоящей торчмя, отверстия эти были диаметром в деся-
тую долю миллиметра, будто от укола иголкой.  Посредине  доски  выведено
большими буквами: "П. П. Гарин". Шельга перевернул доску, и на  обратной
стороне оказались те же навыворот буквы:  каким-то  непонятным  способом
трехдюймовая доска была прожжена этой надписью насквозь.
   - Фу-ты, черт, - сказал Шельга, - нет, П. П. Гарин здесь не  пиротех-
никой занимался.
   - Василий Витальевич, а это что такое? - спросил Тарашкин,  показывая
пирамидку дюйма в полтора высоты, около дюйма в основании, спрессованную
из какого-то серого вещества.
   - Где вы нашли?
   - Их там целый ящик.
   Повертев, понюхав пирамидку, Шельга поставил ее на край стола,  вотк-
нул сбоку в нее зажженную спичку и отошел в дальний угол подвала. Спичка
догорела, пирамидка вспыхнула ослепительным бело-голубоватым светом. Го-
рела пять минут с секундами без копоти, почти без запаха.
   - Рекомендую в следующий раз таких опытов не  производить,  -  сказал
Шельга, - пирамидка могла оказаться газовой свечкой. Тогда бы мы не ушли
из подвала. Очень хорошо, - что  же  мы  узнали?  Попробуем  установить:
во-первых, убийство было не с целью мщения или грабежа. Во-вторых, уста-
новим фамилию убитого - П. П. Гарин. Вот пока и все.  Вы  хотите  возра-
зить, Тарашкин, что, может быть, П. П. Гарин тот, кто уехал на лодке. Не
думаю. Фамилию на доске написал сам Гарин. Это психологически ясно. Если
бы я, скажем, изобрел какую-нибудь такую замечательную штуку, то уж  на-
верно от восторга написал бы свою фамилию, но уж никак не вашу. Мы  зна-
ем, что убитый работал в лаборатории; значит, он и есть изобретатель, то
есть - Гарин.
   Шельга и Тарашкин вылезли из подвала и, закурив, сели на крылечке, на
солнцепеке, поджидая агента с собакой.
   На главном почтамте в одно из  окошек  приема  заграничных  телеграмм
просунулась жирная красноватая рука и  повисла  с  дрожащим  телеграфным
бланком.
   Телеграфист несколько секунд глядел на  эту  руку  и  наконец  понял:
"Ага, пятого пальца нет - мизинца", и стал читать бланк.
   "Варшава, Маршалковская, Семенову.  Поручение  выполнено  наполовину,
инженер отбыл, документы получить не удалось, жду распоряжений. Стась".
   Телеграфист подчеркнул красным - Варшава. Поднялся и, заслонив  собой
окошечко, стал глядеть через решетку на  подателя  телеграммы.  Это  был
массивный, средних лет человек, с нездоровой, желтовато-серой кожей  на-
дутого лица, с висячими, прикрывающими рот желтыми усами. Глаза спрятаны
под щелками опухших век. На бритой голове коричневый бархатный картуз.
   - В чем дело? - спросил он грубо. - Принимайте телеграмму.
   - Телеграмма шифрованная, - сказал телеграфист.
   - То есть как - шифрованная? Что вы мне ерунду порете! Это коммерчес-
кая телеграмма, вы обязаны принять. Я покажу удостоверение, я состою при
польском консульстве, вы ответите за малейшую задержку.
   Четырехпалый гражданин рассердился и тряс щеками, не говорил, а лаял,
- но рука его на прилавке окошечка продолжала тревожно дрожать.
   - Видите ли, гражданин, - говорил ему телеграфист, - хотя вы  уверяе-
те, будто ваша телеграмма коммерческая, а я уверяю, что -  политическая,
шифрованная.
   Телеграфист усмехался. Желтый господин,  сердясь,  повышал  голос,  а
между тем телеграмму его незаметно взяла барышня и отнесла к столу,  где
Василий Витальевич Шельга просматривал всю подачу телеграмм этого дня.
   Взглянув на бланк: "Варшава, Маршалковская", он вышел за  перегородку
в зал, остановился позади сердитого отправителя и сделал  знак  телегра-
фисту. Тот, покрутив носом, прошелся насчет панской политики и  сел  пи-
сать квитанцию. Поляк тяжело сопел от злости, переминаясь, скрипел лаки-
рованными башмаками. Шельга внимательно глядел на его большие ноги. Ото-
шел к выходным дверям, кивнул дежурному агенту на поляка:
   - Проследить.
   Вчерашние поиски с ищейкой привели от дачи в березовом леску  к  реке
Крестовке, где и оборвались: здесь убийцы, очевидно, сели в лодку.  Вче-
рашний день не принес новых данных. Преступники, по всей видимости, были
хорошо скрыты в Ленинграде. Не дал ничего и просмотр  телеграмм.  Только
эта последняя, пожалуй, - в Варшаву Семенову, -  представляла  некоторый
интерес.
   Телеграфист подал поляку квитанцию, тот полез в  жилетный  карман  за
мелочью. В это время к окошечку быстро подошел с бланком в руке красивый
темноглазый человек с острой бородкой и, поджидая, когда  место  освобо-
дится, со спокойным недоброжелательством глядел на солидный живот серди-
того поляка.
   Затем Шельга увидел, как человек с острой бородкой вдруг весь  подоб-
рался: он заметил четырехпалую руку и сейчас же взглянул поляку в лицо.
   Глаза их встретились. У поляка отвалилась челюсть. Опухшие веки широ-
ко раскрылись. В мутных глазах мелькнул ужас. Лицо его, как у чудовищно-
го хамелеона, изменилось - стало свинцовым.
   И только тогда Шельга понял, - узнал стоявшего перед поляком человека
с бородкой: это был двойник убитого на даче в березовом леску  на  Крес-
товском...
   Поляк хрипло вскрикнул и понесся с невероятной  быстротой  к  выходу.
Дежурный агент, которому было приказано  лишь  следить  за  ним  издали,
беспрепятственно пропустил его на улицу и проскользнул вслед.
   Двойник убитого остался стоять у окошечка. Холодные, с  темным  обод-
ком, глаза его не выражали ничего, кроме изумления. Он пожал  плечом  и,
когда поляк скрылся, подал телеграфисту бланк:
   "Париж, Бульвар Батиньоль, до востребования, номеру  555.  Немедленно
приступите к анализу, качество повысить на пятьдесят процентов, в  сере-
дине мая жду первой посылки. П. П. ".
   - Телеграмма касается научных работ, ими сейчас  занят  мой  товарищ,
командированный в Париж Институтом неорганической химии, - сказал он те-
леграфисту. Затем не спеша потянул из кармана папиросную коробку, посту-
кал папиросой и осторожно закурил ее. Шельга учтиво сказал ему:
   - Разрешите вас на два слова.
   Человек с бородкой взглянул на него,  опустил  ресницы  и  ответил  с
крайней любезностью:
   - Пожалуйста.
   - Я агент уголовного розыска, - сказал Шельга, приоткрывая  карточку,
- может быть, поищем более удобное место для разговора.
   - Вы хотите арестовать меня?
   - Ни малейшего намерения. Я хочу вас предупредить, что поляк, который
отсюда выбежал, намерен вас убить, так же как вчера  на  Крестовском  он
убил инженера Гарина.
   Человек с бородкой на минуту задумался. Ни вежливость, ни спокойствие
не покинули его.
   - Пожалуйста, - сказал он, - идемте, у меня четверть часа  свободного
времени.
   На улице близ почтамта к Шельге подбежал дежурный агент - весь  крас-
ный, в пятнах:
   - Товарищ Шельга, он ушел.
   - Зачем же вы его упустили?
   - Его автомобиль ждал, товарищ Шельга.
   - Где ваш мотоциклет?
   - Вон валяется, - сказал агент, показывая на мотоцикл в ста шагах  от
почтамтского подъезда, - он подскочил и ножом по шине. Я засвистал. Он -
в машину - и ходу.
   - Заметили номер автомобиля?
   - Нет.
   - Я подам на вас рапорт.
   - Так как же, когда у него номер нарочно весь грязью залеплен?
   - Хорошо, идите в угрозыск, через двадцать минут я буду.
   Шельга догнал человека с бородкой. Некоторое  время  они  шли  молча.
Свернули к бульвару Профсоюзов.
   - Вы поразительно похожи на убитого, - сказал Шельга.
   - Мне это неоднократно приходилось слышать, моя фамилия  Пьянков-Пит-
кевич, - с готовностью ответил человек с бородкой. - Во вчерашней вечер-
ней я прочел об убийстве Гарина. Это ужасно. Я хорошо знал этого челове-
ка, дельный работник, прекрасный химик. Я часто бывал в его  лаборатории
на Крестовском. Он готовил крупное открытие по военной химии. Вы  имеете
понятие о так называемых дымовых свечах?
   Шельга покосился на него, не ответил, спросил:
   - Как вы думаете - убийство Гарина связано с интересами Польши?
   - Не думаю. Причина убийства гораздо глубже. Сведения о работах Гари-
на попали в американскую печать. Польша могла быть  только  передаточной
инстанцией.
   На бульваре Шельга предложил присесть. Было безлюдно. Шельга вынул из
портфеля вырезки из русских и иностранных газет, разложил на коленях.
   - Вы говорите, что Гарин работал по химии, сведения о нем проникли  в
зарубежную печать. Здесь кое-что совпадает с вашими словами, кое-что мне
не совсем ясно. Вот прочтите:
   "... В Америке заинтересованы сообщением из Ленинграда о работах  од-
ного русского изобретателя. Предполагают, что его прибор обладает наибо-
лее могучей, изо всех известных до сих пор, разрушительной силой".
   Питкевич прочел и - улыбаясь:
   - Странно, - не знаю... Не слышал про это. Нет, это не про Гарина.
   Шельга протянул вторую вырезку:
   "... В связи с предстоящими большими маневрами американского флота  в
тихоокеанских водах был сделан запрос в военном министерстве, - известно
ли о приборах колоссальной разрушительной силы, строящихся  в  Советской
России".
   Питкевич пожал плечами: "Чепуха", - и взял у Шельги третью вырезку:
   "Химический король, миллиардер Роллинг, отбыл в  Европу.  Его  отъезд
связан с организацией треста заводов, обрабатывающих  продукты  угольной
смолы и поваренной соли. Роллинг дал в Париже интервью, выразив  уверен-
ность, что его чудовищный химический концерн внесет успокоение в  страны
Старого Света, потрясаемые революционными силами. В  особенности  агрес-
сивно Роллинг говорил о Советской России, где, по слухам, ведутся  зага-
дочные работы над передачей на расстояние тепловой энергии".
   Питкевич внимательно прочел. Задумался. Сказал, нахмурив брови:
   - Да. Весьма возможно, - убийство Гарина связано как-то с этой замет-
кой.
   - Вы спортсмен? - неожиданно спросил Шельга, взял  руку  Питкевича  и
повернул ее ладонью вверх. - Я страстно увлекаюсь спортом.
   - Вы смотрите, нет ли у меня мозолей от весел, товарищ Шельга...  Ви-
дите - два пузырька, - это указывает, что я плохо гребу и что я два  дня
тому назад действительно греб около полутора часов подряд, отвозя Гарина
в лодке на Крестовский остров... Вас удовлетворяют эти сведения?
   Шельга отпустил его руку и засмеялся:
   - Вы молодчина, товарищ Питкевич, с вами любопытно было бы повозиться
всерьез.
   - От серьезной борьбы я никогда не отказываюсь.
   - Скажите, Питкевич, вы знали раньше этого поляка с четырьмя  пальца-
ми?
   - Вы хотите знать, почему я изумился, увидя у него четырехпалую руку?
Вы очень наблюдательны, товарищ Шельга. Да, я изумился... больше - я ис-
пугался.
   - Почему?
   - Ну, вот этого я вам не скажу.
   Шельга покусал кожицу на губе. Смотрел вдоль пустынного бульвара.
   Питкевич продолжал:
   - У него не только изуродована рука, - у него на теле чудовищный шрам
наискосок через грудь. Изуродовал Гарин в тысяча девятьсот девятнадцатом
году. Человека этого зовут Стась Тыклинский...
   - Что же, - спросил Шельга, - покойный Гарин изуродовал  его  тем  же
способом, каким он разрезал трехдюймовые доски?
   Питкевич быстро повернул голову к собеседнику, и они некоторое  время
глядели в глаза друг другу: один спокойно и непроницаемо, другой  весело
и открыто.
   - Арестовать меня все-таки вы намереваетесь, товарищ Шельга?
   - Нет... Это мы всегда успеем.
   - Вы правы. Я знаю много. Но,  разумеется,  никакими  принудительными
мерами вы не выпытаете у меня того, чего я не хочу открывать. В преступ-
лении я не замешан, вы сами знаете. Хотите - игру  в  открытую?  Условия
борьбы: после хорошего удара мы встречаемся и откровенно  беседуем.  Это
будет похоже на шахматную партию. Запрещенные приемы - убивать друг дру-
га до смерти. Кстати - покуда мы с вами беседуем, вы подвергались  смер-
тельной опасности, уверяю вас, - я не шучу. Если бы на вашем месте сидел
Стась Тыклинский, то я бы, скажем, осмотрелся, - пустынно, - и пошел бы,
не спеша, на Сенатскую площадь, а его бы нашли на этой  скамейке  безна-
дежно мертвым, с отвратительными пятнами на теле. Но,  повторяю,  к  вам
этих фокусов применять не стану. Хотите партию?
   - Ладно. Согласен, - сказал Шельга, блестя глазами, - нападать буду я
первым, так?
   - Разумеется, если бы вы не поймали меня на почтамте, я бы  сам,  ко-
нечно, не предложил игры. А что касается четырехпалого поляка  -  обещаю
помогать в его розыске. Где бы его ни встретил - я вам немедленно сообщу
по телефону или телеграфно.
   - Ладно. А теперь, Питкевич, покажите, что у вас за штука такая,  чем
вы грозитесь...
   Питкевич качнул головой, усмехнулся: "Будь повашему - игра открытая",
и осторожно вынул из бокового кармана плоскую коробку. В ней лежала  ме-
таллическая, в палец толщины, трубка.
   - Вот и все, только надавить с одного конца, -  там  внутри  хрустнет
стеклышко.
   Подходя к уголовному розыску, Шельга сразу остановился, - будто нале-
тел на телеграфный столб: "Хе! - выдохнул он, - хе! -  и  бешено  топнул
ногой: - Ах, ловкач, ах, артист!"
   Шельга действительно был одурачен вчистую. Он стоял в двух  шагах  от
убийцы (в этом теперь не было сомнения) и не взял его. Он говорил с  че-
ловеком, знающим, видимо, все нити убийства, и тот умудрился ничего  ему
не сказать по существу. Этот ПьянковПиткевич владел  какой-то  тайной...
Шельга вдруг понял - именно государственного, мирового значения была эта
тайна... Он уже за хвост держал ПьянковаПиткевича, - вывернулся, прокля-
тый, обошел!"
   Шельга взбежал на третий этаж к себе в отдел. На столе лежал пакет из
газетной бумаги. В глубокой нише окна сидел смирный толстенький  человек
в смазных сапогах. Держа картуз у живота, он поклонился Шельге.
   - Бабичев, управдом, - сказал он с сильно самогонным духом, - по Пуш-
карской улице двадцать четвертый номер дома, жилтоварищество.
   - Это вы принесли пакет?
   - Я принес. Из квартиры номер тринадцатый... Это не в главном  корпу-
се, а в пристроечке. Жилец вторые сутки у нас  пропал.  Сегодня  милицию
позвали, дверь вскрыли, составили акт в порядке закона, - управдом прик-
рыл рот рукой, щеки его покраснели, глаза слегка  вылезли,  увлажнились,
дух самогона наполнил комнату, - значит, этот  пакет  я  нашел  дополни-
тельно в печке.
   - Фамилия пропавшего жильца?
   - Савельев, Иван Алексеевич.
   Шельга развернул пакет.  Там  оказались  -  фотографическая  карточка
Пьянкова-Питкевича, гребень, ножницы и склянка темной  жидкости,  краска
для волос.
   - Чем занимался Савельев?
   - По ученой части. Когда у нас фановая труба лопнула - комитет к нему
обратился... Он - "рад бы, говорит, вам помочь, но я химик".
   - Он часто отлучался по ночам с квартиры?
   - По ночам? Нет. Не замечалось, - управдом опять прикрыл рот, -  чуть
свет он - со двора, это верно. Но так, чтобы по ночам, - не  замечалось,
пьяным не видели.
   - Ходили к нему знакомые?
   - Не замечалось.
   Шельга по телефону запросил отдел милиции Петроградской стороны. Ока-
залось, - в пристройке дома двадцать четыре по Пушкарской  действительно
проживал Савельев Иван Алексеевич, тридцати  шести  лет,  инженер-химик.
Поселился на Пушкарской в феврале с  удостоверением  личности,  выданным
тамбовской милицией.
   Шельга послал телеграфный запрос в Тамбов и на  автомобиле  вместе  с
управдомом поехал на Фонтанку, где в  отделе  уголовного  следствия,  на
леднике, лежал труп человека, убитого на Крестовском. Управдом сейчас же
в нем признал жильца из тринадцатого номера.
   В то же приблизительно время тот, кто называл себя Пьянковым-Питкеви-
чем, подъехал на извозчике с поднятым верхом к  одному  из  пустырей  на
Петроградской стороне, расплатился и пошел по тротуару вдоль пустыря. Он
открыл калитку в дощатом заборе, миновал двор и поднялся по узкой  лест-
нице черного хода на пятый этаж. Двумя ключами открыл дверь,  повесил  в
пустой прихожей на единственный гвоздь пальто и шляпу, вошел в  комнату,
где четыре окна до половины были замазаны мелом, сел на продранный диван
и закрыл лицо руками.
   Только здесь, в уединенной комнате (уставленной  книжными  полками  и
физическими приборами), он мог отдаться наконец ужасному волнению, почти
отчаянию, потрясшему его со вчерашнего дня.
   Его руки, сжимавшие лицо, дрожали. Он понимал, что смертельная  опас-
ность не миновала. Он был в окружении. Только какие-то небольшие возмож-
ности складывались в его пользу, из ста - девяносто девять было  против.
"Как неосторожно, ах, как неосторожно", - шептал он.
   Усилием воли он наконец овладел своим волнением, ткнул кулаком  гряз-
ную подушку, лег навзничь и закрыл глаза.
   Его мысли, перегруженные страшным  напряжением,  отдыхали.  Несколько
минут мертвой неподвижности освежили его. Он поднялся,  налил  в  стакан
мадеры и выпил одним глотком. Когда горячая волна пошла по телу, он стал
шагать по комнате, с методичной неторопливостью, ища этих небольших воз-
можностей к спасению.
   Он осторожно отогнул у плинтуса старые отставшие обои, вытащил из-под
них листы чертежей и свернул их трубкой. Снял с полок несколько  книг  и
все это, вместе с чертежами и частями физических приборов, уложил в  че-
модан. Поминутно прислушиваясь, отнес чемодан вниз и в одном  из  темных
дровяных подвалов спрятал его под кучей мусора. Снова поднялся  к  себе,
вынул из письменного стола револьвер, осмотрел, сунул в задний карман.
   Было без четверти пять. Он опять лег и курил одну папиросу за другой,
бросая окурки в угол. "Разумеется, они не нашли! -  почти  закричал  он,
сбрасывая ноги с дивана, и снова забегал по диагонали комнаты.
   В сумерки он натянул грубые сапоги, надел парусиновое пальто и  вышел
из дому.
   В полночь в шестнадцатом отделении милиции был вызван к телефону  де-
журный. Торопливый голос проговорил ему в ухо:
   - На Крестовский, на дачу, где позавчера было убийство,  послать  не-
медленно наряд милиции...
   Голос прервался. Дежурный сволочнулся в  трубку  Вызвал  проверочную,
оказалось, что звонили из гребной школы. Позвонил в гребную  школу.  Там
долго трещал телефон, наконец заспанный голос проговорил:
   - Что нужно?
   - От вас сейчас звонили?
   - Звонили, - зевнув, ответил голос.
   - Кто звонил?.. Вы видели?
   - Нет, у нас электричество испорчено. Сказали, что по поручению това-
рища Шельги.
   Через полчаса четверо милиционеров выскочили из грузовичка у  заколо-
ченной дачи на Крестовском. За березами тускло багровел остаток зари.  В
тишине слышались слабые стоны. Человек в тулупе лежал ничком близ черно-
го крыльца. Его перевернули, - оказался сторож. Около него валялась  ва-
та, пропитанная хлороформом.
   Дверь крыльца была раскрыта настежь. Замок сорван. Когда  милиционеры
проникли внутрь дачи, из подполья чей-то заглушенный голос закричал:
   - Люк, отвалите люк в кухне, товарищи...
   Столы, ящики, тяжелые мешки навалены были горой у стены на кухне.  Их
раскидали, подняли крышку люка.
   Из подполья выскочил Шельга, - весь в паутине, в пыли, с дикими  гла-
зами.
   - Скорее сюда! - крикнул он, исчезая за дверью. - Свет, скорее!
   В комнате (с железной кроватью) в свете потайных фонарей  увидали  на
полу два расстрелянных револьвера, коричневый бархатный картуз и  отвра-
тительные, с едким запахом, следы рвоты.
   - Осторожнее! - крикнул Шельга. - Не дышите, уходите, это - смерть!
   Отступая, тесня к дверям милиционеров, он с ужасом, с омерзением гля-
дел на валяющуюся на полу металлическую трубку величиной с  человеческий
палец.
   Как все крупного масштаба деловые  люди,  химический  король  Роллинг
принимал по делам в особо для того снятом помещении, офисе, где его сек-
ретарь фильтровал посетителей, устанавливая степень их  важности,  читал
их мысли и с чудовищной вежливостью отвечал на  все  вопросы.  Стеногра-
фистка превращала в кристаллы человеческих слов идеи  Роллинга,  которые
(если взять их арифметическое среднее за год и умножить на денежный  эк-
вивалент) стоили приблизительно пятьдесят тысяч долларов за каждый  про-
текающий в одну секунду отрезок идеи короля неорганической химии. Минда-
левидные ногти четырех машинисток, не переставая,  порхали  по  клавишам
четырех ундервудов. Мальчик для поручений мгновенно вслед за вызовом вы-
растал перед глазами Роллинга, как сгустившаяся материя его воли.
   Офис Роллинга на бульваре Мальзерб был мрачным и серьезным  помещени-
ем. Темного штофа стены, темные бобрики на полу, темная кожаная  мебель.
На темных столах, покрытых стеклом, лежали сборники  реклам,  справочные
книги в коричневой юфте, проспекты химических заводов. Несколько  ржавых
газовых снарядов и бомбомет, привезенные с полей войны, украшали камин.
   За высокими, темного ореха, дверями, в кабинете среди диаграмм,  кар-
тограмм и фотографий сидел химический король  Роллинг.  Профильтрованные
посетители неслышно по бобрику входили в приемную, садились  на  кожаные
стулья и с волнением глядели на ореховую дверь. Там,  за  дверью,  самый
воздух в кабинете короля был неимоверно драгоценен, так как его пронизы-
вали мысли, стоящие пятьдесят тысяч долларов в секунду.
   Какое человеческое сердце осталось бы спокойным, когда среди  почтен-
ной тишины в приемной вдруг зашевелится бронзовая, в виде лапы, держащей
шар, массивная ручка орехового дерева и  появится  маленький  человек  в
темно-сером пиджачке, с известной всему миру бородкой, покрывающей щеки,
мучительно неприветливый, почти сверхчеловек, с желтовато-нездоровым ли-
цом, напоминающим известную всему миру марку изделий:  желтый  кружок  с
четырьмя черными полосками... Приоткрывая дверь, король вонзался глазами
в посетителя и говорил с сильным американским акцентом - "прошу".
   Секретарь (с чудовищной вежливостью) спросил, держа золотой  каранда-
шик двумя пальцами:
   - Простите, ваша фамилия?
   - Генерал Субботин, русский... эмигрант.
   Отвечавший сердито вскинул плечи и скомканным платком провел по серым
усам.
   Секретарь, улыбаясь так, будто разговор касается приятнейших, дружес-
ких вещей, пролетел карандашом по блокнотику и спросил совсем уже  осто-
рожно:
   - Какая цель, мосье Субботин, вашей предполагаемой беседы с  мистером
Роллингом?
   - Чрезвычайная, весьма существенная.
   - Быть может, я попытаюсь изложить ее вкратце для представления  мис-
теру Роллингу.
   - Видите ли, цель, так сказать, проста, план... Обоюдная выгода...
   - План, касающийся химической борьбы с большевиками, я так понимаю? -
спросил секретарь.
   - Совершенно верно... Я намерен предложить мистеру Роллингу...
   - Я боюсь, - с очаровательной вежливостью перебил  его  секретарь,  и
приятное лицо его изобразило даже страдание, - боюсь, что мистер Роллинг
немного перегружен подобными планами. С прошлой недели к  нам  поступило
от одних только русских сто двадцать  четыре  предложения  о  химической
войне с большевиками. У нас в  портфеле  имеется  прекрасная  диспозиция
воздушно-химического нападения одновременно на Харьков, Москву и Петрог-
рад. Автор диспозиции остроумно развертывает силы на плацдармах буферных
государств, - очень, очень интересно.  Автор  дает  даже  точную  смету:
шесть тысяч восемьсот пятьдесят тонн  горчичного  газа  для  поголовного
истребления жителей в этих столицах.
   Генерал Субботин, побагровев от страшного прилива крови, перебил:
   - В чем же дело, мистер, как вас! Мой план не хуже, но и этот -  пре-
восходный план. Надо действовать! От слов к делу... За чем же остановка?
   - Дорогой генерал, остановка только за тем, что мистер  Роллинг  пока
еще не видит эквивалента своим расходам.
   - Какого такого эквивалента?
   - Сбросить шесть тысяч восемьсот пятьдесят тонн горчичного газа с аэ-
ропланов не составит труда для мистера Роллинга, но на  это  потребуются
некоторые расходы. Война стоит денег, не  правда  ли?  В  представляемых
планах мистер Роллинг пока видит одни расходы. Но эквивалента,  то  есть
дохода от диверсий против большевиков, к сожалению, не указывается.
   - Ясно, как божий день... доходы... колоссальные доходы всякому,  кто
возвратит России законных правителей, законный нормальный строй, - золо-
тые горы такому человеку! - Генерал, как орел, из-под бровей уперся гла-
зами в секретаря. - Ага! Значит, указать также эквивалент?
   - Точно вооружась цифрами: налево - пассив, направо - актив, затем  -
черту и разницу со знаком плюс,  которая  может  заинтересовать  мистера
Роллинга.
   - Ага! - Генерал засопел, надвинул пыльную шляпу и решительно зашагал
к двери.
   Не успел генерал выйти - в  подъезде  послышался  протестующий  голос
мальчика для  поручений,  затем  другой  голос  выразил  желание,  чтобы
мальчишку взяли черти, и перед секретарем появился Семенов в  расстегну-
том пальто, в руке шляпа и трость, в углу рта изжеванная сигара.
   - Доброе утро, дружище, - торопливо сказал он секретарю и  бросил  на
стол шляпу и трость, - пропустите-ка меня к королю вне очереди.
   Золотой карандашик секретаря повис в воздухе.
   - Но мистер Роллинг сегодня особенно занят.
   - Э, вздор, дружище... У меня в автомобиле дожидается человек, только
что из Варшавы... Скажите Роллингу, что мы по делу Гарина.
   У секретаря взлетели брови, и он исчез за ореховой дверью. Через  ми-
нуту высунулся: "Мосье Семенов, вас просят", - просвистал он нежным  ше-
потом. И сам нажал дверную ручку в виде лапы, держащей шар.
   Семенов встал перед глазами химического короля.  Семенов  не  выразил
при этом особого волнения, вопервых, потому,  что  по  натуре  был  хам,
во-вторых, потому, что в эту минуту король нуждался в нем больше, чем он
в короле.
   Роллинг просверлил его зелеными глазами. Семенов, и этим не смущаясь,
сел напротив по другую сторону стола. Роллинг сказал:
   - Ну?
   - Дело сделано.
   - Чертежи?
   - Видите ли, мистер Роллинг, тут вышло некоторое недоразумение...
   - Я спрашиваю, где чертежи? Я их не вижу, - свирепо сказал Роллинг  и
ладонью легко ударил по столу.
   - Слушайте, Роллинг, мы условились, что я вам доставлю не только чер-
тежи, но и самый прибор... Я сделал колоссально много... Нашел  людей...
Послал их в Петроград. Они проникли в  лабораторию  Гарина.  Они  видели
действие прибора... Но тут, черт его знает, что-то случилось...  Во-пер-
вых, Гариных оказалось двое.
   - Я это предполагал в самом начале, - брезгливо сказал Роллинг.
   - Одного нам удалось убрать.
   - Вы его убили?
   - Если хотите - что-то в этом роде. Во всяком случае - он  умер.  Вас
это не должно беспокоить: ликвидация произошла в Петрограде, сам он  со-
ветский подданный, - пустяки... Но затем появился его  двойник...  Тогда
мы сделали чудовищное усилие...
   - Одним словом, - перебил Роллинг, - двойник или сам Гарин жив, и  ни
чертежей, ни приборов вы мне не доставили, несмотря на затраченные  мною
деньги.
   - Хотите - я позову, - в автомобиле сидит Стась Тыклинский,  участник
всего этого дела, - он вам расскажет подробно.
   - Не желаю видеть никакого Тыклинского, мне нужны чертежи и прибор...
Удивляюсь вашей смелости - являться с пустыми руками...
   Несмотря на холод этих слов, несмотря на то, что,  окончив  говорить,
Роллинг убийственно посмотрел на Семенова, уверенный, что паршивый русс-
кий эмигрант испепелится и исчезнет без следа, - Семенов,  не  смущаясь,
сунул в рот изжеванную сигару и проговорил бойко:
   - Не хотите видеть Тыклинского, и не надо, - удовольствие  маленькое.
Но вот какая штука: мне нужны деньги, Роллинг, - тысяч двадцать франков.
Чек дадите или наличными?
   При всей огромной опытности и знании людей Роллинг первый раз в жизни
видел такого нахала. У Роллинга выступило даже что-то вроде испарины  на
мясистом носу, - такое он сделал над собой усилие, чтобы не въехать чер-
нильницей в веснушчатую рожу Семенова... (А сколько было потеряно драго-
ценнейших секунд во время этого дрянного разговора!) Овладев  собою,  он
потянулся к звонку.
   Семенов, следя за его рукой, сказал:
   - Дело в том, дорогой мистер Роллинг, что инженер Гарин сейчас в  Па-
риже.
   Роллинг вскочил, - ноздри распахнулись, между бровей  вздулась  жила.
Он побежал к двери и запер ее на ключ, затем близко подошел к  Семенову,
взялся за спинку кресла, другой рукой вцепился в край стола.  Наклонился
к его лицу:
   - Вы лжете.
   - Ну вот еще, стану я врать... Дело было так: Стась Тыклинский встре-
тил этого двойника в Петрограде на почте, когда тот сдавал телеграмму, и
заметил адрес: Париж, бульвар Батиньоль... Вчера Тыклинский  приехал  из
Варшавы, и мы сейчас же побежали на бульвар Батиньоль и - нос к носу на-
поролись в кафе на Гарина или на его двойника, черт их разберет.
   Роллинг ползал глазами по веснушчатому лицу Семенова. Затем выпрямил-
ся, из легких его вырвалось пережженное дыхание:
   - Вы прекрасно понимаете, что мы не в Советской России, а в Париже, -
если вы совершите преступление, спасать от гильотины я вас не  буду.  Но
если вы попытаетесь меня обмануть, я вас растопчу.
   Он вернулся на свое место,  с  отвращением  раскрыл  чековую  книжку:
"Двадцать тысяч не дам, с вас довольно и пяти..."  Выписал  чек,  ногтем
толкнул его по столу Семенову и потом - не больше, чем на секунду, - по-
ложил локти на стол и ладонями стиснул лицо.
   Разумеется, не по воле случая красавица Зоя Монроз  стала  любовницей
химического короля. Только дураки да те, кто не знает, что такое  борьба
и победа, видят повсюду случай "Вот этот счастливый", -  говорят  они  с
завистью и смотрят на удачника, как на чудо. Но сорвись он - тысячи  ду-
раков с упоением растопчут его, отвергнутого божественным случаем.
   Нет, ни капли случайности, - только ум и воля привели  Зою  Монроз  к
постели Роллинга. Воля ее была закалена, как сталь, приключениями девят-
надцатого года. Ум ее был настолько едок, что она сознательно  поддержи-
вала среди окружающих веру и исключительное расположение к себе  божест-
венной фортуны, или Счастья...
   В квартале, где она жила (левый берег Сены, улица Сены), в  мелочных,
колониальных, винных, угольных и гастрономических лавочках  считали  Зою
Монроз чемто вроде святой.
   Ее дневной автомобиль - черный лимузин 24 НР, ее прогулочный  автомо-
биль - полубожественный рольсройс 80 НР, ее вечерняя  электрическая  ка-
ретка, - внутри - стеганого шелка, - с вазочками для цветов и серебряны-
ми ручками, - и в особенности выигрыш в казино в Довиле полутора миллио-
нов франков, - вызывали религиозное восхищение в квартале.
   Половину выигрыша, осторожно, с огромным  знанием  дела,  Зоя  Монроз
"вложила" в прессу.
   С октября месяца (начало парижского сезона) пресса "подняла красавицу
Монроз на перья". Сначала в мелко-буржуазной газете появился пасквиль  о
разоренных любовниках Зои Монроз "Красавица слишком дорого нам стоит!  -
восклицала газета. Затем влиятельный радикальный орган, ни к селу  ни  к
городу, по поводу этого пасквиля загремел о мелких буржуа, посылающих  в
парламент лавочников и винных торговцев с кругозором не шире их  кварта-
ла. "Пусть Зоя Монроз разорила дюжину иностранцев, - восклицала  газета,
- их деньги вращаются в Париже, они увеличивают энергию жизни.  Для  нас
Зоя Монроз лишь символ здоровых жизненных отношений, символ вечного дви-
жения, где один падает, другой поднимается"
   Портреты и биографии Зои Монроз сообщались во всех газетах:
   "Ее покойный отец служил в императорской опере  в  С.  -  Петербурге.
Восьми лет очаровательная малютка Зоя была отдана в балетную школу Перед
самой войной она ее окончила и дебютировала в балете с успехом, которого
не запомнит Северная столица. Но вот - война, и Зоя Монроз с юным  серд-
цем, переполненным  милосердия,  бросается  на  фронт,  одетая  в  серое
платьице с красным крестом на груди. Ее встречают в самых  опасных  мес-
тах, спокойно наклоняющуюся над раненым солдатом среди урагана вражеских
снарядов. Она ранена (что, однако, не нанесло ущерба ее телу  юной  гра-
ции), ее везут в Петербург, и там она знакомится с капитаном французской
армии. Революция. Россия предает союзников  Душа  Зои  Монроз  потрясена
Брестским миром. Вместе со своим другом, французским капитаном, она  бе-
жит на юг и там верхом на коне, с винтовкой в  руках,  как  разгневанная
грация, борется с большевиками. Ее друг умирает от сыпного  тифа.  Фран-
цузские моряки увозят ее на миноносце в Марсель. И вот она в Париже. Она
бросается к ногам президента, прося дать ей возможность стать  французс-
кой подданной. Она танцует в пользу несчастных жителей разрушенной  Шам-
паньи. Она - на всех благотворительных вечерах. Она - как  ослепительная
звезда, упавшая на тротуары Парижа"
   В общих чертах биография была правдива. В Париже Зоя быстро  осмотре-
лась и пошла по линии: всегда вперед, всегда с боями,  всегда  к  самому
трудному и ценному Она действительно разорила дюжину  скоробогачей,  тех
самых коротеньких молодчиков с волосатыми пальцами в перстнях и с воспа-
ленными щеками. Зоя была дорогая женщина, и они погибли.
   Очень скоро она  поняла,  что  скоробогатые  молодчики  не  дадут  ей
большого шика в Париже. Тогда она взяла себе в любовники модного  журна-
листа, изменила ему с парламентским деятелем от крупной промышленности и
поняла, что самое шикарное в двадцатых годах двадцатого века -  это  хи-
мия.
   Она завела секретаря, который ежедневно делал ей доклады  об  успехах
химической промышленности и давал нужную информацию. Таким  образом  она
узнала о предполагающейся поездке в Европу короля химии Роллинга.
   Она сейчас же выехала в Нью-Йорк Там, на месте, купила, с душой и те-
лом, репортера большой газеты, - и в прессе появились заметки о  приезде
в Нью-Йорк самой умной, самой красивой в Европе женщины, которая  соеди-
няет профессию балерины с увлечением самой модной наукой - химией и  да-
же, вместо банальных бриллиантов, носит ожерелье из хрустальных шариков,
наполненных светящимся газом. Эти шарики  подействовали  на  воображение
американцев.
   Когда Роллинг сел на пароход, отходящий во Францию, - на верхней  па-
лубе, на площадке для тенниса, между широколистной пальмой,  шумящей  от
морского ветра, и деревом цветущего миндаля, сидела  в  плетеном  кресле
Зоя Монроз.
   Роллинг знал, что это самая модная женщина в Европе, кроме того,  она
действительно ему понравилась. Он предложил ей быть его любовницей.  Зоя
Монроз поставила условием подписать контракт с неустойкой в миллион дол-
ларов.
   О новой связи Роллинга и о необыкновенном контракте дано  было  радио
из открытого океана. Эйфелева башня приняла эту сенсацию, и на следующий
день Париж заговорил о Зое Монроз и о химическом короле.
   Роллинг не ошибся в выборе любовницы. Еще  на  пароходе  Зоя  сказала
ему:
   - Милый друг, было бы глупо с моей стороны совать нос в ваши дела. Но
вы скоро увидите, что как секретарь я еще более удобна, чем как любовни-
ца. Женская дребедень меня мало занимает. Я честолюбива. Вы большой  че-
ловек: я верю в вас. Вы должны победить. Не забудьте, - я пережила рево-
люцию, у меня был сыпняк, я дралась, как солдат, и проделала  верхом  на
коне тысячу километров. Это незабываемо. Моя душа выжжена ненавистью.
   Роллингу показалась занимательной ее ледяная страстность. Он  прикос-
нулся пальцем к кончику ее носа и сказал:
   - Крошка, для секретаря при деловом человеке у вас слишком много тем-
перамента, вы сумасшедшая, в политике и делах вы всегда останетесь диле-
тантом.
   В Париже он начал вести переговоры о трестировании химических заводов
Америка вкладывала крупные  капиталы  в  промышленность  Старого  Света.
Агенты Роллинга осторожно скупали акции. В Париже его  называли  "амери-
канским буйволом". Действительно, он казался великаном среди европейских
промышленников. Он шел напролом. Луч зрения его был узок. Он видел перед
собой одну цель: сосредоточение в одних (своих) руках мировой химической
промышленности.
   Зоя Монроз быстро изучила его характер, его приемы борьбы. Она поняла
его силу и его слабость. Он плохо разбирался в политике и говорил иногда
глупости о революции и о большевиках. Она незаметно окружила его нужными
и полезными людьми. Свела его с миром журналистов и руководила беседами.
Она покупала мелких хроникеров, на которых он не  обращал  внимания,  но
они оказали ему больше услуг, чем солидные журналисты,  потому  что  они
проникали, как москиты, во все щели жизни.
   Когда она "устроила" в парламенте небольшую речь правого депутата  "о
необходимости тесного контакта с американской  промышленностью  в  целях
химической обороны Франции", Роллинг в первый раз  по-мужски,  дружески,
со встряхиванием пожал ей руку:
   - Очень хорошо, я беру вас в секретари  с  жалованием  двадцать  семь
долларов в неделю.
   Роллинг поверил в полезность Зои  Монроз  и  стал  с  ней  откровенен
по-деловому, то есть - до конца.
   Зоя Монроз поддерживала связи с  некоторыми  из  русских  эмигрантов.
Один из них, Семенов, состоял у нее на постоянном жалованье. Он был  ин-
женеромхимиком выпуска военного времени, затем прапорщиком, затем  белым
офицером и в эмиграции занимался мелкими комиссиями, вплоть до  перепро-
дажи ношеных платьев уличным девчонкам.
   У Зои Монроз он заведовал контрразведкой. Приносил ей советские  жур-
налы и газеты, сообщал сведения, сплетни, слухи.  Он  был  исполнителен,
боек и не брезглив.
   Однажды Зоя Монроз показала Роллингу вырезку  из  ревельской  газеты,
где сообщалось о строящемся в Петрограде приборе огромной разрушительной
силы. Роллинг засмеялся:
   - Вздор, никто не испугается... У вас  слишком  горячее  воображение.
Большевики ничего не способны построить.
   Тогда Зоя пригласила к завтраку Семенова, и он  рассказал  по  поводу
этой заметки странную историю:
   "... В девятнадцатом году в Петрограде, незадолго до моего бегства, я
встретил на улице приятеля, поляка, вместе с ним кончил  технологический
институт, - Стася Тыклинского. Мешок за спиной,  ноги  обмотаны  кусками
ковра, на пальто цифры - мелом - следы очередей. Словом, все как полага-
ется. Но лицо оживленное. Подмигивает. В чем дело? "Я, говорит, на такое
золотое дело наскочил - ай люли! - миллионы! Какой там, - сотни  миллио-
нов (золотых, конечно)!" Я, разумеется, пристал -  расскажи,  он  только
смеется. На том и расстались. Недели через две после этого я проходил по
Васильевскому острову, где жил Тыклинский. Вспомнил про его золотое  де-
ло, - думаю, дай попрошу у миллионера полфунтика сахару. Зашел. Тыклинс-
кий лежит чуть ли не при смерти, - рука и грудь забинтованы.
   - Кто это тебя так отделал?
   - Подожди, - отвечает, - святая дева поможет -  поправлюсь  -  я  его
убью.
   - Кого?
   - Гарина.
   И он рассказал, правда, сбивчиво и туманно, не желая  открывать  под-
робности, про то, как давнишний его знакомый, инженер  Гарин,  предложил
ему приготовить угольные свечи для какого-то прибора необыкновенной раз-
рушительной силы. Чтобы заинтересовать Тыклинского, он обещал  ему  про-
цент с барышей. Он предполагал по окончании опытов удрать с готовым при-
бором в Швецию, взять там патент и самому заняться эксплуатацией аппара-
та.
   Тыклинский с увлечением начал работать над пирамидками.  Задача  была
такова, чтобы при возможно малом их объеме выделялось  возможно  большее
количество тепла. Устройство прибора Гарин держал в  тайне,  -  говорил,
что принцип его необычайно прост и потому малейший намек раскроет тайну.
Тыклинский поставлял ему пирамидки, но ни разу не мог упросить  показать
ему аппарат.
   Такое недоверие бесило Тыклинского. Они часто ссорились. Однажды Тык-
линский проследил Гарина до места, где он производил опыты, - в полураз-
рушенном доме на одной из глухих улиц Петербургской стороны.  Тыклинский
пробрался туда вслед за Гариным и долго  ходил  по  каким-то  лестницам,
пустынным комнатам  с  выбитыми  окнами  и  наконец  в  подвале  услыхал
сильное, точно от бьющей струи пара, шипение и  знакомый  запах  горящих
пирамидок.
   Он осторожно спустился в подвал, но споткнулся о битые кирпичи, упал,
нашумел и, шагах в тридцати от себя, за аркой, увидел освещенное коптил-
кой, перекошенное лицо Гарина. "Кто, кто здесь?" - дико закричал  Гарин,
и в это же время ослепительный луч, не толще вязальной иглы, соскочил со
стены и резнул Тыклинского наискосок через грудь и руку.
   Тыклинский очнулся на рассвете, долго звал  на  помощь  и  на  четве-
реньках выполз из подвала, обливаясь  кровью.  Его  подобрали  прохожие,
доставили на ручной тележке домой. Когда он выздоровел, началась война с
Польшей, - ему пришлось уносить ноги из Петрограда".
   Рассказ этот произвел на Зою Монроз чрезвычайное впечатление. Роллинг
недоверчиво усмехался, он верил только в силу удушающих газов. Броненос-
цы, крепости, пушки, громоздкие армии - все это, по его мнению, были пе-
режитки варварства. Аэропланы и химия - вот единственные могучие  орудия
войны. А какие-то там приборы из Петрограда - вздор и вздор!
   Но Зоя Монроз не успокоилась. Она послала Семенова в Финляндию, чтобы
оттуда добыть точные сведения о Гарине. Белый офицер, нанятый Семеновым,
перешел на лыжах русскую границу, нашел в Петрограде Гарина,  говорил  с
ним и даже предложил ему совместно работать. Гарин держался очень  осто-
рожно. Видимо, ему было известно, что за ним  следят  из-за  границы.  О
своем аппарате он говорил в том смысле, что того, кто будет владеть  им,
ждет сказочное могущество. Опыты с моделью аппарата дали  блестящие  ре-
зультаты. Он ждал только окончания работ над свечами-пирамидками.
   В дождливый воскресный вечер начала весны огни из окон и бесчисленные
огни фонарей отражались в асфальтах парижских улиц.
   Будто по черным каналам, над бездной огней мчались мокрые автомобили,
бежали, сталкивались, крутились промокшие зонтики. Прелой сыростью буль-
варов, запахом овощных лавок, бензиновой гарью и  духами  была  напитана
дождевая мгла.
   Дождь струился по графитовым крышам, по решеткам балконов, по  огром-
ным полосатым тентам, раскинутым над кофейнями. Мутно в  тумане  зажига-
лись, крутились, мерцали огненные рекламы всевозможных увеселений.
   Люди маленькие - приказчики и  приказчицы,  чиновники  и  служащие  -
развлекались, кто как мог, в этот день. Люди большие, деловые,  солидные
сидели по домам у каминов. Воскресенье было днем черни, отданным  ей  на
растерзание.
   Зоя Монроз сидела, подобрав ноги, на широком диване  среди  множества
подушечек. Она курила и глядела на огонь камина. Роллинг, во фраке,  по-
мещался, с ногами на скамеечке, в большом кресле и тоже курил  и  глядел
на угли.
   Его освещенное камином лицо казалось  раскаленнокрасным,  -  мясистый
нос, щеки, заросшие бородкой, полузакрытые  веками,  слегка  воспаленные
глаза повелителя вселенной. Он предавался хорошей скуке, необходимой раз
в неделю, чтобы дать отдых мозгу и нервам.
   Зоя Монроз протянула перед собой красивые обнаженные руки и сказала:
   - Роллинг, прошло уже два часа после обеда.
   - Да, - ответил он, - я так же, как и вы,  полагаю,  что  пищеварение
окончено.
   Ее прозрачные, почти мечтательные глаза скользнули по его лицу. Тихо,
серьезным голосом, она назвала его по имени. Он ответил, не  шевелясь  в
нагретом кресла:
   - Да, я слушаю вас, моя крошка.
   Разрешение говорить было дано. Зоя Монроз пересела  на  край  дивана,
обхватила колено.
   - Скажите, Роллинг, химические заводы представляют большую  опасность
для взрыва?
   - О да. Четвертое производное от каменного угля - тротил - чрезвычай-
но могучее взрывчатое вещество. Восьмое производное от угля - пикриновая
кислота, ею начиняют бронебойные снаряды морских орудий Но  есть  и  еще
более сильная штука, это - тетрил.
   - А это что такое, Роллинг?
   - Все тот же каменный уголь. Бензол (С6Н6), смешанный при восьмидеся-
ти градусах с азотной кислотой (НNO3), дает нитробензол. Формула  нитро-
бензола - С6Н5NO2. Если мы в ней две части кислорода  О2  заменим  двумя
частями водорода Н2, то есть если мы нитробензол начнем медленно  разме-
шивать при восьмидесяти градусах с чугунными опилками, с небольшим коли-
чеством соляной кислоты, то мы получим анилин (С6Н5NH2). Анилин, смешан-
ный с древесным спиртом при пятидесяти атмосферах давления,  даст  диме-
тиланилин. Затем выроем огромную яму, обнесем ее земляным валом,  внутри
поставим сарай и там произведем реакцию диметил-анилин с азотной  кисло-
той. За термометрами во время этой реакции мы будем наблюдать издали,  в
подзорную трубу. Реакция диметил-анилина с  азотной  кислотой  даст  нам
тетрил. Этот самый тетрил - настоящий дьявол: от неизвестных  причин  он
иногда взрывается во время реакции и разворачивает в пыль огромные заво-
ды. К сожалению, нам приходится иметь с ним дело: обработанный фосгеном,
он дает синюю краску - кристалл-виолет. На этой штуке я заработал  хоро-
шие деньги. Вы задали мне забавный вопрос... Гм... Я считал, что, вы бо-
лее осведомлены в химии. Гм... Чтобы приготовить из каменноугольной смо-
лы, скажем, облаточку пирамидона, который, скажем, исцелит вашу головную
боль, необходимо пройти длинный ряд ступеней... На пути от каменного уг-
ля до пирамидона, или до флакончика духов, или до обычного фотографичес-
кого препарата - лежат такие дьявольские вещи, как тротил  и  пикриновая
кислота, такие великолепные штуки, как бром-бензил-цианид,  хлор-пикрин,
ди-фенил-хлор-арсин и так далее и так далее, то есть боевые газы, от ко-
торых чихают, плачут, срывают с себя защитные  маски,  задыхаются,  рвут
кровью, покрываются нарывами, сгнивают заживо...
   Так как Роллингу было скучно в этот дождливый воскресный вечер, то он
охотно предался размышлению о великом будущем химии.
   - Я думаю (он помахал около носа до половины выкуренной  сигарой),  я
думаю, что бог Саваоф создал небо и землю и все живое из каменноугольной
смолы и поваренной соли. В Библии об этом прямо не сказано, но можно до-
гадываться. Тот, кто владеет углем и солью, тот владеет миром. Немцы по-
лезли в войну четырнадцатого года только потому, что девять десятых  хи-
мических заводов всего мира принадлежали Германии. Немцы понимали  тайну
угля и соли: они были единственной культурной нацией в то время.  Однако
они не рассчитали, что мы, американцы, в девять месяцев сможем построить
Эджвудский арсенал. Немцы открыли нам глаза, мы поняли, куда нужно вкла-
дывать деньги, и теперь миром будем владеть мы, а  не  они,  потому  что
деньги после войны - у нас и химия - у нас. Мы превратим Германию прежде
всего, а за ней другие страны, умеющие работать (не умеющие  вымрут  ес-
тественным порядком, в этом мы им поможем),  превратим  в  одну  могучую
фабрику... Американский флаг опояшет землю, как бонбоньерку, по экватору
и от полюса до полюса...
   - Роллинг, - перебила Зоя, - вы сами накликаете беду... Ведь они тог-
да станут коммунистами... Придет день,  когда  они  заявят,  что  вы  им
больше не нужны, что они желают работать для себя... О, я  уже  пережила
этот ужас... Они откажутся вернуть вам ваши миллиарды...
   - Тогда, моя крошка, я затоплю Европу горчичным газом.
   - Роллинг, будет поздно! - Зоя стиснула руками колено, подалась  впе-
ред. - Роллинг, поверьте мне, я никогда не давала вам плохих  советов...
Я спросила вас: представляют ли опасность для  взрыва  химические  заво-
ды?.. В руках рабочих, революционеров, коммунистов, в руках  наших  вра-
гов, - я это знаю, - окажется оружие чудовищной силы...  Они  смогут  на
расстоянии взрывать химические заводы, пороховые погреба, сжигать эскад-
рильи аэропланов, уничтожать запасы газов - все, что может взрываться  и
гореть.
   Роллинг снял ноги со скамеечки, красноватые веки его мигнули, некото-
рое время он внимательно смотрел на молодую женщину.
   - Насколько я понимаю, вы намекаете опять на...
   - Да, Роллинг, да, на аппарат инженера Гарина... Все, что о нем сооб-
щалось, скользнуло мимо вашего внимания... Но я-то знаю,  насколько  это
серьезно... Семенов принес мне странную вещь. Он получил ее из России...
   Зоя позвонила. Вошел лакей. Она приказала, и он принес небольшой сос-
новый ящик, в нем лежал отрезок стальной полосы толщиною в полдюйма. Зоя
вынула кусок стали и поднесла к свету камина. В толще стали были  проре-
заны насквозь каким-то тонким  орудием  полоски,  завитки  и  наискосок,
словно пером - скорописью, было написано: "Проба  силы...  проба...  Га-
рин". Кусочки металла внутри некоторых букв  вывалились.  Роллинг  долго
рассматривал полосу.
   - Это похоже на "пробу пера", - сказал он негромко, - как будто писа-
ли иглой в мягком тесте.
   - Это сделано во время испытаний модели аппарата Гарина на расстоянии
тридцати шагов, - сказала Зоя. - Семенов утверждает, что Гарин  надеется
построить аппарат, который легко, как масло, может разрезать дредноут на
расстоянии двадцати кабельтовых... Простите, Роллинг, но я настаиваю,  -
вы должны овладеть этим страшным аппаратом.
   Роллинг недаром прошел в Америке школу жизни. До  последней  клеточки
он был вытренирован для борьбы.
   Тренировка, как известно, точно распределяет усилия между мускулами и
вызывает в них наибольшее возможное напряжение. Так у Роллинга, когда он
вступал в борьбу, сначала начинала работать фантазия, - она бросалась  в
девственные дебри предприятий и там открывала что-либо,  стоящее  внима-
ния. Стоп. Работа фантазии кончилась. Вступал здравый смысл, - оценивал,
сравнивал, взвешивал, делал доклад: полезно. Стоп. Вступал  практический
ум, подсчитывал, учитывал, подводил баланс: актив. Стоп. Вступала  воля,
крепости молибденовой стали, страшная воля Роллинга, и он, как буйвол  с
налитыми глазами, ломился к цели и достигал ее, чего бы это ему и другим
ни стоило.
   Приблизительно такой же процесс произошел и сегодня.  Роллинг  окинул
взглядом дебри неизведанного, здравый смысл сказал: "Зоя права". Практи-
ческий ум подвел баланс: самое выгодное - чертежи  и  аппарат  похитить,
Гарина ликвидировать. Точка. Судьба Гарина  оказалась  решенной,  кредит
открыт, в дело вступила воля. Роллинг поднялся с кресла,  стал  задом  к
огню камина и сказал, выпячивая челюсть:
   - Завтра я жду Семенова на бульваре Мальзерб.
   После этого вечера прошло семь недель. Двойник  Гарина  был  убит  на
Крестовском острове. Семенов явился на бульвар Мальзерб без  чертежей  и
аппарата. Роллинг едва не проломил ему голову чернильницей. Гарина,  или
его двойника, видели вчера в Париже.
   На следующий день, как обычно, к часу  дня  Зоя  заехала  на  бульвар
Мальзерб. Роллинг сел рядом с ней в закрытый лимузин, оперся подбородком
о трость и сказал сквозь зубы:
   - Гарин в Париже.
   Зоя откинулась на подушки. Роллинг невесело посмотрел на нее.
   - Семенову давно нужно было отрубить голову на гильотине, он  неряха,
дешевый убийца, наглец и дурак, - сказал Роллинг. - Я  доверился  ему  и
оказался в смешном положении. Нужно предполагать, что  здесь  он  втянет
меня в скверную историю...
   Роллинг передал Зое весь разговор с Семеновым. Похитить чертежи и ап-
парат не удалось, потому что бездельники, нанятые  Семеновым,  убили  не
Гарина, а его двойника. Появление двойника в особенности смущало Роллин-
га. Он понял, что противник ловок. Гарин либо знал о готовящемся покуше-
нии, либо предвидел, что покушения все равно не избежать, и запутал сле-
ды, подсунув похожего на себя человека. Все это было  очень  неясно.  Но
самое непонятное было - за каким чертом ему понадобилось оказаться в Па-
риже?
   Лимузин двигался среди множества  автомобилей  по  Елисейским  полям.
День был теплый, парной, в легкой нежно-голубой мгле вырисовывались кры-
латые кони и стеклянный купол Большого Салона, полукруглые крыши высоких
домов, маркизы над окнами, пышные кущи каштанов.
   В автомобилях сидели - кто развалился, кто задрал ногу на колено, кто
сосал набалдашник - по преимуществу скоробогатые коротенькие молодчики в
весенних шляпах, в веселеньких галстучках. Они везли  завтракать  в  Бу-
лонский лес премиленьких девушек, которых  для  развлечения  иностранцев
радушно предоставлял им Париж.
   На площади Этуаль лимузин Зои Монроз нагнал наемную машину, в ней си-
дели Семенов и человек с желтым, жирным лицом и пыльными усами. Оба они,
подавшись вперед, с каким-то даже исступлением следили за маленьким  зе-
леным автомобилем, загибавшим по площади к остановке подземной дороги.
   Семенов указывал на него своему шоферу,  но  пробраться  было  трудно
сквозь поток машин. Наконец пробрались, и полным ходом они двинули напе-
ререз зелененькому автомобильчику. Но он уже остановился у  метрополите-
на. Из него выскочил человек  среднего  роста,  в  широком  коверкотовом
пальто и скрылся под землей.
   Все это произошло в две-три минуты на глазах у Роллинга  и  Зои.  Она
крикнула шоферу, чтобы он свернул к метро. Они остановились почти однов-
ременно с машиной Семенова. Жестикулируя тростью, он подбежал к  лимузи-
ну, открыл хрустальную дверцу и сказал в ужасном возбуждении:
   - Это был Гарин. Ушел. Все равно. Сегодня пойду к нему на  Батиньоль,
предложу мировую. Роллинг, нужно сговориться: сколько вы  ассигнуете  за
приобретение аппарата? Можете быть покойны - я стану действовать в  рам-
ках закона. Кстати, позвольте вам  представить  Стася  Тыклинского.  Это
вполне приличный человек.
   Не дожидаясь разрешения, он кликнул Тыклинского
   Тот подскочил к богатому лимузину, сорвал шляпу, кланялся  и  целовал
ручку пани Монроз.
   Роллинг, не подавая руки ни тому, ни другому, блестел глазами из глу-
бины лимузина, как пума из клетки. Оставаться на виду у всех на  площади
было неразумно. Зоя предложила ехать завтракать на левый  берег  в  мало
посещаемый в это время года ресторан "Лаперуза".
   Тыклинский поминутно раскланивался, расправлял  висячие  усы,  влажно
поглядывал на Зою Монроз и ел со сдержанной  жадностью.  Роллинг  угрюмо
сидел спиной к окну. Семенов развязно болтал.  Зоя  казалась  спокойной,
очаровательно улыбалась, глазами показывала метрдотелю, чтобы он  почаще
подливал гостям в рюмки Когда подали шампанское, она попросила  Тыклинс-
кого приступить к рассказу.
   Он сорвал с шеи салфетку:
   - Для пана Роллинга мы не щадили своих жизней. Мы  перешли  советскую
границу под Сестрорецком.
   - Кто это - мы? - спросил Роллинг.
   - Я и, если угодно пану, мой подручный, один русский из Варшавы, офи-
цер армии Балаховича... Человек весьма жестокий... Будь он проклят,  как
и все русские, пся крев, он больше мне навредил, чем помог.  Моя  задача
была проследить, где Гарин производит опыты. Я побывал в разрушенном до-
ме, - пани и пан знают, конечно, что в этом доме проклятый байстрюк чуть
было не разрезал меня пополам своим аппаратом. Там, в подвале,  я  нашел
стальную полосу, - пани Зоя получила ее от меня и могла убедиться в моем
усердии. Гарин переменил место опытов. Я не спал дни и ночи,  желая  оп-
равдать доверие пани Зои и пана Роллинга. Я застудил себе легкие в боло-
тах на Крестовском острове, и я достиг цели. Я проследил  Гарина.  Двад-
цать седьмого апреля ночью мы с помощником проникли на его дачу,  привя-
зали Гарина к железной кровати и произвели самый тщательный обыск... Ни-
чего... Надо сойти с ума, - никаких признаков аппарата... Но я-то  знал,
что он прячет его на даче... Тогда мой помощник немножко резко  обошелся
с Гариным... Пани и пан поймут наше волнение... Я не  говорю,  чтобы  мы
поступили по указанию пана Роллинга... Нет, мой помощник слишком погоря-
чился...
   Роллинг глядел в тарелку. Длинная рука Зои Монроз, лежавшая  на  ска-
терти, быстро перебирала  пальцами,  сверкала  отполированными  ногтями,
бриллиантами, изумрудами, сапфирами  перстней.  Тыклинский  вдохновился,
глядя на эту бесценную руку.
   - Пани и пан уже знают, как я спустя сутки встретил Гарина на почтам-
те. Матерь божья, кто же не испугается, столкнувшись нос к носу с  живым
покойником. А тут еще проклятая милиция кинулась за мною  в  погоню.  Мы
стали жертвой обмана, проклятый Гарин подсунул вместо себя кого-то  дру-
гого. Я решил снова обыскать дачу: там должно было быть подземелье. В ту
же ночь я пошел туда один, усыпил сторожа. Влез в окно... Пусть пан Рол-
линг не  поймет  меня  как-нибудь  криво...  Когда  Тыклинский  жертвует
жизнью, он жертвует ею для идеи... Мне ничего не стоило выскочить обрат-
но в окошко, когда я услыхал на даче такой стук и треск,  что  у  любого
волосы стали бы дыбом... Да, пан Роллинг, в эту минуту я понял, что гос-
подь руководил вами, когда вы послали меня вырвать  у  русских  страшное
оружие, которое они могут обратить против  всего  цивилизованного  мира.
Это была историческая минута, пани Зоя, клянусь вам шляхетской честью. Я
бросился, как зверь, на кухню, откуда раздавался шум. Я увидел Гарина, -
он наваливал в одну кучу у стены столы, мешки и ящики. Увидев  меня,  он
схватил кожаный чемодан, давно мне знакомый, где он обычно держал модель
аппарата, и выскочил в соседнюю комнату. Я выхватил револьвер и  кинулся
за ним. Он уже открывал окно, намереваясь выпрыгнуть на улицу. Я выстре-
лил, он с чемоданом в одной руке, с револьвером в другой отбежал в конец
комнаты, загородился кроватью и стал стрелять. Это была настоящая дуэль,
пани Зоя. Пуля пробила мне фуражку. Вдруг он закрыл рот и  нос  какой-то
тряпкой, протянул ко мне металлическую трубку, -  раздался  выстрел,  не
громче звука шампанской пробки, и в ту же секунду тысячи маленьких  ког-
тей влезли мне в нос, в горло, в грудь, стали раздирать меня, глаза  за-
лились слезами от нестерпимой боли, я начал чихать, кашлять, внутреннос-
ти мои выворачивало, и, простите, пани Зоя, поднялась такая рвота, что я
повалился на пол.
   - Ди-фенил-хлор-арсин в смеси с  фосгеном,  по  пятидесяти  процентов
каждого, - дешевая штука, мы вооружаем теперь полицию этими  гранатками,
- сказал Роллинг.
   - Так... Пан говорит истину, это была газовая гранатка... К  счастью,
сквозняк быстро унес газ. Я пришел в сознание и, полуживой, добрался  до
дому. Я был отравлен, разбит, агенты искали меня по  городу,  оставалось
только бежать из Ленинграда, что мы и сделали с великими  опасностями  и
трудами.
   Тыклинский развел руками и поник, отдаваясь на милость. Зоя спросила:
   - Вы уверены, что Гарин также бежал из России?
   - Он должен был скрыться. После этой истории ему все  равно  пришлось
бы давать объяснения уголовному розыску.
   - Но почему он выбрал именно Париж?
   - Ему нужны угольные пирамидки. Его аппарат без них  все  равно,  что
незаряженное ружье. Гарин - физик. Он ничего не смыслит в химии. По  его
заказу над этими пирамидками работал я, впоследствии тот, кто поплатился
за это жизнью на Крестовском острове. Но у Гарина  есть  еще  один  ком-
паньон здесь, в Париже, - ему он и  послал  телеграмму  на  бульвар  Ба-
тиньоль. Гарин приехал сюда, чтобы следить за опытами над пирамидками.
   - Какие сведения вы собрали о сообщнике инженера  Гарина?  -  спросил
Роллинг.
   - Он живет в плохонькой гостинице, на бульваре Батиньоль, -  мы  были
там вчера, нам кое-что рассказал привратник, - ответил Семенов.  -  Этот
человек является домой только ночевать. Вещей у него никаких нет. Он вы-
ходит из дому в парусиновом балахоне, какой в Париже носят медики, лабо-
ранты и студенты-химики. Видимо, он работает где-то там же, неподалеку.
   - Наружность? Черт вас возьми, какое мне дело до его парусинового ба-
лахона! Описал вам привратник его наружность? - крикнул Роллинг.
   Семенов и Тыклинский переглянулись. Поляк прижал руку к сердцу.
   - Если пану угодно, мы сегодня же доставим сведения о наружности это-
го господина.
   Роллинг долго молчал, брови его сдвинулись.
   - Какие основания у вас утверждать, что тот, кого вы видели  вчера  в
кафе на Батиньоль, и человек, удравший под землю на площади Этуаль, одно
и то же лицо, именно инженер Гарин? Вы уже ошиблись однажды в  Ленингра-
де. Что?
   Поляк и Семенов опять переглянулись.  Тыклинский  с  высшей  деликат-
ностью улыбнулся:
   - Не будет же пан Роллинг утверждать, что у Гарина  в  каждом  городе
двойники...
   Роллинг упрямо мотнул головой. Зоя Монроз сидела, закутав  руки  гор-
ностаевым мехом, равнодушно глядела в окно.
   Семенов сказал:
   - Тыклинский слишком хорошо знает Гарина, ошибки быть не может.  Сей-
час важно выяснить другое, Роллинг. Предоставляете вы нам одним обделать
это дело, - в одно прекрасное утро притащить на бульвар Мальзерб аппарат
и чертежи, - или будете работать вместе с нами?
   - Ни в коем случае! - неожиданно проговорила Зоя, продолжая глядеть в
окно. - Мистер Роллинг весьма интересуется опытами инженера-Гарина, мис-
теру Роллингу весьма желательно приобрести право  собственности  на  это
изобретение, мистер Роллинг всегда работает в рамках строгой законности;
если бы мистер Роллинг поверил хотя бы одному слову из того,  что  здесь
рассказывал Тыклинский, то, разумеется, не замедлил бы позвонить  комис-
сару полиции, чтобы отдать в руки властей подобного негодяя и преступни-
ка. Но так как мистер Роллинг отлично понимает, что  Тыклинский  выдумал
всю эту историю в целях выманить как можно больше денег, то он добродуш-
но позволяет и в дальнейшем оказывать ему незначительные услуги.
   Первый раз за весь завтрак Роллинг улыбнулся, вынул из жилетного кар-
мана золотую зубочистку и вонзил  ее  между  зубами.  У  Тыклинского  на
больших зализах побагровевшего лба выступил пот, щеки  отвисли.  Роллинг
сказал:
   - Ваша задача: дать мне точные и обстоятельные сведения  по  пунктам,
которые будут вам сообщены сегодня в три часа на бульваре  Мальзерб.  От
вас требуется работа приличных сыщиков - и только. Ни  одного  шага,  ни
одного слова без моих приказаний.
   Белый, хрустальный, сияющий поезд линии НордЗюйд - подземной дороги -
мчался с тихим грохотом по темным подземельям под Парижем. В загибающих-
ся туннелях проносилась мимо паутина электрических проводов, ниши в тол-
ще цемента, где прижимался озаряемый летящими огнями рабочий, желтые  на
черном буквы: "Дюбонэ", "Дюбонэ", "Дюбонэ"  -  отвратительного  напитка,
вбиваемого рекламами в сознание парижан.
   Мгновенная остановка. Вокзал, залитый подземным светом. Цветные  пря-
моугольники реклам: "Дивное мыло", "Могучие подтяжки", "Вакса с  головой
льва", "Автомобильные шины", "Красный дьявол",  резиновые  накладки  для
каблуков, дешевая распродажа в универсальных домах - Лувр",  "Прекрасная
цветочница", "Галерея Лафайетт".
   Шумная, смеющаяся толпа  хорошеньких  женщин,  мидинеток,  рассыльных
мальчиков, иностранцев, молодых людей в обтянутых пиджачках,  рабочих  в
потных рубашках, заправленных под кумачовый кушак, - теснясь,  придвига-
ется к поезду. Мгновенно раздвигаются стеклянные двери...  "О-о-о-о",  -
проносится вздох, и водоворот шляпок, вытаращенных глаз, разинутых ртов,
красных, веселых, рассерженных лиц устремляется вовнутрь.  Кондуктора  в
кирпичных куртках, схватившись за поручни, вдавливают животом публику  в
вагоны. С треском захлопываются двери; короткий  свист.  Поезд  огненной
лентой ныряет под черный свод подземелья.
   Семенов и Тыклинский сидели на боковой  скамеечке  вагона  Норд-Зюйд,
спиной к двери. Поляк горячился:
   - Прошу пана заметить - лишь приличие удержало  меня  от  скандала...
Сто раз я мог вспылить... Не ел я завтраков у миллиардеров! Чихал  я  на
эти завтраки... Могу не хуже сам заказать у "Лаперуза" и не буду  выслу-
шивать оскорблений уличной девки... Предложить  Тыклинскому  роль  сыщи-
ка!.. Сучья дочь, шлюха!
   - Э, бросьте, пан Стась, вы не знаете Зои, - она баба славная,  хоро-
ший товарищ. Ну, погорячилась...
   - Видимо, пани Зоя привыкла иметь дело со сволочью, вашими эмигранта-
ми... Но я - поляк, прошу пана заметить, -  Тыклинский  страшно  выпятил
усы, - я не позволю со мной говорить в подобном роде...
   - Ну, хорошо, усами потряс, облегчил душу, - после некоторого  молча-
ния сказал ему Семенов, - теперь слушай, Стась,  внимательно:  нам  дают
хорошие деньги, от нас, в конце концов, ни черта не требуют. Работа  бе-
зопасная, даже приятная: шляйся по кабачкам да по кофейным... Я,  напри-
мер, очень удовлетворен" сегодняшним разговором... Ты говоришь  -  сыщи-
ки... Ерунда! А я говорю - нам предложена благороднейшая роль  контрраз-
ведчиков.
   У дверей, позади скамьи, где разговаривали Тыклинский и Семенов, сто-
ял, опираясь локтем о медную штангу, тот, кто однажды на бульваре  Проф-
союзов в разговоре с Шельгой назвал себя  ПьянковымПиткевичем.  Воротник
его коверкота был поднят, скрывая нижнюю часть лица, шляпа надвинута  на
глаза. Стоя небрежно и лениво, касаясь рта костяным набалдашником  трос-
ти, он внимательно выслушал весь разговор Семенова и Тыклинского, вежли-
во посторонился, когда они сорвались с места, и вышел  из  вагона  двумя
станциями позже - на Монмартре. В ближайшем почтовом отделении он  подал
телеграмму:
   "Ленинград. Угрозыск. Шельге. Четырехпалый  здесь.  События  угрожаю-
щие".
   Из почтамта он поднялся на бульвар Клиши и пошел по теневой стороне.
   Здесь из каждой двери, из подвальных окон, из-под  полосатых  маркиз,
покрывающих на широких тротуарах мраморные столики и соломенные  стулья,
тянуло кисловатым запахом ночных кабаков. Гарсоны в коротеньких  смокин-
гах и белых фартуках, одутловатые, с набриллиантиненными проборами,  по-
сыпали сырыми опилками кафельные полы и тротуары между столиками, стави-
ли свежие охапки цветов, крутили бронзовые ручки, приподнимая маркизы.
   Днем бульвар Клиши казался поблекшим, как декорация после  карнавала.
Высокие, некрасивые, старые дома сплошь заняты под  рестораны,  кабачки,
кофейни, лавчонки с дребеденью для уличных девчонок, под ночные гостини-
цы. Каркасы и жестяные сооружения реклам, облупленные крылья  знаменитой
мельницы "Мулен-Руж", плакаты кино на тротуарах,  два  ряда  чахлых  де-
ревьев посреди бульвара, писсуары, исписанные неприличными словами,  ка-
менная мостовая, по которой прошумели, прокатились столетия, ряды  бала-
ганов и каруселей, прикрытых брезентами, - все это ожидало  ночи,  когда
зеваки и кутилы потянутся снизу, из буржуазных кварталов Парижа.
   Тогда вспыхнут огни, засуетятся гарсоны, засвистят паровыми глотками,
закрутятся карусели; на золотых свиньях, на быках с золотыми  рогами,  в
лодках, кастрюлях, горшках - кругом, кругом, кругом, - отражаясь в тыся-
че зеркал, помчатся под звуки паровых оркестрионов девушки в юбчонках до
колен, удивленные буржуа, воры с великолепными усами, японские,  улыбаю-
щиеся, как маски, студенты, мальчишки, гомосексуалисты, мрачные  русские
эмигранты, ожидающие падения большевиков.
   Закрутятся огненные крылья "Мулен-Руж". Забегают по фасадам домов из-
ломанные горящие стрелы. Вспыхнут надписи всемирно известных кабаков, из
их открытых окон на жаркий бульвар понесется дикая трескотня, барабанный
бой и гудки джаз-бандов.
   В толпе запищат картонные дудки, затрещат трещотки. Из-под земли нач-
нут вываливаться новые толпы, выброшенные метрополитеном и  Норд-Зюйдом.
Это Монмартр. Это горы Мартра, сияющие всю ночь веселыми огнями над  Па-
рижем, - самое беззаботное место  на  свете.  Здесь  есть  где  оставить
деньги, где провести с хохочущими девчонками беспечную ночку.
   Веселый Монмартр - это бульвар Клиши между двумя круглыми, уже  окон-
чательно веселыми площадями - Пигаль и Бланш. Налево от  площади  Пигаль
тянется широкий и тихий бульвар Батиньоль. Направо за площадью Бланш на-
чинается Сент-Антуанское предместье. Это - места, где  живут  рабочие  и
парижская беднота. Отсюда - с Батиньоля, с высот Монмартра и Сент-Антуа-
на - не раз спускались вооруженные рабочие, чтобы овладеть Парижем.  Че-
тыре раза их загоняли пушками обратно на высоты. И нижний город,  раски-
нувший по берегам Сены банки, конторы, пышные магазины, отели для милли-
онеров и казармы для тридцати тысяч полицейских, четыре раза переходил в
наступление, и в сердце рабочего города, на высотах, утвердил  пылающими
огнями мировых притонов сексуальную печать нижнего города - площадь  Пи-
галь - бульвар Клиши-площадь Бланш.
   Дойдя до середины бульвара, человек в коверкотовом пальто  свернул  в
боковую узкую уличку, ведущую исхоженными ступенями на вершину  Монмарт-
ра, внимательно оглянулся по сторонам и  зашел  в  темный  кабачок,  где
обычными посетителями были проститутки, шоферы, полуголодные  сочинители
куплетов и неудачники, еще носящие по старинному обычаю широкие штаны  и
широкополую шляпу.
   Он спросил газету, рюмку портвейна и принялся за чтение. За  цинковым
прилавком хозяин кабачка - усатый, багровый француз, сто десять кило ве-
сом, - засучив по локоть волосатые руки, мыл под краном посуду и  разго-
варивал, - хочешь - слушай, хочешь - нет.
   - Что вы там ни говорите, а Россия  нам  наделала  много  хлопот  (он
знал, что посетитель - русский, звался мосье Пьер). Русские эмигранты не
приносят больше дохода. Выдохлись, о-ла-ла... Но мы еще достаточно бога-
ты, мы можем себе позволить роскошь дать приют нескольким  тысячам  нес-
частных. (Он был уверен, что его посетитель промышлял  на  Монмартре  по
мелочам.) Но, разумеется, всему свой  конец.  Эмигрантам  придется  вер-
нуться домой. Увы! Мы вас помирим с вашим обширным отечеством, мы  приз-
наем ваши Советы, и Париж снова станет добрым старым Парижем. Мне надое-
ла война, должен вам сказать. Десять лет продолжается это несварение же-
лудка. Советы выражают желание платить мелким держателям русских ценнос-
тей. Умно, очень умно с их стороны. Да здравствуют Советы!  Они  неплохо
ведут политику. Они большевизируют Германию. Прекрасно! Аплодирую.  Гер-
мания станет советской и разоружится сама собой. У нас не  будет  болеть
желудок при мысли об их химической промышленности. Глупцы в нашем  квар-
тале считают меня большевиком.  О-ла-ла!..  У  меня  правильный  расчет.
Большевизация нам не страшна. Подсчитайте - сколько в Париже добрых бур-
жуа и сколько рабочих. Ого! Мы, буржуа, сможем  защитить  свои  сбереже-
ния... Я спокойно смотрю, когда наши рабочие кричат: "Да здравствует Ле-
нин!" - и махают красными флагами. Рабочий - это бочонок  с  забродившим
вином, его нельзя держать закупоренным. Пусть его кричит: "Да здравству-
ют Советы!" - я сам кричал на прошлой неделе. У  меня  на  восемь  тысяч
франков русских процентных бумаг. Нет, вам нужно мириться с вашим прави-
тельством. Довольно глупостей. Франк падает. Проклятые  спекулянты,  эти
вши, которые облепляют каждую нацию, где начинает падать валюта,  -  это
племя инфлянтов снова перекочевало из Германии в Париж.
   В кабачок быстро вошел худощавый человек в  парусиновом  балахоне,  с
непокрытой светловолосой головой.
   - Здравствуй, Гарин, - сказал он тому, кто читал газету, - можешь ме-
ня поздравить... Удача...
   Гарин стремительно поднялся, стиснул ему руки:
   - Виктор...
   - Да, да. Я страшно доволен... Я буду настаивать, чтобы мы взяли  па-
тент.
   - Ни в коем случае... Идем.
   Они вышли из кабачка, поднялись по ступенчатой уличке, свернули  нап-
раво и долго шли мимо грязных домов предместья, мимо огороженных колючей
проволокой пустырей, где трепалось жалкое белье на веревках,  мимо  кус-
тарных заводиков и мастерских.
   День кончался. Навстречу попадались кучки усталых рабочих. Здесь,  на
горах, казалось, жило иное племя людей, иные были у них лица -  твердые,
худощавые, сильные. Казалось, французская нация, спасаясь  от  ожирения,
сифилиса и дегенерации, поднялась на высоты над Парижем и здесь спокойно
и сурово ожидает часа, когда можно будет очистить от скверны низовой го-
род и снова повернуть кораблик Лютеции [1] в солнечный океан.
   - Сюда, - сказал Виктор, отворяя американским ключом дверь низенького
каменного сарая.
   Гарин и Виктор Ленуар подошли к небольшому кирпичному горну под  кол-
паком. Рядом на столе лежали рядками пирамидки. На горне стояло на ребре
толстое бронзовое кольцо с двенадцатью фарфоровыми  чашечками,  располо-
женными по его окружности. Ленуар зажег свечу  и  со  странной  усмешкой
взглянул на Гарина.
   - Петр Петрович, мы знакомы с вами лет пятнадцать, -  так?  Съели  не
один пуд соли. Вы могли убедиться, что я человек честный. Когда я  удрал
из Советской России - вы мне помогли... Из этого я заключаю, что вы  от-
носитесь ко мне неплохо. Скажите - какого черта вы скрываете от меня ап-
парат? Я же знаю, что без меня, без этих пирамидок - вы беспомощны.  Да-
вайте по-товарищески...
   Внимательно рассматривая бронзовое кольцо  с  фарфоровыми  чашечками,
Гарин спросил:
   - Вы хотите, чтобы я открыл тайну?
   - Да.
   - Вы хотите стать участником в деле?
   - Да.
   - Если понадобится, а я предполагаю, что в дальнейшем понадобится, вы
должны будете пойти на все для успеха дела...
   Не сводя с него глаз, Ленуар присел на край горна, углы рта его  зад-
рожали.
   - Да, - твердо сказал он, - согласен.
   Он потянул из кармана халата тряпочку и вытер лоб.
   - Я вас не вынуждаю, Петр Петрович. Я завел этот разговор потому, что
вы самый близкий мне человек, как это ни странно... Я был на первом кур-
се, вы - на втором. Еще с тех пор, ну, как это сказать,  я  преклонялся,
что ли, перед вами... Вы страшно талантливы...  блестящи...  Вы  страшно
смелы. Ваш ум - аналитический, дерзкий, страшный. Вы  страшный  человек.
Вы жестки, Петр Петрович, как всякий крупный талант,  вы  недогадливы  к
людям. Вы спросили - готов ли я на все, чтобы работать с вами...  Конеч-
но, ну, конечно... Какой же может быть разговор? Терять мне нечего.  Без
вас - будничная работа, будни до конца жизни. С вами - праздник или  ги-
бель... Согласен ли я на все?.. Смешно... Что же - это  "все"?  Украсть,
убить?
   Он остановился. Гарин глазами сказал "да". Ленуар усмехнулся.
   - Я знаю французские уголовные законы... Согласен  ли  я  подвергнуть
себя опасности их применения? - согласен... Между прочим, я видел знаме-
нитую газовую атаку германцев двадцать второго апреля пятнадцатого года.
Из-под земли поднялось густое облако и поползло  на  нас  желто-зелеными
волнами, как мираж, - во сне этого не увидишь. Тысячи  людей  бежали  по
полям, в нестерпимом ужасе, бросая оружие. Облако настигало их.  У  тех,
кто успел выскочить, были темные,  багровые  лица,  вывалившиеся  языки,
выжженные глаза... Какой позор "моральные понятия". Ого, мы  -  не  дети
после воины.
   - Одним словом, - насмешливо сказал Гарин, - вы наконец  поняли,  что
буржуазная мораль - один из самых ловких арапских номеров, и дураки  те,
кто из-за нее глотает зеленый газ. По правде сказать, я мало задумывался
над этими проблемами... Итак... Я добровольно принимаю вас  товарищем  в
дело. Вы беспрекословно подчинитесь моим распоряжениям. Но есть одно ус-
ловие...
   - Хорошо, согласен на всякое условие.
   - Вы знаете, Виктор, что в Париж я попал с подложным паспортом,  каж-
дую ночь я меняю гостиницу. Иногда мне приходится брать  уличную  девку,
чтобы не возбуждать подозрения. Вчера я узнал, что за мною следят. Пору-
чена эта слежка русским. Видимо, меня принимают за большевистского аген-
та. Мне нужно навести сыщиков на ложный след.
   - Что я должен делать?
   - Загримироваться мной. Если вас схватят, вы предъявите ваши докумен-
ты. Я хочу раздвоиться. Мы с вами одного  роста.  Вы  покрасите  волосы,
приклеите фальшивую бородку, мы купим одинаковые платья.  Затем  сегодня
же вечером вы переедете из вашей гостиницы в другую  часть  города,  где
вас не знают, - скажем - в Латинский квартал. По рукам?
   Ленуар соскочил с горна, крепко пожал Гарину руку. Затем он  принялся
объяснять, как ему удалось приготовить пирамидки  из  смеси  алюминия  и
окиси железа (термита) с твердым маслом и желтым фосфором.
   Поставив на фарфоровые чашечки кольца двенадцать пирамидок, он  зажег
их при помощи шнурка. Столб ослепительного пламени поднялся над  горном.
Пришлось отойти в глубь сарая, - так нестерпимы были свет и жар.
   - Превосходно, - сказал Гарин, - надеюсь, - никакой копоти?
   - Сгорание полное, при этой страшной температуре. Материалы химически
очищены.
   - Хорошо. На этих днях вы увидите чудеса, - сказал Гарин, - идем обе-
дать. За вещами в гостиницу пошлем посыльного. Переночуем на левом бере-
гу. А завтра в Париже окажется двое Гариных... У вас имеется второй ключ
от сарая?
   Здесь не было ни блестящего потока автомобилей,  ни  праздных  людей,
свертывающих себе шею, глядя на окна  магазинов,  ни  головокружительных
женщин, ни индустриальных королей.
   Штабели свежих досок, горы булыжника, посреди улицы отвалы синей гли-
ны и, разложенные сбоку тротуара,  как  разрезанный  гигантский  червяк,
звенья канализационных труб.
   Спартаковец Тарашкин шел не спеша на острова, в клуб. Он находился  в
самом приятном расположении духа. Внешнему наблюдателю он  показался  бы
даже мрачным на первый взгляд, но это происходило оттого,  что  Тарашкин
был человек основательный, уравновешенный и веселое настроение у него не
выражалось каким-либо внешним признаком, если не считать легкого посвис-
тывания да спокойной походочки.
   Не доходя шагов ста до трамвая, он услышал возню и писк между  штабе-
лями торцов. Все происходящее в городе, разумеется, непосредственно  ка-
салось Тарашкина.
   Он заглянул за штабели и увидел трех мальчиков, в штанах клешем  и  в
толстых куртках: они, сердито сопя, колотили четвертого мальчика, меньше
их ростом, - босого, без шапки, одетого в ватную  кофту,  такую  рваную,
что можно было удивиться. Он молча защищался. Худенькое  лицо  его  было
исцарапано, маленький рот плотно сжат, карие глаза - как у волчонка.
   Тарашкин сейчас же схватил двух мальчишек и за шиворот поднял на воз-
дух, третьему дал ногой леща, - мальчишка взвыл и скрылся за торцами.
   Другие двое, болтаясь в воздухе, начали грозиться  ужасными  словами.
Но Тарашкин тряхнул их посильней, и они успокоились.
   - Это я не раз вижу на улице, - сказал Тарашкин, заглядывая в их  со-
пящие рыльца, - маленьких обижать, шкеты? Чтобы этого у меня  больше  не
было. Поняли?
   Вынужденные ответить в положительном смысле, мальчишки сказали  угрю-
мо.
   - Поняли.
   Тогда он их отпустил, и они, ворча, что, мол,  попадись  нам  теперь,
удалились, - руки в карманы.
   Избитый маленький мальчик тоже попытался было скрыться, но только по-
вертелся на одном месте, слабо застонал и сел, уйдя с головой  в  рваную
кофту.
   Тарашкин наклонился над ним. Мальчик плакал.
   - Эх, ты, - сказал Тарашкин, - ты где живешь-то?
   - Нигде, - из-под кофты ответил мальчик.
   - То есть как это - нигде? Мамка у тебя есть?
   - Нету.
   - И отца нет? Так. Беспризорный ребенок. Очень хорошо.
   Тарашкин стоял некоторое время, распустив морщины на  носу.  Мальчик,
как муха, жужжал под кофтой.
   - Есть хочешь? - спросил Тарашкин сердито.
   - Хочу.
   - Ну ладно, пойдем со мной в клуб.
   Мальчик попытался было встать, но не держали ноги. Тарашкин взял  его
на руки, - в мальчишке не было и пуда весу, - и понес к  трамваю.  Ехали
долго. Во время пересадки Тарашкин купил булку,  мальчишка  с  судорогой
вонзил в нее зубы. До гребной школы дошли пешком.  Впуская  мальчика  за
калитку, Тарашкин сказал:
   - Смотри только, чтобы не воровать.
   - Не, я хлеб только ворую.
   Мальчик сонно глядел на воду, играющую солнечными зайчиками на  лаки-
рованных лодках, на серебристозеленую иву, опрокинувшую в реке свою кра-
су, на двухвесельные, четырехвесельные гички с мускулистыми и загорелыми
гребцами. Худенькое личико его было равнодушное и усталое. Когда  Тараш-
кин отвернулся, он залез под деревянный помост, соединяющий широкие  во-
рота клуба с бонами, и, должно быть, сейчас же уснул, свернувшись.
   Вечером Тарашкин вытащил его из-под мостков, велел вымыть в речке ли-
цо и руки и повел ужинать. Мальчика посадили за стол с гребцами.  Тараш-
кин сказал товарищам:
   - Этого ребенка можно даже при клубе оставить, не объест, к воде при-
учим, нам расторопный мальчонка нужен.
   Товарищи согласились: пускай живет. Мальчик спокойно все это  слушал,
степенно ел. Поужинав, молча полез с лавки. Его ничто не удивляло, - ви-
дел и не такие виды.
   Тарашкин повел его на боны, велел сесть и начал разговор.
   - Как тебя зовут?
   - Иваном.
   - Ты откуда?
   - Из Сибири. С Амура, с верху.
   - Давно оттуда?
   - Вчера приехал.
   - Как же ты приехал?
   - Где пешком плелся, где под вагоном в ящиках.
   - Зачем тебя в Ленинград занесло?
   - Ну, это мое дело, - ответил мальчик и отвернулся, -  значит,  надо,
если приехал.
   - Расскажи, я тебе ничего не сделаю.
   Мальчик не ответил и опять понемногу стал уходить головой в кофту.  В
этот вечер Тарашкин ничего от него не добился.
   Двойка - двухвесельная распашная гичка из красного  дерева,  изящная,
как скрипка, - узкой полоской едва двигалась по зеркальной реке. Обе па-
ры весел плашмя скользили по воде. Шельга и Тарашкин в  белых  трусиках,
по пояс голые, с шершавыми от солнца спинами и плечами, сидели неподвиж-
но, подняв колени.
   Рулевой, серьезный парень в морском картузе  и  в  шарфе,  обмотанном
вокруг шеи, глядел на секундомер.
   - Гроза будет, - сказал Шельга.
   На реке было жарко, ни один лист не шевелился на пышно-лесистом бере-
гу. Деревья казались преувеличенно вытянутыми.  Небо  до  того  насыщено
солнцем, что голубовато-хрустальный  свет  его  словно  валился  грудами
кристаллов. Ломило глаза, сжимало виски.
   - Весла на воду! - скомандовал рулевой.
   Гребцы разом пригнулись к раздвинутым коленям  и,  закинув,  погрузив
весла, откинулись, почти легли, вытянув ноги, откатываясь на сидениях.
   - Ать-два!..
   Весла выгнулись, гичка, как лезвие, скользнула по реке.
   - Ать-два, ать-два, ать-два! - командовал рулевой.
   Мерно и быстро, в такт ударам сердца - вдыханию и выдыханию -  сжима-
лись, нависая над коленями, тела гребцов,  распрямлялись,  как  пружины.
Мерно, в ритм потоку крови, в горячем напряжении работали мускулы.
   Гичка летела мимо прогулочных лодок, где люди в подтяжках  беспомощно
барахтали веслами. Гребя, Шельга и Тарашкин прямо глядели перед собой, -
на переносицу рулевого, держа глазами линию равновесия С прогулочных ло-
док успевали только крикнуть вслед:
   - Ишь, черти!.. Вот дунули!..
   Вышли на взморье. Опять на одну минуту неподвижно легли на воде.  Вы-
терли пот с лица. "Ать-два!" Повернули обратно мимо яхт-клуба, где мерт-
выми полотнищами в хрустальном зное висели огромные паруса гоночных  яхт
ленинградских профсоюзов. Играла музыка на веранде яхт-клуба. Не колыха-
лись протянутые вдоль берега легкие пестрые значки и флаги. Со шлюпок  в
середину реки бросались коричневые люди, взметая брызги.
   Проскользнув между купальщиками, гичка пошла по Невке, пролетела  под
мостом, несколько секунд висела на руле у четырехвесельного аутригера из
клуба "Стрела", обогнала его (рулевой через плечо  спросил:  "Может,  на
буксир хотите? "), вошла в узкую, с пышными берегами, Крестовку,  где  в
зеленой тени серебристых ив скользили красные платочки  и  голые  колени
женской учебной команды, и стала у бонов гребной школы.
   Шельга и Тарашкин выскочили на боны, осторожно  положили  на  покатый
помост длинные весла, нагнулись над гичкой и по команде рулевого  выдер-
нули ее из воды, подняли на руках и внесли в широкие  ворота,  в  сарай.
Затем пошли под душ. Растерлись докрасна и, как  полагается,  выпили  по
стакану чаю с лимоном. После этого они  почувствовали  себя  только  что
рожденными в этом прекрасном мире, который стоит того,  чтобы  принялись
наконец за его благоустройство.
   На открытой веранде, на высоте этажа (где пили чай), Тарашкин расска-
зал про вчерашнего мальчика.
   - Расторопный, умница, ну, прелесть. - Он перегнулся через  перила  и
крикнул: - Иван, поди-ка сюда.
   Сейчас же по лестнице затопали босые ноги. Иван появился на  веранде.
Рваную кофту он снял (По санитарным соображениям ее сожгли на кухне.) На
нем были гребные трусики и на голом теле суконный жилет, невероятно вет-
хий, весь перевязанный веревочками.
   - Вот, - сказал Тарашкин, указывая пальцем на мальчика, - сколько его
ни уговариваю снять жилетку - нипочем не хочет. Как ты купаться  будешь,
я тебя спрашиваю? И была бы жилетка хорошая, а то - грязь.
   - Я купаться не могу, - сказал Иван.
   - Тебя в бане надо мыть, ты весь черный, чумазый.
   - Не могу я в бане мыться. Во, по сих пор - могу, - Иван  показал  на
пупок, помялся и придвинулся поближе к двери.
   Тарашкин, деря ногтями икры, на которых по  загару  оставались  белые
следы, крякнул с досады:
   - Что хочешь с ним, то и делай.
   - Ты что же, - спросил Шельга, - воды боишься?
   Мальчик посмотрел на него без улыбки:
   - Нет, не боюсь.
   - Чего же не хочешь купаться?
   Мальчик опустил голову, упрямо поджал губы.
   - Боишься жилетку снимать, боишься - украдут? - спросил Шельга.
   Мальчик дернул плечиком, усмехнулся.
   - Ну, вот что, Иван, не хочешь купаться - дело твое.  Но  жилетку  мы
допустить не можем. Берем мою жилетку, раздевайся.
   Шельга начал расстегивать на себе жилет. Иван попятился.  Зрачки  его
беспокойно забегали. Один раз, умоляя, он взглянул на  Тарашкина  и  все
придвигался бочком к стеклянной двери, раскрытой  на  внутреннюю  темную
лестницу.
   - Э, так мы играть не уговаривались. - Шельга встал, запер дверь, вы-
нул ключ и сел прямо против двери. - Ну, снимай.
   Мальчик оглядывался, как зверек. Стоял он теперь у самой двери - спи-
ной к стеклам. Брови у него сдвинулись. Вдруг решительно  он  сбросил  с
себя лохмотья и протянул Шельге:
   - На, давай свою.
   Но Шельга с величайшим удивлением глядел уже не на мальчика, а на не-
го, подпирающего плечами дверные стекла.
   - Давайте, - сердито повторил Иван, - чего смеетесь? - не маленькие.
   - Ну и чудак! - Шельга  громко  рассмеялся.  -  Повернись-ка  спиной.
(Мальчик, точно от толчка, ударился затылком в стекло.)  Повернись,  все
равно вижу, что у тебя на спине написано.
   Тарашкин вскочил. Мальчик легким комочком  перелетел  через  веранду,
перекатился через перила. Тарашкин на лету едва успел схватить его. Ост-
рыми зубами Иван впился ему в руку.
   - Вот дурной. Брось кусаться!
   Тарашкин крепко прижал его к себе. Гладил по сизой обритой голове.
   - Дикий совсем мальчишка. Как мышь, дрожит. Будет тебе, не обидим.
   Мальчик затих в руках у него, только сердце билось. Вдруг он  прошеп-
тал ему в ухо:
   - Не велите ему, нельзя у меня на спине  читать.  Никому  не  велено.
Убьют меня за это.
   - Да не будем читать, нам не интересно, - повторял Тарашкин, плача от
смеха. Шельга все это время стоял в другом конце террасы, - кусал ногти,
щурился, как человек, отгадывающий загадку. Вдруг он подскочил  и,  нес-
мотря на сопротивление Тарашкина, повернул мальчика к себе спиной. Изум-
ление, почти ужас изобразились на его лице. Чернильным  карандашом  ниже
лопаток на худой спине у мальчишки было написано расплывшимися  от  пота
полустертыми буквами:
   "... Петру Гар... Резуль...ы самые утешит... глубину оливина  предпо-
лагаю на пяти киломе. - ах, продолж... изыскания, необх... помощь... Го-
лод... - торопись экспедиц..."
   - Гарин, это - Гарин! - закричал Шельга.
   В это время на двор клуба, треща и стреляя, влетел мотоциклет уголов-
ного розыска, и голос агента крикнул снизу:
   - Товарищ Шельга, вам - срочная...
   Это была телеграмма Гарина из  Парижа.  Золотой  карандашик  коснулся
блокнота:
   - Ваша фамилия, сударь?
   - Пьянков-Питкевич.
   - Цель вашего посещения?..
   - Передайте мистеру Роллингу, - сказал Гарин, - что мне поручено вес-
ти переговоры об известном ему аппарате инженера Гарина.
   Секретарь мгновенно исчез. Через минуту Гарин входил  через  ореховую
дверь в кабинет химического короля. Роллинг  писал.  Не  поднимая  глаз,
предложил сесть. Затем - не поднимая глаз:
   - Мелкие денежные операции проходят через моего секретаря,  -  слабой
рукой он схватил пресс-папье и стукнул по написанному, - тем не менее  я
готов слушать вас. Даю две минуты. Что нового об инженере Гарине?
   Положив ногу на ногу, сильно вытянутые руки - на колено,  Гарин  ска-
зал:
   - Инженер Гарин хочет знать, известно ли вам  в  точности  назначение
его аппарата?
   - Да, - ответил Роллинг, - для промышленных целей, насколько мне  из-
вестно, аппарат представляет некоторый интерес. Я говорил кое с  кем  из
членов правления нашего концерна, - они согласны приобрести патент.
   - Аппарат не предназначен для промышленных целей, - резко ответил Га-
рин, - это аппарат для разрушения. Он с успехом, правда,  может  служить
для металлургической и горной промышленности. Но в настоящее время у ин-
женера Гарина замыслы иного порядка.
   - Политические?
   - Э... Политика мало интересует инженера Гарина. Он надеется  устано-
вить именно тот социальный строй, какой ему более всего придется по вку-
су. Политика - мелочь, функция.
   - Где установить?
   - Повсюду, разумеется, на всех пяти материках.
   - Ого! - сказал Роллинг.
   - Инженер Гарин не коммунист, успокойтесь. Но он  и  не  совсем  ваш.
Повторяю - у него обширные замыслы. Аппарат  инженера  Гарина  дает  ему
возможность осуществить на деле самую горячечную фантазию.  Аппарат  уже
построен, его можно демонстрировать хотя бы сегодня.
   - Гм! - сказал Роллинг.
   - Гарин следил за вашей деятельностью, мистер Роллинг, и находит, что
у вас неплохой размах, но вам не хватает большой идеи. Ну  -  химический
концерн. Ну - воздушно-химическая война. Ну - превращение Европы в  аме-
риканский рынок... Все это мелко, нет центральной  идеи.  Инженер  Гарин
предлагает вам сотрудничество.
   - Вы или он - сумасшедший? - спросил Роллинг.
   Гарин рассмеялся, сильно потер пальцем сбоку носа.
   - Видите - хорошо уж и то, что вы слушаете меня не две,  а  девять  с
половиной минут.
   - Я готов предложить инженеру Гарину пятьдесят тысяч франков  за  па-
тент его изобретения, - сказал Роллинг, снова принимаясь писать.
   - Предложение нужно понимать так: силой или хитростью вы намерены ов-
ладеть аппаратом, а с Гариным расправиться так же, как с его  помощником
на Крестовском острове?
   Роллинг быстро положил перо, только два красных пятна на  его  скулах
выдали волнение. Он взял с пепельницы  курившуюся  сигару,  откинулся  в
кресло и посмотрел на Гарина ничего не выражающими, мутными глазами.
   - Если предположить, что именно так я и намерен поступить с инженером
Гариным, что из этого вытекает?
   - Вытекает то, что Гарин, видимо, ошибся.
   - В чем?
   - Предполагая, что вы негодяй более крупного масштаба, - Гарин прого-
ворил это раздельно, по слогам, глядя весело и дерзко на  Роллинга.  Тот
только выпустил синий дымок и осторожно помахал сигарой у носа.
   - Глупо делить с инженером Гариным барыши, когда я могу взять все сто
процентов, - сказал он. - Итак, чтобы кончить,  я  предлагаю  сто  тысяч
франков, и ни сантима больше.
   - Право, мистер Роллинг, вы как-то все сбиваетесь.  Вы  же  ничем  не
рискуете. Ваши агенты Семенов и Тыклинский проследили, где живет  Гарин.
Донесите полиции, и его арестуют как большевистского шпиона.  Аппарат  и
чертежи украдут те же Тыклинский и Семенов. Все ото будет стоить вам  не
свыше пяти тысяч. А Гарина, чтобы он не пытался в  дальнейшем  восстано-
вить чертежи, - всегда можно отправить по этапу в Россию  через  Польшу,
где его прихлопнут на границе. Просто и дешево. Зачем же сто тысяч фран-
ков?
   Роллинг поднялся, покосился на Гарина и стал ходить,  утопая  лакиро-
ванными туфлями в серебристом ковре. Вдруг он вытащил руку из кармана  и
щелкнул пальцами.
   - Дешевая игра, - сказал он, - вы врете. Я продумал  вперед  на  пять
ходов всевозможные комбинации. Опасности никакой. Вы просто дешевый шар-
латан. Игра Гарина - мат. Он это знает и прислал вас торговаться.  Я  не
дам и двух луидоров за его патент. Гарин выслежен и  попался.  (Он  живо
взглянул на часы, живо сунул их в жилетный карман.) Убирайтесь к черту!
   Гарин в это время тоже поднялся и стоял у стола, опустив голову. Ког-
да Роллинг послал его к черту, он провел рукой по волосам  и  проговорил
упавшим голосом, будто человек, неожиданно попавший в ловушку:
   - Хорошо, мистер Роллинг, я согласен на все ваши условия. Вы говорите
о ста тысячах...
   - Ни сантима! - крикнул Роллинг. - Убирайтесь, или вас вышвырнут!
   Гарин запустил пальцы за воротник, глаза его начали закатываться.  Он
пошатнулся. Роллинг заревел:
   - Без фокусов! Вон!
   Гарин захрипел и повалился боком на стол. Правая рука его ударилась в
исписанные листы бумаги и судорожно стиснула  их.  Роллинг  подскочил  к
электрическому звонку. Мгновенно появился секретарь...
   - Вышвырните этого субъекта...
   Секретарь присел, как барс, изящные  усики  ощетинились,  под  тонким
пиджаком налились стальные мускулы... Но Гарин уже отходил  от  стола  -
бочком, бочком, кланяясь Роллингу. Бегом спустился по мраморной лестнице
на бульвар Мальзерб, вскочил в наемную машину с поднятым верхом, крикнул
адрес, поднял оба окошка, спустил зеленые шторы и коротко, резко рассме-
ялся.
   Из кармана пиджака он вынул скомканную бумагу и  осторожно  расправил
ее на коленях. На хрустящем листе (вырванном из большого блокнота) круп-
ным почерком Роллинга были  набросаны  деловые  заметки  на  сегодняшний
день. Видимо, в ту минуту, когда в кабинет вошел Гарин, рука насторожив-
шегося Роллинга стала писать машинально, выдавая тайные мысли. Три раза,
одно под другим было написано: "Улица Гобеленов, шестьдесят три, инженер
Гарин". (Это был новый адрес Виктора Ленуара, только что  сообщенный  по
телефону Семеновым.) Затем: "Пять тысяч франков-Семенову..."
   - Удача! Черт! Вот удача! - шептал Гарин, осторожно разглаживая  лис-
точки на коленях.
   Через десять минут Гарин выскочил из автомобиля на  бульваре  Сен-Ми-
шель. Зеркальные окна в кафе "Пантеон" были подняты. В глубине за столи-
ком сидел Виктор Ленуар. Увидев Гарина, поднял руку и щелкнул пальцами.
   Гарин поспешно сел за его столик - спиной к свету. Казалось,  он  сел
против зеркала: такая же была у Виктора Ленуара  продолговатая  бородка,
мягкая шляпа, галстук бабочкой, пиджак в полоску.
   - Поздравь - удача! Необычайно! - сказал  Гарин,  смеясь  глазами.  -
Роллинг пошел на все. Предварительные расходы  несет  единолично.  Когда
начнется эксплуатация, пятьдесят процентов вала - ему, пятьдесят - нам.
   - Ты подписал контракт?
   - Подписываем через два-три дня. Демонстрацию аппарата придется отло-
жить. Роллинг поставил условие - подписать только после того, как своими
глазами увидит работу аппарата.
   - Ставишь бутылку шампанского?
   - Две, три, дюжину.
   - А все-таки - жаль, что эта акула проглотит у нас половину  доходов,
- сказал Ленуар, подзывая лакея. - Бутылку Ирруа, самого сухого...
   - Без капитала все равно мы не развернемся. Вот, Виктор, если бы уда-
лось мое камчатское предприятие, - десять Роллингов послали бы к чертям.
   - Какое камчатское предприятие?
   Лакей принес вино и бокалы, Гарин закурил сигару, откинулся на  соло-
менном стуле и, покачиваясь, жмурясь, стал рассказывать:
   - Ты помнишь Манцева Николая Христофоровича, геолога?  В  пятнадцатом
году он разыскал меня в Петрограде. Он только что  вернулся  с  Дальнего
Востока, испугавшись мобилизации, и попросил моей помощи, чтобы  не  по-
пасть на фронт.
   - Манцев служил в английской золотой компании?
   - Производил разведки на Лене, на Алдане, затем в Колыме. Рассказывал
чудеса. Они находили прямо под ногами самородки в  пятнадцать  килограм-
мов... Вот тогда именно у меня зародилась идея,  генеральная  идея  моей
жизни... Это очень дерзко, даже безумно, но я верю в это. А раз  верю  -
сам сатана меня не остановит. Видишь ли, мой дорогой, единственная  вещь
на свете, которую я хочу всеми печенками, - это власть...  Не  какая-ни-
будь королевская, императорская, - мелко, пошло, скучно. Нет, власть аб-
солютная... Когда-нибудь подробно расскажу тебе  о  моих  планах.  Чтобы
властвовать - нужно золото. Чтобы властвовать, как я хочу, нужно  золота
больше, чем у всех индустриальных, биржевых и прочих королей вместе взя-
тых...
   - Действительно, у тебя планы смелые, -  весело  засмеявшись,  сказал
Ленуар.
   - Но я на верном пути. Весь мир будет у меня - вот! -  Гарин  сжал  в
кулак маленькую руку. - Вехи на моем пути - это гениальный Манцев  Нико-
лай Христофорович, затем Роллинг, вернее - его миллиарды, и в-третьих, -
мой гиперболоид...
   - Так что же Манцев?
   - Тогда же, в пятнадцатом году, я  мобилизовал  все  свои  деньжонки,
больше нахальством, чем подкупом, освободил Манцева от  воинской  повин-
ности и послал его  с  небольшой  экспедицией  на  Камчатку,  в  чертову
глушь... До семнадцатого года он мне еще писал: работа его была тяжелая,
труднейшая, условия собачьи... С восемнадцатого года - сам  понимаешь  -
след его потерялся... От его изысканий зависит все...
   - Что он там ищет?
   - Он ничего не ищет... Манцев должен только подтвердить мои  теорети-
ческие предположения. Побережье Тихого океана - азиатское и американское
- Представляет края древнего материка, опустившегося на дно океана.  Та-
кая гигантская тяжесть должна была сказаться на  распределении  глубоких
горных пород, находящихся в расплавленном  состоянии.  Цепи  действующих
вулканов Южной Америки - в Андах и Кордильерах, вулканы Японии и, -  на-
конец, Камчатки подтверждают то, что  расплавленные  породы  Оливинового
пояса - золото, ртуть, оливин и прочее - по краям Тихого океана  гораздо
ближе к поверхности земли, чем в других местах земного шара...  [2]  По-
нятно тебе?
   - Не понимаю, тебе-то зачем этот Оливиновый пояс?
   - Чтобы владеть миром, дорогой мой... Ну, выпьем. За успех...
   В черной шелковой кофточке, какие носят мидинетки  в  короткой  юбке,
напудренная, с подведенными ресницами, Зоя Монроз соскочила с автобуса у
ворот Сен-Дени, перебежала шумную улицу и вошла в огромное, выходящее на
две улицы кафе "Глобус" - приют всевозможных певцов и певичек с Монмарт-
ра, актеров и актрисок средней руки, воров,  проституток  и  анархически
настроенных молодых людей из тех, что с десятью су бегают по  бульварам,
облизывая пересохшие от лихорадки губы, вожделея женщин, ботинки, шелко-
вое белье и все на свете...
   Зоя Монроз отыскала свободный столик.  Закурила  папироску,  положила
ногу на ногу. Сейчас же близко прошел человек с венерическими коленками,
- пробормотал сиповато: "Почему такая сердитая,  крошка?"  Она  отверну-
лась. Другой, за столиком, прищурясь, показал язык. Еще один разлетелся,
будто по ошибке: "Ки-ки, наконец-то..." Зоя коротко послала его к черту.
   Видимо, на нее здесь сильно клевали, хотя она и  постаралась  принять
вид уличной девчонки. В кафе "Глобус" был нюх на женщин.  Она  приказала
гарсону подать литр красного и села перед налитым стаканом, подперев ще-
ки. "Нехорошо, малютка, ты начинаешь спиваться", - сказал  старичок  ак-
тер, проходя мимо, потрепав ее по спине.
   Она выкурила уже три папиросы Наконец, не спеша,  подошел  тот,  кого
она ждала, - угрюмый, плотный человек, с узким, заросшим лбом и холодны-
ми глазами. Усы его  были  приподняты,  цветной  воротник  врезывался  в
сильную шею. Он был отлично одет - без лишнего шика. Сел. Коротко поздо-
ровался с Зоей. Поглядел вокруг, и кое-кто опустил глаза. Это был Гастон
Утиный Нос, в прошлом - вор, затем бандит из шайки знаменитого Боно.  На
войне он выслужился до унтер-офицера и после  демобилизации  перешел  на
спокойную работу кота крупного масштаба.
   Сейчас он состоял при небезызвестной Сюзанне Бурж. Но она  отцветала.
Она опускалась на ту ступень, которую Зоя Монроз давно уже  перешагнула.
Гастон Утиный Нос говорил:
   - У Сюзанны хороший материал, но никогда использовать его она не смо-
жет. Сюзанна не чувствует современности. Экое диво - кружевные панталоны
и утренняя ванна из молока. Старо, - для провинциальных  пожарных.  Нет,
клянусь горчичным газом, который выжег мне спину  у  дома  паромщика  на
Изере, - современная проститутка, если хочет быть шикарной, должна  пос-
тавить в спальне радиоаппарат, учиться боксу, стать колючей, как военная
проволока, тренированной, как восемнадцатилетний мальчишка, уметь ходить
на руках и прыгать с двадцати метров в воду. Она должна посещать  собра-
ния фашистов, разговаривать об отравляющих  газах  и  менять  любовников
каждую неделю, чтобы не приучить их к свинству. А моя, изволите  ли  ви-
деть, лежит в молочной ванне, как норвежская семга, и мечтает о сельско-
хозяйственной ферме в четыре гектара. Пошлая дура, - у  нее  за  плечами
публичный дом.
   К Зое Монроз он относился с величайшим уважением. Встречаясь в ночных
ресторанах, почтительно предлагал ей протанцевать и  целовал  руку,  что
делал единственной женщине в Париже. Зоя едва  кланялась  небезызвестной
Сюзанне Бурж, но с Гастоном поддерживала дружбу, и он время  от  времени
выполнял наиболее щекотливые из ее поручений.
   Сегодня она спешно вызвала Гастона в  кафе  "Глобус"  и  появилась  в
обольстительном виде уличной мидинетки. Гастон только  стиснул  челюсти,
но вел себя так, как было нужно.
   Потягивая кислое вино, жмурясь от дыма трубки, он хмуро  слушал,  что
ему говорила Зоя. Окончив, она хрустнула пальцами. Он сказал:
   - Но это - опасно.
   - Гастон, если это удастся, вы навсегда обеспеченный человек.
   - Ни за какие деньги, сударыня, ни за мокрое, ни за сухое дело я  те-
перь не возьмусь: не те времена. Сегодня апаши  предпочитают  служить  в
полиции, а профессиональные воры - издавать газеты и заниматься  полити-
кой. Убивают и грабят только новички, провинциалы да мальчишки, получив-
шие венерическую болезнь. И немедленно записываются в полицию. Что поде-
лаешь - зрелым людям приходится оставаться в спокойных гаванях. Если  вы
хотите меня нанять за деньги - я откажусь. Другое - сделать это для вас.
Тут я бы мог рискнуть свернуть себе шею.
   Зоя выпустила дымок из уголка пунцовых губ, улыбнулась нежно и  поло-
жила красивую руку на рукав Утиного Носа.
   - Мне кажется, - мы с вами договоримся.
   У Гастона дрогнули ноздри, зашевелились усы.  Он  прикрыл  синеватыми
веками нестерпимый блеск выпуклых глаз.
   - Вы хотите сказать, что я теперь же мог бы освободить Сюзанну от мо-
их услуг?
   - Да, Гастон.
   Он перегнулся через стол, стиснул бокал в кулаке.
   - Мои усы будут пахнуть вашей кожей?
   - Я думаю, что этого не избежать, Гастон.
   - Ладно - Он откинулся. - Ладно. Будет все, как вы хотите.
   Обед окончен. Кофе со столетним коньяком выпито. Двухдолларовая сига-
ра - "Корона Коронас" - выкурена до половины, и пепел ее  не  отвалился.
Наступил мучительный час: куда ехать "дальше", каким сатанинским смычком
сыграть на усталых нервах что-нибудь веселенькое?
   Роллинг потребовал афишу всех парижских развлечений.
   - Хотите танцевать?
   - Нет, - ответила Зоя, закрывая мехом половину лица.
   - Театр, театр, театр, - читал Роллинг. Все это было скучно: трехакт-
ная разговорная комедия, где актеры от скуки и отвращения даже не грими-
руются, актрисы в туалетах от знаменитых портных глядят в зрительный зал
пустыми глазами.
   - Обозрение. Обозрение. Вот: "Олимпия" - сто пятьдесят голых женщин в
одних туфельках и чудо техники: деревянный занавес, разбитый на  шахмат-
ные клетки, в которых при поднятии и опускании  стоят  совершенно  голые
женщины. Хотите - поедем?
   - Милый друг, они все кривоногие - девчонки с бульваров.
   - "Аполло". Здесь мы не были. Двести голых женщин в  одних  только...
Это мы пропустим. "Скала". Опять женщины. Так, так. Кроме того, "Всемир-
но известные музыкальные клоуны Пим и Джек".
   - О них говорят, - сказала Зоя, - поедемте.
   Они заняли литерную ложу у сцены. Шло обозрение.  Непрерывно  двигаю-
щийся молодой человек в отличном фраке и зрелая женщина в красном, в ши-
рокополой шляпе и с посохом говорили добродушные колкости правительству,
невинные колкости шефу полиции, очаровательно подсмеивались над  высоко-
валютными иностранцами, впрочем, так, чтобы они не уехали сейчас же пос-
ле этого обозрения совсем из Парижа и не отсоветовали бы своим друзьям и
родственникам посетить веселый Париж.
   Поболтав о политике, непрерывно двигающий ногами  молодой  человек  и
дама с посохом воскликнули: "Гоп, ля-ля". И на сцену выбежали голые, как
в бане, очень белые, напудренные девушки. Они выстроились в живую карти-
ну, изображающую наступающую армию. В оркестре мужественно грянули  фан-
фары и сигнальные рожки.
   - На молодых людей это должно действовать, - сказал Роллинг.
   Зоя ответила:
   - Когда женщин так много, то не действует.
   Затем занавес опустился и вновь поднялся. Занимая половину  сцены,  у
рампы стоял бутафорский рояль. Застучали деревянные палочки  джаз-банда,
и появились Пим и Джек. Пим, как полагается, - в  невероятном  фраке,  в
жилете по колено, сваливающиеся штаны, аршинные башмаки, которые  сейчас
же от него убежали (аплодисменты), морда - доброго идиота. Джек -  обсы-
пан мукой, в войлочном колпаке, на заду - летучая мышь.
   Сначала они проделывали все, что нужно, чтобы смеяться до упаду, Джек
бил Пима по морде, и тот выпускал сзади облако пыли, потом Джек бил Пима
по черепу, и у того выскакивал гуттаперчивый волдырь.
   Джек сказал: "Послушай, хочешь - я тебе сыграю на  этом  рояле?"  Пим
страшно засмеялся, сказал: "Ну, сыграй на этом рояле", - и сел  поодаль.
Джек изо всей силы ударил по клавишам - у  рояля  отвалился  хвост.  Пим
опять страшно много смеялся. Джек второй раз ударил по клавишам - у роя-
ля отвалился бок. "Это ничего", - сказал Джек и дал Пиму по  морде.  Тот
покатился через всю сцену, упал (барабан - бумм). Встал:  "Это  ничего";
выплюнул пригоршню зубов, вынул из "кармана метелку и совок, каким соби-
рают навоз на улицах, почистился. Тогда Джек в третий раз ударил по кла-
вишам, рояль рассыпался весь, под ним оказался  обыкновенный  концертный
рояль. Сдвинув на  нос  войлочный  колпачок,  Джек  с  непостижимым  ис-
кусством, вдохновенно стал играть "Кампанеллу" Листа.
   У Зои Монроз похолодели руки. Обернувшись к Роллингу, она прошептала:
   - Это великий артист.
   - Это ничего, - сказал Пим, когда Джек кончил  играть,  -  теперь  ты
послушай, как я сыграю.
   Он стал вытаскивать из различных карманов дамские  панталоны,  старый
башмак, клистирную трубку, живого котенка (аплодисменты), вынул  скрипку
и, повернувшись к зрительному залу скорбным лицом доброго идиота,  заиг-
рал бессмертный этюд Паганини.
   Зоя поднялась, перекинула через шею соболий мех, сверкнула  бриллиан-
тами.
   - Идемте, мне противно. К сожалению, я когда-то была артисткой.
   - Крошка, куда же мы денемся! Половина одиннадцатого.
   - Едемте пить.
   Через несколько минут их лимузин остановился на Монмартре,  на  узкой
улице, освещенной десятью окнами притона "Ужин Короля". В низкой, пунцо-
вого шелка, с зеркальным потолком и зеркальными стенами, жаркой и  наку-
ренной зале, в тесноте, среди летящих лент серпантина, целлулоидных  ша-
риков и конфетти, покачивались в танце женщины,  перепутанные  бумажными
лентами, обнаженные по пояс, к их гримированным щекам прижимались багро-
вые и бледные, пьяные, испитые, возбужденные мужские лица. Трещал рояль.
Выли, визжали скрипки, и три негра, обливаясь потом, били в тазы, ревели
в автомобильные рожки, трещали дощечками, звонили, громыхали  тарелками,
лупили в турецкий барабан. Чье-то мокрое лицо  придвинулось  вплотную  к
Зое. Чьи-то женские руки обвились вокруг шеи Роллинга.
   - Дорогу, дети мои, дорогу химическому королю, -  надрываясь,  кричал
метрдотель, с трудом отыскал место за  узким  столом,  протянутым  вдоль
пунцовой стены, и усадил Зою и Роллинга. В них полетели шарики,  конфет-
ти, серпантин.
   - На вас обращают внимание, - сказал Роллинг.
   Зоя, полуопустив веки, пила шампанское. Ей было душно  и  влажно  под
легким шелком, едва прикрывающим ее груди. Целлулоидный  шарик  ударился
ей в щеку.
   Она медленно повернула голову, -  чьи-то  темные,  словно  обведенные
угольной чертой, мужские глаза глядели на нее с мрачным  восторгом.  Она
подалась вперед, положила на стол голые руки и  впитывала  этот  взгляд,
как вино: не все ли равно - чем опьяняться?
   У человека, глядевшего на нее, словно осунулось лицо за эти несколько
секунд. Зоя опустила подбородок в пальцы, вдвинутые в пальцы, исподлобья
встретила в упор этот взгляд... Где-то она видела этого человека. Кто он
такой? - ни француз, ни англичанин. В темной бородке запутались  конфет-
ти. Красивый рот. "Любопытно, Роллинг ревнив?" - подумала она.
   Лакей, протолкнувшись сквозь танцующих, подал ей записочку. Она  изу-
милась, откинулась на спинку дивана. Покосилась на  Роллинга,  сосавшего
сигару, прочла:
   "Зоя, тот, на кого вы смотрите с такой нежностью,  -  Гарин...  Целую
ручку. Семенов".
   Она, должно быть, так страшно побледнела, что неподалеку чей-то голос
проговорил сквозь шум: "Смотрите, даме дурно". Тогда она протянула  пус-
той бокал, и лакей налил шампанского.
   Роллинг сказал:
   - Что вам написал Семенов?
   - Я скажу после.
   - Он написал что-нибудь о господине, который нагло разглядывает  вас?
Это тот, кто был у меня вчера. Я его выгнал.
   - Роллинг, разве вы не узнаете его?.. Помните, на  площади  Этуаль?..
Это - Гарин.
   Роллинг только сопнул. Вынул сигару - "Ага". Вдруг лицо  его  приняло
то самое выражение, когда он бегал по серебристому ковру кабинета,  про-
думывая на пять ходов вперед все возможные комбинации борьбы,  Тогда  он
бойко щелкнул пальцами. Сейчас он повернулся к Зое искаженным ртом.
   - Поедем, нам нужно серьезно поговорить.
   В дверях Зоя обернулась. Сквозь дым и путаницу серпантина  она  снова
увидела горящие глаза Гарина. Затем - непонятно, до головокружения - ли-
цо его раздвоилось: кто-то, сидевший  перед  ним,  спиной  к  танцующим,
придвинулся к нему, и оба они глядели на Зою. Или  это  был  обман  зер-
кал?..
   На секунду Зоя зажмурилась и побежала  вниз  по  истертому  кабацкому
ковру к автомобилю. Роллинг поджидал ее. Захлопнув дверцу,  он  коснулся
ее руки:
   - Я не все рассказал вам про свидание с этим мнимым  Пьянковым-Питке-
вичем... Кое-что осталось мне непонятным: для чего ему понадобилось  ра-
зыгрывать истерику? Не мог же он предполагать, что у меня найдется капля
жалости... Все его поведение - подозрительно. Но зачем он ко мне  прихо-
дил?.. Для чего повалился на стол?
   - Роллинг, этого вы не рассказывали...
   - Да, да... Опрокинул часы... Измял мои бумаги...
   - Он пытался похитить ваши бумаги?
   - Что? Похитить? - Роллинг помолчал. - Нет, это было не так. Он поте-
рял равновесие и ударился рукой в бювар... Там  лежало  несколько  лист-
ков...
   - Вы уверены, что ничего не пропало?
   - Это были ничего не значащие заметки. Они оказались смятыми, я  бро-
сил их потом в корзину.
   - Умоляю, припомните до мелочей весь разговор...
   Лимузин остановился на улице Сены. Роллинг и Зоя  прошли  в  спальню.
Зоя быстро сбросила платье и легла в широкую лепную, на  орлиных  ногах,
кровать под парчовым балдахином - одну из подлинных кроватей  императора
Наполеона Первого. Роллинг, медленно раздеваясь, расхаживал по ковру  и,
оставляя части одежды на золоченых стульях,  на  столиках,  на  каминной
полке, рассказывал с мельчайшими подробностями о вчерашнем посещении Га-
рина.
   Зоя слушала, опираясь на локоть. Роллинг  начал  стаскивать  штаны  и
запрыгал на одной ноге. В эту минуту он не был похож на короля. Затем он
лег, сказал: "Вот решительно все, что было", - и натянул атласное одеяло
до носа. Голубоватый ночник освещал пышную спальню, разбросанные одежды,
золотых амуров на столбиках кровати и уткнувшийся в одеяло мясистый  нос
Роллинга. Голова его ушла в подушку, рот полураскрылся,  химический  ко-
роль заснул.
   Этот посапывающий нос в особенности мешал Зое думать. Он отвлекал  ее
совсем на другие, ненужные воспоминания. Она встряхивала головой,  отго-
няла их, а вместо Роллинга чудилась другая голова на подушке. Ей надоело
бороться, она закрыла глаза, усмехнулась. Выплыло побледневшее от волне-
ния лицо Гарина... "Быть может,  позвонить  Гастону  Утиный  Нос,  чтобы
обождал?" Вдруг точно игла прошла сквозь нее: "С  ним  сидел  двойник...
Так же, как в Ленинграде..."
   Она выскользнула из-под одеяла, торопливо натянула чулки. Роллинг за-
мычал было во сне, но только повернулся на бок.
   Зоя пробежала в гардеробную. Надела юбки, дожде -  вое  пальто,  туго
подпоясалась. Вернулась в спальню за сумочкой, где были деньги...
   - Роллинг, - тихо позвала она, - Роллинг... Мы погибли...
   Но он опять только замычал. Она спустилась в  вестибюль  и  с  трудом
открыла высокие выходные двери. Улица Сены была пуста. В узком  просвете
над крышами мансард стояла тусклая желтоватая луна Зою  охватила  тоска.
Она глядела на этот лунный шар над спящим городом...  "Боже,  боже,  как
страшно, как мрачно..." Обеими руками она глубоко  надвинула  шапочку  и
побежала к набережной.
   Старый трехэтажный дом, номер шестьдесят три по улице Гобеленов,  од-
ною стеной выходил на пустырь.  С  этой  стороны  окна  были  только  на
третьем этаже - мансарде. Другая, глухая стена примыкала к парку. По фа-
саду на улицу, в первом этаже, на уровне земли, помещалось кафе для  из-
возчиков и шоферов. Второй этаж занимала гостиница для ночных  свиданий.
В третьем этаже - мансарде - сдавались комнаты постоянным  жильцам.  Ход
туда вел через ворота и длинный туннель.
   Был второй час ночи. На улице Гобеленов - ни одного освещенного окна.
Кафе уже закрыто, - все стулья поставлены на столы. Зоя  остановилась  у
ворот, с минуту глядела на номер шестьдесят три. Было холодно спине. Ре-
шилась. Позвонила. Зашуршала веревка,  ворота  приоткрылись.  Она  прос-
кользнула в темную подворотню.  Издалека  голос  привратницы  проворчал:
"Ночью надо спать, возвращаться надо вовремя". Но не спросил, кто вошел.
   Здесь были порядки притона. Зою охватила страшная тревога. Перед  ней
тянулся низкий мрачный туннель. В корявой  стене,  цвета  бычьей  крови,
тускло светил газовый рожок. Указания Семенова были таковы: в конце тун-
неля - налево - по винтовой лестнице - третий этаж -  налево  -  комната
одиннадцать.
   Посреди туннеля Зоя остановилась. Ей показалось, что вдалеке, налево,
кто-то быстро выглянул и скрылся. Не вернуться ли? Она прислушалась - ни
звука. Она добежала до поворота на вонючую  площадку.  Здесь  начиналась
узкая, едва освещенная откуда-то сверху, винтовая лестница. Зоя пошла на
цыпочках, боясь притронуться к липким перилам.
   Весь дом спал. На площадке второго этажа облупленная арка вела в тем-
ный коридор. Поднимаясь выше, Зоя обернулась, и снова показалось ей, что
из-за арки кто-то выглянул и скрылся... Только это был не Гастон  Утиный
Нос... "Нет, нет, Гастон еще не был, не мог здесь быть, не успел..."
   На площадке третьего этажа горел газовый  рожок,  освещая  коричневую
стену с надписями и рисуночками, говорившими о неутоленных желаниях. Ес-
ли Гарина нет дома, она будет ждать его здесь до  утра.  Если  он  дома,
спит, - она не уйдет, не получив того, что он взял со стола на  бульваре
Мальзерб.
   Зоя сняла перчатки, слегка поправила волосы под шапочкой и пошла  на-
лево по коридору, загибавшему коленом.  На  пятой  двери  крупно,  белой
краской стояло - 11. Зоя нажала ручку, дверь легко отворилась.
   В небольшую комнату, в открытое окно падал лунный свет. На  полу  ва-
лялся раскрытый чемодан. Жестко белели  разбросанные  бумаги.  У  стены,
между умывальником и комодом, сидел на полу человек в одной сорочке, го-
лые коленки его были подняты, огромными казались босые  ступни...  Луной
освещена была половина лица, блестел широко открытый глаз и белели зубы,
- человек улыбался. Приоткрыв рот, без дыхания, Зоя глядела на неподвиж-
но смеющееся лицо, - это был Гарин.
   Сегодня утром в кафе "Глобус" она сказала Гастону Утиный Нос: "Укради
у Гарина чертежи и аппарат и, если можно, убей". Сегодня вечером она ви-
дела сквозь дымку над бокалом шампанского глаза Гарина и  почувствовала:
поманит такой человек - она все бросит, забудет, пойдет за  ним.  Ночью,
поняв опасность и бросившись  разыскивать  Гастона,  чтобы  предупредить
его, она сама еще не сознавала, что погнало ее в такой тревоге по ночно-
му Парижу, из кабака в кабак, в игорные дома, всюду, где мог  быть  Гас-
тон, и привело, наконец, на улицу Гобеленов. Какие чувства заставили эту
умную, холодную, жестокую женщину отворить дверь в комнату человека, об-
реченного ею на смерть?
   Она глядела на  зубы  и  выкаченный  глаз  Гарина.  Хрипло,  негромко
вскрикнула, подошла и наклонилась над ним. Он был мертв.  Лицо  посинев-
шее. На шее вздутые царапины. Это было то лицо - осунувшееся, притягива-
ющее, с взволнованными глазами, с конфетти в шелковистой бородке...  Зоя
схватилась за ледяной мрамор умывальника, с трудом поднялась. Она  забы-
ла, зачем пришла. Горькая слюна наполнила рот. "Не хватает еще  -  грох-
нуться без чувств". Последним усилием она оторвала пуговицу на  душившем
ее воротнике. Пошла к двери. В дверях стоял Гарин.
   Так же, как и у того - на полу, у него блестели зубы,  открытые  зас-
тывшей улыбкой. Он поднял палец и погрозил. Зоя поняла, сжала рот рукой,
чтобы не закричать. Сердце билось, будто вынырнуло из-под воды...  "Жив,
жив..."
   - Убит не я, - шепотом сказал Гарин, продолжая грозить,  -  вы  убили
Виктора Ленуара, моего помощника... Роллинг пойдет на гильотину...
   - Жив, жив, - хриповато проговорила она.
   Он взял ее за локти. Она сейчас же закинула голову, вся подалась,  не
сопротивляясь. Он притянул ее к себе и, чувствуя, что женщину не  держат
ноги, обхватил ее за плечи.
   - Зачем вы здесь?..
   - Я искала Гастона...
   - Кого, кого?
   - Того, кому приказала вас убить...
   - Я это предвидел, - сказал он, глядя ей в глаза.
   Она ответила как во сне:
   - Если бы Гастон вас убил, я бы покончила с собой...
   - Не понимаю...
   Она повторила за ним, точно в забытьи, нежным, угасающим голосом:
   - Не понимаю сама...
   Странный разговор этот происходил в дверях. В окне луна  садилась  за
графитовую крышу. У стены скалил зубы Ленуар. Гарин проговорил тихо:
   - Вы пришли за автографом Роллинга?
   - Да. Пощадите.
   - Кого? Роллинга?
   - Нет. Меня. Пощадите, - повторила она.
   - Я пожертвовал другом, чтобы погубить вашего Роллинга... Я такой  же
убийца, как вы... Щадить?.. Нет, нет.
   Внезапно он вытянулся, прислушиваясь. Резким движением увлек  Зою  за
дверь. Продолжая сжимать ее руку выше локтя, выглянул за арку на лестни-
цу...
   - Идемте. Я выведу вас отсюда через парк. Слушайте,  вы  изумительная
женщина, - глаза его блеснули сумасшедшим юмором, -  наши  дорожки  сош-
лись... Вы чувствуете это?..
   Он побежал вместе с Зоей по винтовой лестнице. Она не сопротивлялась,
оглушенная странным чувством, поднявшимся в ней, как в первый раз забро-
дившее мутное вино.
   На нижней площадке Гарин свернул куда-то в темноту, остановился,  за-
жег восковую спичку и с усилием открыл ржавый замок, видимо,  много  лет
не отпиравшейся двери.
   - Как видите, - все предусмотрено. - Они вышли под темные,  сыроватые
деревья парка. В то же время с улицы в ворота входил отряд полиции, выз-
ванный четверть часа тому назад Гариным по телефону.
   Шельга хорошо помнил "проигранную пешку" на даче на Крестовском. Тог-
да (на бульваре Профсоюзов) он понял,  что  Пьянков-Питкевич  непременно
придет еще раз на дачу за тем, что было спрятано у него в подвале. В су-
мерки (того же дня) Шельга пробрался на дачу, не потревожив сторожа, и с
потайным фонарем спустился в подвал. "Пешка"  сразу  была  проиграна:  в
двух шагах от люка в кухне стоял Гарин. За секунду до  появления  Шельги
он выскочил с чемоданом из подвала и стоял, распластавшись по  стене  за
дверью. Он с грохотом захлопнул за Шельгою люк и принялся заваливать его
мешками с углем. Шельга, подняв фонарик, глядел с усмешкой,  как  сквозь
щели люка сыплется мусор. Он намеревался войти в мирные  переговоры.  Но
внезапно наверху настала тишина. Послышались  убегающие  шаги,  затем  -
грянули выстрелы, затем - дикий крик. Это была схватка  с  четырехпалым.
Через час появилась милиция.
   Проиграв "пешку", Шельга сделал хороший ход. Прямо из дачи он кинулся
на милицейском автомобиле  в  яхт-клуб,  разбудил  дежурного  по  клубу,
всклокоченного морского человека с хриплым голосом, и спросил в упор:
   - Какой ветер?
   Моряк, разумеется, не задумываясь, отвечал:
   - Зюйд-вест.
   - Сколько баллов?
   - Пять.
   - Вы ручаетесь, что все яхты стоят на местах?
   - Ручаюсь.
   - Какая у вас охрана при яхтах?
   - Петька, сторож.
   - Разрешите осмотреть боны.
   - Есть осмотреть боны, - ответил моряк, едва попадая спросонок в  ру-
кава морской куртки.
   - Петька, - крикнул он спиртовым голосом, выходя с Шельгой на веранду
клуба. (Никто не ответил.) - Непременно спит где-нибудь, тяни его за но-
гу, - сказал моряк, поднимая воротник от ветра.
   Сторожа нашли неподалеку в кустах, - он здорово храпел, закрыв голову
бараньим воротником тулупа. Моряк выразился. Сторож крякнул, встал. Пош-
ли на боны, где над стальной, уже засиневшей водой покачивался целый лес
мачт. Била волна. Дул крепкий, со шквалами, ветер.
   - Вы уверены, что все яхты на месте? - опять спросил Шельга.
   - Не хватает "Ориона", он в Петергофе... Да в  Стрельну  загнали  два
судна.
   Шельга дошел по брызжущим доскам до края бонов и здесь  поднял  кусок
причала, - один конец его был привязан к кольцу,  другой  явно  отрезан.
Дежурный не спеша осмотрел причал. Сдвинул зюйдвестку на нос. Ничего  не
сказал. Пошел вдоль бонов, считая пальцем яхты. Рубанул рукой по  ветру.
А так как клубной дисциплиной запрещалось  употребление  военно-империа-
листических слов, то ограничился одними боковыми выражениями:
   - Не так и не мать! - закричал он с невероятной энергией. - Шкот  ему
в глотку! Увели "Бибигонду", лучшее гоночное судно, разорви его в  душу,
сукиного сына, смоляной фал ему куда не надо... Петька, чтобы тебе трид-
цать раз утонуть в тухлой воде, что же ты смотрел, паразит,  деревенщина
паршивая? "Бибигонду" увели, так и не так и не мать...
   Сторож Петька ахал, дивился, бил себя по  бокам  бараньими  рукавами.
Моряк неудержимо мчался фордевиндом по неизведанным безднам  великорусс-
кого языка. Здесь делать больше было нечего. Шельга поехал в гавань.
   Прошло часа три, по крайней мере, покуда он на быстроходном  стороже-
вом катере не вылетел в открытое море. Била сильная волна.  Катер  зары-
вался. Водяная пыль туманила стекла бинокля. Когда поднялось солнце -  в
финских водах, далеко за маяком, - вблизи берега был замечен парус.  Это
билась среди подводных камней несчастная "Бибигонда". Палуба ее была по-
кинута. С катера дали несколько выстрелов для порядка, -  пришлось  вер-
нуться ни с чем.
   Так бежал через границу Гарин, выиграв в ту ночь еще одну  пешку.  Об
участии в этой игре четырехпалого было известно только ему и Шельге.  По
этому случаю у Шельги, на обратном пути в гавань, ход мыслей был таков:
   "За границей Гарин либо продаст, либо сам будет на свободе эксплуати-
ровать таинственный аппарат. Изобретение это для Союза пока потеряно, и,
кто знает, не должно ли оно сыграть в будущем роковой роли. Но за грани-
цей у Гарина есть острастка - четырехпалый. Покуда борьба с ним не  кон-
чена, Гарин не посмеет вылезть на свет с аппаратом. А если в этой борьбе
стать на сторону Гарина, можно и выиграть в результате. Во  всяком  слу-
чае, самое дурацкое, что можно было бы придумать (и самое  выгодное  для
Гарина), - это немедленно арестовать четырехпалого в Ленинграде".  Вывод
был прост: Шельга прямо из гавани приехал к себе на квартиру, надел  су-
хое белье, позвонил в угрозыск о том, что "дело само собой  ликвидирова-
но", выключил телефон и лег спать, посмеиваясь над тем,  как  четырехпа-
лый, - отравленный газами и, может быть, раненый, -  удирает  сейчас  со
всех ног из Ленинграда. Таков был контрудар Шельги в ответ на  "потерян-
ную пешку".
   И вот - телеграмма (из Парижа): "Четырехпалый здесь. События угрожаю-
щие". Это был крик о помощи.
   Чем дальше думал Шельга, тем ясней становилось - надо лететь в Париж.
Он взял по телефону справку об отлете пассажирских аэропланов и вернулся
на веранду, где сидели в нетемнеющих сумерках Тарашкин и  Иван.  Беспри-
зорный мальчишка, после того как прочли у него  на  спине  надпись  чер-
нильным карандашом, притих и не отходил от Тарашкина.
   В просветы между ветвями с оранжевых вод долетали голоса,  плеск  ве-
сел, женский смех. Старые, как мир, дела творились  под  темными  кущами
леса на островах, где бессонно  перекликались  тревожными  голосами  ка-
кие-то птички, пощелкивали соловьи. Все живое, вынырнув из дождей и вьюг
долгой зимы, торопилось жить, с веселой жадностью глотало хмельную  пре-
лесть этой ночи. Тарашкин обнял одной рукой Ивана за плечи,  облокотился
о перила и не шевелился, - глядел сквозь просветы на воду, где  неслышно
скользили лодки.
   - Ну, как же, Иван, - сказал Шельга, придвинув стул и нагибаясь к ли-
цу мальчика, - где тебе лучше нравится: там ли,  здесь  ли?  На  Дальнем
Востоке ты, чай, плохо жил, впроголодь?
   Иван глядел на Шельгу, не мигая. Глаза его в  сумерках  казались  пе-
чальными, как у старика. Шельга вытащил из жилетного кармана  леденец  и
постучал им Ивану в зубы, покуда те не разжались, - леденец проскользнул
в рот.
   - Мы, Иван, с мальчишками хорошо обращаемся. Работать не  заставляем,
писем на спине не пишем, за семь тысяч верст под  вагонами  не  посылаем
никуда. Видишь, как у нас хорошо на островах, и - это все, знаешь,  чье?
Это все мы детям отдали на вечные времена. И река, и острова, и лодки, и
хлеба с колбасой, - ешь досыта - все твое...
   - Так вы мальчишку собьете, - сказал Тарашкин.
   - Ничего, не собью, он умный. Ты, Иван, откуда?
   - Мы с Амура, - ответил Иван неохотно. - Мать померла, отца убили  на
войне.
   - Как же ты жил?
   - Ходил по людям, работал.
   - Такой маленький?
   - А чего же... Коней пас...
   - Ну, а потом?
   - Потом взяли меня...
   - Кто взял?
   - Одни люди. Им мальчишка был нужен, - на деревья лазать, грибы, оре-
хи собирать, белок ловить для пищи, бегать за чем пошлют...
   - Значит, взяли тебя в экспедицию? (Иван моргнул, промолчал.) Далеко?
Отвечай, не бойся. Мы тебя не выдадим. Теперь ты - наш брат...
   - Восемь суток на пароходе плыли... Думали, живые не останемся. И еще
восемь дней шли пешком. Покуда пришли на огнедышащую гору...
   - Так, так, - сказал Шельга, - значит, экспедиция была на Камчатку.
   - Ну да, на Камчатку... Жили мы там в лачуге... Про  революцию  долго
ничего не знали А когда узнали, трое ушли, потом еще  двое  ушли,  жрать
стало нечего. Остались он да я...
   - Так, так, а кто "он - то? Как его звали?
   Иван опять насупился. Шельга долго его успокаивал,  гладил  по  низко
опущенной, остриженной голове...
   - Да ведь убьют меня за это, если скажу. Он обещался убить...
   - Кто?
   - Да Манцев же, Николай Христофорович... Он сказал: "Вот, я  тебе  на
спине написал письмо, ты не мойся, рубашки, жилетки не снимай, хоть  че-
рез год, хоть через два - доберись до Петрограда, найди Петра  Петровича
Гарина и ему покажи, что написано, он тебя наградит..."
   - Почему же Манцев сам не поехал в Петроград, если ему  нужно  видеть
Гарина?
   - Большевиков боялся... Он говорил: "Они хуже чертей. Они меня убьют.
Они, говорит, всю страну до ручки довели, - поезда не ходят, почты  нет,
жрать нечего, из города все разбежались..." Где ему знать, - он на  горе
сидит шестой год...
   - Что он там делает, что ищет?
   - Ну, разве он скажет? Только я знаю... (У Ивана весело,  хитро  заб-
лестели глаза.) Золото под землей ищет...
   - И нашел?
   - Он-то? Конечно, нашел...
   - Дорогу туда, на гору, где сидит Манцев, указать можешь, если  пона-
добится?
   - Конечно, могу... Только вы меня, смотрите, не выдавайте, а  то  он,
знаешь, сердитый...
   Шельга и Тарашкин с величайшим вниманием слушали  рассказы  мальчика.
Шельга еще раз внимательно осмотрел надпись у него на спине. Затем  сфо-
тографировал ее.
   - Теперь иди вниз, Тарашкин  вымоет  тебя  мылом,  ложись,  -  сказал
Шельга. - Не было у тебя ничего: ни отца, ни матери, одно голодное пузо.
Теперь все есть, всего по горло, - живи, учись, расти на  здоровье.  Та-
рашкин тебя научит уму-разуму, ты его слушайся. Прощай.  Дня  через  три
увижу Гарина, поручение твое передам.
   Шельга засмеялся, и скоро фонарик его велосипеда,  подпрыгивая,  про-
несся за темными зарослями.
   Сверкнули алюминиевые крылья высоко над зеленым аэродромом, и  шести-
местный пассажирский самолет скрылся за снежными облаками. Кучка  прово-
жающих постояла, задрав головы к лучезарной синеве,  где  лениво  кружил
стервятник да стригли воздух ласточки, но дюралюминиевая птица уже лете-
ла черт знает где.
   Шесть пассажиров, сидя в поскрипывающих плетеных креслах, глядели  на
медленно падающую вниз лиловато-зеленую землю. Ниточками вились  по  ней
дороги. Игрушечными - слегка наклонными - казались гнезда построек,  ко-
локольни. Справа, вдалеке, расстилалась синева воды.
   Скользила тень от облака, скрывая подробности земной карты. А  вот  и
само облако появилось близко внизу.
   Прильнув к окнам, все шесть пассажиров улыбались несколько принужден-
ными улыбками людей, умеющих владеть собой. Воздушное передвижение  было
еще внове Несмотря на комфортабельную кабину, журналы и каталоги,  разб-
росанные на откидных столиках, на видимость безопасного уюта, - пассажи-
рам все же приходилось уверять себя, что, в конце концов, воздушное  со-
общение гораздо безопаснее, чем, например, пешком переходить  улицу.  То
ли дело в воздухе. Встретишься с облаком - пронырнешь, лишь запотеют ок-
на в кабине, пробарабанит град по дюралюминию или встряхнет аппарат, как
на ухабе, - ухватишься за плетеные ручки кресла, выкатив глаза, но сосед
уже подмигивает, смеется: вот это так ухабик! Налетит шквал из тех,  что
в секунду валит мачты на морском паруснике, ломает руль,  сносит  лодки,
людей в бушующие волны, - металлическая птица прочна и увертлива, - кач-
нется на крыло, взвоет моторами, и уже выскочила, взмыла на тысячу  мет-
ров выше гнездовины урагана.
   Словом, не прошло и часа, как пассажиры в кабине освоились и с пусто-
той под ногами, и с качкой. Гул мотора мешал говорить. Кое-кто надел  на
голову наушники с микрофонными мембранами, и завязалась беседа. Напротив
Шельги сидел худощавый человек лет тридцати пяти в поношенном  пальто  и
клетчатой кепке, видимо приобретенной для заграничного путешествия.
   У него было бледноватое, с тонкой кожей, лицо,  умный  и  нахмуренный
изящный профиль, русая бородка, рот сложен спокойно и твердо.  Сидел  он
сутулясь, сложив на коленях руки. Шельга с улыбкой сделал ему знак.  Че-
ловек надел наушники. Шельга спросил:
   - Вы не учились в Ярославле, в реальном? (Человек  наклонил  голову.)
Земляк - я вас помню. Вы Хлынов Алексей Семенович. (Наклон  головы.)  Вы
теперь где работаете?
   - В физической лаборатории политехникума, - проговорил в трубку  заг-
лушенный гулом мотора слабый голос Хлынова.
   - В командировку?
   - В Берлин, к Рейхеру.
   - Секрет?
   - Нет. В марте этого года нам стало известно, что в лаборатории  Рей-
хера произведено атомное распадение ртути.
   Хлынов повернулся всем лицом к Шельге, - глаза со  строгим  волнением
уперлись в собеседника. Шельга сказал:
   - Не понимаю, - не специалист.
   - Работы ведутся пока еще в лабораториях. До применения в  промышлен-
ности еще далеко... Хотя, - Хлынов глядел на клубистые, как  снег,  поля
облаков, глубоко внизу застилающие землю, - от кабинета физика  до  мас-
терской завода шаг не велик. Принцип  насильственного  разложения  атома
должен быть прост, чрезвычайно прост.  Вы  знаете,  конечно,  что  такое
атом?
   - Маленькое что-то такое, - Шельга показал пальцами.
   - Атом в сравнении с песчинкой - как песчинка в  сравнении  с  земным
шаром. И все же мы измеряем атом, исчисляем скорость вращения его элект-
ронов, его массу, величину электрического заряда. Мы подбираемся к само-
му сердцу атома, к его ядру. В нем весь секрет власти над материей.  Бу-
дущее человечества зависит от того, сможем ли мы овладеть  ядром  атома,
частичкой материальной энергии, величиной в одну стобиллионную сантимет-
ра.
   На высоте двух тысяч метров над землей Шельга слушал удивительные ве-
щи, почудеснее сказок Шехеразады, но они не были сказкой.  В  то  время,
когда диалектика истории привела один класс к  истребительной  войне,  а
другой - к восстанию; когда горели города, и прах, и  пепел,  и  газовые
облака клубились над пашнями и садами; когда сама земля  содрогалась  от
гневных криков удушаемых революций и, как в старину, заработали в тюрем-
ных подвалах дыба и клещи палача; когда по ночам в парках  стали  вырас-
тать на деревьях чудовищные плоды с высунутыми языками;  когда  упали  с
человека так любовно разукрашенные идеалистические ризы, - в  это  чудо-
вищное и титаническое  десятилетие  одинокими  светочами  горели  удиви-
тельные умы ученых.
   Аэроплан снизился над Ковной. Зеленое поле, смоченное дождем,  быстро
полетело навстречу. Аппарат прокатился и стал. Соскочил на траву  пилот.
Пассажиры вышли размять ноги. Закурили папиросы. Шельга в стороне лег на
траву, закинул руки, и чудно было ему глядеть на далекие облака с  сине-
ватыми днищами. Он только что был там, летел среди снежных  легких  гор,
над лазоревыми провалами.
   Его небесный собеседник, Хлынов, стоял, слегка сутулясь,  в  потертом
пальтишке, около крыла серой рубчатой птицы. Человек как человек, - даже
кепка из Ленинградодежды.
   Шельга рассмеялся:
   - Здорово все-таки, забавно жить. Черт знает как здорово!
   Когда взлетели с ковенского аэродрома,  Шельга  подсел  к  Хлынову  и
рассказал ему, не называя ничьих имен, все, что знал о необычайных  опы-
тах Гарина и о том, что ими сильно, видимо, заинтересованы за границей.
   Хлынов спросил, видел ли Шельга аппарат Гарина.
   - Нет. Аппарата никто еще не видал.
   - Стало быть, все это - в области догадок  и  предположений,  да  еще
приукрашенных фантазией?
   Тогда Шельга рассказал о подвале на разрушенной даче,  о  разрезанных
кусках стали, об ящиках с угольными пирамидками. Хлынов кивал,  поддаки-
вал:
   - Так, так. Пирамидки. Очень хорошо. Понимаю. Скажите,  если  это  не
слишком секретно, - вы не про инженера Гарина рассказываете?
   Шельга минуту молчал, глядя в глаза Хлынову.
   - Да, - ответил он, - про Гарина. Вы знаете его?
   - Очень, очень способный человек. - Хлынов сморщился,  будто  взял  в
рот кислого. - Необыкновенный человек. Но - вне науки.  Честолюбец.  Со-
вершенно изолированная личность. Авантюрист. Циник. Задатки гения. Непо-
мерный темперамент. Человек с чудовищной фантазией. Но его  удивительный
ум всегда возбужден низкими желаниями. Он  достигнет  многого  и  кончит
чем-нибудь вроде беспробудного пьянства либо попытается "ужаснуть  чело-
вечество"... Гениальному человеку больше, чем кому бы то ни было,  нужна
строжайшая дисциплина. Слишком ответственно.
   Красноватые пятна снова вспыхнули на щеках Хлынов а.
   - Просветленный, дисциплинированный разум - величайшая святыня,  чудо
из чудес. На земле, - песчинка во вселенной, - человек -  порядка  одной
биллионной самой малой величины... И у этой умозрительной частицы, живу-
щей в среднем шестьдесят оборотов земли вокруг солнца, - разум,  охваты-
вающий всю вселенную... Чтобы постигнуть это, мы должны перейти на  язык
высшей математики... Так вот, что вы скажете, если у вас из  лаборатории
возьмут какойнибудь драгоценнейший микроскоп и станут им забивать  гвоз-
ди?.. Так именно Гарин обращается со своим гением... Я знаю, - он сделал
крупное открытие в области передачи на расстояние инфракрасных лучей. Вы
слыхали, конечно, о лучах смерти Риндель-Мэтьюза? Лучи смерти  оказались
чистейшим вздором. Но принцип верен. Тепловые  лучи  температуры  тысячи
градусов, посланные параллельно, - чудовищное орудие  для  разрушения  и
военной обороны. Весь секрет в том, чтобы послать нерассеивающийся  луч.
Этого до сих пор не было достигнуто. По вашим рассказам, видимо,  Гарину
удалось построить такой аппарат. Если это так, - открытие  очень  значи-
тельное.
   - Мне давно уж кажется, - сказал Шельга, - что вокруг этого изобрете-
ния пахнет крупной политикой.
   Некоторое время Хлынов молчал, затем даже уши у него вспыхнули.
   - Отыщите Гарина, возьмите его за шиворот и вместе с аппаратом верни-
те в Советский Союз. Аппарат не должен попасть к нашим врагам.  Спросите
Гарина, - сознает он свои обязанности? Или  он  действительно  пошляк...
Тогда дайте ему, черт возьми, денег - сколько он захочет... Пусть  заво-
дит роскошных женщин, яхты, гоночные машины... Или убейте его...
   Шельга поднял брови. Хлынов положил трубку на столик, откинулся, зак-
рыл глаза. Аэроплан плыл над деленными  ровными  квадратами  полей,  над
прямыми линеечками дорог. Вдали, с  высоты,  виднелся  между  синеватыми
пятнами озер коричневый чертеж Берлина.
   В половине восьмого поутру, как обычно, Роллинг  проснулся  на  улице
Сены в кровати императора Наполеона. Не открывая глаз, достал из-под по-
душки носовой платок и решительно высморкался, выгоняя из себя вместе  с
остатками сна вчерашнюю труху ночных развлечений.
   Не совсем, правда, свежий, но вполне владеющий мыслями  и  волей,  он
бросил платок на ковер, сел посреди шелковых подушек и  оглянулся.  Кро-
вать была пуста, в комнате - пусто. Зоина подушка холодна.
   Роллинг нажал кнопку звонка, появилась горничная Зои.  Роллинг  спро-
сил, глядя мимо нее: "Мадам?" Горничная подняла плечи,  стала  поворачи-
вать голову, как сова. На цыпочках прошла в уборную, оттуда, уже поспеш-
но, - в гардеробную, хлопнула  дверью  в  ванную  и  снова  появилась  в
спальне, - пальцы у нее дрожали с боков кружевного фартучка: "Мадам ниг-
де нет".
   - Кофе, - сказал Роллинг. Он сам налил ванну, сам оделся,  сам  налил
себе кофе. В доме в это время шла тихая паника, - на цыпочках,  шепотом.
Выходя из отеля, Роллинг толкнул локтем швейцара, испуганно  кинувшегося
отворять дверь. Он опоздал в контору на двадцать минут.
   На бульваре Мальзерб в это утро пахло порохом. На лице секретаря было
написано полное непротивление злу. Посетители выходили  перекошенные  из
ореховой двери. "У мистера Роллинга неважное настроение сегодня", -  со-
общали они шепотом. Ровно в час мистер Роллинг посмотрел на стенные часы
и сломал карандаш. Ясно, что Зоя Монроз не заедет за ним завтракать.  Он
медлил до четверти второго. За эти ужасные четверть часа у  секретаря  в
блестящем проборе появились два седых волоса. Роллинг поехал  завтракать
один к "Грифону", как обычно.
   Хозяин ресторанчика, мосье Грифон, рослый и  полный  мужчина,  бывший
повар и содержатель пивнушки, теперь - высший  консультант  по  Большому
Искусству Вкусовых Восприятии и Пищеварения, встретил Роллинга героичес-
ким взмахом руки. В темносерой визитке, с холеной ассирийской бородой  и
благородным лбом, мосье Грифон стоял посреди небольшой залы своего  рес-
торана, опираясь одной рукой на серебряный  цоколь  особого  сооружения,
вроде жертвенника, где под выпуклой крышкой томилось знаменитое жаркое -
седло барана с бобами.
   На красных кожаных диванах вдоль четырех  стен  за  узкими  сплошными
столами сидели постоянные посетители - из делового мира Больших  бульва-
ров, женщин - немного. Середина залы была пуста, не считая  жертвенника.
Хозяин, вращая головой, мог видеть процесс вкусового восприятия  каждого
из своих клиентов. Малейшая гримаска неудовольствия не ускользала от его
взора. Мало того, - он предвидел многое: таинственные процессы выделения
соков, винтообразная работа желудка и вся психология еды, основанная  на
воспоминаниях когда-то съеденного, на предчувствиях и на приливах  крови
к различым частям тела, - все это было для него открытой книгой.
   Подходя со строгим и вместе отеческим лицом, он  говорил  с  восхити-
тельной грубоватой лаской: "Ваш темперамент, мосье, сегодня требует рюм-
ки мадеры и очень сухого Пуи, - можете послать меня на гильотину - я  не
даю вам ни капли красного. Устрицы,  немного  вареного  тюрбо,  крылышко
цыпленка и несколько стебельков спаржи. Эта гамма вернет вам силы". Воз-
ражать в этом случае мог бы только патагонец, питающийся водяными крыса-
ми.
   Мосье Грифон не подбежал, как можно было  предполагать,  с  униженной
торопливостью к прибору химического короля. Нет. Здесь, в академии пище-
варения, миллиардер, и мелкий бухгалтер, и тот, кто сунул мокрый  зонтик
швейцару, и тот, кто, сопя, вылез из рольс-ройса, пропахшего гаванами, -
платили один и тот же счет. Мосье Грифон был республиканец и философ. Он
с великодушной улыбкой подал Роллингу карточку и посоветовал взять  дыню
на первое, запеченного с трюфелями омара на второе и седло барана.  Вина
мистер Роллинг днем не пьет, это известно.
   - Стакан виски-сода и бутылку шампанского заморозить, -  сквозь  зубы
сказал Роллинг.
   Мосье Грифон отступил, на секунду в глазах его  мелькнули  изумление,
страх, отвращение: клиент начинает с водки, оглушающей вкусовые пупырыш-
ки в полости рта, и продолжает шампанским, от  которого  пучит  желудок.
Глаза мосье Грифона потухли, он почтительно наклонил голову:  клиент  на
сегодня потерян, - примиряюсь.
   После третьего стакана виски Роллинг начал мять салфетку. С  подобным
темпераментом человек, стоящий на другом конце социальной лестницы, ска-
жем, Гастон Утиный Нос, сегодня бы еще до  заката  отыскал  Зою  Монроз,
тварь, грязную гадину, подобранную в луже, - и всадил бы ей в бок лезвие
складного ножа. Роллингу подобали иные приемы. Глядя в тарелку, где стыл
омар с трюфелями, он думал не о том, чтобы  раскровенить  нос  распутной
девке, сбежавшей ночью из его постели... В мозгу Роллинга, в желтых  па-
рах виски, рождались, скрещивались,  извивались  чрезвычайно  изысканные
болезненные идеи мщения. Только в эти минуты он понял, что  значила  для
него красавица Зоя... Он мучился, впиваясь ногтями в салфетку.
   Лакей убрал нетронутую тарелку. Налил  шампанского.  Роллинг  схватил
стакан и жадно выпил его, - золотые зубы стукнули о стекло. В это  время
с улицы в ресторан вскочил Семенов. Сразу увидел Роллинга. Сорвал шляпу,
перегнулся через стол и зашептал:
   - Читали газеты?.. Я был только что в морге... Это он...  Мы  тут  ни
при чем... Клянусь под присягой... У нас алиби... Мы всю ночь оставались
на Монмартре, у девочек... Установлено - убийство произошло между  тремя
и четырьмя утра, - это из газет, из газет...
   Перед глазами Роллинга прыгало землистое, перекошенное  лицо.  Соседи
оборачивались. Приближался лакей со стулом для Семенова.
   - К черту, - проговорил Роллинг сквозь завесу виски, - вы мешаете мне
завтракать...
   - Хорошо, извините... Я буду ждать вас на углу в автомобиле...
   В парижской прессе все эти дни было тихо, как на лесном озере. Буржуа
зевали, читая передовицы о литературе, фельетоны о театральных постанов-
ках, хронику из жизни артистов.
   Этим безмятежным спокойствием пресса подготовляла ураганное наступле-
ние на среднебуржуазные кошельки. Химический концерн Роллинга,  закончив
организацию и истребив мелких противников, готовился к большой  кампании
на повышение. Пресса была куплена, журналисты вооружены нужными сведени-
ями по химической промышленности. Для политических передовиков  заготов-
лены ошеломляющие документы. Две-три пощечины, две-три  дуэли  устранили
глупцов, пытавшихся лепетать не согласно общим планам концерна.
   В Париже настала тишь да гладь. Тиражи  газет  несколько  понизились.
Поэтому чистой находкой оказалось убийство в доме шестьдесят три по ули-
це Гобеленов.
   На следующее утро все семьдесят пять газет вышли с жирными заголовка-
ми о "таинственном и кошмарном преступлении". Личность убитого  не  была
установлена, - документы его похищены, - в гостинице  он  записался  под
явно вымышленным именем. Убийство, казалось, было не с целью ограбления,
- деньги и золотые вещи остались при убитом. Трудно было также предполо-
жить месть, - комната номер одиннадцатый носила следы тщательного  обыс-
ка. Тайна, все - тайна.
   Двухчасовые газеты сообщили протрясающую деталь:  в  роковой  комнате
найдена женская черепаховая шпилька с пятью крупными бриллиантами. Кроме
того, на пыльном полу обнаружены следы женских туфель. От  этой  шпильки
Париж действительно дрогнул. Убийцей оказалась шикарная  женщина.  Арис-
тократка? Буржуазка? Или кокотка из первого десятка? Тайна... Тайна...
   Четырехчасовые газеты отдали свои страницы интервью со знаменитейшими
женщинами Парижа. Все они в один голос восклицали: нет,  нет  и  нет,  -
убийцей не могла быть француженка, это дело рук немки, бошки.  Несколько
голосов бросило намек в сторону Москвы, - намек успеха не имел.  Извест-
ная Ми-Ми - из театра "Олимпия" - произнесла историческую фразу: "Я  го-
това отдаться тому, кто мне раскроет тайну". Это имело успех.
   Словом, во всем Париже один Роллинг, сидя у Грифона, ничего не знал о
происшествии на улице Гобеленов. Он был очень зол и нарочно заставил Се-
менова подождать в таксомоторе. Наконец он появился на углу, молча  влез
в машину и велел везти себя в морг. Семенов,  неистово  юля,  по  дороге
рассказал ему содержание газет.
   При упоминании о шпильке с пятью бриллиантами пальцы Роллинга  затре-
петали на набалдашнике трости. Близ морга он внезапно рванулся к  шоферу
с жестом, приказывающим повернуть, - но сдержался и только свирепо засо-
пел.
   В дверях морга была давка. Женщины в дорогих мехах, курносенькие  ми-
динетки, подозрительные личности из предместий, любопытные консьержки  в
вязаных пелеринках, хроникеры с потными носами и  смятыми  воротничками,
актриски, цепляющиеся за мясистых актеров, - все стремились взглянуть на
убитого, лежавшего в разодранной рубашке и босиком на покатой  мраморной
доске головой к полуподвальному окну.
   Особенно страшными казались босые ноги его -  большие,  синеватые,  с
отросшими ногтями. Желтомертвое лицо "изуродовано судорогой ужаса".  Бо-
родка торчком. Женщины жадно стремились к этой оскаленной маске,  впива-
лись расширенными зрачками, тихо вскрикивали, ворковали. Вот он, вот  он
- любовник дамы с бриллиантовой шпилькой!
   Семенов ужом, впереди Роллинга, пролез сквозь толпу к  телу.  Роллинг
твердо взглянул в лицо убитого. Рассматривал с секунду. Глаза его  сощу-
рились, мясистый нос собрался складками, блеснули золотые зубы.
   - Ну что, ну что, он ведь, он? - зашептал Семенов.
   И Роллинг ответил ему на этот раз:
   - Опять двойник.
   Едва была произнесена эта фраза, из-за плеча Роллинга появилась свет-
ловолосая голова, взглянула ему в лицо, точно сфотографировала, и  скры-
лась в толпе.
   Это был Шельга. Бросив Семенова в морге, Роллинг проехал на улицу Се-
ны. Там все оставалось по-прежнему - тихая паника. Зоя не  появлялась  и
не звонила.
   Роллинг заперся в спальне и ходил по ковру, рассматривая кончики баш-
маков. Он остановился с той стороны постели, где  обычно  спал.  Поскреб
подбородок. Закрыл глаза. И тогда  вспомнил  то,  что  его  мучило  весь
день...
   "... Роллинг, Роллинг... Мы погибли..."
   Это было сказано тихим, безнадежным голосом  Зои.  Это  было  сегодня
ночью, - он внезапно посреди разговора заснул.  Голос  Зои  не  разбудил
его, - не дошел до сознания. Сейчас ее отчаянные слова отчетливо  зазву-
чали в ушах.
   Роллинга подбросило, точно пружиной... Итак, - странный припадок  Га-
рина на бульваре Мальзерб; волнение Зои в кабаке "Ужин Короля"; ее  нас-
тойчивые вопросы: какие именно бумаги мог похитить  Гарин  из  кабинета?
Затем - "Роллинг, Роллинг, мы погибли..." Ее исчезновение. Труп двойника
в морге. Шпилька с бриллиантами. Именно вчера, - он помнил, -  в  пышных
волосах Зои сияло пять камней.
   В цепи событий ясно одно: Гарин  прибегает  к  испытанному  приему  с
двойником, чтобы отвести от себя удар. Он  похищает  автограф  Роллинга,
чтобы подбросить его на место убийства и  привести  полицию  на  бульвар
Мальзерб.
   При всем хладнокровии Роллинг почувствовал, что спинному  хребту  хо-
лодно. "Роллинг, Роллинг, мы погибли..." Значит, она  предполагала,  она
знала про убийство. Оно произошло между тремя и четырьмя утра. (В  поло-
вине пятого явилась полиция.) Вчера, засыпая, Роллинг слышал,  как  часы
на камине пробили три четверти второго. Это было его последним  восприя-
тием внешних звуков. Затем Зоя исчезла. Очевидно, она кинулась на  улицу
Гобеленов, чтобы уничтожить следы автографа.
   Каким образом Зоя могла знать так точно про готовящееся  убийство?  -
только в том случае, если она его сама подготовила. - Роллинг подошел  к
камину, положил локти на мраморную доску и закрыл лицо руками. - Но  по-
чему же тогда она прошептала ему с таким ужасом: "Роллинг,  Роллинг,  мы
погибли!.." Что-то вчера произошло, - перевернуло ее планы. Но что? И  в
какую минуту?.. В театре, в кабаке, дома?..
   Предположим, ей нужно было исправить какую-то ошибку. Удалось ей  или
нет? Гарин жив, автограф покуда не обнаружен, убит двойник. Спасает  это
или губит? Кто убийца - сообщник Зои или сам Гарин?
   И почему, почему, почему Зоя исчезла? Отыскивая в памяти эту минуту -
перелом в Зоином настроении, Роллинг напрягал воображение,  привыкшее  к
совсем другой работе. У него трещал мозг. Он припоминал - жест  за  жес-
том, слово за словом - все вчерашнее поведение Зои.
   Он чувствовал, если теперь же, у камина, не поймет до  мелочей  всего
происшедшего, то это -  проигрыш,  поражение,  гибель.  За  три  дня  до
большого наступления на биржу достаточно намека на его  имя  в  связи  с
убийством, и - непомерный биржевой скандал, крах... Удар по Роллингу бу-
дет ударом по миллиардам, двигающим в Америке, Китае, Индии,  Европе,  в
африканских колониях тысячами предприятий. Нарушится точная работа меха-
низма... Железные дороги, океанские линии, рудники, заводы, банки, сотни
тысяч служащих, миллионы рабочих, десятки миллионов держателей ценностей
- все это заскрипит, застопорится, забьется в панике...
   Роллинг попал в положение человека, не знающего, с какой стороны  его
ткнут ножом. Опасность была смертельной. Воображение его  работало  так,
будто за каждый протекающий в секунду отрезок мысли платили по  миллиону
долларов. Эти четверть часа у камина могли быть занесены в  историю  на-
равне с известным присутствием духа у Наполеона на Аркольском мосту.
   Но Роллинг, этот собиратель миллиардов, фигура почти уже  символичес-
кая, в самую решительную для себя минуту (опять-таки первый раз в жизни)
внезапно предался пустому занятию, стоя с раздутыми ноздрями перед  зер-
калом и не видя в нем своего изображения. Вместо анализа  поступков  Зои
он стал воображать ее самое - ее тонкое,  бледное  лицо,  мрачно-ледяные
глаза, страстный рот. Он ощущал теплый запах ее каштановых  волос,  при-
косновение ее руки. Ему начало казаться, будто он, Роллинг,  весь  цели-
ком, - со всеми желаниями, вкусами, честолюбием, жадностью к  власти,  с
дурными настроениями (атония кишок) и едкими думами о смерти, -  пересе-
лился в новое помещение, в умную, молодую, привлекательную  женщину.  Ее
нет. И он будто вышвырнут в ночную слякоть. Он сам  себе  перестал  быть
нужен. Ее нет. Он без дома. Какие уж там мировые концерны, - тоска, тос-
ка голого, маленького, жалкого человека.
   Это поистине удивительное состояние химического короля было  прервано
стуком двух подошв о ковер. (Окно спальни - в первом этаже, - выходившее
в парк, было раскрыто.) Роллинг вздрогнул всем телом. В каминном зеркале
появилось изображение коренастого человека с большими усами и сморщенным
лбом. Он нагнул голову и глядел на Роллинга не мигая.
   - Что вам нужно? - завизжал Роллинг, не попадая рукой в задний карман
штанов, где лежал браунинг. Коренастый человек, видимо, ожидал  этого  и
прыгнул за портьеру. Оттуда он снова выставил голову.
   - Спокойно. Не кричите. Я не собираюсь убивать или грабить, - он под-
нял ладони, - я пришел по делу.
   - Какое здесь может быть дело? - отправляйтесь  по  делу  на  бульвар
Мальзерб, сорок восемь бис, от одиннадцати до часу... Вы влезли в  окно,
как вор и негодяй.
   - Виноват, - вежливо ответил человек, - моя фамилия Леклер, меня  зо-
вут Гастон. У меня военный орден и чин сержанта. Я никогда не работаю по
мелочам и вором не был. Советую вам, немедленно принести мне  извинения,
мистер Роллинг, без которых наш  дальнейший  разговор  не  может  состо-
яться...
   - Убирайтесь к дьяволу! - уже спокойнее сказал Роллинг.
   - Если я уберусь по этому адресу, то небезызвестная  вам  мадемуазель
Монроз погибла.
   У Роллинга прыгнули щеки. Он сейчас же подошел к Гастону. Тот  сказал
почтительно, как подобает говорить с обладателем миллиардов, и вместе  с
оттенком грубоватой дружественности, как говорят с мужем своей  любовни-
цы:
   - Итак, сударь, вы извиняетесь?
   - Вы знаете, где скрывается мадемуазель Монроз?
   - Итак, сударь, чтобы продолжить наш разговор, я должен  понять,  что
вы извиняетесь передо мной?
   - Извиняюсь, - заорал Роллинг.
   - Принимаю! - Гастон отошел от окна,  привычным  движением  расправил
усы, откашлянулся и сказал: - Зоя Монроз в руках убийцы, о котором  кри-
чит весь Париж.
   - Где она? (У Роллинга затряслись губы.)
   - В Вилль Давре, близ парка Сен-Клу, в гостинице для случайных  посе-
тителей, в двух шагах от музея Гамбетты. Вчера ночью я  проследил  их  в
автомобиле до Вилль Давре, сегодня я точно установил адрес.
   - Она добровольно бежала с ним?
   - Вот это именно я больше всего хотел бы знать, - ответил Гастон  так
зловеще, что Роллинг изумленно оглянул его.
   - Позвольте, господин Гастон, я не совсем понимаю, какое ваше участие
во всей этой истории? Какое вам дело до мадемуазель Монроз? Каким  обра-
зом вы по ночам следите за ней, устанавливаете место ее нахождения?
   - Довольно! - Гастон благородным жестом протянул перед собой руку.  -
Я вас понимаю. Вы должны были поставить мне этот вопрос. Отвечаю вам:  я
влюблен, и я ревнив...
   - Ага! - сказал Роллинг.
   - Вам нужны подробности? - вот они: сегодня ночью,  выходя  из  кафе,
где я пил стакан грога, я увидел мадемуазель Монроз. Она мчалась в наем-
ном автомобиле. Лицо ее было ужасно. Вскочить в такси, броситься за  нею
вслед было делом секунды. Она остановила машину  на  улице  Гобеленов  и
вошла в подъезд дома шестьдесят три. (Роллинг моргнул, будто его кольну-
ли.) Вне себя от ревнивых предчувствий, я ходил по  тротуару  мимо  дома
шестьдесят три. - Ровно в четверть пятого мадемуазель Монроз вышла не из
подъезда, как я ожидал, а из ворот в стене парка,  примыкающего  к  дому
шестьдесят три. Ее за плечи придерживал человек с черной бородкой,  оде-
тый в коверкот и серую шляпу. Остальное вы знаете.
   Роллинг опустился на стул (эпохи крестовых походов) и  долго  молчал,
впившись пальцами в резные ручки... Так вот они - недостающие  данные...
Убийца - Гарин. Зоя - сообщница... Преступный план очевиден.  Они  убили
двойника на улице Гобеленов, чтобы впутать в грязную историю  его,  Рол-
линга, и, шантажируя, выманить деньги  на  постройку  аппарата.  Честный
сержант и классический дурак, Гастон, случайно  обнаруживает  преступле-
ние. Все ясно. Нужно действовать решительно и беспощадно.
   Глаза Роллинга зло вспыхнули. Он встал, ногой отпихнул стул.
   - Я звоню в полицию. Вы поедете со мной в Вилль Давре.
   Гастон усмехнулся, большие усы его поползли вкось.
   - Мне кажется, мистер Роллинг, будет благоразумнее не вмешивать поли-
цию в эту историю. Мы обойдемся своими силами.
   - Я желаю арестовать убийцу и его сообщницу и предать негодяев в руки
правосудия. - Роллинг выпрямился, голос его звучал как сталь.
   Гастон сделал неопределенный жест.
   - Так-то оно так... Но у меня есть шесть надежных молодцов,  видавших
виды... Через час в двух автомобилях я мог бы доставить их в Вилль  Дав-
ре... А с полицией, уверяю вас, не стоит связываться...
   Роллинг только фыркнул на это и  взял  с  каминной  полки  телефонную
трубку. Гастон с еще большей быстротой схватил его за руку.
   - Не звоните в полицию.
   - Почему?
   - Потому, что глупее этого ничего нельзя придумать... (Роллинг  опять
потянулся за трубкой.) Вы редкого ума человек, мосье Роллинг, неужели вы
не понимаете, - есть вещи, которые не говорятся прямо... умоляю вас - не
звонить... Фу, черт!.. Да потому, что после этого звонка мы с  вами  оба
попадем на гильотину... (Роллинг в бешенстве толкнул его в грудь и  выр-
вал трубку. Гастон живо оглянулся и в самое ухо Роллинга прошептал.)  По
вашему указанию мадемуазель Зоя поручила мне отправить облегченной  ско-
ростью к Аврааму одного русского инженера на улице Гобеленов, шестьдесят
три. Этой ночью поручение исполнено. Сейчас нужно десять тысяч франков -
в виде аванса моим малюткам. Деньги у вас с собой?..
   Через четверть часа на улицу Сены подъехала дорожная машина с  подня-
тым верхом. Роллинг стремительно вскочил в нее. Покуда машина делала  на
узкой улице поворот, из-за выступа дома вышел Шельга и прицепился к  ав-
томобилю, к задней части кузова.
   Машина пошла по набережной. На Марсовом поле, в том месте, где неког-
да Робеспьер, с колосьями в руке, клялся перед  жертвенником  Верховного
Существа заставить человечество подписать великий колдоговор  на  вечный
мир и вечную справедливость, - теперь возвышалась Эйфелева башня; два  с
половиной миллиона электрических  свечей  мигали  и  подмигивали  на  ее
стальных переплетах, разбегались стрелами, очерчивали рисунки  и  писали
над Парижем всю ночь: "Покупайте практичные и дешевые автомобили  госпо-
дина Ситроена..."
   Ночь была сыроватая и теплая. За открытым окном, от  низкого  потолка
до самого пола, невидимые листья принимались  шелестеть  и  затихали.  В
комнате - во втором этаже гостиницы "Черный Дрозд" - было темно и  тихо.
Влажный аромат парка смешивался с запахом духов. Ими был пропитан ветхий
штоф на стенах, истертые ковры и огромная деревянная кровать, приютившая
за долгие годы вереницы любовников. Это было доброе старое место для лю-
бовного уединения. Деревья шелестели за окном, ветерок доносил из  парка
запах земли и грусти, теплая кровать убаюкивала короткое счастье  любов-
ников. Рассказывают даже, что в этой комнате Беранже сочинял свои песен-
ки. Времена изменились, конечно. Торопливым любовникам,  выскочившим  на
часок из кипящего Парижа, ослепленным огненными воплями Эйфелевой башни,
было не до шелеста листьев, не до любви. Нельзя же, в самом деле, в наши
дни мечтательно гулять по бульвару, засунув в жилетный карман томик Мюс-
се. Нынче - все на скорости, все на бензине.  "Алло,  малютка,  в  нашем
распоряжении час двадцать минут! Нужно успеть в кино, скушать обед и по-
лежать в кровати. Ничего не поделаешь, Ми-Ми, это - цивилизация".
   Все же ночь за окном в гостинице "Черный Дрозд", темные  кущи  лип  и
нежные трещотки древесных лягушек не принимали участия в общем ходе  ев-
ропейской цивилизации. Было очень тихо и очень покойно. В комнате скрип-
нула дверь, послышались шаги по ковру. Неясное очертание человека  оста-
новилось посреди комнаты. Он сказал негромко (по-русски):
   - Нужно решаться. Через тридцать - сорок минут подадут машину. Что же
- да или нет?
   На кровати пошевелились, но не ответили. Он подошел ближе:
   - Зоя, будьте же благоразумны.
   В ответ невесело засмеялись. Гарин нагнулся к лицу  Зои,  всмотрелся,
сел в ногах на постель.
   - Вчерашнее приключение мы зачеркнем. Началось оно несколько  необыч-
но, кончилось в этой постели, - вы находите, что банально? Согласен. За-
черкнуто. Слушайте, я не хочу никакой другой женщины, кроме вас,  -  что
поделаешь?
   - Пошло и глупо, - сказала Зоя.
   - Совершенно с вами согласен. Я пошляк, законченный, первобытный. Се-
годня я думал: ба, вот для чего нужны деньги, власть, слава, -  обладать
вами. Дальше, когда вы проснулись, я вам доложил мою точку зрения: расс-
таваться с вами я не хочу и не расстанусь.
   - Ого! - сказала Зоя.
   - "Ого" - ровно ничего не говорит. Я понимаю, - вы, как женщина умная
и самолюбивая, ужасно возмущены, что вас принуждают. Что ж поделаешь! Мы
связаны кровью. Если вы уйдете к Роллингу, я буду бороться. А так как  я
пошляк, то отправлю на гильотину и Роллинга, и вас, и себя.
   - Вы это уже говорили, - повторяетесь.
   - Разве вас это не убеждает?
   - Что вы предлагаете мне взамен Роллинга? Я женщина дорогая.
   - Оливиновый пояс.
   - Что?
   - Оливиновый пояс. Гм! Объяснять это очень  сложно.  Нужен  свободный
вечер и книги под руками. Через двадцать минут мы должны ехать. Оливино-
вый пояс - это власть над миром. Я найму вашего Роллинга в  швейцары,  -
вот что такое Оливиновый пояс. Он будет в моих руках через два года.  Вы
станете не просто богатой женщиной, вернее - самой богатой на свете. Это
скучно. Но - власть! Упоение небывалой на земле  властью.  Средства  для
этого у нас совершеннее, чем у Чингисхана. Вы хотите божеских  почестей?
Мы прикажем построить вам храмы на всех пяти материках и ваше  изображе-
ние увенчивать виноградом.
   - Какое мещанство!
   - Я не шучу сейчас. Захотите, и будете наместницей бога или черта,  -
что вам больше по вкусу. Вам придет желание уничтожать людей, - иногда в
этом бывает потребность, - ваша власть надо  всем  человечеством.  Такая
женщина, как вы, Зоя, найдет применение сказочным сокровищам Оливинового
пояса. Я предлагаю выгодную партию. Два  года  борьбы  -  и  я  проникну
сквозь Оливиновый пояс. Вы не верите?..
   Помолчав, Зоя проговорила тихо:
   - Почему я одна должна рисковать. Будьте смелы и вы.
   Гарин, казалось, силился в темноте увидеть ее глаза,  затем  -  почти
печально, почти нежно - сказал:
   - Если нет, тогда уйдите. Я не буду вас преследовать. Решайте  добро-
вольно.
   Зоя коротко вздохнула. Села на постели, подняла руки, оправляя волосы
(это было хорошим знаком).
   - В будущем - Оливиновый пояс. А сейчас что у вас?  -  спросила  она,
держа в зубах шпильки.
   - Сейчас - мой аппарат и угольные пирамидки. Вставайте. Идемте в  мою
комнату, я покажу аппарат.
   - Не много. Хорошо, я посмотрю. Идемте.
   В комнате Гарина окно с балконной решеткой было закрыто и занавешено.
У стены стояли два чемодана. (Он жил в "Черном Дрозде" уже больше  неде-
ли.) Гарин запер дверь на ключ. Зоя села, облокотилась,  заслонила  лицо
от света потолочной лампы. Ее дождевое шелковое пальто  травяного  цвета
было помято, волосы небрежно прибраны, лицо утомленное, - такой она была
еще привлекательнее. Гарин, раскрывая чемодан, посматривал на нее  обве-
денными синевой блестящими глазами.
   - Вот мой аппарат, - сказал он, ставя на стол два металлических  ящи-
ка: один - узкий, в виде отрезка трубы, другой -  плоский,  двенадцатиг-
ранный - втрое большего диаметра.
   Он составил оба ящика, скрепил их анкерными болтами. Трубку  направил
отверстием к каменной решетке, у двенадцатигранного кожуха откинул  сфе-
рическую крышку. Внутри кожуха стояло на ребре бронзовое кольцо  с  две-
надцатью фарфоровыми чашечками.
   - Это - модель, - сказал он, вынимая из второго чемодана ящик с пира-
мидками, - она не выдержит и часа работы. Аппарат нужно строить из чрез-
вычайно стойких материалов, в десять раз солиднее. Но он вышел бы  слиш-
ком тяжелым, а мне приходится все время передвигаться. (Он вложил в  ча-
шечки кольца двенадцать пирамидок.) Снаружи вы ничего не  увидите  и  не
поймете. Вот чертеж, продольный разрез аппарата. - Он наклонился над Зо-
иным креслом (вдохнул запах ее волос), развернул чертежик размером в по-
ловину листа писчей бумаги. - Вы хотели, Зоя, чтобы я также рискнул всем
в нашей игре... Смотрите сюда... Это основная схема...
   Это просто, как дважды два. Чистая случайность, что это до сих пор не
было построено. Весь секрет в гиперболическом зеркале (А),  напоминающем
формой зеркало обыкновенного прожектора, и в кусочке шамонита (В),  сде-
ланном также в виде гиперболической сферы. Закон гиперболических  зеркал
таков...
   Лучи света, падая на внутреннюю поверхность гиперболического зеркала,
сходятся все в одной точке, в фокусе гиперболы. Это известно. Теперь вот
что неизвестно: я помещаю в фокусе гиперболического зеркала  вторую  ги-
перболу (очерченную, так сказать, навыворот) - гиперболоид вращения, вы-
точенный из тугоплавкого, идеально  полирующегося  минерала  -  шамонита
(В), - залежи его на севере России неисчерпаемы. Что же получается с лу-
чами?
   Лучи, собираясь в фокусе зеркала (А), падают на поверхность  гипербо-
лоида (В) и отражаются от него математически параллельно, - иными слова-
ми, гиперболоид (В) концентрирует все лучи в один луч,  или  в  "лучевой
шнур" любой толщины.  Переставляя  микрометрическим  винтом  гиперболоид
(В), я по желанию увеличиваю или уменьшаю толщину "лучевого шнура".  По-
теря его энергии при прохождении через воздух ничтожна. При этом я  могу
довести его (практически) до толщины иглы.
   При этих словах Зоя поднялась, хрустнула пальцами и снова села,  обх-
ватила колено.
   - Во время первых опытов я брал источником  света  несколько  обычных
стеариновых свечей. Путем установки гиперболоида (В) я доводил  "лучевой
шнур" до толщины вязальной спицы и легко разрезывал им  дюймовую  доску.
Тогда же я понял, что вся задача - в нахождении компактных и чрезвычайно
могучих источников лучевой энергии. За три года работы,  стоившей  жизни
двоим моим помощникам, была создана вот эта угольная пирамидка.  Энергия
пирамидок настолько уже велика, что, помещенные в аппарат, - как вы  ви-
дите, - и зажженные (горят около пяти минут), они дают  "лучевой  шнур",
способный в несколько секунд разрезать железнодорожный мост... Вы предс-
тавляете, какие открываются возможности? В природе не существует ничего,
что бы могло сопротивляться силе "лучевого шнура"...  Здания,  крепости,
дредноуты, воздушные корабли, скалы, горы, кора земли  -  все  пронижет,
разрушит, разрежет мой луч...
   Гарин внезапно оборвал и поднял голову, прислушиваясь. За окном  шур-
шал и скрипел гравий, замирая работали моторы. Он прыгнул к окну и прос-
кользнул за портьеру. Зоя глядела, как за пыльным малиновым бархатом не-
подвижно стояло очертание Гарина, затем оно содрогнулось. Он выскользнул
из-за портьеры.
   - Три машины и восемь человек, - сказал он шепотом, -  это  за  нами.
Кажется - автомобиль Роллинга. В гостинице только мы и привратница.  (Он
живо вынул из ночного столика револьвер и сунул в карман  пиджака.)  Ме-
ня-то уж, во всяком случае, не выпустят живым... - Он весело вдруг поче-
сал сбоку носа. - Ну, Зоя, решайте: да или нет? Другой такой  минуты  не
выберешь.
   - Вы с ума сошли, - лицо Зои вспыхнуло, помолодело, - спасайтесь!..
   Гарин только вскинул бородкой.
   - Восемь человек, вздор, вздор! - Он приподнял аппарат и повернул его
дулом к двери. Хлопнул себя по карману. Лицо его внезапно осунулось.
   - Спички, - прошептал он, - нет спичек...
   Быть может, он сказал это нарочно, чтобы испытать Зою. Быть может,  и
вправду в кармане не оказалось спичек, - от них зависела жизнь. Он  гля-
дел на Зою, как животное, ожидая смерти. Она,  будто  во  сне,  сняла  с
кресла сумочку, вынула коробку восковых спичек.  Протянула  медленно,  с
трудом. Беря, он ощутил пальцами ее ледяную узкую руку.
   Внизу по винтовой лестнице поднимались шаги, поскрипывая осторожно.
   Несколько человек остановились за дверью. Было слышно их дыхание. Га-
рин громко спросил по-французски:
   - Кто там?
   - Телеграмма, - ответил грубый голос, - отворите!..
   Зоя молча схватила Гарина за плечи, затрясла головой. Он увлек  ее  в
угол комнаты, силой посадил на ковер. Сейчас  же  вернулся  к  аппарату,
крикнул:
   - Подсуньте телеграмму под дверь.
   - Когда говорят - отворите, нужно отворять, - зарычал тот же голос.
   Другой, осторожный, спросил:
   - Женщина у вас?
   - Да, у меня.
   - Выдайте ее, вас оставим в покое.
   - Предупреждаю, - свирепо проговорил Гарин, - если вы не уберетесь  к
черту, через минуту ни один из вас не останется в живых...
   - О-ля-ля!.. О-хо-хо!.. Гы-гы!.. - завыли, заржали голоса, и на дверь
навалились, завертелась фарфоровая ручка,  посыпались  с  косяков  куски
штукатурки. Зоя не сводила глаз с лица Гарина. Он был  бледен,  движения
быстры и уверенны. Присев на корточки, он прикручивал в аппарате  микро-
метрический винт. Вынул несколько спичек и положил на стол рядом  с  ко-
робкой. Взял револьвер и выпрямился, ожидая. Дверь затрещала.  Вдруг  от
удара посыпалось оконное стекло, колыхнулась портьера. Гарин  сейчас  же
выстрелил в окно. Присел, чиркнул спичкой, сунул ее в аппарат и  захлоп-
нул сферическую крышку.
   Прошла всего секунда тишины после его выстрела. И сейчас же  началась
атака одновременно на дверь и на окно. В дверь стали бить  чем-то  тяже-
лым, от филенок полетели щепы. Портьера на окне завилась и упала  вместе
с карнизом.
   - Гастон! - вскрикнула Зоя. Через железную решетку  окна  лез  Утиный
Нос, держа во рту нож-наваху. Дверь еще держалась. Гарин, белый как  бу-
мага, прикручивал микрометрический винт, в левой  руке  его  плясал  ре-
вольвер. В аппарате билось, гудело пламя. Кружочек света на стене  (про-
тив дула аппарата) уменьшался, - задымились обои. Гастон, косясь на  ре-
вольвер, двигался вдоль стены, весь подбирался  перед  прыжком.  Нож  он
держал уже в руке, по-испански - лезвием к себе. Кружочек света стал ос-
лепительной точкой. В разбитые филенки двери лезли усатые морды... Гарин
схватил обеими руками аппарат и дулом направил его на Утиного Носа...
   Зоя увидела: Гастон разинул рот, не то чтобы крикнуть,  не  то  чтобы
заглотнуть воздух... Дымная полоса прошла поперек его груди, руки подня-
лись было и упали. Он опрокинулся на ковер. Голова его вместе с плечами,
точно кусок хлеба, отвалилась от нижней части туловища.
   Гарин повернул аппарат к двери. По пути "лучевой шнур" разрезал  про-
вод, - лампочка под потолком погасла. Ослепительный, тонкий, прямой, как
игла, луч из дула аппарата чиркнул поверх двери,  -  посыпались  осколки
дерева. Скользнул ниже. Раздался короткий вопль, будто раздавили  кошку.
В темноте Кто-то шарахнулся. Мягко упало тело. Луч  танцевал  на  высоте
двух футов от пола. Послышался запах горящего мяса. И вдруг стало  тихо,
только гудело пламя в аппарате.
   Гарин покашлял, сказал плохо повинующимся, хрипловатым голосом:
   - Кончено со всеми.
   За разбитым окном ветерок налетел на невидимые липы, они  зашелестели
по-ночному - сонно. Из темноты, снизу,  где  неподвижно  стояли  машины,
крикнули по-русски.
   - Петр Петрович, вы живы? - Гарин появился в окне. - Осторожнее,  это
я, Шельга. Помните наш уговор? У меня автомобиль Роллинга. Надо  бежать.
Спасайте аппарат. Я жду...
   Вечером, как обычно по воскресеньям, профессор Рейхер играл в шахматы
у себя, на четвертом этаже, на открытом небольшом балконе. Партнером был
Генрих Вольф, его любимый ученик. Они курили, уставясь в шахматную  дос-
ку. Вечерняя заря давно погасла в конце длинной улицы. Черный воздух был
душен. Не шевелился плющ, обвивавший выступы веранды. Внизу, под звезда-
ми, лежала пустынная асфальтовая площадь.
   Покряхтывая, посапывая, профессор разрешал ход. Поднял плотную руку с
желтоватыми ногтями, но не дотронулся до фигуры. Вынул  изо  рта  окурок
сигары.
   - Да. Нужно подумать.
   - Пожалуйста, - ответил Генрих. Его красивое  лицо  с  широким  лбом,
резко очерченным подбородком, коротким прямым носом выражало покой могу-
чей машины. У профессора было больше темперамента (старое поколение),  -
стального цвета борода растрепалась, на морщинистом лбу  лежали  красные
пятна.
   Высокая лампа под широким цветным абажуром  освещала  их  лица.  Нес-
колько чахлых зелененьких существ кружились у лампочки, сидели  на  све-
жепроглаженной скатерти, топорща усики, глядя точечками глаз  и,  должно
быть, не понимая, что имеют честь присутствовать при том, как  два  бога
тешатся игрою небожителей. В комнате часы пробили десять.
   Фрау Рейхер, мать профессора, чистенькая старушка, сидела неподвижно.
Читать и вязать она уже не могла при искусственном свете. Вдали,  где  в
черной ночи горели окна высокого дома, угадывались огромные пространства
каменного Берлина. Если бы не сын за шахматной  доской,  не  тихий  свет
абажура, не зелененькие существа на скатерти, ужас,  давно  прилегший  в
душе, поднялся бы опять, как много раз в эти годы и  высушил  бескровное
личико фрау Рейхер. Это был ужас перед надвигающимися на город, на  этот
балкон миллионами. Их звали не Фрицы, Иоганны, Генрихи, Отто,  а  масса.
Один, как один, - плохо выбритые, в бумажных манишках,  покрытые  желез-
ной, свинцовой пылью, - они по временам заполняли улицы. Они многого хо-
тели, выпячивая тяжелые челюсти.
   Фрау Рейхер вспомнила блаженное время, когда ее жених,  Отто  Рейхер,
вернулся из-под Седана победителем французского императора. Он весь про-
пах солдатской кожей, был бородат и громогласен. Она  встретила  его  за
городом. На ней было голубое платьице, и ленты, и цветы. Германия летела
к победам, к счастью вместе с веселой бородой Отто, вместе с гордостью и
надеждами. Скоро весь мир будет завоеван...
   Прошла жизнь фрау Рейхер. И настала и прошла  вторая  война.  Кое-как
вытащили ноги из болота, где гнили миллионы человеческих трупов. И вот -
появились массы. Взгляни любому под каскетку в глаза.  Это  не  немецкие
глаза. Их выражение упрямо, невесело, непостижимо. К их глазам нет  дос-
тупа. Фрау Рейхер охватывал ужас.
   На веранде появился Алексей Семенович Хлынов. Он  был  по-воскресному
одет в чистенький серый костюм.
   Хлынов поклонился фрау Рейхер, пожелал ей доброго вечера и сел  рядом
с профессором, который добродушно сморщился и с юмором подмигнул шахмат-
ной доске. На столе лежали журналы и иностранные газеты. Профессор,  как
и всякий интеллигентный человек в Германии,  был  беден.  Его  гостепри-
имство ограничивалось мягким светом лампы на свежевыглаженной  скатерти,
предложенной сигарой в двадцать пфеннигов и беседой, стоившей,  пожалуй,
дороже ужина с шампанским и прочими излишествами.
   В будни от семи утра до семи вечера профессор бывал молчалив, деловит
и суров. По воскресеньям он "охотно отправлялся с друзьями на прогулку в
страну фантазии". Он любил поговорить "от одного до другого конца  сига-
ры".
   - Да, надо подумать, - опять сказал профессор, закутываясь дымом.
   - Пожалуйста, - холодно-вежливо ответил Вольф.
   Хлынов развернул парижскую "Л'Энтрансижан" и на первой  странице  под
заголовком "Таинственное преступление  в  Билль  Давре"  увидел  снимок,
изображающий семерых людей, разрезанных на куски "На куски так  на  кус-
ки", - подумал Хлынов. Но то, что он прочел, заставило его задуматься:
   "... Нужно предполагать, что преступление  совершено  каким-то  неиз-
вестным до сих пор орудием, либо раскаленной проволокой,  либо  тепловым
лучом огромного напряжения.  Нам  удалось  установить  национальность  и
внешний вид преступника: это, как и надо было ожидать, - русский (следо-
вало описание наружности, данное хозяйкой гостиницы). В ночь  преступле-
ния с ним была женщина. Но дальше все загадочно. Быть  может,  несколько
приподнимет завесу кровавая находка в лесу Фонтенебло. Там,  в  тридцати
метрах от дороги, найден в бесчувственном состоянии неизвестный. На теле
его оказались четыре огнестрельных раны. Документы и все,  устанавливаю-
щее его личность, похищено. Повидимому, жертва была сброшена с автомоби-
ля. Привести в сознание его до сих пор еще не удалось..."
   - Шах! - воскликнул профессор, взмахивая взятым конем. - Шах  и  мат!
Вольф, вы разбиты, вы оккупированы, вы на коленях, шестьдесят шесть  лет
вы платите репарации. Таков закон высокой империалистической политики.
   - Реванш? - спросил Вольф.
   - О нет, мы будем наслаждаться всеми преимуществами победителя.
   Профессор потрепал Хлынова по колену.
   - Что вы такое вычитали в газетке, мой юный и непримиримый большевик?
Семь разрезанных французов? Что поделаешь, - победители всегда склонны к
излишествам. История стремится к равновесию. Пессимизм - вот что притас-
кивают победители к себе в дом вместе с награбленным. Они начинают слиш-
ком жирно есть. Желудок их не справляется с  жирами  и  отравляет  кровь
отвратительными ядами. Они режут людей на куски, вешаются на  подтяжках,
кидаются с мостов. У них пропадает любовь к жизни. Оптимизм  -  вот  что
остается у побежденных взамен награбленного. Великолепное свойство чело-
веческой воли - верить, что все к лучшему в этом лучшем из миров. Песси-
мизм должен быть выдернут с корешками. Угрюмая и кровавая мистика Восто-
ка, безнадежная печаль эллинской цивилизации, разнузданные страсти  Рима
среди дымящихся развалин городов, изуверство средних веков,  каждый  год
ожидающих конца мира и Страшного суда, и наш век, строящий картонные до-
мики благополучия и глотающий нестерпимую чушь кинематографа, - на каком
основании, я спрашиваю, построена эта чахлая психика царя природы? Осно-
вание - пессимизм... Проклятый пессимизм... Я читал вашего  Ленина,  мой
дорогой... Это великий оптимист. Я его уважаю...
   - Вы сегодня в превосходном настроении, профессор,  -  мрачно  сказал
Вольф.
   - Вы знаете почему? - Профессор откинулся на плетеном кресле,  подбо-
родок его собрался морщинами, глаза весело, молодо  посматривали  из-под
бровей. - Я сделал  прелюбопытнейшее  открытие...  Я  получил  некоторые
сводки, и сопоставил некоторые данные,  и  неожиданно  пришел  к  удиви-
тельному заключению... Если бы германское правительство не  было  шайкой
авантюристов, если бы я был уверен, что мое открытие не попадет  в  руки
жуликам и грабителям, - я бы, пожалуй, опубликовал его... Но нет,  лучше
молчать...
   - С нами-то, надеюсь, вы можете поделиться, - сказал Вольф.
   Профессор лукаво подмигнул ему:
   - Что бы вы, например, сказали, мой друг, если бы я предложил честно-
му германскому правительству... вы слышите, - я подчеркиваю: "честному",
в это я вкладываю особенный смысл... - предложил бы любые запасы золота?
   - Откуда? - спросил Вольф.
   - Из земли, конечно...
   - Где эта земля?
   - Безразлично. Любая точка земного шара... Хотя бы в центре  Берлина.
Но я не предложу. Я не верю, чтобы золото обогатило вас, меня, всех Фри-
цев, Михелей... Пожалуй, мы станем еще бедней... Один только человек,  -
он обернул к Хлынову седовласую львиную голову, -  ваш  соотечественник,
предложил сделать настоящее употребление из золота... Вы понимаете?
   Хлынов усмехнулся, кивнул.
   - Профессор, я привык слушать вас серьезно, - сказал Вольф.
   - Я постараюсь быть серьезным. Вот у них в Москве зимние морозы дохо-
дят до тридцати градусов ниже нуля, вода, выплеснутая с третьего  этажа,
падает на тротуар шариками льда. Земля  носится  в  межпланетном  прост-
ранстве десять - пятнадцать миллиардов лет. Должна была  она  остыть  за
этот срок, черт возьми? Я утверждаю - земля давным-давно остыла,  отдала
лучеиспусканием все свое тепло межпланетному пространству. Вы  спросите:
а вулканы, расплавленная лава, горячие  гейзеры?  Между  твердой,  слабо
нагреваемой солнцем земной корой и  всей  массой  земли  находится  пояс
расплавленных металлов, так называемый Оливиновый пояс. Он происходит от
непрерывного атомного распада основной массы земли. Эта  основная  масса
представляет шар температуры межпланетного пространства, то есть  в  нем
двести семьдесят три градуса ниже нуля. Продукты  распада  -  Оливиновый
пояс - не что иное, как находящиеся в жидком состоянии металлы:  оливин,
ртуть и золото. И нахождение их, по многим данным, не  так  глубоко:  от
пятнадцати до трех тысяч метров глубины. Можно в центре Берлина  пробить
шахту; и расплавленное золото само хлынет, как нефть, из глубины  Оливи-
нового пояса...
   - Логично, заманчиво, но  невероятно,  -  после  молчания  проговорил
Вольф. - Пробить современными орудиями шахту такой глубины  -  невозмож-
но...
   Хлынов положил руку на развернутый лист "Л'Энтрансижан".
   - Профессор, этот снимок напомнил мне разговор на аэроплане, когда  я
летел в Берлин. Задача  пробраться  к  распадающимся  элементам  земного
центра не так уже невероятна.
   - Какое это имеет отношение к разрезанным французам? -  спросил  про-
фессор, опять раскуривая сигару.
   - Убийство в Вилль Давре совершено тепловым лучом.
   При этих словах Вольф придвинулся к столу, холодное лицо его насторо-
жилось.
   - Ах, опять эти лучи, - профессор сморщился, как от кислого, - вздор,
блеф, утка, запускаемая английским военным министерством.
   - Аппарат построен русским, я знаю этого человека, - сказал Хлынов, -
это талантливый изобретатель и крупный преступник.
   Хлынов рассказал все, что знал об инженере Гарине: об его  работах  в
Политехническом институте, о  преступлении  на  Крестовском  острове,  о
странных находках в подвале дачи, о вызове Шельги в Париж и о том,  что,
видимо, сейчас идет бешеная охота за аппаратом Гарина.
   - Свидетельство налицо, - Хлынов указал на фотографию, -  это  работа
Гарина.
   Вольф хмуро рассматривал снимок. Профессор проговорил рассеянно:
   - Вы полагаете, что при помощи тепловых лучей можно бурить землю? Хо-
тя... при трехтысячной температуре расплавятся и глины и гранит.  Очень,
очень любопытно... А нельзя ли куда-нибудь телеграфировать этому Гарину?
Гм... Если соединить бурение с  искусственным  охлаждением  и  поставить
электрические элеваторы для отчерпывания породы, можно пробраться глубо-
ко... Друг мой, вы меня чертовски заинтересовали...
   До второго часа ночи, сверх обыкновения, профессор ходил по  веранде,
дымил сигарой и развивал планы, один удивительнее другого.
   Обычно Вольф, уходя от профессора, прощался с Хлыновым на площади. На
этот раз он пошел рядом с ним, постукивая тростью,  опустив  нахмуренное
лицо.
   - Ваше мнение таково, что инженер Гарин скрылся  вместе  с  аппаратом
после истории в Вилль Давре? - спросил он.
   - Да.
   - А эта "кровавая находка в лесу Фонтенебло" не может оказаться Гари-
ным?
   - Вы хотите сказать, что Шельга захватил аппарат?..
   - Вот именно...
   - Мне это не приходило в голову... Да, это было бы очень неплохо.
   - Я думаю, - подняв голову, насмешливо сказал Вольф.
   Хлынов быстро взглянул на собеседника. Оба остановились. Издалека фо-
нарь освещал лицо Вольфа, - злую усмешку, холодные глаза, упрямый подбо-
родок. Хлынов сказал:
   - Во всяком случае, все это только догадки, нам пока еще незачем ссо-
риться.
   - Я понимаю, понимаю.
   - Вольф, я с вами не хитрю, но говорю твердо, - необходимо, чтобы ап-
парат Гарина оказался в СССР. Одним этим желанием я создаю в вас  врага.
Честное слово, дорогой Вольф, у вас очень смутные понятия, что вредно  и
что полезно для вашей родины.
   - Вы стараетесь меня оскорбить?
   - Фу-ты, черт! Хотя - правда. - Хлынов чисто пороссийски,  что  сразу
отметил Вольф, двинул шляпу на сторону, почесал за ухом. - Да разве пос-
ле того, как мы перебили друг у друга миллионов семь человек, можно  еще
обижаться на слова?.. Вы - немец от головы до ног, бронированная пехота,
производитель машин, у вас и нервы, я думаю, другого состава.  Слушайте,
Вольф, попади в руки таким, как вы, аппарат Гарина, чего  вы  только  не
натворите...
   - Германия никогда не примирится с унижением.
   Они подошли к дому, где в первом этаже Хлынов снимал  комнату.  Молча
простились. Хлынов ушел в ворота. Вольф стоял, медленно катая между  зу-
бами погасшую сигару. Вдруг окно в первом этаже распахнулось,  и  Хлынов
взволнованно высунулся:
   - А... Вы еще здесь?.. Слава богу. Вольф, телеграмма  из  Парижа,  от
Шельги... Слушайте: "Преступник ушел. Я ранен, встану  не  скоро.  Опас-
ность величайшая, неизмеримая грозит миру. Необходим ваш приезд".
   - Я еду с вами, - сказал Вольф.
   На белой колеблющейся шторе бегали тени от листвы. Неумолкаемое  жур-
чание слышалось за шторой. Это на газоне больничного сада из  переносных
труб распылялась вода среди радуг, стекала каплями с листьев платана пе-
ред окном.
   Шельга дремал в белой высокой комнате, освещенной сквозь штору.
   Издалека доносился шум Парижа. Близкими были звуки - шорох  деревьев,
голоса птиц и однообразный плеск воды.
   Неподалеку крякал автомобиль или раздавались шаги по коридору. Шельга
быстро открывал глаза, остро, тревожно глядел на дверь. Пошевелиться  он
не мог. Обе руки его были окованы гипсом, грудь  и  голова  забинтованы.
Для защиты - одни глаза. И снова сладкие звуки из сада навевали сон.
   Разбудила сестра-кармелитка, [3] вся в белом, осторожно полными рука-
ми понесла к губам Шельги фарфоровый соусничек с чаем. Когда  ушла,  ос-
тался запах лаванды.
   Между сном и тревогой проходил день. Это были седьмые сутки после то-
го, как Шельгу, без чувств, окровавленного, подняли в лесу Фонтенебло.
   Его уже два раза допрашивал следователь. Шельга дал следующие показа-
ния:
   - В двенадцатом часу ночи на меня напали двое. Я защищался тростью  и
кулаками. Получил четыре пули, больше ничего не помню.
   - Вы хорошо рассмотрели лица нападавших?
   - Их лица - вся нижняя часть - были закрыты платками.
   - Вы защищались также и тростью?
   - Просто это был сучок, - я его подобрал в лесу.
   - Зачем в такой поздний час вы попали в лес Фонтенебло?
   - Гулял, осматривал дворец, пошел обратно лесом, заблудился.
   - Чем вы объясните то обстоятельство, что вблизи места  покушения  на
вас обнаружены свежие следы автомобиля?
   - Значит, преступники приехали на автомобиле.
   - Чтобы ограбить вас? Или чтобы убить?
   - Ни то, ни другое, я думаю. Меня никто не  знает  в  Париже.  В  по-
сольстве я не служу. Политической миссии не выполняю. Денег с собой нем-
ного.
   - Стало быть, преступники ожидали не вас, когда стояли у двойного ду-
ба, на поляне, где один курил, другой потерял запонку с ценной  жемчужи-
ной?
   - По всей вероятности, это были светские молодые люди,  проигравшиеся
на скачках или в казино. Они искали случая поправить дела. В лесу Фонте-
небло мог попасться человек, набитый тысячефранковыми билетами.
   На втором допросе, когда следователь  предъявил  копию  телеграммы  в
Берлин Хлынову (переданную следователю сестрой-кармелиткой), Шельга  от-
ветил:
   - Это шифр. Дело касается поимки серьезного преступника,  ускользнув-
шего из России.
   - Вы могли бы говорить со мною более откровенно?
   - Нет. Это не моя тайна.
   На вопросы Шельга отвечал точно и ясно, глядел в глаза честно и  даже
глуповато. Следователю оставалось только поверить в его искренность.
   Но опасность не миновала. Опасностью были  пропитаны  столбцы  газет,
полные подробностями "кошмарного дела в Билль Давре", опасность была  за
дверью, за белой шторой, колеблемой ветром, в фарфоровом соусничке, под-
носимом к губам полными руками сестры-кермелитки.
   Спасение в одном: как можно скорее снять гипс  и  повязки.  И  Шельга
весь застыл, без движения, в полудремоте.
   ...В полудремоте ему вспомнилось:
   Фонари потушены. Автомобиль замедлил ход... В окошко машины высунулся
Гарин и - громким шепотом:
   - Шельга, сворачивайте. Сейчас будет поляна. Там...
   Грузно тряхнувшись на шоссейной канаве, автомобиль прошел  между  де-
ревьями, повернулся и стал.
   Под звездами лежала извилистая полянка. Смутно в тени  деревьев  гро-
моздились скалы.
   Мотор выключен. Остро запахло травой. Сонно плескался ручей, над  ним
вился туманчик, уходя неясным полотнищем в глубь поляны.
   Гарин выпрыгнул на мокрую траву. Протянул руку. Из  автомобиля  вышла
Зоя Монроз в глубоко надвинутой шапочке, подняла голову к звездам. Пере-
дернула плечами.
   - Ну, вылезайте же, - резко сказал Гарин.
   Тогда из автомобиля, головой вперед, вылез Роллинг. Из-под  тени  ко-
телка его блестели золотые зубы.
   Плескалась, бормотала вода в камнях. Роллинг вытащил из кармана руку,
стиснутую, видимо, уже давно в кулак, и заговорил глуховатым голосом:
   - Если здесь готовится смертный приговор, я протестую. Во имя  права.
Во имя человечности... Я протестую как американец... Как христианин... Я
предлагаю любой выкуп за жизнь.
   Зоя стояла спиной к нему. Гарин проговорил брезгливо:
   - Убить вас я мог бы и там...
   - Выкуп? - быстро спросил Роллинг.
   - Нет.
   - Участие в ваших... - Роллинг мотнул  щеками,  -  в  ваших  странных
предприятиях?
   - Да. Вы должны это помнить...  На  бульваре  Мальзерб...  Я  говорил
вам...
   - Хорошо, - ответил Роллинг, - завтра я вас приму... Я должен  проду-
мать заново ваши предложения.
   Зоя сказала негромко:
   - Роллинг, не говорите глупостей.
   - Мадемуазель! - Роллинг подскочил, котелок съехал ему на нос, -  ма-
демуазель... Ваше поведение неслыханно... Предательство... Разврат...
   Так же тихо Зоя ответила:
   - Ну вас к черту! Говорите с Гариным.
   Тогда Роллинг и Гарин отошли к двойному дубу. Там  вспыхнул  электри-
ческий фонарик. Нагнулись  две  головы.  Несколько  секунд  было  слышно
только, как плескался ручей в камнях.
   - ...Но нас не трое, нас четверо... здесь есть свидетель,  -  долетел
до Шельги резкий голос Роллинга.
   - Кто здесь, кто здесь?  -  сотрясаясь,  сквозь  дремоту  пробормотал
Шельга. Зрачки его расширились во весь глаз.
   Перед ним на белом стульчике, - со шляпой на коленях, - сидел Хлынов.
   - Не предугадал хода... Думать времени не  было,  -  рассказывал  ему
Шельга, - сыграл такого дурака, что - ну.
   - Ваша ошибка в том, что вы взяли в  автомобиль  Роллинга,  -  сказал
Хлынов.
   - Какой черт я взял... Когда в гостинице  началась  пальба  и  резня,
Роллинг сидел, как крыса, в автомобиле, - ощетинился двумя кольтами.  Со
мною оружия не было. Я влез на балкон и видел, как Гарин  расправился  с
бандитами... Сообщил об этом Роллингу... Он  струсил,  зашипел,  наотрез
отказался выходить из машины... Потом он пытался стрелять в Зою  Монроз.
Но мы с Гариным свернули ему руки...  Долго  возиться  было  некогда,  я
вскочил за руль - и ходу...
   - Когда вы были уже на полянке и они совещались около  дуба,  неужели
вы не поняли?..
   - Понял, что мое дело - ящик. А что было делать? Бежать? Ну,  знаете,
я все-таки спортсмен... К тому же у меня и план был весь разработан... В
кармане фальшивый паспорт для Гарина, с десятью визами... Аппарат его, -
рукой взять, - в автомобиле... При таких обстоятельствах мог я  о  шкуре
своей очень-то думать?..
   - Ну, хорошо... Они сговорились...
   - Роллинг подписал какую-то бумажку там, под деревом, - я хорошо  ви-
дел. После этого - слышу - он сказал  насчет  четвертого  свидетеля,  то
есть меня. Я вполголоса говорю Зое: "Слушайте-ка, давеча мы проехали ми-
мо полисмена, он заметил номер машины. Если меня сейчас убьют, к утру вы
все трое будете в стальных наручниках". Знаете, что  она  мне  ответила?
Вот женщина!.. Через плечо, не глядя:
   "Хорошо, я приму это к сведению". А до чего красива!..  Бесовка!  Ну,
ладно. Гарин и Роллинг вернулись к машине. Я - как ни в чем не бывало...
Первая села Зоя. Высунулась и что-то проговорила по-английски.  Гарин  -
мне:
   "Товарищ Шельга, теперь - валяйте: полный ход по шоссе на  запад".  Я
присел перед радиатором... Вот где моя ошибка. У них только и  была  эта
одна минута...
   - Когда машина на ходу, они бы со  мной  ничего  не  сделали,  побоя-
лись... Хорошо, - завожу машину... Вдруг, в темя, в мозг - будто дом  на
голову рухнул, хряснули кости, ударило, обожгло светом, опрокинуло навз-
ничь... Видел только - мелькнула перекошенная морда Роллинга. Сукин сын!
Четыре пули в меня запустил... Потом, я открываю глаза, вот эта комната.
   Шельга утомился, рассказывая. Долго молчали. Хлынов спросил:
   - Где может быть сейчас Роллинг?
   - Как где? Конечно, в Париже. Ворочает прессой. У него сейчас большое
наступление на химическом фронте. Деньги лопатой загребает. В том-то все
и дело, что я с минуты на минуту жду пулю в окно или яд в  соуснике.  Он
меня все-таки пришьет, конечно...
   - Что же вы молчите?.. Немедленно нужно дать знать шефу полиции.
   - Товарищ дорогой, вы с ума сошли! Я и жив-то до сих пор только пото-
му, что молчу.
   - Итак, Шельга, вы своими глазами видели действие аппарата?
   - Видел и теперь знаю: пушки, газы, аэропланы - все это детская заба-
ва. Вы не забывайте, тут не один Гарин... Гарин и Роллинг.  Смертоносная
машина и миллиарды. Всего можно ждать.
   Хлынов поднял штору и долго стоял у окна, глядя на изумрудную зелень,
на старого садовника, с трудом перетаскивающего металлические  суставча-
тые трубы в теневую сторону сада, на черных дроздов, -  они  деловито  и
озабоченно бегали под кустами вербены, вытаскивали из чернозема дождевых
червяков. Небо, синее и прелестное, вечным покоем расстилалось  над  са-
дом.
   - А то предоставить их самим себе, пусть развернутся во всем  велико-
лепии - Роллинг и Гарин, и конец будет ближе,  -  проговорил  Хлынов.  -
Этот мир погибнет неминуемо... Здесь одни дрозды живут разумно. - Хлынов
отвернулся от окна. - Человек каменного века был значительнее, несомнен-
но... Бесплатно, только из внутренней потребности, разрисовывал  пещеры,
думал, сидя у огня, о мамонтах, о грозах, о странном  вращении  жизни  и
смерти и о самом себе. Черт знает, как это было почтенно!.. Мозг еще ма-
ленький, череп толстый, но духовная энергия молниями лучилась из его го-
ловы... А эти, нынешние, на кой черт им летательные машины? Посадить  бы
какого-нибудь франта с бульвара в пещеру напротив палеолитического чело-
века. Тот бы, волосатый дядя, его спросил: "Рассказывай, сын больной су-
ки, до чего ты додумался за эти сто тысяч лет?.. - "Ах, ах, - завертелся
бы франт, - я, знаете ли, не столько думаю, сколько наслаждаюсь  плодами
цивилизации, господин пращур... Если бы не опасность революций со сторо-
ны черни, то наш мир был бы поистине прекрасен. Женщины, рестораны, нем-
ножко волнения за картами в казино, немножко спорта... Но, вот  беда,  -
эти постоянные кризисы и революции - это становится  утомительным..."  -
"Ух ты, - сказал бы на это пращур, впиваясь в франта горящими глазами, -
а мне вот нравится Ду-у-у-умать, я вот  сижу  и  уважаю  мой  гениальный
мозг... Мне бы хотелось проткнуть им вселенную..." Хлынов замолчал.  Ус-
мехаясь, всматривался в сумрак палеолитической пещеры. Тряхнул головой:
   - Чего добиваются Гарин и Роллинг? Щекотки.  Пусть  они  ее  называют
властью над миром. Все же это не больше, чем щекотка.  В  прошлую  войну
погибло тридцать миллионов. Они постараются убить триста. Духовная энер-
гия в глубочайшем обмороке. Профессор Рейхер обедает только  по  воскре-
сеньям. В остальные дни он кушает два бутерброда с повидлом и с маргари-
ном - на завтрак и отварной картофель с солью - к обеду. Такова плата за
мозговой труд... И так будет, покуда мы не взорвем всю эту ихнюю  "циви-
лизацию", Гарина посадим в сумасшедший дом, а Роллинга отправим завхозом
куда-нибудь на остров Врангеля... Вы правы, нужно бороться... Что же,  -
я готов. Аппаратом Гарина должен владеть СССР...
   - Аппарат будет у нас, - закрыв глаза, проговорил Шельга.
   - С какого конца приступить к делу?
   - С разведки, как полагается.
   - В каком направлении?
   - Гарин сейчас, по всей вероятности, бешеным ходом строит аппараты. В
Вилль Давре у него была только модель. Если он успеет  построить  боевой
аппарат, - тогда его взять будет очень трудно. Первое, -  нужно  узнать,
где он строит аппараты.
   - Понадобятся деньги.
   - Поезжайте сегодня же на улицу Гренелль, переговорите с  нашим  пос-
лом, я его кое о чем уже осведомил. Деньги будут. Теперь второе, - нужно
разыскать Зою Монроз. Это очень  важно.  Это  баба  умная,  жестокая,  с
большой фантазией. Она Гарина и Роллинга связала  насмерть.  В  ней  вся
пружина их махинации.
   - Простите, бороться с женщинами отказываюсь.
   - Алексей Семенович, она посильнее нас с вами... Она еще много  крови
прольет.
   Зоя вышла из круглой и низкой ванны, подставила  спину,  -  горничная
накинула на нее мохнатый халат. Зоя, вся еще покрытая пузырьками морской
воды, села на мраморную скамью.
   Сквозь иллюминаторы скользили текучие  отблески  солнца,  зеленоватый
свет играл на мраморных стенах, ванная комната слегка покачивалась. Гор-
ничная осторожно вытирала, как драгоценность, ноги Зои, натянула чулки и
белые туфли.
   - Белье, мадам.
   Зоя лениво поднялась, на нее надели почти не существующее белье.  Она
глядела мимо зеркала, заломив брови. Ее одели  в  белую  юбку  и  белый,
морского покроя, пиджачок с золотыми пуговицами, - как это и  полагалось
для владелицы трехсоттонной яхты в Средиземном море.
   - Грим, мадам?
   - Вы с ума сошли, - ответила Зоя, медленно взглянула на  горничную  и
пошла наверх, на палубу, где с теневой стороны на низком камышовом  сто-
лике был накрыт завтрак.
   Зоя села у стола. Разломила кусочек хлеба и загляделась. Белый  узкий
корпус моторной яхты скользил по зеркальной воде, - море было ясно-голу-
бое, немного темнее безоблачного неба. Пахло свежестью чисто вымытой па-
лубы. Подувал теплый ветерок, лаская ноги под платьем.
   На слегка выгнутой, из узких досок, точно замшевой  палубе  стояли  у
бортов плетеные кресла, посредине лежал серебристый анатолийский ковер с
разбросанными парчовыми подушками. От капитанского мостика до кормы  на-
тянут тент из синего шелка с бахромой и кистями.
   Зоя вздохнула и начала завтракать. Мягко  ступая,  улыбаясь,  подошел
капитан Янсен, норвежец, - выбритый, румяный, похожий на  взрослого  ре-
бенка. Неторопливо приложил два пальца к фуражке, надвинутой глубоко  на
одно ухо.
   - С добрым утром, мадам Ламоль. (Зоя плавала под этим  именем  и  под
французским флагом.)
   Капитан был весь белоснежный,  выглаженный,  -  косолапо,  по-морски,
изящный. Зоя оглянула его от золотых дубовых листьев на козырьке фуражки
до белых туфель с веревочными подошвами. Осталась удовлетворена.
   - Доброе утро, Янсен.
   - Имею честь доложить, курс - норд-вест-вест, широта и  долгота  (та-
кие-то), на горизонте курится Везувий. Неаполь покажется меньше чем  че-
рез час.
   - Садитесь, Янсен.
   Движением руки она пригласила его принять участие в  завтраке.  Янсен
сел на заскрипевшую под сильным его телом камышовую банкетку. От завтра-
ка отказался, - он уже ел в девять утра. Из вежливости взял чашечку  ко-
фе.
   Зоя рассматривала его загорелое лицо со светлыми ресницами, - оно по-
немногу залилось краской. Не отхлебнув, он поставил чашечку на скатерть.
   - Нужно переменить пресную воду и взять бензин для моторов, -  сказал
он, не поднимая глаз.
   - Как, заходить в Неаполь? Какая тоска! Мы встанем на внешнем  рейде,
если вам так уже нужны вода и бензин.
   - Есть встать на внешнем рейде, - тихо проговорил капитан.
   - Янсен, ваши предки были морскими пиратами?
   - Да, мадам.
   - Как это было интересно? Приключения, опасности,  отчаянные  кутежи,
похищение красивых женщин... Вам жалко, что вы не морской пират?
   Янсен молчал. Рыжие ресницы его моргали. По лбу пошли складки.
   - Ну?
   - Я получил хорошее воспитание, мадам.
   - Верю.
   - Разве что-нибудь во мне дает повод думать, что я способен на проти-
возаконные и нелояльные поступки?
   - фу, - сказала Зоя, - такой сильный, смелый, отличный человек, пото-
мок пиратов - и все это, чтобы возить вздорную бабу  по  теплой  скучной
луже. Фу!
   - Но, мадам...
   - Устройте какую-нибудь глупость, Янсен. Мне скучно...
   - Есть устроить глупость.
   - Когда будет страшная буря, посадите яхту на камень.
   - Есть посадить яхту на камни...
   - Вы серьезно это намерены сделать?
   - Если вы приказываете...
   Он взглянул на Зою. В глазах его были обида и  сдерживаемое  восхище-
ние. Зоя потянулась и положила руку ему на белый рукав:
   - Я не шучу с вами, Янсен. Я знаю вас всего три недели, но мне кажет-
ся, что вы из тех, кто может быть предан (у него сжались  челюсти).  Мне
кажется, вы способны на поступки, выходящие из пределов лояльности,  ес-
ли, если...
   В это время на лакированной, сверкающей бронзою лестнице с  капитанс-
кого мостика показались сбегающие ноги. Янсен сказал поспешно:
   - Время, мадам...
   Вниз сошел помощник капитана. Отдал честь:
   - Мадам Ламоль, без трех минут двенадцать, сейчас будут  вызывать  по
радио...
   Ветер парусил белую юбку. Зоя поднялась на верхнюю палубу к рубке ра-
диотелеграфа. Прищурясь, вдохнула соленый воздух. Сверху, с капитанского
мостика, необъятным казался солнечный свет, падающий на  стеклянно-рябое
море.
   Зоя глядела и загляделась, взявшись за перила. Узкий  корпус  яхты  с
приподнятым бушпритом летел среди ветерков в этом водянистом свете.
   Сердце билось от счастья. Казалось, оторви руки от перил, и полетишь.
Чудесное создание - человек. Какими числами измерить  неожиданности  его
превращений? Злые излучения воли, текучий яд вожделений, душа, казалось,
разбитая в осколки, - все мучительное темное прошлое  Зои  отодвинулось,
растворилось в этом солнечном свете...
   "Я молода, молода, - так казалось ей на палубе корабля, с поднятым  к
солнцу бушпритом, - я красива, я добра".
   Ветер ласкал шею, лицо. Зоя восторженно желала счастья себе. Все  еще
не в силах оторваться от света, неба, моря, она повернула холодную ручку
дверцы, вошла в хрустальную будку, где с солнечной стороны были задерну-
ты шторки. Взяла слуховые трубки. Положила локти на стол, прикрыла глаза
пальцами, - сердцу все еще было горячо. Зоя сказала помощнику капитана:
   - Идите.
   Он вышел, покосившись на мадам Ламоль. Мало того, что она  была  чер-
товски красива, стройна, тонка, "шикарна", - от нее неизъяснимое  волне-
ние.
   Двойные удары хронометра, как  склянки,  прозвонили  двенадцать.  Зоя
улыбнулась, - прошло всего три минуты с тех пор,  как  она  поднялась  с
кресла под тентом.
   "Нужно научиться чувствовать, раздвигать каждую минуту в вечность,  -
подумалось ей, - знать: впереди миллионы минут, миллионы вечностей".
   Она положила пальцы на рычажок и, пододвинув его влево, настроила ап-
парат на волну сто тридцать семь с половиной  метров.  Тогда  из  черной
пустоты трубки раздался медленный и жесткий голос Роллинга:
   - ...Мадам Ламоль, мадам Ламоль, мадам Ламоль... Слушайте,  слушайте,
слушайте...
   - Да слушаю я, успокойся, - прошептала Зоя.
   - ...Все ли у вас благополучно? Не терпите ли  бедствия?  В  чем-либо
недостатка? Сегодня в тот же час, как обычно, буду счастлив слышать  ваш
голос... Волну посылайте той же длины, как обычно...  Мадам  Ламоль,  не
удаляйтесь слишком далеко от десяти градусов восточной  долготы,  сорока
градусов северной широты. Не исключена возможность скорой встречи. У нас
все в порядке. Дела блестящи. Тот, кому нужно  молчать,  молчит.  Будьте
спокойны, счастливы, - безоблачный путь.
   Зоя сняла наушные трубки. Морщина прорезала ее лоб. Глядя на  стрелку
хронометра, она проговорила сквозь зубы: "Надоело!" Эти ежедневные ради-
опризнания в любви ужасно сердили ее. Роллинг не может, не  хочет  оста-
вить ее в покое... Пойдет на какое угодно преступление в  конце  концов,
только бы позволила ему каждый день хрипеть в микрофон: "... Будьте спо-
койны, счастливы, - безоблачный путь".
   После убийств в Билль Давре и Фонтенебло и затем бешеной езды с Гари-
ным по залитым лунным светом пустынным шоссейным дорогам в  Гавр  Зоя  и
Роллинг больше не встречались. Он стрелял в нее в ту ночь,  пытался  ос-
корбить и затих. Кажется, он даже молча плакал тогда, согнувшись в авто-
мобиле.
   В Гавре она села на его яхту "Аризона" и на рассвете вышла в Бискайс-
кий залив. В Лиссабоне Зоя получила документы и бумаги на имя мадам  Ла-
моль - она становилась владелицей одной их  самых  роскошных  на  Западе
яхт. Из Лиссабона пошли в Средиземное море, и там "Аризона" крейсировала
у берегов Италии, держась десяти градусов восточной долготы, сорока гра-
дусов северной широты.
   Немедленно была установлена связь между яхтой и частной радиостанцией
Роллинга в Медоне под Парижем. Капитан  Янсен  докладывал  Роллингу  обо
всех подробностях путешествия. Роллинг ежедневно вызывал Зою. Она каждый
вечер докладывала ему о своих "настроениях". В этом  однообразии  прошло
дней десять, и вот аппараты "Аризоны",  щупавшие  пространство,  приняли
короткие волны на непонятном языке. Дали знать Зое, и она  услыхала  го-
лос, от которого остановилось сердце.
   - ...Зоя, Зоя, Зоя, Зоя...
   Точно огромная муха о стекло, звенел в  наушниках  голос  Гарина.  Он
повторял ее имя и затем через некоторые промежутки:
   - ...Отвечай от часа до трех ночи...
   И опять:
   - ...Зоя, Зоя, Зоя... Будь осторожна, будь осторожна...
   В ту же ночь над темным морем, над спящей Европой, над древними пепе-
лищами Малой Азии, над равнинами Африки, покрытыми иглами и пылью высох-
ших растений, летели волны женского голоса:
   - ...Тому, кто велел отвечать от часа до трех...
   Этот вызов Зоя повторяла много раз. Затем говорила:
   -  ...Хочу  тебя  видеть.  Пусть  это  неразумно.  Назначь  любой  из
итальянских портов... По имени меня не вызывай, узнаю тебя по голосу...
   В ту же ночь, в ту самую минуту, когда Зоя  упрямо  повторяла  вызов,
надеясь, что Гарин где-то, - в Европе, Азии, Африке,  -  нащупает  волны
электромагнитов "Аризоны", за две тысячи километров, в Париже, на ночном
столике у двухспальной кровати, где одиноко, уткнув нос в  одеяло,  спал
Роллинг, затрещал телефонный звонок.
   Роллинг, подскочив, схватил трубку. Голос Семенова поспешно  прогово-
рил:
   - Роллинг. Она разговаривает.
   - С кем?
   - Плохо слышно, по имени не называет.
   - Хорошо, продолжайте слушать. Отчет завтра.
   Роллинг положил трубку, снова лег, но сон уже отошел от него.
   Задача была нелегка: среди несущихся ураганом над Европой фокстротов,
рекламных воплей, церковных хоралов, отчетов о  международной  политике,
опер, симфоний, биржевых бюллетеней, шуточек знаменитых юмористов - уло-
вить слабый голос Зои.
   День и ночь для этого в Медоне сидел Семенов. Ему удалось перехватить
несколько фраз, сказанных голосом Зои. Но и этого было достаточно, чтобы
разжечь ревнивое воображение Роллинга.
   Роллинг чувствовал себя отвратительно после ночи в Фонтенебло. Шельга
остался жив, - висел над головой страшной угрозой. С  Гариным,  которого
Роллинг с наслаждением повесил бы на сучке, как негра, был подписан  до-
говор. Быть может, Роллинг и заупрямился бы тогда, - лучше смерть,  эша-
фот, чем союз, - но волю его сокрушала Зоя. Договариваясь с Гариным,  он
выигрывал время, и, быть может, сумасшедшая женщина опомнится,  раскает-
ся, вернется... Роллинг действительно плакал  в  автомобиле,  зажмурясь,
молча... Это было черт знает что... Из-за распутной,  продажной  бабы...
Но слезы были солоны и мучительны... Одним из условий договора он поста-
вил длительное путешествие Зои на яхте. (Это было необходимо, чтобы  за-
мести следы.) Он надеялся убедить, усовестить, увлечь ее ежедневными бе-
седами по радио. Эта надежда была, пожалуй, глупее слез в автомобиле.
   По условию с Гариным Роллинг немедленно начинал "всеобщее наступление
на химическом фронте". В тот день, когда Зоя села в Гавре на  "Аризону",
Роллинг поездом вернулся в Париж. Он известил полицию о том, что  был  в
Гавре и на обратном пути, ночью, подвергся нападению бандитов  (трое,  с
лицами, обвязанными платками). Они отобрали у него деньги и  автомобиль.
(Гарин в это время, - как было условленно, - пересек с запада на  восток
Францию, проскочил границу в Люксембурге и в  первом  попавшемся  канале
утопил автомобиль Роллинга.)
   "Наступление на химическом фронте" началось. Парижские газеты  начали
грандиозный переполох. "Загадочная трагедия в Вилль Давре",  "Таинствен-
ное нападение на русского в парке Фонтенебло", "Наглое ограбление  хими-
ческого короля", "Американские миллиарды в Европе", "Гибель национальной
германской индустрии", "Роллинг или Москва" - все это умно и ловко  было
запутано в один клубок, который, разумеется, застрял в горле у обывателя
- держателя ценностей. Биржа тряслась до основания. Между  серых  колонн
ее, у черных досок, где истерические руки писали, стирали, писали  мело-
вые цифры падающих бумаг, мотались, орали обезумевшие  люди  с  глазами,
готовыми лопнуть, с губами в коричневой пене.
   Но это гибла плотва, - все это были шуточки. Крупные промышленники  и
банки, стиснув зубы, держались за пакеты акций. Их нелегко было повалить
даже рогами Роллинга. Для этой наиболее серьезной операции  и  подготов-
лялся удар со стороны Гарина.
   Гарин "бешеным ходом", как верно угадал Шельга, строил в Германии ап-
парат по своей модели. Он разъезжал из города в город, заказывая заводам
различные части. Для сношения  с  Парижем  пользовался  отделом  частных
объявлений в кельнской газете. Роллинг, в свою очередь, помещал в  одной
из бульварных парижских газет две-три строчки:  "Все  внимание  сосредо-
точьте на анилине... ", "Дорог каждый день, не жалейте денег..."  и  так
далее.
   Гарин отвечал: "Окончу скорее, чем предполагал...  ",  "Место  найде-
но... ", "Приступаю... ", "Непредвиденная задержка..."
   Роллинг: "Тревожусь, назначьте день..."  Гарин  ответил:  "Отсчитайте
тридцать пять со дня подписания договора..."
   Приблизительно с этим его сообщением  совпала  ночная  телефонограмма
Роллингу от Семенова. Роллинг пришел в ярость, - его водили за нос. Тай-
ные сношения с "Аризоной", помимо всего, были опасны. Но Роллинг не  вы-
дал себя ни словом, когда на следующий день говорил с мадам Ламоль.
   Теперь, в часы бессонниц,  Роллинг  стал  "продумывать"  заново  свою
"партию" со смертельным врагом. Он нашел ошибки. Гарин оказывался не так
уже хорошо защищен. Ошибкой его было согласие на путешествие Зои, -  ко-
нец партии для него предрешен. Мат будет сказан на борту "Аризоны".
   Но на борту "Аризоны" происходило не совсем то, о чем думал  Роллинг.
Он помнил Зою умной, спокойнорасчетливой, холодной, преданной. Он  знал,
с какой брезгливостью она относилась к женским слабостям. Он не мог  до-
пустить, чтобы долго могло длиться ее  увлечение  этим  нищим  бродягой,
бандитом Гариным. Хорошая прогулка по Средиземному морю должна прояснить
ее ум.
   Зоя действительно была как в бреду, когда в Гавре села на яхту.  Нес-
колько дней одиночества среди океана успокоили ее. Она пробуждалась, жи-
ла и засыпала среди синего света, блеска воды, под спокойный,  как  веч-
ность, шум волн. Содрогаясь от омерзения, она вспоминала грязную комнату
и оскалившийся, стеклянноглазый труп Ленуара, закипевшую  дымную  полосу
поперек груди Утиного Носа, сырую  поляну  в  Фонтенебло  и  неожиданные
выстрелы Роллинга, точно он убивал бешеную собаку...
   Но все же ум ее не прояснялся, как надеялся Роллинг. Наяву и  во  сне
чудились какие-то дивные острова, мраморные дворцы, уходящие  лестницами
в океан... Толпы красивых людей, музыка, вьющиеся флаги... И она - пове-
лительница этого фантастического мира...
   Сны и видения в кресле под синим тентом были продолжением разговора с
Гариным в Вилль Давре (за час до убийства). Один на свете  человек,  Га-
рин, понял бы ее сейчас. Но с ним были связаны и стеклянные глаза Ленуа-
ра, и разинутый страшный рот Гастона Утиный Нос.
   Вот почему у Зои остановилось сердце, когда неожиданно в трубку радио
забормотал голос Гарина... С тех пор она ежедневно звала  его,  умоляла,
грозила. Она хотела видеть его и боялась. Он чудился ей черным пятном  в
лазурной чистоте моря и неба... Ей нужно было рассказать ему о снах ная-
ву. Спросить, где же его Оливиновый пояс? Зоя металась  по  яхте,  лишая
капитана Янсена и его помощника присутствия духа.
   Гарин отвечал:
   "... Жди. Будет все, что ты захочешь. Только умей хотеть. Желай, схо-
ди с ума - это хорошо. Ты мне нужна такой. Без тебя мое дело мертвое".
   Таково было его последнее радио, точно так же  перехваченное  Роллин-
гом. Сегодня Зоя ждала ответа на запрос, - в какой точно день его  нужно
ждать на яхте? Она вышла на палубу и облокотилась о  перила.  Яхта  едва
двигалась. Ветер затих. На востоке поднимались испарения  еще  невидимой
земли, и стоял пепельный столб дыма над Везувием.
   На мостике капитан Янсен опустил руку с биноклем, и Зоя  чувствовала,
что он, как зачарованный, смотрит на нее. Да и как было ему не смотреть,
когда все чудеса неба и воды были сотворены только затем, чтобы ими  лю-
бовалась мадам Ламоль, - у перил над молочнолазурной бездной.
   Невероятным, смешным казалось время, когда за дюжину шелковых  чулок,
за платье от большого дома, просто за тысячу франков Зоя позволяла  слю-
нявить себя молодчикам с коротенькими пальцами и сизыми щеками...  Фу!..
Париж, кабаки, глупые девки,  гнусные  мужчины,  уличная  вонь,  деньги,
деньги, деньги, - какое убожество... Возня в зловонной яме!..
   Гарин сказал в ту ночь: "Захотите - и  будете  наместницей  бога  или
черта, что вам больше по вкусу. Вам захочется уничтожать людей, - иногда
в этом бывает потребность, - ваша власть надо всем человечеством...  Та-
кая женщина, как вы, найдет применение сокровищам Оливинового пояса..."
   Зоя думала:
   "Римские императоры обожествляли себя.  Наверно,  им  это  доставляло
удовольствие. В наше время это тоже не плохое развлечение. На что-нибудь
должны пригодиться людишки. Воплощение бога, живая богиня среди  фантас-
тического великолепия... Отчего же, - пресса могла  бы  подготовить  мое
обожествление легко и быстро. Миром правит сказочно прекрасная  женщина.
Это имело бы несомненный успех. Построить где-нибудь на островах велико-
лепный город для избранных юношей, предполагаемых любовников богини. По-
являться, как богиня, среди этих голодных мальчишек, - недурные эмоции".
   Зоя пожала плечиком и снова посмотрела на капитана:
   - Подите сюда, Янсен.
   Он подошел, мягко и широко ступая по горячей палубе.
   - Янсен, вы не думаете, что я сумасшедшая?
   - Я не думаю этого, мадам Ламоль, и не подумаю, что бы вы мне ни при-
казали.
   - Благодарю. Я вас назначаю командором ордена божественной Зои.
   Янсен моргнул светлыми ресницами. Затем взял под козырек. Опустил ру-
ку и еще раз моргнул. Зоя засмеялась, и его губы поползли в улыбку.
   - Янсен, есть возможность осуществить  самые  несбыточные  желания...
Все, что может придумать женщина в такой знойный полдень... Но нужно бу-
дет бороться...
   - Есть бороться, - коротко ответил Янсен.
   - Сколько узлов делает "Аризона"?
   - До сорока.
   - Какие суда могут нагнать ее в открытом море?
   - Очень немногие...
   - Быть может, нам придется выдержать длительную погоню.
   - Прикажете взять полный запас жидкого топлива?
   - Да. Консервов, пресной воды, шампанского... Капитан Янсен, мы  идем
на очень опасное предприятие.
   - Есть идти на опасное предприятие.
   - Но, слышите, я уверена в победе...
   Склянки пробили половину первого... Зоя вошла в радиотелефонную  руб-
ку. Села к аппарату. Она  потрогала  рычажок  радиоприемника.  Откуда-то
поймались несколько тактов фокстрота.
   Сдвинув брови, она глядела на хронометр. Гарин молчал. Она снова ста-
ла двигать рычажок, сдерживая дрожь пальцев.
   ...Незнакомый, медленный голос по-русски проговорил в самое ухо:
   "...Если вам дорога жизнь... в пятницу высадитесь в Неаполе... в гос-
тинице "Сплендид" ждите известий до полудня субботы".
   Это был конец какой-то фразы, отправленной на длине  волны  четыреста
двадцать один, то есть станции, которой все это время пользовался Гарин.
   Третью ночь подряд в комнате, где лежал  Шельга,  забывали  закрывать
ставни. Каждый раз он напоминал об  этом  сестре-кармелитке.  Он  внима-
тельно смотрел за тем, чтобы задвижка, соединяющая половинки  створчатых
ставен, была защелкнута как следует.
   За эти три недели Шельга настолько поправился, что вставал с койки  и
пересаживался к окну, поближе к пышнолистным ветвям  платана,  к  черным
дроздам и радугам над водяной пылью среди газона.
   Отсюда был виден весь больничный садик,  обнесенный  каменной  глухой
стеной. В восемнадцатом веке это место принадлежало  монастырю,  уничто-
женному революцией. Монахи не любят любопытных глаз. Стена была  высока,
и по всему гребню ее поблескивали осколки битого стекла.
   Перелезть через стену можно было, лишь подставив с той стороны  лест-
ницу. Улички, граничившие с больницей, были тихие и  пустынные,  все  же
фонари там горели настолько ярко и так часто слышались в тишине за  сте-
ной шаги полицейских, что вопрос о лестнице отпадал.
   Разумеется, не будь битого стекла на стене, ловкий человек перемахнул
бы и без лестницы. Каждое утро Шельга из-за шторы осматривал  всю  стену
до последнего камешка. Опасность грозила только с этой стороны. Человек,
посланный Роллингом, вряд ли рискнул бы появиться изнутри гостиницы.  Но
что убийца так или иначе появится, Шельга не сомневался.
   Он ждал теперь осмотра врача, чтобы выписаться. Об этом было  извест-
но. Врач приезжал обычно пять раз в неделю. На этот раз  оказалось,  что
врач заболел. Шельге заявили, что без осмотра старшего врача его не  вы-
пишут. Протестовать он даже и не пытался. Он дал знать в  советское  по-
сольство, чтобы оттуда ему доставляли еду. Больничный суп он  выливал  в
раковину, хлеб бросал дроздам.
   Шельга знал, что Роллинг должен избавиться от единственного  свидете-
ля. Шельга теперь почти не спал, - так велико  было  возбуждение.  Сест-
ра-кармелитка приносила ему газеты, - весь день он работал  ножницами  и
изучал вырезки. Хлынову он запретил приходить в больницу. (Вольф  был  в
Германии, на Рейне, где собирал сведения о борьбе Роллинга с  Германской
анилиновой компанией.)
   Утром, подойдя, как обычно, к окну, Шельга оглядел сад  и  сейчас  же
отступил за занавес. Ему стало даже весело. Наконец-то! В саду, с север-
ной стороны, полускрытая липой, к стене была прислонена лестница  садов-
ника, верхний конец ее торчал на пол-аршина над осколками стекла.
   Шельга сказал:
   - Ловко, сволочи!
   Оставалось только ждать. Все было уже обдумано. Правая рука его, хотя
и свободная от бинтов, была еще слаба. Левая - в лубках  и  в  гипсе,  -
сестра крепко прибинтовала ее к груди. Рука с гипсом  весила  не  меньше
пятнадцати фунтов. Это было единственное оружие, которым  он  мог  защи-
щаться.
   На четвертую ночь сестра опять забыла закрыть ставни. Шельга  на  это
раз не протестовал и с девяти часов притворился спящим. Он  слышал,  как
хлопали в обоих этажах ставни. Его окно опять осталось открытым настежь.
Когда погас свет, он соскочил с койки и правой  слабой  рукой  и  зубами
стал распутывать повязку, державшую левую руку.
   Он останавливался, не дыша вслушивался. Наконец рука повисла  свобод-
но. Он мог разогнуть ее до половины. Выглянул в сад, освещенный  уличным
фонарем, - лестница стояла на прежнем месте за липой. Он скатал  одеяло,
сунул под простыню, в полутьме казалось, что на койке лежит человек.
   За окном было тихо, только падали капли. Лиловатое зарево трепетало в
тучах, над Парижем. Сюда не долетали шумы с бульваров. Неподвижно висела
черная ветвь платана.
   Где-то заворчал автомобиль. Шельга насторожился, - казалось, он  слы-
шит, как бьется сердце у птицы,  спящей  на  платановой  ветке.  Прошло,
должно быть, много времени. В саду началось  поскрипывание  и  шуршание,
точно деревом терли по известке.
   Шельга отступил к стене за штору. Опустил гипсовую руку.  "Кто?  Нет,
кто? - подумал он. - Неужели сам Роллинг?"
   Зашелестели листья, - встревожился дрозд. Шельга глядел на тускло ос-
вещенный из окна паркет, где должна появиться тень человека.
   "Стрелять не будет, - подумал он, - надо  ждать  какой-нибудь  дряни,
вроде фосгена..." На паркете стала подниматься  тень  головы  в  глубоко
надвинутой шляпе. Шельга стал отводить руку,  чтобы  сильнее  был  удар.
Тень выдвинулась по плечи, подняла растопыренные пальцы.
   - Шельга, товарищ Шельга, - прошептала тень порусски,  -  это  я,  не
бойтесь...
   Шельга ожидал всего, но только не этих слов,  не  этого  голоса.  Не-
вольно он вскрикнул. Выдал себя, и тот человек тотчас одним прыжком  пе-
рескочил через подоконник. Протянул для защиты обе руки. Это был Гарин.
   - Вы ожидали нападения, я так и думал, - торопливо сказал он,  -  се-
годня в ночь вас должны убить. Мне это невыгодно. Я  рискую  черт  знает
чем, я должен вас спасти. Идем, у меня автомобиль.
   Шельга отделился от стены. Гарин весело блеснул  зубами,  увидев  все
еще отведенную гипсовую руку.
   - Слушайте, Шельга, ей-богу, я не виноват. Помните наш уговор  в  Ле-
нинграде? Я играю честно. Неприятностью в Фонтенебло вы обязаны исключи-
тельно этой сволочи Роллингу. Можете верить мне, - идем,  дороги  секун-
ды...
   Шельга проговорил, наконец:
   - Ладно, вы меня увезете, а потом что?
   - Я вас спрячу... На небольшое время, не бойтесь. Покуда не получу от
Роллинга половины... Вы газеты читаете? Роллингу везет как  утопленнику,
но он не может честно играть. Сколько вам нужно, Шельга? Говорите первую
цифру. Десять, двадцать, пятьдесят миллионов? Я выдам расписку...
   Гарин говорил негромко, торопливо, как в бреду, - лицо его все дрожа-
ло.
   - Не будьте дураком, Шельга. Вы что, принципиальный, что ли? Я  пред-
лагаю работать вместе против Роллинга... Ну... Едем...
   Шельга упрямо мотнул головой:
   - Не хочу. Не поеду.
   - Все равно - вас убьют.
   - Посмотрим.
   - Сиделки, сторожа, администрация, - все куплено Роллингом. Вас заду-
шат. Я знаю... Сегодняшней ночи вам не пережить... Вы предупредили  ваше
посольство? Хорошо, хорошо... Посол  потребует  объяснений.  Французское
правительство в крайнем случае извинится... Но вам от  этого  не  легче.
Роллингу нужно убрать свидетеля... Он не допустит, чтобы вы  перешагнули
ворота советского посольства...
   - Сказал - не поеду... Не хочу...
   Гарин вздохнул. Оглянулся на окно.
   - Хорошо. Тогда я вас возьму и без вашего желания. - Он  отступил  на
шаг, сунул руку в пальто.
   - То есть как это - без моего желания?
   - А вот так...
   Гарин, рванув из кармана, вытащил маску с коротким цилиндром противо-
газа, поспешно приложил ее ко рту, и Шельга не успел крикнуть, - в  лицо
ему ударила струя маслянистой жидкости... Мелькнула только рука  Гарина,
сжимающая резиновую грушу... Шельга захлебнулся душистым, сладким дурма-
ном...
   - Есть новости?
   - Да. Здравствуйте, Вольф. Я прямо с вокзала, голоден, как  в  восем-
надцатом году.
   - У вас веселый вид, Вольф. Много узнали?
   - Кое-что узнал... Будем говорить здесь?
   - Хорошо, но только быстро.
   Вольф сел рядом с Хлыновым на гранитную скамью у подножия конного па-
мятника Генриху IV, спиной к черным башням Консьержери. Внизу, там,  где
остров Сите кончался острым мысом, наклонилась к  воде  плакучая  ветла.
Здесь некогда корчились на кострах рыцари ордена Тамплиеров.  Вдали,  за
десятками мостов, отраженных в реке, садилось солнце  в  пыльнооранжевое
сияние. На набережных, на железных баржах с  песком  сидели  с  удочками
французы, добрые буржуа, разоренные инфляцией, Роллингом и мировой  вой-
ной. На левом берегу, на гранитном парапете набережной, далеко, до само-
го министерства иностранных дел, скучали под вечерним солнцем  букинисты
никому уже больше в этом городе не нужных книг.
   Здесь доживал век старый Париж. Еще бродили около книг на набережной,
около клеток с птицами, около унылых рыболовов пожилые личности со скле-
розными глазами, усами, закрывающими рот, в разлетайках, в старых  соло-
менных шляпах... Когда-то это был их город... Вон там,  черт  возьми,  в
Консьержери ревел Дантон, точно бык, которого волокут на бойню. Вон там,
направо, за графитовыми крышами Лувра, где в мареве стоят сады  Тюильри,
- там были жаркие дела, когда вдоль улицы Риволи визжала картечь генера-
ла Галифе. Ах, сколько золота было у Франции! Каждый камень здесь, - ес-
ли уметь слушать, - расскажет о великом прошлом. И вот, -  сам  черт  не
поймет, - хозяином в этом городе оказался, заморское чудовище,  Роллинг,
- теперь только и остается доброму буржуа закинуть  удочку  и  сидеть  с
опущенной головой... Э-хехе! О-ля-ля!..
   Раскурив крепкий табак в трубке, Вольф сказал:
   - Дело обстоит так. Германская анилиновая  компания  -  единственная,
которая не идет ни на какие соглашения с американцами. Компания получила
двадцать восемь миллионов марок  государственной  субсидии.  Сейчас  все
усилия Роллинга направлены на то, чтобы повалить германский анилин.
   - Он играет на понижение? - спросил Хлынов.
   - Продает на двадцать восьмое этого месяца анилиновые акции на колос-
сальные суммы.
   - Но это очень важные сведения, Вольф.
   - Да, мы попали на след. Роллинг, видно, уверен в игре, хотя акции не
упали ни на пфенниг, а сегодня уже двадцатое...  Вы  понимаете,  на  что
единственно он может рассчитывать?
   - Стало быть, у них все готово?
   - Я думаю, что аппарат уже установлен.
   - Где находятся заводы Анилиновой компании?
   - На Рейне, около Н. Если Роллинг свалит анилин,  он  будет  хозяином
всей европейской промышленности. Мы не должны допустить  до  катастрофы.
Наш долг спасти германский анилин. (Хлынов пожал плечом, но  промолчал.)
Я понимаю: чему быть-то будет Мы с вами вдвоем не остановим натиска Аме-
рики. Но черт его знает, история иногда выкидывает неожиданные фокусы.
   - Вроде революций?
   - А хотя бы и так.
   Хлынов взглянул на него с некоторым даже удивлением. Глаза  у  Вольфа
были круглые, желтые" злые.
   - Вольф, буржуа не станут спасать Европу.
   - Знаю.
   - Вот как?
   - В эту поездку я насмотрелся... Буржуа - французы, немцы, англичане,
итальянцы - преступно, слепо, цинично распродают  старый  мир.  Вот  чем
кончилась культура - аукционом... С молотка!
   Вольф побагровел:
   - Я обращался к властям, намекал на опасность, просил помочь в розыс-
ках Гарина... Я говорил им страшные слова... Мне смеялись  в  лицо...  К
черту!.. Я не из тех, кто отступает...
   - Вольф, что вы узнали на Рейне?
   - Я узнал...  Анилиновая  компания  получила  от  германского  прави-
тельства крупные военные заказы. Процесс производства на заводах  Анили-
новой компании в наиболее сейчас опасной стадии. У них там  чуть  ли  не
пятьсот тонн тетрила в работе.
   Хлынов быстро поднялся. Трость, на которую он опирался, согнулась. Он
снова сел.
   - В газетах проскользнула заметка о необходимости  возможно  отдалить
рабочие городки от этих проклятых заводов. В Анилиновой компании  занято
свыше пятидесяти тысяч человек... Газета, поместившая заметку, была ошт-
рафована... Рука Роллинга...
   - Вольф, мы не можем терять ни одного дня.
   - Я заказал билеты на одиннадцатичасовой, на сегодня.
   - Мы едем в Н.?
   - Думаю, что только там можно найти следы Гарина.
   - Теперь посмотрите, что мне удалось достать. - Хлынов вынул из  кар-
мана газетные вырезки. - Третьего дня я был у Шельги... Он  передал  мне
ход своих рассуждении: Роллинг и Гарин должны сноситься между собой...
   - Разумеется. Ежедневно.
   - Почтой? Телеграфно? Как вы думаете, Вольф?
   - Ни в коем случае. Никаких письменных следов.
   - Тогда - радио?
   - Чтобы орать на всю Европу... Нет...
   - Через третье лицо?
   - Нет... Я понял, - сказал Вольф, - ваш Шельга молодчина.  Дайте  вы-
резки...
   Он разложил их на коленях и внимательно стал прочитывать подчеркнутое
красным:
   "Все внимание сосредоточьте на анилине". "Приступаю".  "Место  найде-
но".
   - "Место найдено", - прошептал Вольф, - это  газета  из  К.,  городок
близ Н. "... Тревожусь, назначьте день".
   "Отсчитайте тридцать пять со дня подписания  договора..."  Это  могут
быть только они.  Ночь  подписания  договора  в  Фонтенебло  -  двадцать
третьего прошлого месяца. Прибавьте тридцать пять, - будет двадцать  во-
семь, - срок продажи акций анилина...
   - Дальше, дальше, Вольф... "Какие меры вами приняты?" -  это  из  К.,
спрашивает Гарин. На другой день в парижской газете  -  ответ  Роллинга:
"Яхта наготове. Прибывает на третьи сутки. Будет сообщено по  радио".  А
вот - четыре дня назад - спрашивает Роллинг: "Не будет ли  виден  свет?"
Гарин отвечает: "Кругом пустынно. Расстояние пять километров".
   - Иными словами, аппарат установлен в горах: ударить  лучом  за  пять
километров можно только с высокого места. Слушайте, Хлынов, у нас ужасно
мало времени. Если взять пять километров за радиус, - в центре заводы, -
нам нужно обшарить местность не менее тридцати пяти километров в  окруж-
ности. Есть еще какие-нибудь указания?
   - Нет. Я только что собирался позвонить Шельге.
   У него должны быть вырезки за вчерашний и сегодняшний день.
   Вольф поднялся. Было видно, как под одеждой его вздулись мускулы.
   Хлынов предложил позвонить из ближайшего кафе на левом берегу.  Вольф
пошел через мост так стремительно, что какой-то старичок с цыплячьей ше-
ей в запачканном пиджачке, пропитанном, быть может, одинокими слезами по
тем, кого унесла война, затряс головой и  долго  глядел  из-под  пыльной
шляпы вслед бегущим иностранцам:
   - О-о! Иностранцы... Когда деньги в кармане, то и толкаются и бегают,
как будто бы они дома... О-о... дикари!..
   В кафе, стоя у цинкового прилавка, Вольф пил содовую. Ему была  видна
сквозь стекло телефонной будки спина разговаривающего Хлынова, -  вот  у
него поднялись плечи, он весь налез на трубку; выпрямился, вышел из буд-
ки; лицо его было спокойно, но белое, как маска.
   - Из больницы ответили, что сегодня ночью Шельга исчез.  Приняты  все
меры к его разысканию... Думаю, что он убит.
   Трещал хворост в очаге, прокопченном за  два  столетия,  с  огромными
ржавыми крючьями для колбас и окороков, с двумя каменными святыми по бо-
кам, - на одном висела светлая шляпа Гарина, на другом  засаленный  офи-
церский картуз. У стола, освещенные только огнем очага, сидели  четверо.
Перед ними - оплетенная бутыль и полные стаканы вина.
   Двое мужчин были одеты по-городскому, - один  скуластый,  крепкий,  с
низким ежиком волос, у другого - длинное, злое лицо. Третий, хозяин фер-
мы, где на кухне сейчас происходило совещание, - генерал Субботин, - си-
дел в одной холщовой грязной рубашке с закатанными рукавами. Начисто об-
ритая кожа на голове его двигалась, толстое лицо с  взъерошенными  усами
побагровело от вина.
   Четвертый, Гарин, в туристском костюме, небрежно водя пальцем по краю
стакана, говорил:
   - Все это очень хорошо... Но я настаиваю, чтобы моему пленнику,  хотя
он и большевик, не было причинено ни малейшего ущерба. Еда - три раза  в
день, вино, овощи, фрукты...  Через  неделю  я  его  забираю  от  вас...
Бельгийская граница?..
   - Три четверти часа на автомобиле, - торопливо подавшись вперед, ска-
зал человек с длинным лицом.
   - Все будет шито-крыто... Я понимаю, господин генерал и господа  офи-
церы (Гарин усмехнулся), что вы, как дворяне, как  беззаветно  преданные
памяти замученного императора, действуете сейчас исключительно  из  выс-
ших, чисто идейных соображений... Иначе бы я и не обратился к вам за по-
мощью...
   - Мы здесь все люди общества, - о чем говорить? - прохрипел  генерал,
двинув кожей на черепе.
   - Условия, повторяю, таковы: за полный пансион пленника я  вам  плачу
тысячу франков в день. Согласны?
   Генерал перекатил налитые глаза в сторону товарищей. Скуластый  пока-
зал белые зубы, длиннолицый опустил глаза.
   - Ах, вот что, - сказал Гарин, - виноват, господа, - задаточек...
   Он вынул из револьверного кармана  пачку  тысячефранковых  билетов  и
бросил ее на стол в лужу вина.
   - Пожалуйста...
   Генерал крякнул, подвинул к себе пачку, осмотрел, вытер ее о живот  и
стал считать, сопя волосатыми ноздрями.  Товарищи  его  понемногу  стали
придвигаться, глаза их поблескивали.
   Гарин сказал, вставая:
   - Введите пленника.
   Глаза Шельги были завязаны платком. На плечах накинуто  автомобильное
кожаное пальто. Он почувствовал тепло, идущее от очага, - ноги его  зад-
рожали. Гарин подставил табурет. Шельга сейчас же сел, уронив на  колени
гипсовую руку.
   Генерал и оба офицера глядели на него так, что, казалось,  дай  знак,
мигни, - от человека рожки да ножки останутся. Но Гарин не подал  знака.
Потрепав Шельгу по колену, сказал весело:
   - Здесь у вас ни в чем не будет недостатка. Вы у порядочных людей,  -
им хорошо заплачено.  Через  несколько  дней  я  вас  освобожу.  Товарищ
Шельга, дайте честное слово, что вы не будете пытаться  бежать,  сканда-
лить, привлекать внимание полиции.
   Шельга отрицательно мотнул опущенной головой Гарин нагнулся к нему:
   - Иначе трудно будет поручиться за удобство вашего пребывания...  Ну,
даете?
   Шельга проговорил медленно, негромко:
   - Даю слово коммуниста... (Сейчас же у генерала бритая голова на  че-
репе поползла к ушам, офицеры быстро  переглянулись,  нехорошо  усмехну-
лись.) Даю слово коммуниста, - убить вас  при  первой  возможности,  Га-
рин... Даю слово отнять у вас аппарат и привезти  его  в  Москву...  Даю
слово, что двадцать восьмого...
   Гарин не дал ему договорить. Схватил за горло...
   - Замолчи... Идиот!.. Сумасшедший!..
   Обернулся и - повелительно:
   - Господа офицеры, предупреждаю вас, этот человек очень опасен, у не-
го навязчивая идея...
   - Я и говорю, - самое лучшее держать его в винном погребе, - пробасил
генерал. - Увести пленника...
   Гарин взмахнул бородкой. Офицеры подхватили Шельгу, втолкнули в боко-
вую дверь и поволокли в погреб. Гарин стал натягивать автомобильные пер-
чатки.
   - В ночь на двадцать девятое я буду здесь. Тридцатого вы можете, ваше
превосходительство, прекратить опыты над  разведением  кроликов,  купить
себе каюту первого класса на трансатлантическом пароходе и жить  барином
хоть на Пятом авеню в Нью-Йорке.
   - Нужно оставить какие-нибудь документы для этого  сукиного  кота,  -
сказал генерал.
   - Пожалуйста, любой паспорт на выбор.
   Гарин вынул из кармана сверток, перевязанный бечевкой. Это были доку-
менты, похищенные им у Шельги в Фонтенебло. Он еще не заглядывал  в  них
за недосугом.
   - Здесь, видимо,  паспорта,  приготовленные  для  меня.  Предусмотри-
тельно... Вот, получайте, ваше превосходительство...
   Гарин швырнул на стол паспортную книжку и, продолжая рыться в  бумаж-
нике, - чем-то заинтересовался, - придвинулся к лампе. Брови его сдвину-
лись.
   - Черт! - И он кинулся к боковой двери, куда утащили Шельгу.
   Шельга лежал на каменном полу на матраце. Керосиновая коптилка  осве-
щала сводчатый погреб, пустые бочки, заросли  паутины.  Гарин  некоторое
время искал глазами Шельгу. Стоя перед ним, покусывал губы.
   - Я погорячился, не сердитесь, Шельга. Думаю, что все-таки мы  найдем
с вами общий язык. Договоримся. Хотите?
   - Попытайтесь.
   Гарин говорил вкрадчиво, совсем по-другому, чем десять  минут  назад.
Шельга насторожился. Но пережитое за эту ночь волнение, еще  гудящие  во
всем теле остатки усыпительного газа и боль в руке ослабляли его  внима-
ние. Гарин присел на матрац. Закурил. Лицо его  казалось  задумчивым,  и
весь он - благожелательный, изящный...
   "К чему, подлец, гнет? К чему гнет?" - думал Шельга, морщась  от  го-
ловной боли.
   Гарин обхватил колено, закурил папиросу, поднял  глаза  к  сводчатому
потолку.
   - Видите ли, Шельга, прежде всего вам нужно усвоить, что я никогда не
лгу... Может быть, из презрения к людям, но это неважно. Итак: Роллинг с
его миллиардами нужен мне до поры до времени, только... Так же, как и  я
нужен Роллингу... Это он, кажется, уже  понял,  несмотря  на  тупость...
Роллинг приехал сюда, чтобы колонизировать Европу. Если он этого не сде-
лает, он лопнет у себя в Америке со своими миллиардами. Роллинг - живот-
ное, вся его задача - переть вперед, бодать, топтать. У него ни на  грош
фантазии... Единственная стена, о которую он может  расшибить  башку,  -
это Советская Россия. Он это понимает, и вся его  ярость  направлена  на
ваше дорогое отечество... Русским я себя не считаю (добавил он  торопли-
во), я интернационалист...
   - Разумеется, - с презрительной усмешкой сказал Шельга.
   - Наши взаимоотношения таковы:  до  некоторого  времени  мы  работаем
вместе...
   - До двадцать восьмого...
   Гарин быстро, с блестящими глазами, с юмором взглянул на Шельгу.
   - Вы это высчитали? По газетам?
   - Может быть...
   - Хорошо... Пусть до двадцать восьмого.  Затем  неминуемо  мы  должны
вгрызться друг другу в печенку... Если одолеет Роллинг - Советской  Рос-
сии это будет вдвойне ужасно: мой аппарат окажется у него в руках и тог-
да с ним бороться будет вам чрезвычайно трудно... Так  вот,  тем  самым,
товарищ Шельга, что вы пробудете здесь с недельку в соседстве с пауками,
вы страшно, неизмеримо увеличиваете возможность моей победы.
   Шельга закрыл глаза. Гарин сидел у него в ногах и курил короткими за-
тяжками. Шельга проговорил:
   - На какой черт вам мое согласие, вы и без согласия  продержите  меня
здесь, сколько влезет. Говорите уж прямо, что вам нужно...
   - Давно бы так... А то-слово коммуниста... Ейбогу, давеча вы мне  так
больно сделали, так досадно... Сейчас, кажется, вы уже начинаете  разби-
раться. Мы с вами враги, правда... Но мы должны работать вместе... С ва-
шей точки зрения я - выродок, величайший индивидуалист... Я, Петр Петро-
вич Гарин, милостью сил, меня создавших, с моим мозгом, - не улыбайтесь,
Шельга, - гениальным, да, да, с неизжитыми страстями, от которых  мне  и
самому тяжело и страшно, с моей жадностью и  беспринципностью,  противо-
поставляю себя, буквально - противопоставляю себя человечеству.
   - Ух ты, - сказал Шельга, - ну и сволочь...
   - Именно: "Ух ты, сволочь", вы меня поняли. Я - сластолюбец, все  се-
кунды моей жизни я стремлюсь отдать наслаждению. Я бешено тороплюсь  по-
кончить с Роллингом, потому что теряю эти драгоценные секунды. Вы - там,
в России, - воинствующая, материализированная идея. У меня  нет  никакой
идеи, - сознательно, религиозно ненавижу всякую идею.  Я  поставил  себе
цель: создать такую обстановку (подробно рассказывать не буду, вы утоми-
тесь), окружить себя таким излишеством, - сады Семирамиды и прочий  вос-
точный вздор - чахлая фантазишка перед моим раем. Я призову  всю  науку,
всю индустрию, все искусство служить мне. Шельга, вы  понимаете,  что  я
для вас - опасность отдаленная и весьма фантастичная.  Роллинг  -  опас-
ность конкретная, близкая, страшная. Поэтому до известной точки мы с ва-
ми должны идти вместе, до тех пор, покуда Роллинг  не  будет  растоптан.
Большего я не прошу.
   - В чем вы хотите, чтобы выразилась моя помощь? - сквозь зубы  прого-
ворил Шельга.
   - Нужно, чтобы вы совершили небольшую прогулку по морю.
   - Иными словами, вы хотите продолжать мой плен?
   - Да.
   - Что дадите за то, чтобы я не позвал на помощь  первого  попавшегося
полицейского, когда вы повезете меня к морю?
   - Любую сумму.
   - Не хочу никакой суммы!
   - Ловко, - сказал Гарин и повертелся на тюфяке. - А за  модель  моего
аппарата согласитесь? (Шельга засопел.) Не  верите?  Обману,  не  отдам?
Ну-ка, подумайте, - обману или нет? (Шельга дернул плечом.)  То-то  Идея
аппарата проста до глупости... Никакими силами я не смогу долго  держать
ее в секрете.  Такова  судьба  гениальных  изобретений.  После  двадцать
восьмого во всех газетах будет описано действие  инфракрасных  лучей,  и
немцы, именно немцы, ровно через полгода построят точно такой  же  аппа-
рат. Я ничем не рискую. Берите модель, везите ее в Россию. Да, кстати, у
меня ваши паспорта и бумаги... Пожалуйста, они не нужны больше...  Прос-
тите, что я в них порылся. Я страшно любопытен... Что это у вас за  сни-
мок татуированного мальчишки?
   - Так, один беспризорный, - сейчас же ответил Шельга, понимая  сквозь
головную боль, что Гарин подбирается к самому главному, для чего и  при-
шел в подвал.
   - На обороте карточки помечено  двенадцатое  число  прошлого  месяца,
значит, вы снимали мальчишку накануне отъезда?.. И  фотографию  взяли  с
собой, чтобы показать мне? В Ленинграде вы ее никому не показывали?
   - Нет, - сквозь зубы ответил Шельга.
   - А мальчишку куда дели? Так, так, я и не заметил,  -  тут  даже  имя
поставлено: Иван Гусев. В гребном клубе, что ли,  снимали,  на  террасе?
Узнаю, места знакомые... Что же вам мальчишка рассказывал? Манцев жив?
   - Жив.
   - Он нашел то, что они там искали?
   - Кажется, нашел.
   - Вот видите, я всегда верил в Манцева.
   Гарин рассчитал верно. У Шельги так устроена была голова,  что  врать
он никак не мог - и по брезгливости и потому еще, что лганье считал  де-
шевкой в игре и в борьбе. Через минуту Гарин узнал всю историю появления
Ивана в гребном клубе и все, что он рассказал о работах Манцева.
   - Итак, - Гарин поднялся, весело потер руки, - если двадцать девятого
ночью мы поедем на автомобиле, модель аппарата будет с нами, - вы укаже-
те любое место, где мы аппаратик припрячем до времени... Так вот: доста-
точной будет для вас такая гарантия? Согласны?
   - Согласен.
   - Добиваться моей смерти не будете?
   - В ближайшее время - не буду.
   - Я прикажу перевести вас наверх, здесь слишком  сыро,  -  поправляй-
тесь, пейте, кушайте всласть.
   Гарин подмигнул и вышел.
   - Ваше имя, фамилия?
   - Ротмистр Кульневского полка Александр Иванович  Волшин,  -  ответил
широкоскулый офицер, вытягиваясь перед Гариным.
   - На какие средства существуете?
   - Поденная работа у генерала Субботина по разведению кроликов,  двад-
цать су в день, харчи его. Был шофером, неплохо зарабатывал, однополчане
уговорили пойти делегатом на монархический съезд. На первом же заседании
сгоряча въехал в морду полковнику Шерстобитову, кирилловцу. Лишен полно-
мочий и потерял службу.
   - Предлагаю опасную работу. Крупный гонорар. Согласны?
   - Так точно.
   - Вы поедете в Париж.  Получите  рекомендацию.  Будете  зачислены  на
службу. С бумагами и мандатом выедете в Ленинград... Там вот по этой фо-
тографии отыщете одного мальчишку...
   Прошло пять дней. Ничто не нарушало покоя прирейнского небольшого го-
родка К., лежащего в зеленой и влажной долине вблизи знаменитых  заводов
Анилиновой компании.
   Ни извилистых улицах с узкими тротуарами с  утра  весело  постукивали
деревянные подошвы школьников, раздавались тяжелые шаги рабочих, женщины
катили детские колясочки в тень лип к речке... Из парикмахерской выходил
парикмахер в парусиновом жилете и ставил на тротуар  стремянку.  Подмас-
терье лез на нее чистить и без того сверкающую вывеску на штанге -  мед-
ный тазик и белый конский хвост. В кофейне вытирали  зеркальные  стекла.
Громыхала на огромных колесах телега с пустыми пивными бочками.
   Это был старый, весь выметенный, опрятный городок,  тихий  в  дневные
часы, когда солнце греет горбатую плиточную мостовую, оживающий нетороп-
ливыми голосами на закате, когда возвращаются с заводов рабочие и работ-
ницы, загораются огни в кофейнях и старичок фонарщик в  коротком  плаще,
бог знает какой древности, идет, шаркая деревянными подошвами,  зажигать
фонари.
   Из ворот рынка выходили жены рабочих и бюргеров с корзинами. Прежде в
корзиночках лежали живность, овощи и фрукты, достойные натюрмортов Снай-
дерса. Теперь - несколько картофелин, пучочек луку, брюква и немного се-
рого хлеба.
   Странно. За четыре столетия черт знает как разбогатела Германия.  Ка-
кую славу знали ее сыны. Какими надеждами светились  голубые  германские
глаза. Сколько пива протекло по запрокинутым русым бородам. Сколько бил-
лионов киловатт освободилось человеческой энергии...
   И вот, все это напрасно. В кухоньках -  пучочек  луку  на  изразцовой
доске, и у женщин давнишняя тоска в голодных глазах.
   Вольф и Хлынов, в пыльной обуви, с пиджаками, перекинутыми через  ру-
ку, с мокрыми лбами, - перешли горбатый мостик и  стали  подниматься  по
шоссе под липами в К.
   Солнце уходило за невысокие горы. В золотистом вечернем свете еще ды-
мились трубы Анилиновой компании. Корпуса, трубы, железнодорожные  пути,
черепицы амбаров подходили по склонам холмов к самому городу.
   - Там, я уверен, - сказал Вольф и указал рукой на красноватые скалы в
закате, - если выбирать лучший пункт для обстрела заводов, я  бы  выбрал
только там.
   - Хорошо, хорошо, но осталось только три дня, Вольф...
   - Ну что ж, с южной стороны не может быть никакой опасности, -  слиш-
ком отдаленно. Северный и восточный секторы обшарены до последнего  кам-
ня. Три дня нам хватит.
   Хлынов обернулся к засиневшим на севере лесистым долгам, глубокие те-
ни лежали между ними. В той стороне Вольф и Хлынов облазили за эти  пять
дней и ночей каждую впадину, где могла бы притаиться постройка,  -  дача
или барак, - с окнами на заводы.
   Пять суток они не раздевались, спали в глухие часы ночи, привалившись
где попало. Ноги перестали даже болеть. По каменистым  дорогам,  тропин-
кам, прямиком через овраги и заборы они исколесили кругом города по  го-
рам почти сто километров. Но  нигде  ни  малейшего  присутствия  Гарина.
Встречные крестьяне, фермеры, прислуга с дач, лесничие, сторожа - только
разводили руками:
   - Во всей округе нет никого из приезжих, здешние все нам известны.
   Оставался западный сектор, наиболее тяжелый. По карте там  находилась
пешеходная дорога к скалистому плато, где  лежали  знаменитые  развалины
замка "Прикованного скелета", рядом с ним, как и полагалось в таких слу-
чаях, находился пивной ресторан "К прикованному скелету".
   В развалинах действительно показывали остатки подземелья и за  желез-
ной решеткой - огромный скелет в  ржавых  цепях,  в  сидячем  положении.
Изображения его продавались повсюду на открытках, на разрезных  ножах  и
пивных кружках. Можно было даже сфотографироваться за двадцать пфеннигов
рядом со скелетом и послать открытку знакомым или  любимой  девушке.  По
воскресеньям развалины пестрели отдыхающими обывателями, ресторан хорошо
торговал. Бывали иностранцы.
   Но после войны интерес к знаменитому скелету упал. Обыватели  захудо-
сочели и ленились в праздничные дни лазить на крутую гору, - предпочита-
ли располагаться с бутербродами и полубутылками  пива  вне  исторических
воспоминаний - на берегу речки, под липами. Хозяин ресторана  "К  прико-
ванному скелету" не мог уже со всем тщанием поддерживать порядок в  раз-
валинах. И бывало, что целыми неделями,  не  обеспокоенный  ничьим  при-
сутствием, средневековый скелет глядел пустыми впадинами черепа на зеле-
ную долину, где некогда в роковой день его сбил с седла владетель замка,
- глядел на кирки с петухами и шпилями, на трубы заводов, где в  мировом
масштабе готовили нарывный газ, тетрил и прочие  дьявольские  фабрикаты,
отбивавшие у населения охоту к историческим воспоминаниям, к открыткам с
изображением скелета и, пожалуй, к самой жизни.
   В эти места и направлялись сейчас Вольф и Хлынов. Они  зашли  подкре-
питься в кофейню на городской площади и долго изучали  карту  местности,
расспрашивали кельнера. Достопримечательностями в западной части  долины
оказалась, кроме развалин и ресторана, еще и вилла разорившегося за пос-
ледние годы фабриканта пишущих машин. Вилла стояла на западных  склонах,
и со стороны города ее не было видно. Фабрикант жил в ней  один,  безвы-
ездно.
   Полная луна взошла перед рассветом. То, что казалось  неясным  нагро-
мождением камней и скал, отчетливо выступало в лунном свете, легли  бар-
хатные тени от уцелевших сводов, потянулись вниз, в овраг, остатки  кре-
постной стены, поросшей корявыми деревцами и  путаницей  ежевики,  ожила
квадратная башня, старейшая часть замка,  построенная  норманнами,  или,
как ее называли на открытках, - Башня пыток".
   С восточной стороны к ней примыкали кирпичные своды,  здесь,  видимо,
была когда-то галерея, соединявшая древнюю башню с жилым замком. От все-
го этого остались фундаменты, щебень да разбросанные капители колонн  из
песчаника. У основания башни под крестовым сводом, образующим  раковину,
сидел "Прикованный скелет".
   Вольф долго смотрел на него, навалившись локтями  на  решетку,  затем
повернулся к Хлынову и сказал:
   - Теперь смотрите сюда.
   Глубоко внизу под лунным светом лежала долина, подернутая дымкой. Се-
ребристая чешуя играла на реке в тех местах, где  вода  сквозила  из-под
древесных кущ. Городок казался игрушечным. Ни одного  освещенного  окна.
За ним налево горели сотни огней Анилиновой компании. Поднимались  белые
клубы дыма, розовый огонь вырывался из труб. Доносились свистки  парово-
зов, какой-то грохот.
   - Я прав, - сказал Вольф, - только с этого плато можно ударить лучом.
Смотрите, вот то - склады сырья, там, за земляным валом -  склады  полу-
фабрикатов, они совсем открыты, там длинные корпуса производства  серной
кислоты по русскому способу - из серного колчедана. А вон те, в стороне,
круглые крыши - производство анилина и всех  этих  дьявольских  веществ,
которые взрываются иногда по собственному капризу.
   - Хорошо, Вольф, если предположить, что Гарин поставит аппарат только
в ночь на двадцать восьмое, все же должны быть какие-то признаки предва-
рительной установки.
   - Нужно осмотреть развалины. Я облазаю башню, вы - стены и своды... В
сущности, лучше места, где сидит эта скелетина, не выдумаешь.
   - В семь часов сходимся в ресторане.
   - Ладно.
   В восьмом часу утра Вольф и Хлынов пили молоко на деревянной  веранде
ресторана "К прикованному скелету". Ночные поиски были безуспешны. Сиде-
ли молча, подперев головы. За эти дни они так изучили  друг  друга,  что
читали мысли. Хлынов, более впечатлительный и  менее  склонный  доверять
себе, много раз начинал пересматривать  весь  ход  рассуждении,  которые
привели его и Вольфа из Парижа в эти, казалось, совсем безобидные места.
На чем основано было это убеждение? На двух-трех строчках из газет.
   - Не окажемся ли мы в дураках, Вольф?
   На это Вольф отвечал:
   - Человеческий ум ограничен. Но всегда для дела  разумнее  полагаться
на него, чем сомневаться.  К  тому  же,  если  мы  ничего  не  найдем  и
дьявольское предприятия? Гарина окажется нашей выдумкой, то и слава  бо-
гу. Мы исполнили свой долг.
   Кельнер принес яичницу и две кружки  пива.  Появился  хозяин,  багро-
во-румяный толстяк:
   - Доброе утро, господа! - И, посвистывая одышкой, он озабоченно ждал,
когда гости утолят аппетит. Затем протянул руку к долине, еще  голубова-
той и сверкающей влагой: - Двадцать лет я наблюдаю... Дело идет к концу,
- вот что я скажу, мои дорогие господа... Я видел  мобилизацию.  Вон  по
той дороге шли войска. Это были добрые германские колонны. (Хозяин выки-
нул, как пружину над головой, жирный указательный палец.) Это были зигф-
риды - те самые, о которых писал Тацит: могучие, наводившие ужас, в шле-
мах с крылышками. Обер, еще две кружки пива господам... В  четырнадцатом
году зигфриды шли покорять вселенную. Им не хватало только щитов,  -  вы
помните старый германский обычай: издавать воинственные крики, приклады-
вая щит ко рту, чтобы голос казался страшнее. Да, я видел  кавалерийские
зады, плотно сидевшие на лошадях... Что случилось, я хочу спросить?  Или
мы разучились умирать в кровавом бою? Я видел, как войска проходили  об-
ратно. Кавалеристы все еще плотно, черт возьми, сидели на седлах... Гер-
манцы не были разбиты на поле. Их пронзили мечами в постелях, у их  оча-
гов...
   Хозяин выпученными глазами обвел гостей, обернулся к развалинам, лицо
его стало кирпичного цвета. Медленно он вытащил из кармана пачку  откры-
ток и хлопнул ею по ладони:
   - Вы были в городе, я спрошу: видали вы хотя бы одного немца выше пя-
ти с половиной футов росту? А когда эти пролетарии возвращаются с  заво-
дов, вы слышали, чтобы один хотя бы имел смелость громко сказать: "Дейч-
ланд"? А вот о социализме эти пролетарии хрипят за пивными кружками.
   Хозяин ловко бросил на стол пачку открыток,  рассыпавшихся  веером...
Это были изображения скелета - просто скелета и германца  с  крылышками,
скелета и воина четырнадцатого года в полной амуниции.
   - Двадцать пять пфеннигов штука, две марки пятьдесят пфеннигов за дю-
жину, - сказал хозяин с презрительной гордостью, - дешевле никто не про-
даст, это добрая довоенная работа, - цветная фотография, в глаза  встав-
лена фольга, это производит неизгладимое впечатление... И вы  думаете  -
эти трусы-буржуа, эти пяти с половиной футовые пролетарии  покупают  мои
открытки? Пфуй... Вопрос поставлен так, чтобы я снял Карла Либкнехта ря-
дом со скелетом...
   Он опять надулся кровью и вдруг захохотал:
   - Подождут!.. Обер, положите в наши оригинальные конверты  по  дюжине
открыток господам... Да, да, приходится изворачиваться. Я покажу вам мой
патент... Гостиница "К прикованному скелету" будет продавать это  сотня-
ми... Здесь я иду в ногу с нашим временем и не отступаю от принципов.
   Хозяин ушел и сейчас же вернулся с небольшим, в виде коробки  от  си-
гар, ящичком. На крышке его был выжжен по дереву все тот же скелет.
   - Желаете испробовать? Действует не хуже, чем на катодных  лампах.  -
Он живо приладил провод и слуховые трубки, включил радиоприемник в штеп-
сель, пристроенный под столом. - Стоит три марки семьдесят пять  пфенни-
гов, без слуховых трубок, разумеется. - Он протянул наушники Хлынову.  -
Можно слушать  Берлин,  Гамбург,  Париж,  если  это  доставит  вам  удо-
вольствие. Я вас соединю с Кельнским собором, сейчас там обедня, вы  ус-
лышите орган, это колоссально... Поверните рычажок налево... В чем дело?
Кажется, опять мешает проклятый Штуфер? Нет?
   - Кто мешает? - спросил Вольф, нагибаясь к аппарату.
   - Разорившийся фабрикант пишущих машин Штуфер,  пьяница  и  сумасшед-
ший... Два года тому назад он поставил у себя на вилле радиостанцию. По-
том разорился. И вот недавно станция опять заработала...
   Хлынов, странно блестя глазами, опустил трубку:
   - Вольф, - платите и идемте.
   Когда через несколько минут, отвязавшись от говорливого хозяина,  они
вышли за калитку ресторана, Хлынов изо всей силы сжал руку Вольфа:
   - Я - слышал, я узнал голос Гарина...
   В это утро, часом раньше, на вилле Штуфера, расположенной на западном
склоне тех же холмов, в полутемной столовой за  столом  сидел  Штуфер  и
разговаривал с невидимым собеседником Вернее, это были  обрывки  фраз  и
ругательств. На обсыпанном пеплом столе валялись пустые бутылки,  окурки
сигар, воротничок и галстук Штуфера. Он был в одном белье, чесал  рыхлую
грудь, пялился на электрическую лампочку, единственную горевшую в огром-
ной железной люстре, и, сдерживая отрыжку, ругал  вполголоса  последними
словами человеческие образы, выплывавшие в его пьяной памяти.
   Торжественно башенным боем столовые часы пробили семь.  Почти  тотчас
же послышался шум подъехавшего автомобиля. В столовую вошел Гарин,  весь
пронизанный утренним ветром, насмешливый, зубы оскалены, кожаный  картуз
на затылке:
   - Опять всю ночь пьянствовали?
   Штуфер покосился налитыми глазами. Гарин ему нравился. Он щедро  пла-
тил за все. Не торгуясь, снял на летние месяцы  виллу  вместе  с  винным
погребом, предоставив Штуферу расправляться самому со старыми рейнскими,
французским шампанским и ликерами. Чем он занимался, черт его знает, ви-
димо, спекуляцией, но он ругательски ругал американцев, разоривших  Шту-
фера два года тому назад, он презирал правительство и называл людей  во-
обще сволочью, - это тоже было хорошо. Он привозил  в  автомобиле  такую
жратву, что даже в лучшие времена Штуфер не позволял себе и думать нама-
зывать столовой ложкой драгоценные страсбургские паштеты, русскую  икру,
любительские камамберы, кишащие сверху белыми червяками. Могло даже  по-
казаться, что в его расчеты входило непрерывно держать Штуфера мертвецки
пьяным.
   - Как будто вы-то всю ночь богу молились, - прохрипел Штуфер.
   - Премило провел время с девочками в Кельне и, видите, свеж и не сижу
в подштанниках. Вы падаете, Штуфер. Кстати, меня предупредили о не  сов-
сем приятной вещи... Оказывается, ваша вилла стоит слишком близко к  хи-
мическим заводам... Как на пороховом погребе...
   - Вздор, - заорал Штуфер, - опять какая-то  сволочь  подкапывается...
На моей вилле вы в полнейшей безопасности...
   - Тем лучше. Дайте-ка ключ от сарая.
   Крутя за цепочку ключ, Гарин вышел в сад, где стоял небольшой застек-
ленный сарай под мачтами антенны. Кое-где на запущенных куртинах  стояли
керамиковые  карлики,  загаженные  птицами.  Гарин  отомкнул  стеклянную
дверь, вошел, распахнул окна. Облокотился на подоконник и так стоял  не-
которое время, вдыхая утреннюю свежесть. Почти двадцать часов он  провел
в автомобиле, заканчивая дела с банками и заводами. Теперь  все  было  в
порядке перед двадцать восьмым числом.
   Он не помнил, сколько времени так простоял у окна. Потянулся, закурил
сигару, включил динамо, осмотрел и настроил аппараты. Затем встал  перед
микрофоном и заговорил громко и раздельно:
   - Зоя, Зоя, Зоя, Зоя... Слушайте,  слушайте,  слушайте...  Будет  все
так, как ты захочешь. Только умей хотеть. Ты мне нужна. Без тебя мое де-
ло мертвое. На днях буду в Неаполе. Точно сообщу завтра. Не тревожься ни
о чем. Все благоприятствует...
   Он помолчал, затянулся сигарой и снова начал: "Зоя, Зоя, Зоя..." Зак-
рыл глаза. Мягко гудело динамо, и невидимые  молнии  срывались  одна  за
другой с антенны.
   Проезжай сейчас артиллерийский обоз - Гарин наверное не расслышал  бы
шума. И он не слышал, как в конце лужайки покатились  камни  под  откос.
Затем в пяти шагах от павильона раздвинулись кусты, и в них  на  уровень
человеческого глаза поднялся вороненый ствол кольта.
   Роллинг взял телефонную трубку:
   - Да.
   - Говорит Семенов. Только что  перехвачено  радио  Гарина.  Разрешите
прочесть?..
   - Да.
   - "Будет все так, как ты хочешь, только умей хотеть", - начал  читать
Семенов, кое-как переводя с русского на французский. Роллинг слушал,  не
издавая ни звука.
   - Все?
   - Так точно, все.
   - Запишите, - стал диктовать Роллинг: - немедленно настроить  отправ-
ную станцию на длину волны четыреста двадцать один. Завтра десятью мину-
тами раньше того времени, когда вы перехватили  сегодняшнюю  телеграмму,
начнете отправлять радио: "Зоя, Зоя, Зоя... Случилось  неожиданное  нес-
частье. Необходимо действовать. Если вам дорога жизнь вашего друга,  вы-
садитесь в пятницу в Неаполе, остановитесь в гостинице "Сплендид", ждите
известий до полудня субботы". Это вы будете повторять непрерывно, слыши-
те ли, непрерывно громким и убедительным голосом. Все.
   Роялинг позвонил.
   - Немедленно найти и привести ко мне Тыклинского, - сказал  он  вско-
чившему в кабинет секретарю. - Немедленно ступайте на аэродром. Арендуй-
те или купите - безразлично - закрытый  пассажирский  аэроплан.  Наймите
пилота и бортмеханика. К двадцать восьмому приготовьте все к отлету...
   Весь остальной день Вольф и Хлынов провели в К.  Бродили  по  улицам,
болтали о разных пустяках с местными жителями, выдавая себя за туристов.
Когда городок затих, Вольф и Хлынов пошли в горы.  К  полуночи  они  уже
поднимались по откосу в сад Штуфера. Было решено объявить себя заблудив-
шимися туристами, если полиция обратит на них внимание. Если  их  задер-
жат, - арест был безопасен: их алиби мог установить  весь  город.  После
выстрела из кустов, когда ясно было видно, как у Гарина брызнули осколки
черепа, Вольф и Хлынов меньше чем через сорок минут были уже в городе.
   Они перелезли через низкую ограду, осторожно обогнули поляну за  кус-
тами и вышли к дому Штуфера. Остановились, переглянулись, ничего не  по-
нимая. В саду и в доме было спокойно и тихо.  Несколько  окон  освещено.
Большая дверь, ведущая прямо в сад, раскрыта. Мирный свет падал  на  ка-
менные ступени, на карликов в густой траве. На крыльце, на верхней  сту-
пени, сидел толстый человек и тихо играл на флейте. Рядом с  ним  стояла
оплетенная бутыль. Это был тот самый человек, который  утром  неожиданно
появился на тропинке близ радиопавильона и, услышав выстрел,  повернулся
и шаткой рысью побежал к дому. Сейчас он благодушествовал, как будто ни-
чего не случилось.
   - Пойдем, - прошептал Хлынов, - нужно узнать.
   Вольф проворчал:
   - Я не мог промахнуться.
   Они пошли к крыльцу. На полдороге Хлынов проговорил негромко:
   - Простите за беспокойство... Здесь нет собак?
   Штуфер опустил флейту, повернулся на ступеньке, вытянул шею,  вгляды-
ваясь в две неясные фигуры.
   - Ну, нет, - протянул он, - собаки здесь злые.
   Хлынов объяснил:
   - Мы заблудились, хотели посетить развалины "Прикованного скелета"...
Разрешите отдохнуть.
   Штуфер ответил неопределенным мычанием. Вольф и  Хлынов  поклонились,
сели на нижние ступени, - оба настороженные, взволнованные. Штуфер  пог-
лядывал на них сверху.
   - Между прочим, - сказал он, - когда я был богат,  в  сад  спускались
цепные кобели. Я не любил нахалов и ночных посетителей.  (Хлынов  быстро
пожал Вольфу руку, - молчите, мол.) Американцы меня разорили, и мой  сад
сделался проезжей дорогой для бездельников, хотя повсюду прибиты доски с
предупреждением о тысяче марок штрафа. Но Германия перестала быть  стра-
ной, где уважают закон и собственность. Я говорил человеку, арендовавше-
му у меня виллу: обнесите сад колючей проволокой и наймите  сторожа.  Он
не послушался меня и сам виноват...
   Подняв камешек и бросив его в темноту, Вольф спросил:
   - Что-нибудь случилось неприятное у вас из-за этих посетителей?
   - Сказать "неприятное" - слишком сильно, но - смешное. Не далее,  как
сегодня утром. Во всяком случае, мои экономические интересы не  затрону-
ты, и я буду предаваться моим развлечениям.
   Он приложил флейту к губам и издал несколько пронзительных звуков.
   - В конце концов, какое мне дело, живет он здесь или пьянствует с де-
вочками в Кельне? Он заплатил все до  последнего  пфеннига...  Никто  не
смеет бросить ему упрека. Но, видите ли, он оказался нервным господином.
За время войны можно было  привыкнуть  к  револьверным  выстрелам,  черт
возьми. Уложил все имущество, до свиданья, до свиданья... Что ж  -  ска-
тертью дорога.
   - Он уехал совсем? - внезапно громко спросил Хлынов.
   Штуфер приподнялся, но снова сел. Видно было, как щека его, на  кото-
рую падал свет из комнаты, расплылась, - маслянистая, ухмыляющаяся.  За-
колыхался толстый живот.
   - Так и есть, он меня предупредил: непременно об его отъезде будут  у
меня спрашивать двое джентльменов. Уехал, уехал, дорогие джентльмены. Не
верите, пойдемте, покажу его комнаты. Если вы его друзья, -  пожалуйста,
убедитесь... Это ваше право, - за комнаты заплачено...
   Штуфер опять хотел встать, - ноги его никак не  держали.  Больше  от,
него ничего нельзя было добиться путного. Вольф и Хлынов вернулись в го-
род. За всю дорогу они не сказали друг другу ни слова. Только на  мосту,
над черной водой, где отражался фонарь, Вольф вдруг остановился, стиснул
кулаки:
   - Что за чертовщина! Я же видел, как у него разлетелся череп...
   Небольшой и плотный человек с полуседыми волосами,  приглаженными  на
гладкий пробор, в голубых очках, прикрывающих больные глаза, стоял у из-
разцовой печи и, опустив голову, слушал Хлынова.
   Сначала Хлынов сидел на диване, затем пересел  на  подоконник,  затем
начал бегать по небольшой приемной комнате советского посольства.
   Он рассказывал о Гарине и Роллинге. Рассказ был точен и  последовате-
лен, но Хлынов и сам чувствовал невероятность всех нагромоздившихся  со-
бытий.
   - Предположим, мы с Вольфом ошибаемся... Прекрасно, -  мы  счастливы,
если ошибаемся в выводах. Но все же пятьдесят процентов за то,  что  ка-
тастрофа будет. Нас должны интересовать только эти пятьдесят  процентов.
Вы, как посол, можете убедить, повлиять, раскрыть глаза... Все это ужас-
но серьезно. Аппарат существует.  Шельга  дотрагивался  до  него  рукой.
Действовать нужно немедленно, сию минуту. В вашем распоряжении не больше
суток. Завтра в ночь все это должно разразиться. Вольф остался  в  К  Он
делает, что может, чтобы предупредить рабочих, профсоюзы, городское  на-
селение, администрацию заводов. Разумеется, ну, разумеется, -  никто  не
верит... Вот даже вы...
   Посол, не поднимая глаз, промолчал.
   - В редакции местной газеты над нами смеялись  до  слез...  В  лучшем
случае нас считают сумасшедшими.
   Хлынов сжал голову, - нечесаные клочья волос торчали  между  грязными
пальцами. Лицо его было осунувшееся, пыльное. Побелевшие глаза останови-
лись, как перед видением  ужаса.  Посол  осторожно,  из-за  края  очков,
взглянул на него:
   - Почему вы раньше не обратились ко мне?
   - У нас не было фактов... Предположения, выводы - все на  грани  фан-
тастики, безумия... Мне и сейчас минутами сдается, - проснусь - и вздох-
ну облегченно... Но уверяю вас - я в здравом  уме.  Восемь  суток  мы  с
Вольфом не раздевались, не ложились спать.
   После молчания посол сказал серьезно:
   - Я уверен, что вы не мистификатор, товарищ Хлынов. Скорее  всего  вы
поддались навязчивой идее, - он быстро поднял руку, останавливая отчаян-
ное движение Хлынова, - но для меня убедительно прозвучали ваши  пятьде-
сят процентов. Я поеду и сделаю все, что в моих силах...
   Двадцать восьмого с утра на городской площади в К. собирались кучками
обыватели и, одни с недоумением, другие с некоторым  страхом,  обсуждали
странные прокламации, прилепленные жеваным хлебом к стенам домов на  пе-
рекрестках.
   "Ни власть, ни заводская администрация, ни рабочие союзы, - никто  не
пожелал внять нашему отчаянному призыву. Сегодня, - мы в этом уверены, -
заводам, городу, всему населению грозит гибель. Мы старались  предотвра-
тить ее, но негодяи, подкупленные американскими банкирами, оказались не-
уловимы. Спасайтесь, бегите из города на равнину. Верьте нам во имя  ва-
шей жизни, во имя ваших детей, во имя бога".
   Полиция догадывалась, кто писал прокламации, и разыскивала Вольфа. Но
он исчез. К середине дня городские власти выпустили афиши,  предупрежде-
ния - ни в каком случае не покидать города и не устраиватать паники, так
как, видимо, шайка мошенников намерена похозяйничать этой ночью в  поки-
нутых домах.
   "Граждане, вас дурачат. Обратитесь к здравому смыслу.  Мошенники  се-
годня же будут обнаружены, схвачены, и с ними поступят по закону"
   Власти попали в точку, пугающая тайна оказалась  простой,  как  репа.
Обыватели сразу успокоились и уже посмеивались: "А ловко было придумано,
- похозяйничали бы эти ловкачи по магазинам, по  квартирам,  -  хаха.  А
мы-то, дураки, всю бы ночь тряслись от страха на равнине".
   Настал вечер, такой же, как тысячи вечеров, озаривший городские  окна
закатным светом. Успокоились птицы по деревьям. На реке, на сырых  бере-
гах, заквакали лягушки. Часы  на  кирпичной  кирке  проиграли  "Вахт  ам
Рейн", на страх паршивым французам, и прозвонили восемь. Из окон  кабач-
ков мирно струился свет, завсегдатаи не спеша мочили усы в пивной  пене.
Успокоился и хозяин загородного ресторана "К  прикованному  скелету",  -
походил по пустой террасе, проклял правительство, социалистов и  евреев,
приказал закрыть ставни и поехал на велосипеде в город к любовнице.
   В этот час по западному склону холмов, по малопроезжей дороге,  почти
бесшумно и без огней, промчался автомобиль. Заря уже погасла, звезды бы-
ли еще не яркие, за горами разливалось холодноватое сияние,  -  всходила
луна. На равнине кое-где желтели огоньки. И только в стороне заводов  не
утихала жизнь.
   Над обрывом, там, где кончались развалины замка, сидели Вольф и  Хлы-
нов. Они еще раз облазили все закоулки, поднялись на квадратную башню, -
нигде ни малейшего намека на приготовления Гарина. Одно время им показа-
лось, что вдалеке промчался автомобиль.  Они  прислушивались,  вглядыва-
лись. Вечер был тих, пахло древним покоем земли. Иногда движения воздуш-
ных струй доносили снизу сырость цветов.
   - Смотрел по карте, - сказал Хлынов, - если мы спустимся  в  западном
направлении, то пересечем железную дорогу на полустанке, где  останавли-
вается почтовый, в пять тридцать. Не думаю, чтобы там тоже дежурила  по-
лиция.
   Вольф ответил:
   - Смешно и глупо все это кончилось. Человек еще слишком недавно  под-
нялся с четверенек на задние конечности, слишком еще  тяготеют  над  ним
миллионы веков непросветленного зверства. Страшная вещь  -  человеческая
масса, не руководимая большой идеей. Людей нельзя оставлять без вожаков.
Их тянет стать на четвереньки.
   - Ну что это уж вы так, Вольф?..
   - Я устал. - Вольф сидел на куче камней,  подперев  кулаками  крепкий
подбородок. - Разве хоть на секунду вам приходило в голову, что двадцать
восьмого нас будут ловить, как мошенников и грабителей? Если бы вы виде-
ли, как эти представители власти переглядывались, когда я распинался пе-
ред ними... Ах, какой же я дурак! И они правы, - вот в чем дело. Они ни-
когда не узнают, что им грозило...
   - Если бы не ваш выстрел, Вольф...
   - Черт! Если бы я не промахнулся... Я готов десять  лет  просидеть  в
каторжной тюрьме, только бы доказать этим идиотам...
   Голос Вольфа теперь гулко отдавался в развалинах. В тридцати шагах от
разговаривающих, - совершенно так же, как охотник крадется под  глухари-
ное токанье, - в тени полуобвалившейся стены пробирался Гарин. Ему  были
ясно видны очертания двух людей над обрывом, слышно каждое слово. Откры-
тое место между концом стены и башней он прополз. В  том  месте,  где  к
подножью башни примыкала сводчатая пещера "Прикованного скелета",  лежал
осколок колонны из песчаника. Гарин скрылся за ним. Раздался хруст камня
и скрип заржавленного железа. Вольф вскочил:
   - Вы слышали?
   Хлынов глядел на кучу камней, где под землей исчез Гарин. Они побежа-
ли туда. Обошли кругом башни.
   - Здесь водятся лисы, - сказал Вольф.
   - Нет, скорее всего это крикнула ночная птица.
   - Нужно уходить. Мы с вами начинаем галлюцинировать...
   Когда они подошли к обрывистой тропинке, уводящей из развалин на гор-
ную дорогу, раздался второй шум, -  будто  что-то  упало  и  покатилось.
Вольф весь затрясся. Они долго слушали, не дыша. Сама тишина,  казалось,
звенела в ушах. "Сплю-сплю, сплю-сплю" - кротко и нежно то там, то вот -
совсем низко - покрикивал, летая, невидимый козодой.
   - Идем.
   - Да, глупо.
   На этот раз они решительно и не оборачиваясь зашагали вниз. Это спас-
ло одному из них жизнь.
   Вольф не совсем был неправ, когда уверял, что у Гарина  брызнули  ос-
колки черепа. Когда Гарин, на секунду замолчав перед  микрофоном,  потя-
нулся за сигарой, дымившейся на краю стола, слуховая чашечка из эбонита,
которую он прижимал к уху, чтобы контролировать свой голос при передаче,
внезапно разлетелась вдребезги. Одновременно с этим  он  услышал  резкий
выстрел и почувствовал короткую боль удара в левую  сторону  черепа.  Он
сейчас же упал на бок, перевалился ничком и замер. Он слышал, как  завыл
Штуфер, как зашуршали шаги убегающих людей.
   "Кто - Роллинг или Шельга?" Эту загадку он решал,  когда  часа  через
два мчался на автомобиле в Кельн. Но  только  сейчас,  услышав  разговор
двух людей на краю обрыва, разгадал. Молодчина  Шельга...  Но  все-таки,
ай-ай, - прибегать к недозволенным приемам...
   Он отсунул осколок колонны, прикрывавшей ржавую  крышку  люка,  прос-
кользнул под землей и с электрическим фонариком поднялся по  разрушенным
ступеням в "каменный мешок" - одиночку, сделанную  в  толще  стены  нор-
мандской башни. Это была глухая камера, шага по два с половиной в  длину
и ширину. В стене еще сохранились бронзовые кольца и цепи. У  противопо-
ложной стены на грубо сколоченных козлах стоял аппарат. Под  ним  лежали
четыре жестянки с динамитом. Против дула аппарата стена была продолблена
и отверстие с наружной стороны прикрыто костяком "Прикованного скелета".
   Гарин погасил фонарь, отодвинул в сторону дуло и, просунув руку в от-
верстие, сбросил костяк. Череп отскочил и покатился.  В  отверстие  были
видны огни заводов. У Гарина были зоркие глаза. Он различал даже крошеч-
ные человеческие фигуры, двигающиеся между  постройками.  Все  тело  его
дрожало. Зубы стиснуты. Он не предполагал, что так трудно будет  подойти
к этой минуте. Он снова направил аппарат дулом  в  отверстие,  приладил.
Откинул заднюю крышку, осмотрел пирамидки. Все это было приготовлено еще
неделю тому назад. Второй аппарат и старая модель лежали у него внизу, в
роще, в автомобиле.
   Он захлопнул крышку и положил руку на рычажок магнето, которым  авто-
матически зажигались пирамидки. Он дрожал с головы до  ног.  Не  совесть
(какая уж там совесть после мировой войны!), не страх  (он  был  слишком
легкомыслен), не жалость к обреченным (они были слишком далеко) обдавали
его ознобом и жаром. Он с ужасающей ясностью понял, что  вот  от  одного
этого оборота рукоятки он становится врагом человечества. Это было чисто
эстетическое переживание важности минуты.
   Он даже снял было руку с рычажка и полез в карман  за  папиросами.  И
тогда его взволнованный мозг ответил на движение руки: "Ты  медлишь,  ты
наслаждаешься, это - сумасшествие..."
   Гарин закрутил магнето. В аппарате вспыхнуло  и  зашипело  пламя.  Он
медленно стал поворачивать микрометрический винт.
   Хлынов первый обратил внимание на странный клубочек  света  высоко  в
небе.
   - А вот еще один, - сказал он тихо. Они остановились на половине  до-
роги над обрывом и глядели, подняв головы. Пониже первого, над очертани-
ями деревьев, возник второй огненный клубок и, роняя искры, как догорев-
шая ракета, стал падать...
   - Это горят птицы, - прошептал Вольф, - смотрите.
   Над лесом на светлой полосе неба летел торопливо,  неровным  полетом,
должно быть, козодой, кричавший давеча: "Сплю-сплю". Он вспыхнул,  пере-
вертываясь, и упал.
   - Они задевают за проволоку.
   - Какую проволоку?
   - Разве не видите, Вольф?
   Хлынов указал на светящуюся, прямую, как игла нить. Она  шла  сверху,
от развалин по направлению заводов Анилиновой компании. Путь ее  обозна-
чался вспыхивающими листочками, горящими клубками птиц. Теперь она  све-
тилась ярко, - большой отрезок ее перерезывал черную стену сосен.
   - Она опускается! - крикнул Вольф. И не окончил. Оба поняли, что  это
была за нить. В оцепенении они могли следить только за ее  направлением.
Первый удар луча пришелся по заводской трубе, - она заколебалась, надло-
милась посредине и упала. Но это было очень далеко, и  звук  падения  не
был слышен.
   Почти сейчас же влево от трубы поднялся столб пара над крышей длинно-
го здания, порозовел, перемешался с черным дымом. Еще левее стоял пятиэ-
тажный корпус. Внезапно все окна его погасли. Сверху вниз, по всему  фа-
саду, побежал огненный зигзаг, еще и еще...
   Хлынов закричал, как заяц... Здание осело, рухнуло, его костяк  заку-
тался облаками дыма.
   Тогда только Вольф и Хлынов кинулись обратно  в  гору,  к  развалинам
замка. Пересекая извивающуюся дорогу, лезли на крутизны  по  орешнику  и
мелколесью. Падали, соскальзывая вниз. Рычали, ругались, - один по-русс-
ки, другой по-немецки. И вот до них долетел глухой звук, точно вздохнула
земля.
   Они обернулись. Теперь был виден весь завод, раскинувшийся  на  много
километров. Половина зданий его пылала, как картонные домики.  Внизу,  у
самого города, грибом поднимался серо-желтый дым. Луч гиперболоида беше-
но плясал среди этого  разрушения,  нащупывая  самое  главное  -  склады
взрывчатых полуфабрикатов. Зарево разливалось  на  полнеба.  Тучи  дыма,
желтые, бурые, серебряно-белые снопы искр взвивались выше гор.
   - Ах, поздно! - закричал Вольф.
   Было видно, как по меловым лентам дорог ползет из города какая-то жи-
вая каша. Полоса реки, отражающая весь огромный пожар, казалась рябой от
черных точек. Это спасалось население, - люди бежали на равнину.
   - Поздно, поздно! - кричал Вольф. Пена и кровь текли по его подбород-
ку.
   Спасаться было поздно. Травянистое поле между городом и заводом, пок-
рытое длинными рядами черепичных кровель, вдруг поднялось. Земля вспучи-
лась. Это первое, что увидели глаза. Сейчас же из-под земли сквозь  щели
вырвались бешеные языки пламени. И сейчас же из пламени взвился  ослепи-
тельный, никогда никем не виданной яркости столб огня и раскаленного га-
за. Небо точно улетело вверх над всей равниной. Пространства заполнились
зелено-розовым светом. Выступили в нем, точно  при  солнечном  затмении,
каждый сучок, каждый клок травы, камень и два окаменевших белых  челове-
ческих лица.
   Ударило. Загрохотало. Поднялся рев разверзшейся земли. Сотряслись го-
ры. Ураган потряс и пригнул деревья. Полетели камни, головни. Тучи  дыма
застлали и равнину.
   Стало темно, и в темноте раздался второй, еще более  страшный  взрыв.
Весь дымный воздух насытился мрачно-ржавым, гнойным светом.
   Ветер, осколки камней, сучьев опрокинули и увлекли под кручу  Хлынова
и Вольфа.
   - Капитан Янсен, я хочу высадиться на берег.
   - Есть.
   - Я хочу, чтобы вы поехали со мной.
   Янсен покраснел от удовольствия. Через минуту шестивесельная  лакиро-
ванная шлюпка легко упала с борта "Аризоны" в прозрачную воду. Три смуг-
локрасных матроса соскользнули по канату на банки, Подняли весла, замер-
ли.
   Янсен ждал у трапа. Зоя медлила, - все еще глядела рассеянным  взором
на зыбкие от зноя очертания Неаполя, уходящего вверх террасами, на  тер-
ракотовые стены и башни древней крепости над городом, на лениво курящую-
ся вершину Везувия. Было безветренно, и море - зеркально.
   Множество лодок лениво двигалось по заливу. В одной стоя греб  кормо-
вым веслом высокий старик, похожий на рисунки Микеланджело. Седая борода
падала на изодранный, в заплатках, темный плащ, короной взлохмачены  се-
дые кудри. Через плечо - холщовая сума.
   Это был известный всему свету Пеппо, нищий.
   Он выезжал в собственной лодке просить милостыню. Вчера Зоя  швырнула
ему с борта стодолларовую бумажку. Сегодня он снова  направлял  лодку  к
"Аризоне". Пеппо был последним романтиком старой Италии, возлюбенной бо-
гами и музами. Все это ушло невозвратно.  Никто  уж  больше  не  плакал,
счастливыми глазами глядя на старые камни. Сгнили на полях войны те  ху-
дожники, кто, бывало, платил звонкий золотой, рисуя Пеппо среди развалин
дома Цецилия Юкундуса в Помпее. Мир стал скучен.
   Медленно поворачивая весло, Пеппо проплыл вдоль зеленоватого от  отс-
ветов борта "Аризоны", поднял великолепное, как медаль, морщинистое лицо
с косматыми бровями и протянул руку. Он требовал жертвоприношения.  Зоя,
перегнувшись вниз, спросила его поитальянски:
   - Пеппо, отгадай, - чет или нечет?
   - Чет, синьора.
   Зоя бросила ему в лодку пачку новеньких ассигнаций.
   - Благодарю, прекрасная синьора, - величественно сказал Пеппо.
   Больше нечего было медлить. Зоя загадала на Пеппо: приплывет к  лодке
старый нищий, ответит "чет", - все будет хорошо.
   Все же мучили дурные предчувствия: а вдруг в отеле "Сплендид"  засада
полиции? Но повелительный голос звучал в  ушах:  "...  Если  вам  дорога
жизнь вашего друга..." Выбора не было.
   Зоя спустилась в шлюпку. Янсен сел на руль, весла взмахнули, и  набе-
режная Санта Лючия полетела навстречу, - дома с наружными лестницами,  с
бельем и тряпьем на веревках, узкие улички ступенями в  гору,  полуголые
ребятишки, женщины у дверей, рыжие козы, устричные палатки у самой  воды
и рыбацкие сети, раскинутые на граните.
   Едва шлюпка коснулась зеленых свай набережной, сверху,  по  ступеням,
полетела куча оборванцев, продавцов кораллов и брошек, агентов гостиниц.
Размахивая бичами, орали парные извозчики, полуголые мальчишки  кувырка-
лись под ногами, завывая, просили сольди у прекрасной форестьеры.
   - "Сплендид", - сказала Зоя, садясь вместе с Янсеном в коляску.
   У портье гостиницы Зоя спросила, нет ли корреспонденции на имя  мадам
Ламоль? Ей подали радиотелефонограмму без подписи: "Ждите до вечера суб-
боты". Зоя пожала плечами, заказала комнаты и поехала с Янсеном осматри-
вать город. Янсен предложил - музей.
   Зоя скользила скучающим взором по застывшим навеки красавицам Возрож-
дения, - они навьючивали на себя несгибающуюся парчу, не стригли  волос,
видимо, не каждый день брали ванну и гордились такими мощными плечами  и
бедрами, которых бы постыдилась любая рыночная торговка  в  Париже.  Еще
скучнее было смотреть на мраморные головы императоров, на  лица  позеле-
невшей бронзы - лежать бы им в земле... на детскую порнографию  помпейс-
ких фресок. Нет, у древнего Рима и у Возрождения был дурной вкус. Они не
понимали остроты цинизма. Довольствовались разведенным вином, неторопли-
во целовались с пышными и добродетельными женщинами, гордились мускулами
и храбростью. Они с уважением волочили за собой прожитые  века.  Они  не
знали, что такое делать двести километров в час на гоночной машине.  Или
при помощи автомобилей,  аэропланов,  электричества,  телефонов,  радио,
лифтов, модных портных и чековой книжки (в пятнадцать минут по  чеку  вы
получаете золота столько, сколько не стоил весь древний Рим) выдавливать
из каждой минуты жизни до последней капли все наслаждения.
   - Янсен, - сказала Зоя. (Капитан шел на полшага сзади,  прямой,  мед-
но-красный, весь в белом, выглаженный и готовый на  любую  глупость.)  -
Янсен, мы теряем время, мне скучно.
   Они поехали в ресторан. Между блюдами  Зоя  вставала,  закидывала  на
плечи Янсену голую прекрасную руку и танцевала с  ничего  не  выражающим
лицом, с полузакрытыми веками. На нее "бешено" обращали внимание.  Танцы
возбуждали аппетит и жажду. У капитана дрожали ноздри, он глядел  в  та-
релку, боясь выдать блеск глаз. Теперь он знал, какие бывают любовницы у
миллиардеров. Такой нежной, длинной, нервной спины ни разу еще не ощуща-
ла его рука во время танцев, ноздри никогда не вдыхали такого  благоуха-
ния кожи и духов. А голос - певучий и насмешливый... А умна... А  шикар-
на...
   Когда выходили из ресторана, Янсен спросил:
   - Где мне прикажете быть этой ночью - на яхте или в гостинице?
   Зоя взглянула на него быстро и странно и сейчас же отвернула  голову,
не ответила.
   Зоя опьянела от вина и танцев. "О-ла-ла, как будто я должна  отдавать
отчет". Входя в подъезд гостиницы, она оперлась о каменную руку  Янсена.
Портье, подавая ключ, скверно усмехнулся черномазо-неаполитанской рожей.
Зоя вдруг насторожилась:
   - Какие-нибудь новости?
   - О, никаких, синьора.
   Зоя сказала Янсену:
   - Пойдите в курительную, выкурите папиросу, если вам  не  надоело  со
мной болтать, - я позвоню...
   Она легко пошла по красному ковру лестницы. Янсен стоял внизу. На по-
вороте она обернулась, усмехнулась. Он, как пьяный, пошел в  курительную
и сел около телефона. Закурил, - так велела она. Откинувшись,  -  предс-
тавлял:
   ...Она вошла к себе... Сняла шляпу, белый суконный плащ... Не  спеша,
ленивыми, слегка неумелыми, как у подростка,  движениями  начала  разде-
ваться... Платье упало, она перешагнула через него.  Остановилась  перед
зеркалом... Соблазнительная, всматривающаяся большими  зрачками  в  свое
отражение... Да, да, она не торопится, - таковы  женщины...  О,  капитан
Янсен умеет ждать... Ее телефон - на ночном столике...  Стало  быть,  он
увидит ее в постели... Она оперлась о локоть, протянула руку  к  аппара-
ту...
   Но телефон не звонил. Янсен закрыл глаза, чтобы не видеть  проклятого
аппарата... Фу, в самом деле, нельзя же быть  влюбленным,  как  мальчиш-
ка... А вдруг она передумала? Янсен вскочил. Перед ним стоял  Роллинг  У
капитана вся кровь ударила в лицо.
   - Капитан Янсен, - проговорил Роллинг скрипучим голосом, -  благодарю
вас за ваши заботы о мадам Ламоль, на сегодня она больше не нуждается  в
них. Предлагаю вам вернуться к вашим обязанностям...
   - Есть, - одними губами произнес Янсен.
   Роллинг сильно изменился за этот месяц, - лицо его  потемнело,  глаза
ввалились, бородка черно-рыжеватой щетиной расползлась по щекам. Он  был
в теплом пиджаке, карманы на груди топорщились, набитые деньгами и чеко-
выми книжками... "Левой в висок, - правой наискось, в скулу, и - дух вон
из жабы... - железные кулаки у капитана Янсена наливались  злобой.  Будь
Зоя здесь в эту секунду, взгляни на капитана, от Роллинга остался бы ме-
шок костей.
   - Я буду через час на "Аризоне",  -  нахмурясь,  повелительно  сказал
Роллинг.
   Янсен взял со стола фуражку, надвинул глубоко, вышел. Вскочил на  из-
возчика: "На набережную!" Казалось, каждый прохожий усмехался, глядя  на
него: "Что, надавали по щекам!" Янсен сунул извозчику  горсть  мелочи  и
кинулся в шлюпку: "Греби, собачьи дети". Взбежав по трапу на борт  яхты,
зарычал на помощника: "Хлев на палубе!" Заперся на ключ у себя  в  каюте
и, не снимая фуражки, упал на койку. Он тихо рычал.
   Ровно через час послышался оклик вахтенного, и  ему  ответил  с  воды
слабый голос. Заскрипел трап. Весело, звонко крикнул помощник капитана:
   - Свистать всех наверх!
   Приехал хозяин. Спасти остатки самолюбия можно было, только  встретив
Роллинга так, будто ничего не произошло на берегу. Янсен достойно и спо-
койно вышел на мостик. Роллинг поднялся к нему, принял рапорт об  отлич-
ном состоянии судна и пожал руку. Официальная часть была  кончена.  Рол-
линг закурил сигару, - маленький, сухопутный, в теплом  темном  костюме,
оскорбляющем изящество "Аризоны" и небо над Неаполем.
   Была уже полночь. Между мачтами и реями горели созвездия. Огни города
и судов отражались в черной, как базальт, воде залива. Взвыла и  замерла
сирена буксирного пароходика. Закачались вдали маслянисто-огненные стол-
бы.
   Роллинг, казалось, был  поглощен  сигарой,  -  понюхивал  ее,  пускал
струйки дыма в сторону капитана. Янсен, опустив руки,  официально  стоял
перед ним.
   - Мадам Ламоль пожелала остаться на берегу, - сказал Роллинг,  -  это
каприз, но мы, американцы, всегда уважаем волю женщины,  будь  это  даже
явное сумасбродство.
   Капитан принужден был наклонить голову, согласиться с хозяином.  Рол-
линг поднес к губам левую руку, пососал кожу на верхней стороне ладони.
   - Я останусь на яхте до утра, быть  может,  весь  завтрашний  день...
Чтобы мое пребывание не было истолковано как-нибудь  вкривь  и  вкось...
(Пососав, он поднес руку к свету из открытой двери каюты.) Э, так вот...
вкривь и вкось... (Янсен глядел теперь на его руку, на ней были следы от
ногтей.) Удовлетворяю ваше любопытство: я жду на яхту  одного  человека.
Но он меня здесь не ждет. Он должен прибыть с часу на час. Распорядитесь
немедленно донести мне, когда он поднимется на борт. Покойной ночи.
   У Янсена пылала голова. Он силился что-нибудь  понять.  Мадам  Ламоль
осталась на берегу. Зачем? Каприз... Или она ждет его? Нет, -  а  свежие
царапины на руке хозяина... Что-то случилось... А  вдруг  она  лежит  на
кровати с перерезанным горлом? Или в мешке на дне залива? Миллиардеры не
стесняются.
   За ужином в кают-компании Янсен потребовал стакан виски без  содовой,
чтобы как-нибудь прояснило мозги. Помощник капитана рассказывал газетную
сенсацию - чудовищный взрыв в германских  заводах  Анилиновой  компании,
разрушение близлежащего городка и гибель более чем двух тысяч человек.
   Помощник капитана говорил:
   - Нашему хозяину адски везет. На гибели анилиновых заводов он зараба-
тывает столько, что купит всю Германию вместе с потрохами,  Гогенцоллер-
нами и социал-демократами. Пью за хозяина.
   Янсен унес газеты к себе в каюту. Внимательно прочитал описание взры-
ва и разные, одно нелепее другого, предположения о причинах его.  Именем
Роллинга пестрели столбцы. В отделе мод указывалось, что с будущего  се-
зона в моде - борода, покрывающая щеки, и высокий котелок вместо  мягкой
шляпы. В "Экзельсиор" на первой странице - фотография "Аризоны" и в ова-
ле - прелестная голова мадам Ламоль. Глядя на нее,  Янсен  потерял  при-
сутствие духа. Тревога его все росла.
   В два часа ночи он вышел из каюты и увидел Роллинга на верхней  палу-
бе, в кресле. Янсен вернулся каюту. Сбросил платье, на голое тело  надел
легкий костюм из тончайшей шерсти, фуражку, башмаки и бумажник завязал в
резиновый мешок. Пробили склянки - три. Роллинг все еще сидел в  кресле.
В четыре он продолжал сидеть в кресле, но силуэт его с ушедшей  в  плечи
головой казался неживым, - он спал. Через минуту Янсен неслышно спустил-
ся по якорной цепи в воду и поплыл к набережной.
   - Мадам Зоя, не беспокойте себя напрасно: телефон и звонки  перереза-
ны.
   Зоя опять присела на край постели.  Злая  усмешка  дергала  ее  губы.
Стась Тыклинский развалился посреди комнаты  в  кресле,  -  крутил  усы,
рассматривал свои лакированные полуботинки. Курить он все же не смел,  -
Зоя решительно запретила, а Роллинг строго наказал проявлять  вежливость
с дамой.
   Он пробовал рассказывать о своих любовных похождениях в Варшаве и Па-
риже, но Зоя с таким презрением смотрела в глаза, что у  него  деревенел
язык. Приходилось помалкивать. Было уже около пяти утра. Все попытки Зои
освободиться, обмануть, обольстить не привели ни к чему.
   - Все равно, - сказала Зоя, - так или иначе я дам знать полиции.
   - Прислуга в отеле подкуплена, даны очень большие деньги.
   - Я выбью окно и закричу, когда на улице будет много народу.
   - Это тоже предусмотрено. И даже врач нанят,  чтобы  установить  ваши
нервные припадки. Мадам, вы, так сказать, для внешнего света на  положе-
нии жены, пытающейся обмануть мужа. Вы - вне закона. Никто не поможет  и
не поверит. Сидите смирно.
   Зоя хрустнула пальцами и сказала по-русски:
   - Мерзавец. Полячишка. Лакей. Хам.
   Тыклинский стал надуваться, усы полезли дыбом. Но ввязываться  в  ру-
гань не было приказано. Он проворчал:
   - Э, знаем, как ругаются бабы, когда их хваленая красота не может по-
действовать. Мне жалко вас, мадам. Но сутки, а то и двое,  придется  нам
здесь просидеть в тет-а-тете. Лучше лягте, успокойте ваши нервы...  Бай-
бай, мадам.
   К его удивлению, Зоя на этот раз послушалась. Сбросила туфельки, лег-
ла, устроилась на подушках, закрыла глаза.
   Сквозь ресницы она видела толстое, сердитое, внимательно  наблюдающее
за ней лицо Тыклинского. Она зевнула раз, другой, положила руку под  ще-
ку.
   - Устала, пусть будет что будет, - проговорила она тихо и опять  зев-
нула.
   Тыклинский удобнее устроился в кресле. Зоя ровно дышала. Через  неко-
торое время он стал тереть глаза. Встал, прошелся, - привалился к  кося-
ку. Видимо, решил бодрствовать стоя.
   Тыклинский был глуп. Зоя выведала от него все, что было нужно, и  те-
перь ждала, когда он заснет. Торчать у дверей было трудно.  Он  еще  раз
осмотрел замок и вернулся к креслу.
   Через минуту у него отвалилась жирная челюсть. Тогда Зоя соскользнула
с постели. Быстрым движением вытащила ключ у него из жилетного  кармана.
Подхватила туфельки. Вложила ключ, - тугой замок неожиданно заскрипел.
   Тыклинский вскрикнул, как в кошмаре: "Кто? Что?" Рванулся  с  кресла.
Зоя распахнула дверь. Но он схватил ее за плечи. И сейчас же она впилась
в его руку, с наслаждением прокусила кожу.
   - Песья девка, курва! - заорал он по-польски. Ударил коленкой  Зою  в
поясницу. Повалил. Отпихивая ее ногой в глубь комнаты, силился  закрыть,
дверь. Но - что-то ему мешало. Зоя видела, как шея его налилась кровью.
   - Кто там? - хрипло спросил он, наваливаясь плечом.
   Но его ступни продолжали скользить по паркету, - дверь медленно раст-
ворялась. Он торопливо тащил из заднего кармана револьвер и вдруг  отле-
тел на середину комнаты.
   В двери стоял капитан Янсен. Мускулистое  тело  его  облипала  мокрая
одежда. Секунду он глядел в глаза Тыклинскому. Стремительно,  точно  па-
дая, кинулся вперед. Удар, назначавшийся Роллингу, обрушился на  поляка:
двойной удар, - тяжестью корпуса на вытянутую левую - в переносицу  -  и
со всем размахом плеча правой рукой снизу в челюсть. Тыклинский без кри-
ка опрокинулся на ковер. Лицо его было разбито и изломано.
   Третьим движением Янсен повернулся к мадам Ламоль.  Все  мускулы  его
танцевали.
   - Есть, мадам Ламоль.
   - Янсен, как можно скорее, - на яхту.
   - Есть на яхту.
   Она закинула, как давеча в ресторане, локоть ему за  шею.  Не  целуя,
придвинула рот почти вплотную к его губам:
   - Борьба только началась, Янсен. Самое опасное впереди.
   - Есть самое опасное впереди.
   - Извозчик... гони, гони вовсю... Я слушаю, мадам  Ламоль...  Итак...
Покуда я ждал в курительной...
   - Я поднялась к себе. Сняла шляпу и плащ...
   - Знаю.
   - Откуда?
   Рука Янсена задрожала за ее спиной. Зоя ответила ласковым движением.
   - Я не заметила, что шкаф, которым была заставлена дверь  в  соседний
номер, отодвинут. Не успела я подойти к зеркалу, открывается дверь, и  -
передо мной Роллинг... Но я ведь знала, что вчера еще он был в Париже. Я
знала, что он до ужаса боится летать по воздуху...  Но  если  он  здесь,
значит, для него действительно вопрос жизни или смерти... Теперь я поня-
ла, что он задумал... Но тогда я просто пришла в ярость. Заманить,  уст-
роить мне ловушку... Я ему наговорила черт знает что... Он зажал  уши  и
вышел...
   - Он спустился в курительную и отослал меня на яхту...
   - В том-то и дело... Какая я дура!.. А все эти танцы,  вино,  глупос-
ти... Да, да, милый друг, когда хочешь бороться - глупости  нужно  оста-
вить... Через две-три минуты он вернулся. Я говорю: объяснимся... Он,  -
наглым голосом, каким никогда не смел со мной говорить:  "Мне  объяснять
нечего, вы будете сидеть в этой комнате, покуда я  вас  не  освобожу..."
Тогда я надавала ему пощечин...
   - Вы настоящая женщина, - с восхищением сказал Янсен.
   - Ну, милый друг, это была вторая моя глупость. Но какой трус!.. Снес
четыре оплеухи... Стоял с трясущимися губами... Только  попытался  удер-
жать мою руку, но это ему дорого обошлось. И, наконец, третья  глупость:
я заревела...
   - О, негодяй, негодяй!..
   - Подождите вы, Янсен... У Роллинга идиосинкразия к слезам, его  кор-
чит от слез... Он предпочел бы еще сорок пощечин... Тогда он позвал  по-
ляка, - тот стоял за дверью. У них все  было  условленно.  Поляк  сел  в
кресло Роллинг сказал мне: "В виде крайней меры -  ему  приказано  стре-
лять". И ушел. Я принялась за поляка Через час мне был ясен во всех под-
робностях предательский план Роллинга. Янсен, милый, дело  идет  о  моем
счастье... Если вы мне не поможете, все пропало... Гоните, гоните извоз-
чика...
   Коляска пролетела по набережной, пустынной в этот час  перед  рассве-
том, и остановилась у гранитной лестницы, где  внизу  поскрипывало  нес-
колько лодок на черномаслянистой воде.
   Немного спустя Янсен, держа на руках драгоценную мадам  Ламоль,  нес-
лышно - поднялся по брошенной с кормы веревочной лестнице на борт  "Ари-
зоны"
   Роллинг проснулся от утреннего холода. Палуба была мокрая. Побледнели
огни на мачтах. Залив и город были еще в тени, но дым над  Везувием  уже
розовел.
   Роллинг оглядывал сторожевые огни, очертания судов. Подошел к вахтен-
ному, постоял около него. Фыркнул носом. Поднялся на капитанский мостик.
Сейчас же из каюты вышел Янсен, свежий,  вымытый,  выглаженный.  Пожелал
доброго утра. Роллинг фыркнул носом, - несколько более вежливо, чем вах-
тенному.
   Затем он долго молчал, крутил пуговицу на пиджаке.  Это  была  дурная
привычка, от которой его когда-то отучала Зоя. Но теперь  ему  было  все
равно. К тому же, наверно, на будущий сезон в Париже будет в моде - Кру-
тить пуговицы. Портные придумают даже специальные пуговицы для кручения.
   Он спросил отрывисто:
   - Утопленники всплывают?
   - Если не привязывать груза, - спокойно ответил Янсен.
   - Я спрашиваю: на море, если человек утонул, значит - утонул?
   - Бывает, - неосторожное движение, или снесет волна, или  иная  какая
случайность - все это относится в разряд утонувших. Власти обычно не су-
ют носа.
   Роллинг дернул плечом.
   - Это все, что я хотел знать об утопленниках. Я иду к себе  в  каюту.
Если подойдет лодка, повторяю, не сообщать,  что  я  на  борту.  Принять
подъехавшего и доложить мне.
   Он ушел. Янсен вернулся в каюту, где за синими  задернутыми  шторками
на капитанской койке спала Зоя.
   В девятом часу к "Аризоне" подошла лодка. Греб какой-то веселый обор-
ванец, подняв весла, он крикнул:
   - Алло... Яхта "Аризона"?
   - Предположим, что так, - ответил датчанин-матрос, перегнувшись через
фальшборт.
   - Имеется на вашей посудине некий Роллинг?
   - Предположим.
   Оборванец открыл улыбкой великолепные зубы:
   - Держи.
   Он ловко бросил на палубу письмо,  матрос  подхватил  его,  оборванец
щелкнул языком:
   - Матрос, соленые глаза, дай сигару.
   И пока датчанин раздумывал, чем бы в него запустить с борта, тот  уже
отплыл и, приплясывая в лодке и кривляясь от неудержимой радости жизни в
такое горячее утро, запел во все горло.
   Матрос поднял письмо, понес его капитану. (Таков был  приказ.)  Янсен
отодвинул шторку, наклонился над спящей Зоей.  Она  открыла  глаза,  еще
полные сна.
   - Он здесь?
   Янсен подал письмо. Зоя прочла:
   "Я жестоко ранен. Будьте милосердны. Я боролся, как лев, за ваши  ин-
тересы, но случилось невозможное: мадам Зоя на свободе. Припадаю  к  ва-
шим..."
   Не дочитав, Зоя разорвала письмо.
   - Теперь мы можем ожидать его спокойно.  (Она  взглянула  на  Янсена,
протянула ему руку.) Янсен, милый, нам нужно условиться. Вы  мне  нрави-
тесь. Вы мне нужны. Стало быть, неизбежное должно случиться...
   Она коротко вздохнула:
   - Я чувствую, - с вами будет много хлопот. Милый друг, это все лишнее
в жизни - любовь, ревность, верность... Я знаю - влечение. Это стихия. Я
так же свободна отдавать себя, как и вы брать, - запомните, Янсен.  Зак-
лючим договор: либо я погибну, либо я буду властвовать над миром. (У Ян-
сена поджались губы, Зое понравилось это движение.)  Вы  будете  орудием
моей воли. Забудьте сейчас, что я - женщина. Я фантастка. Я  авантюрист-
ка, - понимаете вы это? Я хочу, чтобы все было мое. (Она описала  руками
круг.) И тот человек, единственный, кто может мне дать это, должен  сей-
час прибыть на "Аризону". Я жду его, и ждет Роллинг...
   Янсен поднял палец, оглянулся. Зоя задернула шторки. Янсен  вышел  на
мостик. Там стоял, вцепившись в перила, Роллинг. Лицо  его,  с  криво  и
плотно сложенным ртом, было искажено злобой. Он всматривался в еще  дым-
ную перспективу залива.
   - Вот он, - с трудом проговорил Роллинг, протягивая руку, и палец его
повис крючком над лазурным морем, - вон в той лодке.
   И он торопливо, наводя страх на матросов, кривоногий, похожий на кра-
ба, побежал по лестнице с капитанского мостика и скрылся у  себя  внизу.
Оттуда по телефону он подтвердил Янсену давешний приказ - взять на  борт
человека, подплывающего на шестивесельной лодке.
   Никогда не случалось, чтобы Роллинг отрывал пуговицы на пиджаке. Сей-
час он открутил все три пуговицы. Он стоял посреди пышной, устланной ши-
разскими коврами, отделанной драгоценным деревом каюты и глядел на стен-
ные часы.
   Оборвав пуговицы, он принялся грызть ногти. С чудовищной быстротой он
возвращался в первоначальное дикое состояние. Он слышал оклик вахтенного
и ответ Гарина с лодки. У него вспотели руки от этого голоса.
   Тяжелая лодка ударилась о борт. Раздалась  дружная  ругань  матросов.
Заскрипел трап, застучали шаги. "Бери, подхватывай... Осторожнее...  Го-
тово... Куда нести?" - Это грузили ящики  с  гиперболоидами.  Затем  все
утихло.
   Гарин попался в ловушку. Наконец-то! Роллинг взялся холодными влажны-
ми пальцами за нос и издал шипящие, кашляющие звуки. Люди, знавшие  его,
утверждали, что он никогда в жизни не смеялся. Неправда!  Роллинг  любил
посмеяться, но без свидетелей, наедине, после удачи и именно так,  безз-
вучно.
   Затем по телефону он вызвал Янсена:
   - Взяли на борт?
   - Да.
   - Проведите его в нижнюю каюту и заприте на ключ.  Постарайтесь  сде-
лать это чисто, без шума.
   - Есть, - бойко ответил Янсен. Что-то уж слишком бойко, Роллингу  это
не понравилось.
   - Алло, Янсен?
   - Да.
   - Через час яхта должна быть в открытом море.
   - Есть.
   На яхте началась беготня. Загрохотала якорная цепь. Заработали  мото-
ры. За иллюминатором потекли струи зеленоватой воды. Стал поворачиваться
берег. Влетел влажный ветер в каюту. И радостное чувство скорости разли-
лось по всему стройному корпусу "Аризоны".
   Разумеется, Роллинг понимал, что совершает большую  глупость.  Но  не
было прежнего Роллинга, холодного игрока, несокрушимого буйвола,  непре-
менного посетителя воскресной проповеди. Он поступал теперь так или ина-
че не потому, что это было выгодно, а потому, что мука бессонных  ночей,
ненависть к Гарину, ревность искали выхода: растоптать Гарина и  вернуть
Зою.
   Даже невероятная удача - гибель заводов Анилиновой компании -  прошла
как во сне. Роллинг даже не  поинтересовался,  сколько  сотен  миллионов
отсчитали ему двадцать девятого биржи всего мира.
   В этот день он ждал Гарина в Париже, как было  условленно.  Гарин  не
приехал. Роллинг предвидел это и тридцатого бросился на аэроплане в Неа-
поль.
   Теперь Зоя была убрана из игры. Между ним и Гариным никто  не  стоял.
Расправа продумана была до мелочей. Роллинг закурил сигару.  Он  нарочно
несколько медлил. Он вышел из каюты в коридор. Отворил дверь  на  нижнюю
палубу, - там стояли ящики с аппаратами? Два матроса, сидевшие  на  них,
вскочили. Он отослал их в кубрик.
   Захлопнув дверь на нижнюю палубу, он не спеша пошел к противоположной
двери, в рубку. Взявшись за дверную ручку, заметил, что пепел на  сигаре
надломился. Роллинг самодовольно улыбнулся, мысли были ясны, давно он не
ощущал такого удовлетворения.
   Он распахнул дверь. В рубке, под хрустальным колпаком верхнего света,
сидели, глядя на вошедшего, Зоя, Гарин и Шельга. Тогда Роллинг  отступил
в коридор. Он задохнулся, мозг его будто мгновенно взболтали ложкой. Нос
вспотел. И, что было уже совсем чудовищно, он улыбнулся жалко  и  глупо,
совсем как служащий, накрытый за подчищиванием бухгалтерской книги  (был
с ним такой случай лет двадцать пять назад).
   - Добрый день, Роллинг, - сказал Гарин, вставая, - вот и я, дружище.
   Произошло самое страшное - Роллинг попал в смешное положение.
   Что можно было сделать? Скрежетать зубами,  бушевать,  стрелять?  Еще
хуже, еще глупее... Капитан Янсен предал его, - ясно. Команда не  надеж-
на... Яхта в открытом море. Усилием воли (у него даже  скрипнуло  что-то
внутри) Роллинг согнал с лица проклятую улыбку.
   - А! - Он поднял руку и помотал ею, приветствуя - А, Гарин... Что же,
захотели проветриться? Прошу, рад... Будем веселиться...
   Зоя сказала резко:
   - Вы скверный актер, Роллинг. Перестаньте потешать публику. Входите и
садитесь. Здесь все свои, - смертельные враги. Сами виноваты, что приго-
товили себе такое веселенькое общество для прогулки по Средиземному  мо-
рю.
   Роллинг оловянными глазами взглянул на нее.
   - В больших делах, мадам Ламоль, нет личной вражды или дружбы.
   И он сел к столу, точно на королевский трон, - между Зоей и  Гариным.
Положил руки на стол. Минуту длилось молчание. Он сказал:
   - Хорошо, я проиграл игру. Сколько я должен платить?
   Гарин ответил, блестя глазами, улыбкой,  готовый,  кажется,  залиться
самым добродушным смехом:
   - Ровно половину, старый дружище, половину,  как  было  условленно  в
Фонтенебло. Вот и свидетель. - Он  махнул  бородкой  в  сторону  Шельги,
мрачно барабанящего ногтями по столу. - В бухгалтерские книги ваши я за-
лезать не стану. Но на глаз - миллиард в долларах,  конечно,  в  оконча-
тельный расчет. Для вас эта операция пройдет безболезненно. Вы  же  заг-
ребли чертовы деньги в Европе.
   - Миллиард будет трудно выплатить сразу, - ответил Роллинг. - Я обду-
маю. Хорошо. Сегодня же я выеду в Париж. Надеюсь, в пятницу,  скажем,  в
Марселе, я смогу выплатить большую часть этой суммы...
   - Ай, ай, ай, - сказал Гарин, - но вы-то, старина,  получите  свободу
только после уплаты.
   Шельга быстро взглянул на него, промолчал. Роллинг поморщился, как от
глупой бестактности:
   - Я должен понять так, что вы меня намерены задержать на этом судне?
   - Да.
   - Напоминаю, что я как гражданин  Соединенных  Штатов  неприкосновен.
Мою свободу и мои интересы будет защищать весь военный флот Америки.
   - Тем лучше! - крикнула Зоя гневно и страстно. - Чем скорее, тем луч-
ше!..
   Она поднялась, протянула руки, сжала кулаки так, что побелели косточ-
ки.
   - Пусть весь ваш флот - против нас, весь свет встанет против нас. Тем
лучше!
   Ее короткая юбка разлетелась от стремительного движения. Белая  морс-
кая куртка с золотыми пуговичками,  маленькая,  по-юношески  остриженная
голова Зои и кулачки, в которых она собиралась стиснуть судьбу мира, се-
рые глаза, потемневшие от волнения, взволнованное лицо - все это было  и
забавно и страшно.
   - Должно быть, я плохо расслышал вас, сударыня, - Роллинг всем  телом
повернулся к ней, - вы собираетесь бороться с военным флотом Соединенных
Штатов? Так вы изволили выразиться?
   Шельга бросил барабанить ногтями. В первый раз за этот месяц ему ста-
ло весело. Он даже вытянул ноги и развалился, как в театре.
   Зоя глядела на Гарина, взгляд ее темнел еще больше.
   - Я сказала, Петр Петрович... Слово за вами...
   Гарин заложил руки в карманы, встал на каблуки, покачиваясь и  улыба-
ясь красным, точно накрашенным  ртом.  Весь  он  казался  фатоватым,  не
серьезным. Одна Зоя угадывала его  стальную,  играющую  от  переизбытка,
преступную волю.
   - Во-первых, - сказал он и поднялся на носки, - мы не питаем исключи-
тельной вражды именно к Америке. Мы постараемся потрепать любой из  фло-
тов, который попытается выступить с агрессивными действиями против меня.
Во-вторых, - он перешел с носков на каблуки, - мы отнюдь  не  настаиваем
на драке. Если военные силы Америки и Европы признают за нами  священное
право захвата любой территории, какая нам понадобится, право сувереннос-
ти и так далее и так далее, - тогда мы оставим их в  покое,  по  крайней
мере, в военном отношении. В противном случае с морскими  и  сухопутными
силами Америки и Европы, с крепостями, базами, военными складами,  глав-
ными штабами и прочее и прочее будет поступлено беспощадно. Судьба  ани-
линовых заводов, я надеюсь, убеждает вас, что я не говорю на ветер.
   Он пошлепал Роллинга по плечу.
   - Алло, старина, а ведь было вчера, когда я  просил  вас  войти  ком-
паньоном в мое предприятие... Фантазии не хватило, а все  от  того,  что
высокой культуры у вас нет. Это что - раздевать  биржевиков  да  скупать
заводы. Старинушка-матушка... А настоящего человека - прозевали...  Нас-
тоящего организатора ваших дурацких миллиардов.
   Роллинг начал походить на разлагающегося покойника. С трудом выдавли-
вая слова, он прошипел:
   - Вы анархист...
   Тут Шельга, ухватившись здоровой рукой за волосы, принялся так  хохо-
тать, что наверху за стеклянным потолком появилось испуганное лицо капи-
тана Янсена. Гарин повернулся на каблуках и опять - Роллввнгу:
   - Нет, старина, у вас плохо стал варить котелок. Я - не анархист... Я
тот самый великий организатор, которого вы  в  самом  ближайшем  времени
начнете искать днем с фонарем... Об этом  поговорим  на  досуге.  Пишите
чек... И полным ходом - в Марсель.
   В ближайшие дни произошло следующее: "Аризона" бросила якорь на внеш-
нем рейде в Марселе. Гарин предъявил в банке Лионского кредита чек  Рол-
линга на двадцать миллионов фунтов стерлингов. Директор банка  в  панике
выехал в Париж.
   На "Аризоне" было объявлено, что Роллинг болен. Он сидел под замком у
себя в каюте, и Зоя неусыпно следила за  его  изоляцией.  В  продолжение
трех суток "Аризона" грузилась жидким топливом, водой, консервами, вином
и прочим. Матросы и зеваки на набережной немало дивились, когда  к  "ши-
карной кокотке" пошла шаланда, груженная  мешками  с  песком.  Говорили,
будто яхта идет на Соломоновы острова, кишащие людоедами. Капитаном  Ян-
сеном было закуплено оружие - двадцать  карабинов,  револьверы,  газовые
маски.
   В назначенный день Гарин и Янсен снова явились в  банк.  Их  встретил
товарищ министра финансов, экстренно прибывший из Парижа.  Рассыпаясь  в
любезностях и не сомневаясь в подлинности чека, он все же пожелал видеть
самого Роллинга. Его отвезли на "Аризону".
   Роллинг встретил его совсем больной, с провалившимися глазами. Он ед-
ва мог подняться с кресла. Он подтвердил, что чек выдан им, что он  ухо-
дит на яхте в далекое путешествие и просит  поскорее  кончить  все  фор-
мальности.
   Товарищ министра финансов, взявшись за спинку  стула  и  жестикулируя
наподобие Камилла Демулена, произнес речь о великом братстве народов,  о
культурной сокровищнице Франции и попросил отсрочку платежа.
   Роллинг, закрыв устало глаза, покачал головой. Покончили на том,  что
Лионский кредит выплатит треть суммы в фунтах, остальные - во франках по
курсу.
   Деньги привезены были к вечеру на роенном катере. Затем, когда посто-
ронние были удалены, на капитанском мостике появились Гарин и Янсен.
   - Свистать всех наверх.
   Команда выстроилась на шканцах, и Янсен сказал твердым и суровым  го-
лосом:
   - Матросы, яхта, называемая  "Аризона",  отправляется  в  чрезвычайно
опасное и рискованное плавание. Будь  я  проклят,  если  я  поручусь  за
чью-либо жизнь, за жизнь владельцев и целость самого судна. Вы меня зна-
ете, акульи дети... Жалованье я увеличиваю  вдвое,  так  же  удваиваются
обычные премии. Всем, кто вернется на  родину,  будет  дана  пожизненная
пенсия. Даю срок на размышление до захода солнца. Не желающие  рисковать
могут уносить свои подошвы.
   Вечером восемь человек из команды сошли на берег. В ту же ночь коман-
ду пополнили восемью отчаянными негодяями, которых капитан Янсен сам ра-
зыскал в портовых кабаках.
   Через пять дней яхта легла на рейде в Соутгемптоне, и Гарин  и  Янсен
предъявили в Английском королевском банке чек Роллинга на двадцать  мил-
лионов фунтов. (В палате по этому поводу был сделан мягкий запрос  лиде-
ром рабочей партии.) Деньги выдали. Газеты  взвыли.  Во  многих  городах
произошли рабочие демонстрации. Журналисты рванулись в Соутгемптон. Рол-
линг не принял никого. "Аризона" взяла жидкого  топлива  и  пошла  через
океан.
   Через двенадцать дней яхта стала в Панамском канале и послала  радио,
вызывая к аппарату главного директора "Анилин Роллинг" - Мак  Линнея.  В
назначенный час Роллинг, сидя в радиорубке под дулом  револьвера,  отдал
приказ Мак Линнею выплатить подателю чека, мистеру Гарину, сто миллионов
долларов. Гарин выехал в Нью-Йорк и возвратился с деньгами и  самим  Мак
Линнеем. Это была ошибка. Роллинг говорил с директором ровно пять  минут
в присутствии Зои, Гарина и Янсена. Мак Линней уехал с глубоким  убежде-
нием, что дело нечисто.
   Затем "Аризона" стала крейсировать в пустынном Карибском море.  Гарин
разъезжал по Америке по заводам, зафрахтовывал пароходы, закупал машины,
приборы, инструменты, сталь, цемент, стекло. В СанФранциско  происходила
погрузка. Доверенный Гарина заключал контракты с инженерами,  техниками,
рабочими. Другой доверенный выехал в Европу и  вербовал  среди  остатков
русской белой армии пятьсот человек для несения полицейской службы.
   Так прошло около месяца. Роллинг ежедневно разговаривал  по  радио  с
Нью-Йорком, Парижем, Берлином. Его приказы были суровы и неумолимы. Пос-
ле гибели анилиновых заводов европейская химическая  промышленность  пе-
рестала сопротивляться. "Анилин Роллинг - значилось  на  всех  фабриках.
Это было клеймо - желтый круг с тремя черными полосками и надписью:  на-
верху - Мир", внизу - Анилин Роллинг Компани". Начинало походить на  то,
что каждый европеец должен быть проштемпелеван  этим  желтым  кружочком.
Так "Анилин Роллинг" шел на приступ сквозь дымящиеся  развалины  заводов
Анилиновой компании.
   Колониальным, жутким запашком тянуло по всей Европе.  Гасли  надежды.
Не возвращались веселье и радость. Гнили бесчисленные сокровища  духа  в
пыльных библиотеках. Желтое солнце с тремя черными полосками озаряло не-
живым светом громады городов, трубы и дымы, рекламы,  рекламы,  рекламы,
выпивающие кровь у людей, и в кирпичных проплеванных улицах и переулках,
между витрин, реклам, желтых кругов и кружочков - человеческие лица, ис-
каженные гримасой голода, скуки и отчаяния.
   Валюты падали. Налоги поднимались. Долги росли. И священной законнос-
ти, повелевавшей чтить долг и право, ударило в лоб желтое клеймо. Плати.
   Деньги текли ручейками, ручьями, реками в кассы "Анилин Роллинг". Ди-
ректора "Анилин Роллинг" вмешивались во внутренние  дела  государств,  в
международную политику. Они составляли как бы орден тайных правителей.
   Гарин носился из конца в конец по Соединенным Штатам с двумя секрета-
рями, инженерами, пишущими барышнями и  сворой  рассыльных.  Он  работал
двадцать часов в сутки. Никогда не спрашивал цен и не торговался.
   Мак Линней с тревогой и изумлением следил за ним. Он не понимал,  для
чего все это покупается и грузится и зачем с таким безрассудством  расш-
выриваются миллионы Роллинга. Секретарь Гарина, одна из пишущих барышень
и двое рассыльных были агентами Мак Линнея Они ежедневно посылали ему  в
Нью-Йорк подробный отчет Но все же трудно было что-либо  понять  в  этом
вихре закупок, заказов и контактов.
   В начале сентября "Аризона" опять появилась в Панамском канале, взяла
на борт Гарина и, выйдя в Тихий океан, исчезла в направлении на  юго-за-
пад.
   В том же направлении, двумя неделями позже, вышли десять груженых ко-
раблей с запечатанными приказами.
   Океан был неспокоен "Аризона" шла под парусами Были поставлены  гроты
и кливера, - все паруса, кроме марселей Узкий корпус яхты, - скорлупка с
парусами, наполненными ветром, со звенящими, поющими вантами, - то скры-
вался до верхушек мачт между волнами, то взмывал  на  гребне,  отряхивая
пену.
   Тент был убран Люки задраены Шлюпки подняты на  палубу  и  закреплены
Мешки с песком, положенные вдоль обоих бортов, увязаны проволокой На ба-
ке и на юте установлены две решетчатые башни с круглыми, как котлы,  ка-
мерами на верхних площадках Башни эти,  покрытые  брезентами,  придавали
"Аризоне" странный профиль полувоенного судна.
   На капитанском мостике, куда долетали только брызги волн, стояли  Га-
рин и Шельга На обоих - кожаные плащи и шляпы Рука Шельги была  освобож-
дена от гипса, но пока еще годилась только на то,  чтобы  взять  коробку
спичек да вилку за столом.
   - Вот океан, - сказал Гарин, - и ничтожное суденышко, кристаллик  че-
ловеческого гения и воли Летим, товарищ Шельга, хоть ты  что  Боремся  А
волны какие Глядите - горы.
   Огромная волна шла с правого борта Кипящий гребень ее рос  и  пенился
Под ним все круче выгибалась стеклянно-зеленая  вогнутая  поверхность  в
жгутах пены Гребень закручивался "Аризона" ложилась на  левый  борт  Пел
дикий ветер между парусами, вынося кораблик из бездны И он,  совсем  ло-
жась, показывая красное днище до киля, наискось, по вогнутой поверхности
вылетел на гребень волны и скрылся в  шумящей  пене  Исчезли  палуба,  и
шлюпки, и бак, погрузилась до купола решетчатая мачта на баке Вода кипе-
ла кругом капитанского мостика
   - Здорово! - крикнул Гарин.
   "Аризона" выпрямилась, вода схлынула с палубы, кливера плеснули и она
понеслась вниз по уклону волны.
   - Так и человек товарищ Шельга, так и человек в человеческом океане Я
вот страстно полюбил это суденышко Разве мы не  похожи?  У  обоих  грудь
полна ветром.
   Шельга пожал плечами, не ответил Не спорить же с этим - влюбленным  в
себя до восторга Пусть упивается - сверхчеловек, да и только Недаром  он
и Роллинг нашли на земле друг друга лютые враги, а одному без другого не
дыхнуть Химический король порождает из своего чрева  этого  воспаленного
преступными идеями человечка - тот, в свою очередь, оплодотворяет  чудо-
вищной фантазией Роллингову пустыню. Кол им обоим в глотку!
   Действительно, трудно было понять, почему до сих пор Роллинга не жрут
акулы Дело свое он сделал, - не миллиард, но триста  миллионов  долларов
Гарин получил Теперь бы и концы в воду Но нет, что-то еще более  прочное
связывало этих людей.
   Не понимал Шельга также, почему и его не спихнули  за  борт  в  Тихом
океане Тогда, в Неаполе, он был нужен Гарину как третье лицо и свидетель
Явись Гарин один в Неаполе на  "Аризону",  могли  случиться  неожиданные
неприятности Но устранить сразу двоих Роллингу было бы  гораздо  труднее
Все это ясно Гарин выиграл партию.
   Зачем же ему теперь Шельга? Во время крейсерства  в  Караибском  море
были еще строгости. Здесь же, в океане, за Шельгой никто не следил, и он
делал что хотел. Присматривался. Прислушивался.  И  ему  начинали  мере-
щиться кое-какие выходы из скверного положения.
   Перегон по океану был похож на увеселительную прогулку. Завтраки обе-
ды и ужины обставлялись с роскошью. За стол садились  Гарин,  мадам  Ла-
моль, Роллинг, капитан Янсен, помощник капитана, Шельга, инженер  Чермак
- чех (помощник Гарина), щупленький, взъерошенный, болезненный  человек,
с бледными пристальными глазами и реденькой бородкой, и второй  помощник
- химик, немец Шефер, костлявый, застенчивый молодой человек, еще недав-
но умиравший с голоду в Сан-Франциско.
   В этой странной компании смертельных врагов, убийц, грабителей, аван-
тюристов и голодных ученых, - во фраках, с бутоньерками  в  петлицах,  -
Шельга, как и все, - во фраке, с бутоньеркой, спокойно помалкивал, ел  и
пил со вкусом.
   Сосед справа однажды пустил в него четыре пули, сосед слева -  убийца
трех тысяч человек, напротив - красавица, бесовка, какой  еще  не  видал
свет.
   После ужина Шефер садился за пианино, мадам Ламоль танцевала с  Янсе-
ном. Роллинг оставался обычно у стола и глядел на  танцующих.  Остальные
поднимались в курительный салон. Шельга шел курить трубку на палубу. Его
никто не удерживал, никто не замечал. Дни проходили однообразно. Сурово-
му океану не было конца. Катились волны так же, как  миллионы  лет  тому
назад.
   Сегодня Гарин, сверх обыкновения, вышел вслед за Шельгой на мостик  и
заговорил с ним по-приятельски, будто ничего и не произошло с  тех  пор,
как они сидели на скамеечке на бульваре Профсоюзов в Ленинграде.  Шельга
насторожился. Гарин восхищался яхтой, самим собой, океаном, но,  видимо,
куда-то клонил.
   Со смехом сказал, отряхивая брызги с бородки:
   - У меня к вам предложение, Шельга.
   - Ну?
   - Помните, мы условились играть честную партию?
   - Так.
   - Кстати... Ай, ай... Это ваш подручный угостил меня из-за кустов? На
волосок ближе - и череп вдребезги.
   - Ничего не знаю...
   Гарин рассказал о выстреле на даче Штуфера. Шельга замотал головой.
   - Я ни при чем. А жаль, что промахнулся...
   - Значит - судьба?
   - Да, судьба.
   - Шельга, предлагаю вам на выбор, - глаза Гарина, неумолимые и  колю-
чие, приблизились, лицо сразу стало злым, - либо вы бросьте  разыгрывать
из себя принципиального человека... либо я вас вышвырну за борт. Поняли?
   - Понял.
   - Вы мне нужны. Вы мне нужны для  больших  дел...  Мы  можем  догово-
риться... Единственный человек, кому я верю, - это вам.
   Он не договорил, гребень огромной волны, выше прежней,  обрушился  на
яхту. Кипящая пена покрыла капитанский мостик. Шельгу бросило на перила,
его выкаченные глаза, разинутый рот, рука с растопыренными пальцами  по-
казались и исчезли под водой... Гарин кинулся в водоворот.
   Шельга не раз впоследствии припоминал этот случай.
   Рискуя жизнью, Гарин схватил его за край плаща и боролся  с  волнами,
покуда они не пронеслись через яхту. Шельга оказался висящим за перилами
мостика. Легкие его были полны воды. Он тяжело упал на палубу. Матросы с
трудом откачали его и унесли в каюту.
   Туда же вскоре пришел и Гарин, переодетый и веселый. Приказал  подать
два стаканчика грога и, раскурив трубку, продолжал прерванный разговор.
   Шельга рассматривал его насмешливое лицо, ловкое тело,  развалившееся
в кожаном кресле. Странный,  противоречивый  человек.  Бандит,  негодяй,
темный авантюрист... Но от грога  ли  или  от  перенесенного  потрясения
Шельге приятно было, что Гарин вот так сидит перед ним, задрав  ногу  на
колено, и курит и рассуждает о разных вещах, как будто  не  трещат  бока
"Аризоны" от ударов волн, не проносятся кипящие струи за стеклом иллюми-
натора, не уносятся, как на качелях, вниз и вверх, то Шельга  на  койке,
то Гарин в кресле...
   Гарин сильно изменился после Ленинграда, - весь стал уверенный, смею-
щийся, весь благорасположенный и добродушный, какими только бывают очень
умные, убежденные эгоисты.
   - Зачем вы пропустили удобный случай? - спросил его Шельга. - Или вам
до зарезу нужна моя жизнь? Не понимаю.
   Гарин закинул голову и засмеялся весело:
   - Чудак вы, Шельга... Зачем же я должен  поступать  логично?..  Я  не
учитель математики... До чего ведь дожили... Простое проявление человеч-
ности - и непонятно. Какая мне выгода была тащить за волосы  утопающего?
Да никакая... Чувство симпатии к вам... Человечность...
   - Когда взрывали анилиновые заводы, кажется, не думали о  человечнос-
ти.
   - Нет! - крикнул Гарин. - Нет, не думал. Вы все еще никак  не  можете
выкарабкаться из-под обломков морали... Ах, Шельга, Шельга... Что это за
полочки: на этой полочке - хорошее, на этой - плохое... Я  понимаю,  де-
густатор: пробует, плюет, жует корочку, - это,  говорит,  вино  хорошее,
это плохое. Но ведь руководится он вкусом, пупырышками на языке. Это ре-
альность. А где ваш дегустатор моральных марок?  Какими  пупырышками  он
это пробует?
   - Все, что ведет к установлению на земле советской власти, -  хорошо,
- проговорил Шельга, - все, что мешает, - плохо.
   - Превосходно, чудно, знаю... Ну, а вам-то до этого какое  дело?  Чем
вы связаны с Советской республикой? Экономически? Вздор... Я вам предла-
гаю жалованье в пятьдесят тысяч долларов... Говорю совершенно  серьезно.
Пойдете?
   - Нет, - спокойно сказал Шельга.
   - То-то что нет... Значит, связаны вы не экономически, а идеей, чест-
ностью: словом, материей высшего порядка. И вы злостный моралист, что  я
и хотел вам доказать... Хотите мир перевернуть... Расчищаете от  тысяче-
летнего мусора экономические законы, взрываете  империалистические  кре-
пости. Ладно. Я тоже хочу мир перевернуть, но по-своему. И переверну од-
ной силой моего гения.
   - Ого!
   - Наперекор всему, заметьте, Шельга. Слушайте, да что же такое  чело-
век в конце концов? Ничтожнейший микроорганизм, вцепившийся в  несказуе-
мом ужасе смерти в глиняный шарик земли и летящий с нею в ледяной  тьме?
Или это - мозг, божественный аппарат для выработки особой,  таинственной
материи - мысли, - материи, один микрон которой вмещает в себя всю  все-
ленную... Ну? Вот - то-то...
   Гарин уселся глубже, поджал ноги. Всегда бледные щеки  его  зарумяни-
лись.
   - Я предлагаю другое. Враг мой, слушайте... Я овладеваю всей полнотой
власти на земле. Ни одна труба не задымит без моего приказа, ни один ко-
рабль не выйдет из гавани, ни один молоток не стукнет. Все подчинено,  -
вплоть до права дышать, - центру. В центре - я. Мне принадлежит  все.  Я
отчеканиваю свой профиль на кружочках: с бородкой, в веночке, а  на  об-
ратной стороне профиль мадам Ламоль. Затем я отбиваю "первую тысячу",  -
скажем, это будет что-нибудь около двух-трех миллионов пар.  Это  патри-
ции. Они предаются высшим наслаждениям и творчеству. Для них мы  устано-
вим, по примеру древней Спарты, особый режим, чтобы они не вырождались в
алкоголиков и импотентов. Затем мы установим, сколько нужно рабочих  рук
для полного обслуживания культуры. Здесь также сделаем отбор. Этих назо-
вем для вежливости - трудовиками...
   - Ну, разумеется...
   - Хихикать, друг мой, будете по окончании разговора... Они не  взбун-
туются, нет, дорогой товарищ. Возможность революции будет  истреблена  в
корне. Каждому трудовику после классификации и  перед  выдачей  трудовой
книжки будет сделана маленькая операция. Совершенно незаметно, под неча-
янным наркозом... Небольшой прокол сквозь  черепную  кость.  Ну,  просто
закружилась голова, - очнулся, и он уже раб. И, наконец, отдельную груп-
пу мы изолируем где-нибудь на прекрасном острове исключительно для разм-
ножения. Все остальное придется убрать за ненадобностью. Вот вам  струк-
тура будущего человечества по Петру Гарину.  Эти  трудовики  работают  и
служат безропотно за пищу, как лошади. Они уже не люди, у них  нет  иной
тревоги, кроме голода. Они будут счастливы, переваривая пищу. А  избран-
ные патриции - это уже полубожества. Хотя я презираю, вообще-то  говоря,
людей, но приятнее находиться в хорошем обществе. Уверяю  вас,  дружище,
это и будет самый настоящий золотой век, о котором мечтали  поэты.  Впе-
чатление ужасов очистки земли от лишнего населения сгладится очень  ско-
ро. Зато какие перспективы для гения! Земля превращается в райский  сад.
Рождение регулируется. Производится отбор лучших. Борьбы за  существова-
ние нет: она - в туманах варварского прошлого. Вырабатывается красивая и
утонченная раса - новые органы мышления и чувств. Покуда коммунизм будет
волочь на себе все человечество на вершины культуры, я это сделаю в  де-
сять лет... К черту! - скорее, чем в десять лет...  Для  немногих...  Но
дело не в числе...
   - Фашистский утопизм, довольно любопытно, - сказал Шельга. - Роллингу
вы об этом рассказывали?
   - Не утопия, - вот в чем весь курьез. Я только логичен... Роллингу я,
разумеется, ничего не говорил, потому что  он  просто  животное...  Хотя
Роллинг и все Роллинги на свете вслепую делают то, что я развиваю в  за-
конченную и четкую программу. Но делают это варварски, громоздко и  мед-
ленно. Завтра, надеюсь, мы будем уже на острове... Увидите, что я не шу-
чу...
   - С чего же начнете-то? Деньги с бородкой чеканить?
   - Ишь ты, как эта бородка вас задела. Нет. Я начну с обороны.  Укреп-
лять остров. И одновременно бешеным темпом пробиваться сквозь Оливиновый
пояс. Первая угроза миру будет, когда я повалю золотой  паритет  [4].  Я
смогу добывать золото в любом количестве. Затем перейду  в  наступление.
Будет война - страшнее четырнадцатого года. Моя победа обеспечена. Затем
- отбор оставшегося после войны и  моей  победы  населения,  уничтожение
непригодных элементов, и мною избранная раса начинает жить, как боги,  а
"трудовики" начинают работать не за страх, а за совесть, довольные,  как
первые люди в раю. Ловко? А? Не нравится?
   Гарин снова расхохотался. Шельга закрыл глаза, чтобы  не  глядеть  на
него. Игра, начатая на бульваре Профсоюзов, разворачивалась в  серьезную
партию. Он лежал и думал. Оставался опасный, но единственный ход,  кото-
рый только и мог привести к победе. Во всяком случае, самое неверное бы-
ло бы сейчас ответить Гарину отказом. Шельга  потянулся  за  папиросами,
Гарин, с усмешкой наблюдал за ним.
   - Решили?
   - Да, решил.
   - Великолепно. Я раскрываю карты: вы мне нужны, как кремень для огни-
ва. Шельга, я окружен тупым зверьем. Людьми без фантазии. Мы будем с ва-
ми ссориться, но я добьюсь, что вы будете работать со мной.  Хотя  бы  в
первой половине, когда мы будем бить. Роллингов... Кстати, предупреждаю,
бойтесь Роллинга, он упрям, и если решил вас убить, - убьет.
   - Меня давно удивляло, почему вы его не скормили акулам.
   - Мне нужен заложник... Но, во всяком случае, онто не попадет в  спи-
сок "первой тысячи"...
   Шельга помолчал. Спросил спокойно:
   - Сифилиса у вас не было, Гарин?
   - Представьте - не было. Мне тоже иногда думалось, все ли в порядке в
черепушке... Ходил даже к врачу. Рефлексы повышены, только. Ну,  одевай-
тесь, идем ужинать.
   Грозовые тучи утонули на северо-востоке. Синий  океан  был  необъятно
ласков. Мягкие гребни волн сверкали стеклом. Гнались дельфины за водяным
следом яхты, перегоняя, кувыркались,  маслянистые  и  веселые.  Гортанно
кричали большие чайки, плывя над парусами. Вдали  из  океана  подымались
голубоватые, как мираж, очертания скалистого острова.
   Сверху - в бочке - матрос  крикнул:  "Земля".  И  стоящие  на  палубе
вздрогнули. Это была земля неведомого будущего. Она была похожа на длин-
ное облачко, лежащее на горизонте. К нему несли "Аризону"  полные  ветра
паруса.
   Матросы мыли палубу, шлепая босыми ногами. Косматое солнце  пылало  в
бездонных просторах неба и океана.  Гарин,  пощипывая  бородку,  силился
проникнуть в пелену будущего, окутавшую остров. О, если бы знать!..
   В далеких перспективах Васильевского  острова  пылал  осенний  закат.
Багровым и мрачным светом были озарены баржи с дровами,  буксиры,  лодки
рыбаков, дымы, запутавшиеся между решетчатыми кранами эллингов.  Пожаром
горели стекла пустынных дворцов.
   С запада, из-за дымов, по лилово-черной Неве подходил пароход. Он за-
ревел, приветствуя Ленинград и конец пути. Огни его иллюминаторов озари-
ли колонны Горного института, Морского училища, лица гуляющих, и он стал
ошвартовываться у плавучей, красной, с белыми колонками, таможни.  Нача-
лась обычная суета досмотра.
   Пассажир первого класса, смуглый, широкоскулый человек,  по  паспорту
научный сотрудник Французского географического общества, стоял у  борта.
Он глядел на город, затянутый вечерним туманом. Еще остался свет на  ку-
поле Исаакия, на золотых иглах Адмиралтейства и Петропавловского собора.
Казалось, этот шпиль, пронзающий небо, задуман был Петром как меч,  гро-
зящий на морском рубеже России.
   Широкоскулый человек вытянул шею, глядя на иглу собора. Казалось,  он
был потрясен и взволнован, как путник, увидевший после многолетней  раз-
луки кровлю родного дома. И вот по темной Неве от крепости долетел  тор-
жественный звон: на Петропавловском соборе, где догорал  свет  на  узком
мече, над могилами императоров куранты играли "Интернационал".
   Человек стиснул перила, из горла его вырвалось чтото  вроде  рычания,
он повернулся спиной к крепости.
   В таможне он предъявил паспорт на имя Артура Леви и во все время  ос-
мотра стоял, хмуро опустив голову, чтобы не выдать злого блеска глаз.
   Затем, положив клетчатый плед на плечо, с небольшим чемоданчиком,  он
сошел на набережную Васильевского острова. Сияли осенние звезды. Он вып-
рямился с долго сдерживаемым вздохом. Оглянул спящие дома,  пароход,  на
котором горели два огня на мачтах да тихо постукивал мотор динамо, и за-
шагал к мосту.
   Какой-то высокий человек в парусиновой блузе медленно шел  навстречу.
Минуя, взглянул в лицо, прошептал: "Батюшки", и вдруг спросил вдогонку:
   - Волшин, Александр Иванович?
   Человек, назвавший себя в таможне Артуром Леви,  споткнулся,  но,  не
оборачиваясь, еще быстрее зашагал по мосту.
   Иван Гусев жил у Тарашкина, был ему не то сыном, не то  младшим  бра-
том. Тарашкин учил его грамоте и уму-разуму.
   Мальчишка оказался до того понятливый, упорный, - сердце  радовалось.
По вечерам напьются чаю с ситником и чайной колбасой, Тарашкин полезет в
карман за папиросами, вспомнит, что дал коллективу клуба обещание не ку-
рить, - крякнет, взъерошит волосы и начинает разговор:
   - Знаешь, что такое капитализм?
   - Нет, Василий Иванович, не знаю.
   - Объясню тебе в самой упрощенной форме. Девять человек работают, де-
сятый у них все берет, они голодают, он лопается от жира. Это -  капита-
лизм. Понял?
   - Нет, Василий Иванович, не понял.
   - Чего ты не понял?
   - Зачем они ему дают?
   - Он заставляет, он эксплуататор...
   - Как заставляет? Их девять, он один...
   - Он вооружен, они безоружные...
   - Оружие всегда можно отнять, Василий Иванович. Это, значит, они  не-
расторопные...
   Тарашкин с восхищением, приоткрывая рот, глядел на Ивана.
   - Правильно, брат... Рассуждаешь по-большевистски... Мы  в  Советской
России так и сделали - оружие отняли, эксплуататоров прогнали, и  у  нас
все десять человек работают и все сытые...
   - Все от жира лопаемся...
   - Нет, брат, лопаться от жира не надо, мы не свиньи, а люди.  Мы  жир
должны перегонять в умственную энергию.
   - Это чего это?
   - А то, что мы в кратчайший срок должны стать самым умным, самым  об-
разованным народом на свете... Понятно? Теперь давай арифметику...
   - Есть арифметику, - говорил Иван, доставая тетрадь и карандаш.
   - Нельзя муслить чернильный карандаш, - это некультурно... Понятно?
   Так они занимались каждый вечер, далеко за полночь, покуда у обоих не
начинали слипаться глаза.
   У калитки гребного клуба стоял скуластый, хорошо одетый  гражданин  и
тростью ковырял землю. Он поднял голову и так странно поглядел на подхо-
дивших Тарашкина и Ивана, что Тарашкин ощетинился. Иван прижался к нему.
Человек сказал:
   - Я жду здесь с утра. Этот мальчик и есть Иван Гусев?
   - А вам какое дело? - засопев, спросил Тарашкин.
   - Виноват, прежде всего вежливость, товарищ. Моя фамилия Артур Леви.
   Он вынул карточку, развернул перед носом у Тарашкина:
   - Я сотрудник советского полпредства в Париже.  Вам  этого  довольно,
товарищ?
   Тарашкин проворчал неопределенное. Артур Леви достал из бумажника фо-
тографию, взятую Гариным у Шельги.
   - Вы можете подтвердить, что снимок  сделан  именно  с  этого  самого
мальчика?
   Тарашкину пришлось согласиться. Иван попытался было улизнуть, но  Ар-
тур Леви жестко взял его за плечо.
   - Фотографию мне передал Шельга. Мне дано секретное поручение отвезти
мальчика по указанному адресу. В случае сопротивления должен его аресто-
вать. Вы намерены подчиниться?
   - Мандат? - спросил Тарашкин.
   Артур Леви показал мандат с бланком советского посольства  в  Париже,
со всеми подписями и печатями. Тарашкин долго читал его. Вздохнув,  сло-
жил вчетверо.
   - Черт его разберет, будто бы все правильно. А может, кому бы другому
вместо него поехать? Мальчишке учиться надо...
   Артур Леви зубасто усмехнулся:
   - Не бойтесь. Мальчику со мной будет неплохо...
   Тарашкин наказал Ивану посылать вести с дороги. Тревога  его  немного
улеглась, когда он получил из Челябинска открытку:
   "Дорогой товарищ Тарашкин, слава труду, - едем мы ничего себе, в пер-
вом классе. Пища хорошая, а также обращение. В  Москве  Артур  Артурович
купил мне шапку, новый пиджак на вате и сапоги. Одно  -  скука  заедает:
Артур Артурович цельный день молчит. Между прочим, в Самаре  на  вокзале
встретил я одного беспризорного, бывшего товарища. Я ему дал,  извините,
ваш адрес, наверно, приедет, ждите".
   Александр. Иванович Волшин прибыл в СССР с паспортом  на  имя  Артура
Леви и бумагами от Французского географического общества. Все  документы
были в порядке (в свое время это стоило Гарину немало хлопот), - сфабри-
кованы были лишь мандат и удостоверение из полпредства. Но  эти  бумажки
Волшин показал только Тарашкину. Официально же Артур  Леви  приехал  для
исследования вулканической деятельности камчатских гигантских  огнедыша-
щих гор - сопок по местному названию.
   В середине сентября он выехал вместе с Иваном во  Владивосток.  Ящики
со всеми инструментами и вещами, нужными для  экспедиции,  прибыли  туда
еще заранее морем из Сан-Франциско. Артур Леви  торопился.  В  несколько
дней собрал партию, и двадцать восьмого сентября экспедиция  отплыла  из
Владивостока на советском пароходе в Петропавловск. Переход был тяжелый.
Северный ветер гнал тучи, сеющие снежной крупой в свинцовые волны Охотс-
кого моря. Пароход тяжело скрипел, ныряя в грозной  водяной  пустыне.  В
Петропавловск прибыли только на одиннадцатый день. Выгрузили ящики,  ло-
шадей и на другие сутки уже двинулись через леса и горы, тропами, русла-
ми ручьев, через болота и лесные чащобы.
   Экспедицию вел Иван, - у мальчишки  были  хорошая  память  и  собачье
чутье. Артур Леви торопился: трогались в путь на утренней заре и шли  до
темноты, без привалов. Лошади выбивались из сил, люди роптали: Артур Ле-
ви был неумолим, - он не щадил никого, но хорошо платил.
   Погода портилась. Мрачно шумели вершины кедров, иногда слышался тяже-
лый треск повалившегося столетнего дерева или  грохот  каменной  лавины.
Камнями убило двух лошадей, две другие вместе с вьюками утонули в тряси-
не зыбучего болота.
   Иван обычно шел вперед, карабкаясь на сопки, влезая на деревья, чтобы
разглядеть одному ему известные приметы. Однажды он закричал, раскачива-
ясь на кедровой ветке:
   - Вот он! Артур Артурович, вот он!..
   На отвесной скале, висевшей над горной речкой,  было  видно  древнее,
высеченное на камне, полуистертое временем изображение воина в конусооб-
разной шапке, со стрелой и луком в руках...
   - Отсюда теперь на восток, прямо по стреле до Шайтан-камня, а там не-
далеко лагерь! - кричал Иван.
   Здесь стали привалом.  Перепаковали  вьюки.  Зажгли  большой  костер.
Утомленные люди заснули. В темноте  сквозь  шум  кедров  доносились  от-
дельные глухие взрывы, вздрагивала земля. И  когда  огонь  костра  начал
угасать, на востоке под тучами обозначилось зарево, будто какой-то вели-
кан раздувал угли между гор и их мрачный отсвет мигал под тучами...
   Чуть свет Артур Леви, не отнимавший руки от кобуры маузера, уже  рас-
талкивал пинками людей. Он не дал развести огонь, вскипятить чай.  "Впе-
ред, вперед!.." Измученные люди побрели через непролазный лес, загромож-
денный осколками камней. Деревья здесь были необыкновенной высоты. В па-
поротнике лошади скрывались с головой. У всех ноги  были  в  крови.  Еще
двух лошадей пришлось бросить. Артур Леви шел сзади, держа руку на  мау-
зере. Казалось, еще несколько шагов, - и хоть убивай на месте - никто не
сдвинется с места...
   По ветру донесся звонкий голос Ивана.
   - Сюда, сюда, товарищи, вот он, Шайтан-камень...
   Это была огромная глыба в форме человеческой головы, окутанная клуба-
ми пара. У ее подножия из земли била, пульсируя, струя горячей  воды.  С
незапамятных времен люди, оставившие путевые знаки на скалах, купались в
этом источнике, восстанавливающем силы. Это была та самая "живая  вода",
которую в сказках приносил ворон, - вода, богатая радиоактивными солями.
   Весь этот день дул северный ветер, ползли тучи низко над  лесом.  Пе-
чально шумели высокие сосны, гнулись  темные  вершины  кедров,  облетали
лиственницы. Сыпало крупой из туч, сеяло ледяным дождем. Тайга была пус-
тынна. На тысячу верст шумела хвоя над болотами, над каменистыми  сопка-
ми. С каждым днем студенее, страшнее дышал север с беспросветного неба.
   Казалось, ничего кроме важного шума вершин да посвистывания ветра, не
услышишь в этой пустыне. Птицы улетели, зверь ушел, попрятался.  Человек
разве только за смертью забрел бы в эти места.
   Но человек появился. Он был в рыжей рваной дохе,  низко  подпоясанной
веревкой, в разбухших от дождя пимах. Лицо заросло космами  не  чесанной
уже несколько лет бороды, седые волосы падали на плечи. Он с трудом  пе-
редвигался, опираясь на ружье, огибал косогор, скрываясь иногда за  кор-
невищами. Останавливался, согнувшись, и начинал посвистывать:
   - Фють, Машка, Машка... Фють...
   Из бурьяна поднялась голова лесного козла с обрывком веревки  на  вы-
тертой шее. Человек поднял ружье, но козел снова скрылся в бурьяне.  Че-
ловек зарычал, опустился на камень. Ружье дрожало у него между колен, он
уронил голову. Долго спустя опять стал звать:
   - Машка, Машка...
   Мутные глаза его искали среди бурьяна эту единственную надежду - руч-
ного козла: убить его последним оставшимся зарядом, высушить мясо и про-
тянуть еще несколько месяцев, быть может, даже до весны.
   Семь лет тому назад он искал применения своим гениальным замыслам. Он
был молод, силен и беден. В роковой день он встретил Гарина,  развернув-
шего перед ним такие грандиозные планы, что  он,  бросив  все,  очутился
здесь, у подножия вулкана. Семь лет тому назад здесь был  вырублен  лес,
поставлено зимовище, лаборатория, радиоустановка от маленькой гидростан-
ции. Земляные крыши поселка, просевшие и провалившиеся, виднелись  среди
огромных камней, некогда выброшенных вулканом, у стены шумящего вершина-
ми мачтового леса.
   Люди, с которыми он пришел сюда, - одни умерли, другие убежали. Пост-
ройки пришли в негодность, плотину маленькой гидростанции снесло  весен-
ней водой. Весь труд семи лет, все удивительные  выводы  -  исследования
глубоких слоев земли - Оливинового пояса - должны были погибнуть  вместе
с ним из-за такой глупости, как Машка - козел, не желающий подходить  на
ружейный выстрел, сколько его, проклятого, ни зови.
   Прежде шуткой бы показалось - пройти в тайге километров триста до че-
ловеческого поселения. Теперь ноги и руки изломаны ревматизмом, зубы вы-
валились от цинги. Последней надеждой был ручной козел, - старик готовил
его на зиму. Проклятое животное перетерло веревку и удрало из клетки.
   Старик взял ружье с последним зарядом и ходил, подманивая Матку. Бли-
зился вечер, темнели гряды туч, злее шумел  ветер,  раскачивая  огромные
сосны. Надвигалась зима - смерть. Сжималось  сердце...  Неужели  никогда
больше ему не увидеть человеческих лиц, не посидеть у огня печи,  вдыхая
запах хлеба, запах жизни? Старик молча заплакал.
   Долго спустя - еще раз позвал:
   - Машка, Машка...
   Нет, сегодня не убить... Старик, кряхтя, поднялся, побрел к зимовищу.
Остановился. Поднял голову, - снежная крупа ударила в лицо, ветер трепал
бороду... Ему показалось... Нет, нет, - это ветер, должно быть,  заскри-
пел сосной о сосну... Старик все же долго стоял, стараясь, чтобы не  так
громко стучало сердце...
   - Э-э-э-эй, - слабо долетел человеческий голос со стороны Шайтан-кам-
ня.
   Старик ахнул. Глаза застлало слезами. В разинутый рот било крупой.  В
надвинувшихся сумерках уже ничего нельзя было различить на поляне...
   - Э-э-э-эй, Манцев, - снова  долетел  срываемый  ветром  мальчишеский
звонкий голос. Из бурьяна поднялась козлиная голова, - Машка  подошла  к
старику и, наставив ушки, тоже  прислушивалась  к  необычайным  голосам,
потревожившим эту пустыню... Справа, слева приближались, звали.
   - Э-эй... Где вы! там, Манцев? Живы?
   У старика тряслась борода, тряслись губы, он разводил руками и повто-
рял беззвучно:
   - Да, да, я жив... Это я, Манцев.
   Прокопченные бревна зимовища никогда еще не видели  такого  великоле-
пия. В очаге, сложенном из вулканических камней, пылал огонь, в котелках
кипела вода, Манцев втягивал ноздрями давно забытые запахи  чая,  хлеба,
сала.
   Входили и выходили громкогласные люди, внося  и  распаковывая  вьюки.
Какой-то скуластый человек подал ему кружку с дымящимся чаем, кусок хле-
ба... Хлеб... Манцев задрожал, торопливо пережевывая  его  деснами.  Ка-
кой-то мальчик, присев на корточки, сочувственно глядел, как  Манцев  то
откусит хлеб, то прижмет его к косматой бороде, будто боится: не сон  ли
вся эта жизнь, ворвавшаяся в его полуразрушенное зимовище.
   - Николай Христофорович, вы меня не узнаете, что ли?
   - Нет, нет, я отвык от людей, - бормотал Манцев, - я очень  давно  не
ел хлеба.
   - Я же Иван Гусев... Николай Христофорович, ведь я все сделал, как вы
наказывали. Помните, еще грозились мне голову оторвать.
   Манцев ничего не помнил, только таращился на озаренные пламенем  нез-
накомые лица. Иван стал ему рассказывать про то, как тогда шел тайгой  к
Петропавловску, прятался от медведей, видел рыжую кошку величиной с  те-
ленка, сильно ее испугался, но кошка и за ней еще три кошки прошли мимо;
питался кедровыми орехами, разыскивая их в беличьих гнездах; в Петропав-
ловске нанялся на пароход чистить картошку; приплыл во Владивосток и еще
семь тысяч километров трясся под вагонами в угольных ящиках.
   - Я свое слово сдержал, Николай Христофорович, привел за вами  людей.
Только вы тогда напрасно мне на спине чернильным карандашом писали. Надо
было просто сказать: "Иван, даешь слово?" - "Даю". А вы мне на спине на-
писали, может, что-нибудь против советской власти.  Разве  это  красиво?
Теперь вы на меня больше не рассчитывайте, я - пионер.
   Наклонившись к нему, Манцев спросил, выворачивая губы, хриплым  шепо-
том:
   - Кто эти люди?
   - Французская ученая экспедиция, говорю вам. Специально меня разыска-
ли в Ленинграде, чтобы вести ее сюда, за вами...
   Манцев больно схватил его за плечо:
   - Ты видел Гарина?
   - Николай Христофорович, бросьте запугивать, у меня теперь за плечами
советская власть... Ваша записка на моем горбу попала в надежные руки...
Гарин мне ни к чему.
   - Зачем они здесь? Что они от меня хотят?.. Я им ничего не  скажу.  Я
им ничего не покажу.
   Лицо Манцева багровело, он возбужденно озирался. Рядом с ним на  нары
сел Артур Леви.
   - Надо успокоиться, Николай Христофорович. Кушайте, отдыхайте... Вре-
мени у нас будет много, раньше ноября вас отсюда не увезем...
   Манцев слез с нар, руки его тряслись...
   - Я хочу с вами говорить с глазу на глаз.
   Он проковылял к двери, сколоченной из нетесаных, наполовину  сгнивших
горбылей. Толкнул ее. Ночной ветер подхватил его седые космы. Артур Леви
шагнул за ним в темноту, где крутился мокрый снег.
   - В моей винтовке последний заряд... Я вас убью! Вы пришли меня огра-
бить! - закричал Манцев, трясясь от злобы.
   - Пойдемте, станем за ветром. - Артур Леви потащил его,  прислонил  к
бревенчатой стене. - Перестаньте бесноваться. Меня прислал за вами  Петр
Петрович Гарин.
   Манцев судорожно схватился за руку Леви. Распухшее лицо его, с  выво-
роченными веками, тряслось, беззубый рот всхлипывал:
   - Гарин жив?.. Он не забыл меня? Вместе голодали, вместе строили  ве-
ликие планы... Но все это чепуха, бредни... Что я здесь открыл?.. Я про-
щупал земную кору... Я подтвердил все мои теоретические предположения...
Я не ждал таких блестящих выводов... Оливин здесь, - Манцев затопал мок-
рыми пимами, - ртуть и золото можно брать в неограниченном количестве...
Слушайте, короткими волнами я прощупал земное ядро... Там черт знает что
делается... Я перевернул мировую науку... Если бы Гарин смог достать сто
тысяч долларов, - что бы мы натворили!..
   - Гарин располагает миллиардами, о Гарине кричат газеты всего мира, -
сказал Леви, - ему удалось построить гиперболоид, он завладел островом в
Тихом океане и готовится к большим делам. Он ждет только ваших  исследо-
ваний земной коры. За вами пришлют дирижабль. Если не  помешает  погода,
через месяц мы сможем поставить причальную мачту.
   Манцев привалился к стене, долго молчал, уронив голову.
   - Гарин, Гарин, - повторил он с душераздирающей укоризной.  -  Я  дал
ему идею гиперболоида. Я навел его на мысль  об  Оливиновом  поясе.  Про
остров в Тихом океане сказал ему я. Он обокрал мой мозг, сгноил  меня  в
проклятой тайге... Что теперь я возьму от жизни? - постель, врача,  ман-
ную кашу... Гарин, Гарин... Пожиратель чужих идей...
   Манцев поднял лицо к бушующей непогоде:
   - Цинга съела мои зубы, лишаи источили мою кожу, я  почти  слеп,  мой
мозг отупел... Поздно, поздно вспомнил обо мне Гарин...
   Гарин послал в газеты Старого и Нового Света радио  о  том,  что  им,
Пьером Гарри, занят в Тихом океане, под сто тридцатым градусом  западной
долготы и двадцать четвертым градусом южной широты,  остров  площадью  в
пятьдесят пять квадратных километров, с прилегающими островками и  меля-
ми, что этот остров он считает своим владением и готов до последней кап-
ли крови защищать свои суверенные права.
   Впечатление получилось смехотворное. Островишко в южных широтах Тихо-
го океана был необитаем и ничем, кроме живописности, не отличался.  Даже
произошла путаница, - кому, собственно, он принадлежит: Америке, Голлан-
дии или Испании? Но с американцами долго спорить не приходилось,  -  по-
ворчали и отступились.
   Остров не стоил того угля, который нужно было затратить,  чтобы  доп-
лыть к нему, но принцип прежде всего, и из  Сан-Франциско  вышел  легкий
крейсер, чтобы арестовать этого Пьера Гарри и на  острове  поставить  на
вечные времена железную мачту с прорезиненным звездным флагом  Соединен-
ных Штатов.
   Крейсер ушел. Про смехотворную историю с Гариным был сочинен фокстрот
"Бедный Гарри", где говорилось о том, как маленький, бедный  Пьер  Гарри
полюбил креолку, и так ее полюбил, что захотел сделать ее королевой.  Он
увез ее на маленький остров, и там они танцевали фокстрот, король с  ко-
ролевой вдвоем. И королева просила: "Бедный Гарри, я хочу завтракать,  я
голодна". В ответ Гарри только вздыхал и  продолжал  танцевать,  -  увы,
кроме раковин и цветов, у него ничего не было. Но  вот  пришел  корабль.
Красавец капитан предложил королеве руку и повел к великолепному завтра-
ку. Королева смеялась и кушала. А бедному Гарри оставалось только танце-
вать одному... И так далее... Словом, все это были шуточки.
   Дней через десять пришло радио с крейсера:
   "Стою в виду острова. Высадиться не пришлось, так как получил предуп-
реждение, что остров укреплен. Послал ультиматум Пьеру Гарри, называюще-
му себя владельцем острова. Срок завтра в семь утра. После чего  высажи-
ваю десант".
   Это было уже забавно, - бедный Гарри  грозит  кулачком  шестидюймовым
пушкам... Но ни назавтра, ни в ближайшие дни никаких известий с крейсера
больше не поступало.
   На последний запрос он не отвечал! Ого! Кое-кто нахмурил брови в  во-
енном министерстве.
   Затем в газетах появилось сенсационное интервью с Мак Линнеем. Он ут-
верждал, что Пьер Гарри не кто иной, как  известный  русский  авантюрист
инженер Гарин, с которым связаны слухи о целом ряде преступлений, в  том
числе о загадочном убийстве в Вилль Давре, близ Парижа. История с захва-
том острова тем более удивляет Мак Линнея, что на борту яхты,  доставив-
шей на остров Гарина, находился не кто иной, как сам  Роллинг,  глава  и
распорядитель треста "Анилин Роллинг". На его средства были  произведены
огромные закупки в Америке и Европе и зафрахтованы корабли для перевозки
материалов на остров. Пока все происходило в законном порядке, Мак  Лин-
ней молчал, но сейчас он утверждает, что отличительная черта химического
короля Роллинга - это исключительное уважение к законам. Поэтому  несом-
ненно, что наглый захват острова сделан вне воли Роллинга  и  доказывает
только, что Роллинг содержится в плену на  острове  и  что  миллиардером
пользуются в целях неслыханного шантажа.
   Тут уже шуточки кончились. Попиралось святое святых.  Агенты  полиции
собрали сведения о закупках Гарина за август месяц. Получились ошеломля-
ющие цифры. В то же  время  военное  министерство  напрасно  разыскивало
крейсер, - он исчез. И, ко всему, в газетах было  опубликовано  описание
взрыва анилиновых заводов, рассказанное свидетелем  катастрофы,  русским
ученым Хлыновым.
   Начинался скандал. Действительно, под носом у правительства  какой-то
авантюрист произвел колоссальные военные закупки, захватил остров, лишил
свободы величайшего из граждан Америки,  и,  ко  всему,  это  был  безн-
равственный негодяй, массовый убийца, гнусный изверг.
   Телеграф принес еще одно ошеломляющее  известие:  таинственный  дири-
жабль, новейшего типа, пролетел над Гавайскими  островами,  опустился  в
порте Гило, взял бензин и воду, проплыл над Курильскими островами,  сни-
зился над Сахалином, в порте Александровском взял бензин и  воду,  после
чего исчез в северозападном направлении. На металлическом борту  корабля
были замечены буквы П и Г.
   Тогда всем стало ясно: Гарин - московский агент. Вот тебе  и  "бедный
Гарри". Палата вотировала самые решительные меры. Флот из восьми  линей-
ных крейсеров вышел к "острову Негодяев", как его теперь называли в аме-
риканских газетах.
   В тот же день радиостанции всего мира приняли коротковолновую радиог-
рамму, чудовищную по наглости и дурному стилю:
   "Алло! Алло! Говорит станция Золотого острова, именуемого по  неосве-
домленности островом Негодяев. Алло! Пьер Гарри искренне советует прави-
тельствам всех стран не совать носа в его внутренние  дела.  Пьер  Гарри
будет обороняться, и всякий военный корабль или флот,  вошедший  в  воды
Золотого острова, будет подвергнут участи американского легкого  крейсе-
ра, пущенного ко дну менее чем в пятнадцать секунд. Пьер Гарри  искренне
советует всему населению земного шара бросить политику и беззаботно тан-
цевать фокстрот его имени".
   Плотина в овраге около зимовища  была  восстановлена.  Электростанция
заработала. Артур Леви ежедневно принимал нетерпеливые запросы с Золото-
го острова: готова ли причальная мачта?
   Электромагнитные волны, равнодушные к тому, что вызвало их из  косми-
ческого покоя, неслись в эфир, чтобы устремиться в радиоприемники и там,
прохрипев в микрофоны бешеным голосом Гарина: "Если через неделю  причал
не будет готов, я пошлю дирижабль и прикажу  расстрелять  вас,  слышите,
Волшин, - прохрипев это, электромагнитные волны по  проводам  заземления
возвращались в первоначальный покой.
   В зимовище у подножия вулкана шла торопливая работа: очищали  от  по-
рослей большую площадь, валили мачтовые сосны, ставили сужающуюся кверху
двадцатипятиметровую башню на трех ногах, глубоко зарытых в землю.
   Работали все, выбиваясь из сил, но больше всех суетился и  волновался
Манцев. Он отъелся за это время, немного окреп, но  разум  его,  видимо,
был тронут безумием. Бывали дни, когда он будто забывал обо всем, равно-
душный, обхватив руками косматую голову, сидел на  нарах.  Или,  отвязав
козла Машку, говорил Ивану:
   - Хочешь, я покажу тебе то, чего еще ни один человек никогда  не  ви-
дел.
   Держа козла Машку за веревку (козел помогал ему взбираться на скалы),
Манцев и за ним Иван начинали восхождение к кратеру вулкана.
   Мачтовый лес кончился, выше - между каменными глыбами -  рос  корявый
кустарник, еще выше - только черные камни, покрытые  лишаями  и  кое-где
снегом.
   Края кратера поднимались  отвесными  зубцами,  будто  полуразрушенные
стены гигантского цирка... Но Манцев знал здесь каждую щель  и,  кряхтя,
часто присаживаясь, пробирался зигзагами  с  уступа  на  уступ.  Все  же
только раз - в тихий солнечный день - им  удалось  взобраться  на  самый
край кратера. Причудливые зубцы его окружали рыже-медное озеро застывшей
лавы. Низкое солнце бросало от зубцов резкие тени на  металлические  ле-
пешки лавы. Ближе к западной стороне на поверхности лавы возвышался  ко-
нус, вершина его курилась беловатым дымом.
   - Там, - сказал Манцев, указывая скрюченными  пальцами  на  курящийся
конус, - там - свищ или, если хочешь, бездна в недра земли, куда не заг-
лядывал человек... Я бросал туда пироксилиновые шашки, -  когда  на  дне
вспыхивал разрыв, включал секундомер и высчитывал  глубину  по  скорости
прохождения звука. Я исследовал выходящие газы, набирал их в  стеклянную
реторту, пропускал через нее свет электрической лампы и прошедшие  через
газ лучи разлагал на призме спектроскопа... В спектре вулканического га-
за я обнаружил линии сурьмы, ртути, золота и еще многих  тяжелых  метал-
лов... Тебе понятно, Иван?
   - Понятно, валяйте дальше...
   - Думаю, что ты все-таки понимаешь больше, чем козел Машка...  Однаж-
ды, во время особенно бурной деятельности вулкана,  когда  он  плевал  и
харкал из чудовищно глубоких недр, мне удалось с  опасностью  для  жизни
набрать немного газу в реторту... Когда я спустился вниз,  к  становищу,
вулкан начал швырять под облака пепел и камни величиной с  бочку.  Земля
тряслась, будто спина проснувшегося чудовища. Не обращая внимания на эти
мелочи, я кинулся в лабораторию и поставил газ под спектроскоп... Иван и
ты, Машка, слушайте...
   Глаза у Манцева блестели, беззубый рот кривился:
   - Я обнаружил следы тяжелого металла, которого нет в таблице Менделе-
ева. Через несколько часов в колбе началось его распадение, - колба  на-
чала светиться желтым светом, потом  голубым  и,  наконец,  пронзительно
красным... Из предосторожности я отошел, - раздался взрыв, колба и поло-
вина моей лаборатории разлетелись к черту... Я назвал этот  таинственный
металл буквой М, так как мое имя начинается на М и имя этого козла  тоже
начинается на М. Честь открытия принадлежит нам обоим - козлу  и  мне...
Ты понимаешь что-нибудь?
   - Валяйте дальше, Николай Христофорович...
   - Металл М находится в самых глубоких  слоях  Оливинового  пояса.  Он
распадается и освобождает чудовищные запасы тепла... Я утверждаю дальше:
ядро земли состоит из металла М. Но, так как средняя плотность ядра зем-
ли всего восемь единиц, приблизительно - плотность железа,  а  металл  М
вдвое тяжелее его, то, стало быть, в самом центре земли - пустота.
   Манцев поднял палец и, поглядев на Ивана и на козла, дико рассмеялся.
   - Идем заглянем...
   Они, втроем, спустились со скалистого гребня на  металлическое  озеро
и, скользя по металлическим лепешкам, пошли к дымящемуся конусу.  Сквозь
трещины вырывался горячий воздух. Кое-где чернели под  ногами  дыры  без
дна.
   - Машку надо оставить внизу, - сказал Манцев, щелкнув козла в нос,  и
полез вместе с Иваном на конус, цепляясь за осыпающийся горячий щебень.
   - Ложись на живот и гляди.
   Они легли на краю конуса, с той стороны, откуда относило клубы  дыма,
и опустили головы. Внутри  конуса  было  углубление  и  посреди  него  -
овальная дыра метров семи диаметром. Оттуда доносились  тяжелые  вздохи,
отдаленный грохот, будто где-то, черт знает на какой глубине,  перекаты-
вались камни.
   Присмотревшись, Иван различил красноватый свет, он шел из  непостижи-
мой глубины. Свет, то помрачаясь, то вспыхивая вновь, разгорался все яр-
че, - становился малиновым,  пронзительным...  Тяжелее  вздыхала  земля,
грознее принимались грохотать каменья.
   - Начинается прилив, надо уходить, - проговорил Манцев. -  Этот  свет
идет из глубины семи тысяч метров. Там распадается металл М, там кипят и
испаряются золото и ртуть...
   Он схватил Ивана за кушак,  потащил  вниз.  Конус  дрожал,  осыпался,
плотные клубы дыма вырывались теперь, как пар из лопнувшего котла, осле-
пительно алый свет бил из бездны, окрашивая низкие облака.
   Манцев схватил веревку от Машкиного ошейника.
   - Бегом, бегом, ребята!.. Сейчас полетят камни.
   Раздался тяжелый грохот, отдавшийся по всему скалистому амфитеатру, -
вулкан выстрелил каменной глыбой... Манцев и Иван бежали, прикрыв головы
руками, впереди скакал козел, волоча веревку...
   Причальная мачта была готова. С Золотого острова сообщили, что  дири-
жабль вылетел, несмотря на угрожающие показания барометра.
   Все эти последние дни Артур вызывал Манцева на  откровенный  разговор
об его замечательных открытиях. Усевшись на нары, подальше  от  рабочих,
он вытащил фляжку со спиртом и подливал Манцеву в чай.
   Рабочие лежали на полу на подстилках из хвои.  Иногда  кто-нибудь  из
них вставал и подбрасывал в очаг кедровое корневище. Огонь  озарял  про-
копченные стены, усталые, обросшие бородами лица. Ветер бушевал над кры-
шей.
   Артур Леви старался говорить тихо, ласково, успокаивающе. Но  Манцев,
казалось, совсем сошел с ума...
   - Слушайте, Артур Артурович, или как вас там... Бросьте хитрить.  Мои
бумаги, мои формулы, мои проекты глубокого буренья, мои дневники запаяны
в жестяную коробку и спрятаны надежно... Я улечу, они останутся здесь, -
их не получит никто, даже Гарин. Не отдам даже под пыткой...
   - Успокойтесь, Николай Христофорович, вы же имеете дело с порядочными
людьми.
   - Я не настолько глуп. Гарину нужны мои формулы... А  мне  нужна  моя
жизнь... Я хочу каждый день мыться в душистой ванне, курить дорогой  та-
бак, пить хорошее вино... Я вставлю зубы и буду жевать трюфели... Я тоже
хочу славы! Я ее заслужил!.. Черт вас всех возьми вместе с Гариным...
   - Николай Христофорович, на  Золотом  острове  вы  будете  обставлены
по-царски...
   - Бросьте. Я знаю Гарина... Он меня ненавидит, потому что весь  Гарин
выдуман мной... Без меня из него получился бы просто мелкий жулик...  Вы
повезете на дирижабле мой живой мозг, а не тетрадки с моими формулами.
   Иван Гусев, наставив ухо, слушал обрывки  этих  разговоров.  В  ночь,
когда была готова причальная мачта, он подполз по нарам к  Манцеву,  ле-
жавшему с открытыми глазами, и зашептал в самое его ухо.
   - Николай Христофорович, плюнь на них. Поедем лучше в Ленинград... Мы
с Тарашкиным за вами, как за малым ребенком, будем ходить... Зубы  вста-
вим... Найдем хорошую жилплощадь, - чего вам связываться с буржуями...
   - Нет, Ванька, я погибший человек, у меня слишком необузданные  жела-
ния, - отвечал Манцев, глядя на потолок, откуда между бревен свешивались
клочья закопченного мха. - Семь лет под этой проклятой  крышей  бушевала
моя фантазия... Я не хочу ждать больше ни одного дня...
   Иван Гусев давно понял, какова была эта "французская  экспедиция",  -
он внимательно слушал, наблюдал и делал свои выводы.
   За Манцевым он теперь ходил, как привязанный, и эту последнюю ночь не
спал: когда начинали слипаться глаза, он совал в нос птичье перо или щи-
пал себя где больнее.
   На рассвете Артур Леви, сердито надев полушубок, обмотав  горло  шар-
фом, пошел на радиостанцию - она помещалась рядом в  землянке.  Иван  не
спускал глаз с Манцева. Едва Артур Леви вышел, Манцев оглянулся,  -  все
ли спят, - осторожно слез с нар, пробрался в темный угол зимовища,  под-
нял голову. Но, должно быть, глаза его  плохо  видели,  -  он  вернулся,
подбросил в очаг смолья. Когда огонь разгорелся, опять пошел в угол.
   Иван догадался, на что он смотрит, - в углу,  там,  где  скрещивались
балки сруба, в потолке чернела щель между балками наката, - мох был сод-
ран. Это и беспокоило Манцева... Поднявшись на цыпочки, он сорвал с низ-
кого потолка космы черного мха и, кряхтя, заткнул ими щель.
   Иван бросил перышко, которым щекотал нос, повернулся на бок, прикрыл-
ся с головой одеялом и сейчас же заснул.
   Снежная буря не утихала. Вторые сутки огромный  дирижабль  висел  над
поляной, пришвартованный носом к причальной мачте. Мачта гнулась и  тре-
щала. Сигарообразное тело раскачивалось, и снизу казалось, что в воздухе
повисло днище железной баржи. Экипаж едва успевал очищать от  снега  его
борта.
   Капитан, перегнувшись с гондолы, кричал стоявшему внизу Артуру Леви:
   - Алло! Артур Артурович, какого черта! Нужно сниматься... Люди  выби-
лись из сил.
   Леви ответил сквозь зубы:
   - Я еще раз говорил с островом. Мальчишку приказано привезти  во  что
бы то ни стало.
   - Мачта не выдержит...
   Леви только пожал плечами. Дело было, конечно, не в  мальчишке.  Иван
пропал этой ночью. О нем никто и не спохватился.  Пришвартовывали  дири-
жабль, появившийся на рассвете и долго кружившийся над поляной в снежных
облаках. Выгружали продовольствие. (Рабочие экспедиции Артура Леви  зая-
вили, что, если не получат вдоволь продовольствия и наградных,  распорют
дирижаблю брюхо пироксилиновой шашкой.) Узнав, что мальчишка пропал, Ар-
тур Леви махнул рукой:
   - Неважно.
   Но дело обернулось гораздо серьезнее. Манцев первый  влез  в  гондолу
воздушного корабля. Через минуту,  чем-то  обеспокоенный,  спустился  на
землю по алюминиевой лесенке и заковылял к зимовищу.  Сейчас  же  оттуда
донесся его отчаянный вопль. Манцев, как бешеный,  выскочил  из  облаков
снега, размахивая руками:
   - Где моя жестяная коробка? Кто взял мои бумаги?.. Ты, ты украл, под-
лец!
   Он схватил Леви за воротник, затряс с такой силой, - у  того  слетела
шапка...
   Было ясно: бесценные формулы, то, за  чем  прилетел  сюда  дирижабль,
унесены проклятым мальчишкой. Манцев обезумел:
   - Мои бумаги! Мои формулы! Человеческий мозг не в силах снова создать
это!.. Что я передам Гарину? Я все забыл!..
   Леви немедленно снарядил погоню за мальчишкой. Люди заворчали. Все же
несколько человек согласились, Манцев повел их в  сторону  Шайтан-камня.
Леви остался у гондолы, грызя ногти. Прошло много времени. Двое из ушед-
ших в погоню вернулись.
   - Там такое крутит - шагу не ступить...
   - Куда вы дели Манцева? - закричал Леви.
   - Кто его знает... Отбился.
   - Найдите Манцева. Найдите мальчишку... За того и другого  по  десяти
тысяч золотом.
   Тучи мрачнели. Надвигалась ночь. Ветер усиливался. Капитан опять  на-
чал грозиться - перерезать причал и улететь к черту.
   Наконец со стороны Шайтан-камня показался высокий человек  в  забитой
снегом дохе. Он нес на руках Ивана Гусева. Леви кинулся к  нему,  сорвав
перчатку, залез мальчишке под шубенку. Иван будто спал,  застывшие  руки
его плотно прижимали к груди небольшую жестяную коробку  с  драгоценными
формулами Манцева.
   - Живой, живой, только застыл маленько, - проговорил высокий человек,
раздвигая широкой улыбкой набитую снегом бороду. - Отойдет. Наверх  его,
что ли? - И, не дожидаясь ответа, понес Ивана в гондолу.
   - Ну, что? - крикнул сверху капитан - Летим?
   Артур Леви нерешительно взглянул на него.
   - Вы готовы к отлету?
   - Есть, - ответил капитан.
   Леви еще раз обернулся в сторону Шайтан-камня, где  сплошной  завесой
из помрачневших облаков летел, крутился снег. В конце концов  главное  -
формулы были бы на борту.
   - Летим! - сказал он, вскакивая на алюминиевую лесенку. - Ребята, от-
давай концы...
   Он отворил горбатую дверцу и влез в гондолу. Наверху причальной мачты
начали перерезать пеньковый трос, удерживающий корабль. Застучали, стре-
ляя, моторы. Закрутились винты.
   В это время, гонимый метелью, из снежных вихрей выскочил Манцев.  Ве-
тер дыбом вздымал его волосы. Протянутые руки хватали улетающие  очерта-
ния корабля...
   - Стойте!.. Стойте!.. - хрипло вскрикивал он. Когда  алюминиевая  ле-
сенка гондолы поднялась уже на метр над землей, он схватился  за  нижнюю
ступеньку. Несколько человек поймали его за доху, чтобы отодрать. Он от-
пихнул их ногами. Металлическое днище  корабля  раскачивалось.  Стреляли
моторы. Сердито ревели винты. Корабль шел вверх - в  крутящиеся  снежные
облака.
   Манцев вцепился, как клещ, в нижнюю ступеньку.  Его  быстро  поднима-
ло... Снизу было видно, как растопыренные ноги его,  развевающиеся  полы
дохи понеслись в небо.
   Далеко ли он улетел, на какой высоте сорвался и упал, - этого уже  не
видели стоявшие внизу люди.
   Перегнувшись через окно алюминиевой гондолы, мадам Ламоль  глядела  в
бинокль. Дирижабль еле двигался, описывая круг в  лучезарном  небе.  Под
ним, на глубине тысячи метров, расстилался на необъятную ширину прозрач-
ный сине-зеленый океан. В центре его лежал  остров  неправильной  формы.
Сверху он походил на очертания Африки в крошечном масштабе. С юга,  вос-
тока и северо-востока, как брызги около него, темнели окаймленные  пеной
каменистые островки и мели. С запада океан был чист.
   Здесь в глубоком заливе, невдалеке от прибрежной полосы песка, лежали
грузовые корабли. Зоя насчитала их двадцать четыре, -  они  походили  на
жуков, спящих на воде.
   Остров был прорезан ниточками дорог, - они сходились у северо-восточ-
ной скалистой части его, где сверкали стеклянные крыши. Это достраивался
дворец, опускавшийся тремя террасами к волнам маленькой песчаной бухты.
   С южной стороны острова виднелись сооружения, похожие сверху на пута-
ницу детского меккано: фермы, крепления, решетчатые краны,  рельсы,  бе-
гающие вагонетки. Крутились десятки ветряных двигателей. Попыхивали тру-
бы электростанций и водокачек.
   В центре этих сооружений чернело круглое отверстие шахты.  От  нее  к
берегу двигались широкие железные транспортеры, относящие вынутую  поро-
ду, и дальше в море уходили червяками красные понтоны землечерпалок. Об-
лачко пара, не переставая, курилось над отверстием шахты.
   День и ночь - в шесть смен - шли работы в шахте: Гарин пробивал  гра-
нитную броню земной коры. Дерзость этого человека граничила с  безумием.
Мадам Ламоль глядела на облачко над шахтой, бинокль дрожал  в  ее  руке,
золотистой от загара.
   По низкому берегу залива тянулись правильными рядами крыши складов  и
жилых строений. Муравьиные фигурки людей двигались по дорогам.  Катились
автомобили и мотоциклы. В центре острова синело озеро, из него к югу вы-
текала извилистая речка. По ее берегам лежали полосы полей  и  огородов.
Весь восточный склон зеленел изумрудным покровом, - здесь, за  изгородя-
ми, паслись стада. На северо-востоке перед дворцом, среди скал, пестрели
причудливые фигуры цветников и древесных насаждений.
   Еще полгода тому назад здесь была пустыня - колючая трава, да  камни,
серые от морской соли, да чахлый кустарник. Корабли выбросили на  остров
тысячи тонн химических удобрений, были вырыты артезианские колодцы, при-
везены растения, целые деревья.
   С высоты гондолы Зоя глядела на заброшенный в  океане  клочок  земли,
пышный и сверкающий, омываемый снежной пеной прибоя, любовалась им,  как
женщина, держащая в руке драгоценность.
   Было семь чудес на свете. Народная память донесла до нас только  три:
храм Дианы Эфесской [5], сады Семирамиды [6] и медного колосса [7] в Ро-
досе. Об остальных воспоминание погружено на дно Атлантического океана.
   Восьмым чудом, как это ежедневно повторяла  мадамЛамоль,  нужно  было
считать шахту на Золотом острове. За ужином в только что отделанном зале
дворца, с огромными окнами, раскрытыми дуновению  океана,  мадам  Ламоль
поднимала бокал:
   - За чудо, за гений, за дерзость!
   Все избранное общество острова вставало и приветствовало мадам Ламоль
и Гарина. Все были охвачены лихорадкой работы и фантастическими замысла-
ми. Пусть там, на материках, вопят о нарушении прав. Плевать. Здесь день
и ночь гудит подземным гулом шахта, гремят черпаки элеваторов, забираясь
все глубже, глубже к неисчерпаемым запасам  золота.  Сибирские  россыпи,
овраги Калифорнии, снежные пустыни Клондайка - чушь, кустарный промысел.
Золото здесь под ногами, в любом месте, только прорвись сквозь граниты и
кипящий оливин.
   В дневниках несчастного Манцева Гарин нашел такую запись:
   "В настоящее время, то есть когда закончился четвертый ледниковый пе-
риод и с чрезвычайной быстротой начала развиваться одна из пород  живот-
ных, лишенных волосяного покрова, способных передвигаться на задних  ко-
нечностях и снабженных удачным устройством ротовой полости для  произно-
шения разнообразных звуков, - земной шар представляет следующую картину:
   Верхний его покров состоит из застывших гранитов и диоритов, толщиной
от пяти до двадцати пяти километров. Эта корка снаружи покрыта  морскими
отложениями и слоями погибшей растительности (уголь) и погибших животных
(нефть). Кора лежит на второй оболочке земного шара, - из  расплавленных
металлов, - на Оливиновом поясе.
   Расплавленный Оливиновый пояс местами, как, например, в некоторых ра-
йонах Тихого океана, подходит близко к поверхности земли, до глубины пя-
ти километров.
   Толщина этой второй расплавленной оболочки достигает в настоящее вре-
мя свыше ста километров и увеличивается на километр в каждые  сто  тысяч
лет.
   В расплавленном Оливиновом поясе нужно различать три слоя:  ближайший
к земной коре - это шлаки, лава, выбрасываемая вулканами; средний слой -
оливин, железо, никель, то есть то, из чего состоят метеориты,  падающие
в виде звезд на землю в осенние ночи, и, наконец, третий - нижний слой -
золото, платина, цирконий, свинец, ртуть.
   Эти три слоя Оливинового пояса покоятся, как на подушке, на слое сгу-
щенного, до жидкого состояния, газа  гелия,  получающегося  как  продукт
атомного распада.
   И, наконец, под оболочкой жидкого газа  находится  земное  ядро.  Оно
твердое, металлическое, температура его около  двухсот  семидесяти  трех
градусов ниже нуля, то есть температуры мирового пространства.
   Земное ядро состоит из тяжелых радиоактивных металлов.  Нам  известны
два из них, находящиеся в конце таблицы Менделеева, - это уран и  торий.
Но они сами являются продуктом распада основного,  неизвестного  до  сих
пор в природе сверхтяжелого металла.
   Я обнаружил его следы в вулканических газах. Это металл М. Он в один-
надцать раз тяжелее платины  Он  обладает  чудовищной  силы  радиоактив-
ностью. Если один килограмм этого металла извлечь на поверхность  земли,
- все живое на несколько километров в окружности будет убито, все  пред-
меты, покрытые его эманацией [8], будут светиться.
   Так как удельный вес земного  ядра  составляет  всего  восемь  единиц
(удельный вес железа), что всегда наводило на ошибочную мысль, будто яд-
ро железное, и так как нельзя предположить, что металл М находится в яд-
ре земли под давлением в миллион атмосфер, в пористом состоянии, то нуж-
но сделать единственный вывод:
   Ядро земли представляет пустотелый шар, или бомбу, из металла М,  на-
полненную гелием, находящимся вследствие чудовищного давления в кристал-
лическом состоянии.
   В разрезе земной шар таков...
   Металл М, составляющий ядро земли, непрерывно распадаясь и  превраща-
ясь в другие легкие металлы, освобождает  чудовищное  количество  тепла.
Ядро земли прогревается. Через несколько  миллиардов  лет  земля  должна
прогреться насквозь, взорваться, как бомба,  вспыхнуть,  превратиться  в
газовый шар, диаметром с орбиту, которую описывает  луна  вокруг  земли,
засиять, как маленькая звезда, и затем начать охлаждаться и  снова  сжи-
маться до размеров земного шара. Тогда снова возникает на  земле  жизнь,
через миллиарды лет появится человек,  начнется  стремительное  развитие
человечества, борьба за высшее социальное устройство мира.
   Земля снова будет, не переставая, прогреваться атомным распадом, что-
бы снова вспыхнуть маленькой звездой.
   Это круговорот земной жизни. Их было бесчисленно много и  бесчисленно
много будет впереди. Смерти нет. Есть вечное обновление.
   Вот что прочел Гарин в дневнике Манцева Верхние края шахты были одеты
стальной броней. Массивные цилиндры из тугоплавкой  стали  опускались  в
нее по мере ее углубления. Они доходили до того места, где температура в
шахте поднималась до трехсот градусов. Это случилось  неожиданно,  скач-
ком, на глубине пяти километров от поверхности. Смена рабочих и два  ги-
перболоида погибли на дне шахты.
   Гарин был недоволен. Опускание и клепка цилиндров  тормозили  работу.
Теперь, когда стены шахты были раскалены, их охлаждали сжатым  воздухом,
и они, застывая, сами образовывали мощную броню. Их распирали по  диаго-
налям решетчатыми фермами.
   Диаметр шахты был невелик - двадцать метров. Внутренность  ее  предс-
тавляла сложную систему воздуходувных и отводных труб,  креплений,  сети
проводов, дюралюминиевых колодцев, внутри которых двигались черпаки эле-
ваторов, шкивов, площадок для элеваторной передачи и площадок, где стоя-
ли машины жидкого воздуха и гиперболоиды.
   Все приводилось в движение электричеством: подъемные лифты,  элевато-
ры, машины. С боков шахты пробивались пещеры для склада машин  и  отдыха
рабочих. Чтобы разгрузить главную шахту, Гарин повел параллельно ей вто-
рую в шесть метров диаметром, - она соединяла пещеры электрическими лиф-
тами, двигающимися со скоростью пневматического ядра.
   Важнейшая часть работ - бурение - происходила согласованным действием
лучей гиперболоидов, охлаждения жидким воздухом  и  отчерпывания  породы
элеваторами. Двенадцать гиперболоидов особого устройства, берущих  энер-
гию от вольтовых дуг с углями из шамонита, пронизывали и расплавляли по-
роду, струи жидкого воздуха мгновенно охлаждали ее, и она, распадаясь на
мельчайшие частицы, попадала в черпаки элеваторов.  Продукты  горения  и
пары уносились вентиляторами.
   Дворец с северо-восточной части Золотого острова был построен по фан-
тастическим планам мадам Ламоль.
   Это было огромное сооружение из стекла, стали, темно-красного камня и
мрамора. В нем помещалось пятьсот зал и комнат. Главный  фасад  с  двумя
широкими мраморными лестницами вырастал из  моря.  Волны  разбивались  о
ступени и цоколи по сторонам лестниц, где вместо обычных статуй или  ваз
стояли четыре бронзовые решетчатые башенки, поддерживающие золоченые ша-
ры, - в них находились заряженные гиперболоиды, угрожающие  подступам  с
океана.
   Лестницы поднимались до открытой террасы, - с нее два глубоких входа,
укрепленных квадратными колоннами, вели внутрь дома. Весь  каменный  фа-
сад, слегка наклоненный, как на египетских постройках, скупо украшенный,
с высокими, узкими окнами и плоской крышей, казался суровым  и  мрачным.
Зато фасады, выходившие во внутренний двор,  в  цветники  ползучих  роз,
вербены, орхидей, цветущей сирени, миндаля  и  лилиевых  деревьев,  были
построены пышно, даже кокетливо.
   Двое бронзовых ворот вели внутрь острова. Это был дом-крепость. Сбоку
его на скале возвышалась на сто пятьдесят метров решетчатая башня,  сое-
диненная подземным ходом со спальней Гарина. На верхней площадке ее сто-
яли мощные гиперболоиды. Бронированный лифт взлетал к  ним  от  земли  в
несколько секунд. Всем, даже мадам Ламоль, было  запрещено  под  страхом
смерти подходить к основанию башни. Это был первый закон Золотого остро-
ва.
   В левом крыле дома помещались комнаты мадам Ламоль, в правом - Гарина
и Роллинга. Больше здесь никто не жил. Дом предназначался для того  вре-
мени, когда величайшим счастьем для смертного будет получить приглашение
на Золотой остров и увидеть ослепительное лицо властительницы мира.
   Мадам Ламоль готовилась к этой роли. Дела у нее было по горло. Созда-
вался этикет утреннего вставания, выходов, малых и больших приемов, обе-
дов, ужинов, маскарадов и развлечений. Широко развернулся  ее  актерский
темперамент. Она любила повторять, что рождена для мировой сцены. Храни-
телем этикета был намечен  знаменитый  балетный  постановщик  -  русский
эмигрант. С ним заключили контракт в Европе, пожаловали золотой, с брил-
лиантами на белой ленте, орден "Божественной Зои" и  возвели  в  древне-
русское звание постельничего.
   Кроме этих внутренних - дворцовых - законов, ею создавались, совмест-
но с Гариным, "Заповеди Золотого века" - законы  будущего  человечества.
Но это были скорее общие  проекты  и  основные  идеи,  подлежащие  впос-
ледствии обработке юристов. Гарин был бешено  занят,  -  ей  приходилось
выкраивать время. День и ночь в ее кабинете дежурили две стенографистки.
   Гарин приходил прямо из шахты, измученный, грязный, пропахший  землей
и машинным маслом. Он торопливо ел, валился с ногами на атласный диван и
закутывался дымом трубки (он был объявлен выше этикета, его  привычки  -
священны и вне подражания). Зоя  ходила  по  ковру,  перебирая  в  худых
пальцах огромные жемчужины ожерелья, и вызывала Гарина  на  беседу.  Ему
нужно было несколько минут мертвого покоя, чтобы мозг снова  мог  начать
лихорадочную работу. В своих планах он не был ни зол, ни добр,  ни  жес-
ток, ни милосерд. Его забавляло только остроумие в  разрешении  вопроса.
Эта "прохладность" возмущала Зою. Большие ее глаза темнели,  по  нервной
спине  пробегала  дрожь,  низким,  ненавидящим  голосом   она   говорила
(по-русски, чтобы не поняли стенографистки):
   - Вы фат. Вы страшный человек, Гарин. Я  понимаю,  как  можно  хотеть
содрать с вас с живого кожу, - посмотреть, как вы в первый раз  в  жизни
станете мучиться. Неужели вы никого не ненавидите, никого не любите?
   - Кроме вас, - скаля зубы, отвечал Гарин, - но  ваша  головка  набита
сумасшедшим вздором... А у меня считаны секунды. Я подожду,  когда  ваше
честолюбие насытится до отвала. Но вы все же правы в одном, любовь  моя:
я слишком академичен. Идеи, не насыщенные влагой жизни,  рассеиваются  в
пространстве. Влага жизни - это страсть. У вас ее переизбыток.
   Он покосился на Зою, - она стояла перед ним бледная, неподвижная.
   - Страсть и кровь. Старый рецепт. Только зачем же именно с меня драть
кожу? Можно с кого-нибудь другого. А вам, видимо, очень нужно  для  здо-
ровья омочить платочек в этой жидкости.
   - Я многого не могу простить людям.
   - Например, коротеньких молодчиков с волосаты ми пальцами?
   - Да. Зачем вы вспоминаете об этом?
   - Не можете простить самой себе... За пятьсот франков небось вызывали
вас по телефону. Было. Чулочки  шелковые  штопали  поспешно,  откусывали
нитки вот этими божественными зубками, когда торопились  в  ресторан.  А
бессонные ночки, когда в сумочке - два су, и ужас, что будет  завтра,  и
ужас - пасть еще ниже... А собачий нос Роллинга - чего-нибудь да стоит.
   С длинной усмешкой глядя ему в глаза, Зоя сказала:
   - Этого разговора я тоже не забуду до смерти...
   - Боже мой, только что вы меня упрекали в академичности...
   - Будет моя власть, повешу вас на башне гиперболоида...
   Гарин быстро поднялся, схватил Зою за локти, силой привлек к себе  на
колени и целовал ее закинутое лицо, стиснутые губы. Обе  стенографистки,
светловолосые, завитые, равнодушные, как куклы, отвернулись.
   - Глупая, смешная  женщина,  пойми,  -  такой  только  тебя  люблю...
Единственное существо на земле... Если бы ты двадцать раз не умирала  во
вшивых вагонах, если бы тебя не покупали как девку, - разве бы  ты  пос-
тигла всю остроту дерзости человеческой... Разве бы ты ходила по  коврам
такой повелительницей... Разве бы я положил к твоим ногам самого себя...
   Зоя молча освободилась, движением плеч оправила платье, отошла на се-
редину комнаты и оттуда все еще дико глядела на Гарина. Он сказал:
   - Итак, на чем же мы остановились?
   Стенографистки записывали мысли. За ночь отпечатывали их  и  подавали
поутру в постель мадам Ламоль.
   Для экспертизы по некоторым вопросам приглашали Роллинга.  Он  жил  в
великолепных, не совсем еще законченных  апартаментах.  Выходил  из  них
только к столу. Его воля и гордость были сломлены. Он сильно сдал за эти
полгода. Гарина он боялся. С Зоей избегал оставаться с  глазу  на  глаз.
Никто не знал (и не интересовался), что он делает целыми днями. Книг  он
отроду не читал. Записок, кажется, не вел. Говорили,  что  будто  бы  он
пристрастился коллекционировать курительные трубки. Однажды вечером  Зоя
видела из окна, как на предпоследней ступени мраморной лестницы  у  воды
сидел Роллинг и, пригорюнясь, глядел на океан, откуда сто миллионов  лет
тому назад вышел его предок в виде человекообразной  ящерицы.  Это  было
все, что осталось от великого химического короля.
   Ни потеря трехсот миллионов долларов, ни плен на Золотом острове,  ни
даже измена Зои не сломили бы его. Двадцать пять лет тому назад он  тор-
говал ваксой на улице. Он умел, он любил бороться. Сколько приложено бы-
ло усилий, таланта и воли, чтобы заставить людей платить ему,  Роллингу,
золотые кружочки. Европейская война, разорение Европы - вот  какие  силы
были подняты для того, чтобы золото потекло в кассы "Анилин Роллинг".
   И вдруг это золото, эквивалент силы и счастья, будут черпать из  шах-
ты, как глину, как грязь, элеваторными черпаками в любом количестве. Вот
тут-то подошвы Роллинга повисли в пустоте, он перестал ощущать себя  ца-
рем природы - "гомо сапиенсом". Оставалось  только  -  коллекционировать
трубки.
   Но он все еще, по настоянию Гарина, ежедневно диктовал по радио  свою
волю директорам "Анилин Роллинг". Ответы их были неопределенны. Станови-
лось ясным, что директора не верят в добровольное уединение Роллинга  на
Золотом острове. Его спрашивали:
   "Что предпринять для вашего возвращения на континент?"
   Роллинг отвечал:
   "Курс нервного лечения проходит благоприятно".
   По его приказу были получены еще пять  миллионов  фунтов  стерлингов.
Когда же через две недели он вновь приказал выдать такую же сумму, аген-
ты Гарина, предъявившие чек Роллинга, были арестованы. Это  было  первым
сигналом атаки континента на Золотой остров. Флот из восьми линейных су-
дов, крейсировавший в Тихом океане, близ двадцать второго градуса  южной
широты и сто тридцатого градуса западной долготы, ожидал только  боевого
приказа атаковать остров Негодяев.
   Шесть тысяч рабочих и служащих Золотого острова были набраны со  всех
концов света. Первый помощник Гарина, инженер  Чермак,  носивший  звание
губернатора, разместил рабочую силу  по  национальностям  на  пятнадцати
участках, отгороженных друг от друга колючей проволокой.
   На каждом участке были построены бараки и молельни по  возможности  в
национальном вкусе. Консервы, бисквиты, мармелад,  бочонки  с  капустой,
рисом, маринованными медузами, сельдями, сосисками, и прочее,  и  прочее
заказывались (американским заводам) также с национальными этикетками.
   Два раза в месяц выдавалась прозодежда,  выдержанная  в  национальном
духе, и раз в полгода - праздничные  национальные  костюмы:  славянам  -
поддевки и свитки, китайцам - сырцовые кофты, немцам - сюртуки и цилинд-
ры, итальянцам - шелковое белье и лакированные ботинки, неграм -  набед-
ренники, украшенные крокодильими зубами и бусами, и т.д.
   Чтобы оправдать в глазах населения эти колючие границы, инженер  Чер-
мак организовал штат провокаторов. Их было пятнадцать человек. Они  раз-
дували национальную вражду: в будни умеренно, по  праздникам  вплоть  до
кулачной потасовки.
   Полиция острова из бывших врангелевских офицеров, носивших мундир ор-
дена Зои - белого сукна короткую куртку с золотым шитьем  и  канареечные
штаны в обтяжку, - поддерживала порядок, не допуская  национальности  до
взаимного истребления.
   Рабочие получали огромное в сравнении с континентом  жалование.  Иные
посылали его на родину с ближайшим пароходом, иные сдавали  на  хранение
Расходовать было негде, так как только по праздникам в уединенном ущелье
на юго-восточном берегу острова бывали открыты кабаки и  Луна-парк.  Там
же функционировали пятнадцать домов терпимости, выдержанные также в  на-
циональном вкусе.
   Рабочим было известно, для какой цели пробивается в глубь  земли  ги-
гантская шахта. Гарин объявил всем, что при расчете он разрешит  каждому
взять с собой столько золота, сколько можно унести на спине. И  не  было
человека на острове, кто бы без волнения не смотрел на  стальные  ленты,
уносящие породу из земных недр в океан, кого бы  не  опьянял  желтоватый
дымок над жерлом шахты.
   - Господа, наступил наиболее тревожный момент в нашей работе. Я  ждал
его и приготовился, но это, разумеется, не уменьшает опасности. Мы  бло-
кированы. Только что получено радио: два наших корабля, груженные фигур-
ным железом для крепления шахты, консервами и мороженой бараниной,  зах-
вачены американским крейсером и объявлены призом. Это значит - война на-
чалась. С часу на час нужно ждать ее официального  объявления.  Одна  из
ближайших моих целей - война. Но она начинается раньше, чем мне нужно На
континенте слишком нервничают. Я предвижу их план: они боятся  нас,  они
будут стараться уморить нас голодом. Справка: продовольствия на  острове
хватит на две недели, не считая живого скота. В эти четырнадцать дней мы
должны будем прорвать блокаду и подвезти консервы.  Задача  трудная,  но
выполнимая. Кроме того, мои агенты, предъявившие чеки Роллинга,  аресто-
ваны. Денег у нас в кассе нет. Триста пятьдесят миллионов  долларов  из-
расходованы до последнего цента. Через неделю мы  должны  платить  жало-
ванье, и, если расплатимся чеками, рабочие взбунтуются и  остановят  ги-
перболоид. Стало быть,  в  продолжение  семи  дней  мы  обязаны  достать
деньги.
   Заседание происходило в сумерки в еще не оконченном кабинете  Гарина.
Присутствовали Чермак, инженер Шефер, Зоя, Шельга и Роллинг. Гарин,  как
всегда в минуты опасности и умственного напряжения, разговаривал, с  ус-
мешечкой покачиваясь на каблуках, засунув руки в карманы. Зоя  председа-
тельствовала, держа в руке молоточек. Чермак, маленький, нервный, с вос-
паленными глазами, покашляв, сказал:
   - Второй закон Золотого острова гласит: никто не должен пытаться про-
никнуть в тайну конструкции гиперболоида. Всякий, прикоснувшийся хотя бы
к верхнему кожуху гиперболоида, подлежит смертной казни.
   - Так, - подтвердил Гарин, - таков закон.
   - Для успешного завершения указанных вами предприятий понадобится, по
крайней мере, одновременная работа трех гиперболоидов: один  для  добычи
денег, другой для прорыва блокады, третий для обороны острова. Вам  при-
дется сделать исключение из закона для двух помощников.
   Наступило молчание. Мужчины следили за дымом сигар. Роллинг  сосредо-
точенно нюхал трубку. Зоя повернула голову к Гарину. Он сказал:
   - Хорошо. (Легкомысленный жест). Опубликуйте. Исключение  из  второго
закона делается для двух людей на острове: для мадам Ламоль и...
   Он весело перегнулся через стол и хлопнул Шельгу по плечу:
   - Ему, Шельге, второму человеку доверяю тайну аппарата...
   - Ошиблись, товарищ, - ответил Шельга, снимая с плеча руку, - отказы-
ваюсь.
   - Основание?
   - Не обязан объяснять. Подумайте, - сами догадаетесь.
   - Я поручаю вам уничтожить американский флот.
   - Дело милое, что и говорить. Не могу.
   - Почему, черт возьми?
   - Как почему?.. Потому что путь скользкий...
   - Смотрите, Шельга...
   - Смотрю...
   У Гарина торчком встала бородка, блеснули зубы. Он сдержался. Спросил
тихо:
   - Вы что-нибудь задумали?
   - Моя линия, Петр Петрович, открытая. Я ничего не скрываю.
   Короткий этот разговор был веден по-русски. Никто, кроме Зои, его  не
понял. Шельга снова принялся чертить завитушки на бумаге. Гарин сказал:
   - Итак, помощником при гиперболоидах назначаю одного человека - мадам
Ламоль. Если вы согласны, сударыня, - "Аризона" стоит под парами, -  ут-
ром вы выходите в океан...
   - Что я должна делать в океане? - спросила Зоя.
   - Грабить все суда, которые попадутся на линиях  Транспасифик.  Через
неделю мы должны заплатить рабочим.
   В двадцать третьем часу с флагманского линейного корабля эскадры  се-
вероамериканского флота было замечено постороннее  тело  над  созвездием
Южного Креста.
   Голубоватые, как хвосты кометы, лучи прожекторов, смахивающие  звезд-
ный небосвод, заметались и уперлись в постороннее тело. Оно засветилось.
Сотни подзорных труб рассмотрели металлическую гондолу, прозрачные круги
винтов и на борту дирижабля буквы П. и Г.
   Защелкали огненные сигналы на судах. С флагманского  корабля  снялись
четыре гидроплана и, рыча, стали круто забирать к звездам. Эскадра, уве-
личивая скорость, шла в кильватерном строе.
   Гул самолетов становился все прозрачнее, все слабее. И вдруг  воздуш-
ный корабль, к которому взвивались они, исчез из поля зрения. Много под-
зорных труб было протерто носовыми платками. Корабль пропал в ночном не-
бе, сколько ни щупали прожекторы.
   Но вот слабо донеслось туканье пулемета:  нащупали.  Туканье  оборва-
лось. В небе, перевертываясь, понеслась отвесно  вниз  блестящая  мушка.
Смотревшие в трубы ахнули, - это падал гидроплан и где-то рухнул в  чер-
ные волны. Что случилось?
   И снова, - так-так-так-так, - застучали в небе  пулеметы,  и  так  же
оборвался их стук, и, один за другим, все три самолета пролетели  сквозь
лучи прожекторов, кубарем, штопорами бухнулись в океан. Заплясали огнен-
ные сигналы с флагманского судна. Замигали до самого горизонта огни: что
случилось?
   Потом все увидели  совсем  близко  бегущее  против  ветра  -  поперек
кильватерной линии - черное рваное облако. Это  снижался  воздушный  ко-
рабль, окутанный дымовой завесой. На флагмане  дали  сигнал:  "Берегись,
газ. Берегись, газ". Рявкнули зенитные орудия. И сейчас же на палубу, на
мостики, на бронебойные башни упали, разорвались газовые бомбы.
   Первым погиб адмирал, двадцативосьмилетний красавец, из  гордости  не
надевший маски, схватился за горло и опрокинулся со вздутым,  посиневшим
лицом. В несколько секунд отравлены были все, кто находился на палубе, -
противогазы оказались малодействительны. Флагманский корабль был  атако-
ван неизвестным газом.
   Командование перешло к вице-адмиралу. Крейсера легли на правый галс и
открыли зенитный огонь. Три залпа потрясли ночь. - Три зарницы,  вырвав-
шись из орудий, окровавили океан. Три роя стальных дьяволов, визжа  сле-
пыми головками, пронеслись черт знает куда и, лопнув,  озарили  звездное
небо.
   Вслед за залпами с крейсеров снялись шесть гидропланов, - все экипажи
в масках. Было очевидно, что первые четыре аппарата погибли, налетев  на
отравленную дымовую завесу воздушного  корабля.  Вопрос  теперь  касался
чести американского флота. На судах погасли огни. Остались только  звез-
ды. В темноте слышно было, как бились волны о стальные борта да  пели  в
вышине самолеты.
   Наконец-то!.. Так-так-так-так - из серебристого тумана Млечного  Пути
долетело таканье пулеметов... Затем - будто  там  откупоривали  бутылки.
Это началась атака гранатами. В  зените  засветилось  бурочерным  светом
клубящееся облачко: из него выскользнула, наклонив тупой  нос,  металли-
ческая сигара. По верхнему гребню ее плясали огненные язычки.  Она  нес-
лась наклонно вниз, оставляя за собой светящийся хвост, и, вся  охвачен-
ная пламенем, упала за горизонтом.
   Через полчаса один из гидропланов донес, что снизился около горевшего
дирижабля и расстрелял из пулемета все, что на нем и около него  остава-
лось живого.
   Победа дорого обошлась американской эскадре: погибли четыре  самолета
со всем экипажем. Отравлено газами насмерть двадцать восемь офицеров,  в
том числе адмирал эскадры, и сто тридцать два матроса. Обиднее всего при
таких потерях было то, что великолепные линейные крейсера с могучей  ар-
тиллерией оказались на положении бескрылых пингвинов: противник  бил  их
сверху каким-то неизвестным газом, как хотел. Необходимо было взять  ре-
ванш, показать действительную мощь морской артиллерии.
   В этом духе контр-адмирал в ту же ночь послал в Вашингтон донесение о
всех происшествиях морского боя. Он настаивал на  бомбардировке  острова
Негодяев.
   Ответ морского министра пришел через сутки: идти к указанному острову
и сровнять его с волнами океана.
   - Ну, что? - вызывающе спросил Гарин, кладя на письменный стол  науш-
ники радиоприемника. (Заседание происходило в том же составе, кроме  ма-
дам Ламоль.) - Ну что, милостивые государи?.. Могу поздравить... Блокады
больше не существует... Американскому флоту отдан приказ о бомбардировке
острова.
   Роллинг сотрясся, поднялся с кресла, трубка  вывалилась  у  него  изо
рта, лиловые губы искривились, точно он хотел и не  мог  произнести  ка-
кое-то слово.
   - Что с вами, старина? - спросил Гарин. - Вас так волнует приближение
родного флота? Не терпится повесить меня на мачте? Или струсили  бомбар-
дировки?.. Глупо вам, разумеется, разлететься на мокрые кусочки от  аме-
риканского снаряда. Или совесть, черт возьми, у вас зашевелилась... Ведь
как-никак воюем на ваши денежки.
   Гарин коротко засмеялся, отвернулся от старика.  Роллинг,  так  и  не
сказав ничего, опустился на место, прикрыл землистое лицо дрожащими  ру-
ками.
   - Нет, господа... Без риска можно наживать только три цента  на  дол-
лар. Мы идем сейчас на огромный риск. Наш разведочный дирижабль  отлично
выполнил задачу... Прошу почтить вставанием двенадцать погибших,  в  том
числе командира дирижабля Александра Ивановича Волшина. Дирижабль  успел
протелефонировать подробно состав эскадры. Восемь линейных крейсеров но-
вейшего типа, вооруженных четырьмя броневыми башнями, по  три  орудия  в
каждой. После боя у них должно остаться не менее двенадцати гидропланов.
Кроме того, легкие крейсера, эсминцы и  подводные  лодки.  Если  считать
удар каждого снаряда в семьдесят пять миллионов килограммов живой  силы,
залп всей эскадры по острову, в круглых цифрах,  будет  равен  миллиарду
килограммов живой силы.
   - Тем лучше, тем лучше, - прошептал наконец Роллинг.
   - Перестаньте хныкать, дедуля, стыдно... Я и  забыл,  господа,  -  мы
должны поблагодарить мистера Роллинга за любезно предоставленное нам но-
вейшее и пока еще секретнейшее изобретение: газ, под  названием  "Черный
крест". Посредством его наши пилоты опрокинули в воду четыре  гидроплана
и вывели из строя флагманский корабль...
   - Нет, я не предоставлял вам любезно "Черный крест", мистер Гарин!  -
хрипло крикнул Роллинг. - Под дулом револьвера вы у меня вырвали  прика-
зание послать на остров баллоны с "Черным крестом".
   Он задохнулся и, шатаясь, вышел. Гарин  стал  развивать  план  защиты
острова. Нападения эскадры нужно было ожидать на третьи сутки.
   "Аризона" подняла пиратский флаг.
   Это совсем не означало, что на ней взвилось черное с черепом и берцо-
выми костями  романтическое  знамя  морских  разбойников.  Теперь  разве
только на бутылочках с сулемой изображались подобные ужасы.
   Флага, собственно, на "Аризоне" не было поднято никакого. Две  решет-
чатые башни с гиперболоидами слишком отличали ее профиль от  всех  судов
на свете. Командовал судном Янсен, подчиненный мадам Ламоль.
   Великолепное помещение Зои - спальня, ванная, туалетная, салон -  за-
перто было на ключ. Зоя помещалась наверху, в капитанской рубке,  вместе
с Янсеном. Прежняя роскошь - синие шелковые тенты, ковры, подушки, крес-
ла - все было убрано. Команда, взятая  еще  в  Марселе,  была  вооружена
кольтами и короткими винтовками. Команде объявлена цель выхода в море  и
призы с каждого захваченного судна.
   Все свободное помещение на яхте было заполнено бидонами с бензином  и
пресной водой. При боковом ветре, под всеми парусами, с полной нагрузкой
изумительных моторов рольс-ройс, "Аризона" летела, как  альбатрос,  -  с
гребня на гребень по взволнованному океану.
   - Ветер подходит к семи баллам, капитан.
   - Убрать марселя.
   - Есть, капитан.
   - Сменять каждый час вахты. Дозорного в бочку на грот.
   - Есть, капитан.
   - Будут замечены огни, - немедленно будить меня.
   Янсен прищурился на непроглядную пустыню океана. Луна еще не  всходи-
ла. Звезды были затянуты пеленой. За все эти пять суток  пути  на  севе-
ро-запад у него не проходило ощущение восторженной легкой дрожи во  всем
теле. Что ж - пиратством жили прадеды. Он кивком простился с  помощником
и вошел в каюту.
   Когда он вошел, мускулы его тела испытали знакомое сотрясение,  обес-
силивающую отраву. Он неподвижно стоял под матовым полушарием потолочной
лампы. Низкая комфортабельная, отделанная кожей и  лакированным  деревом
капитанская каюта - строгое жилище одинокого моряка - была насыщена при-
сутствием молодой женщины.
   Прежде всего здесь пахло духами. Тысяча дьяволов...  Предводительница
пиратов душилась так, что у мертвого бы заходила  селезенка.  На  спинку
стула небрежно кинула фланелевую юбку и золотистый свитер. На пол, прямо
на коврик, сброшены чулки вместе с подвязками, - один  чулок  как  будто
еще хранил форму ноги.
   Мадам Ламоль спала на его койке. (Янсен все эти пять дней, не  разде-
ваясь, ложился на кожаный диванчик.) Она лежала на боку.  Губы  ее  были
приоткрыты. Лицо, осмугленное морским ветром, казалось спокойным, невин-
ным. Голая рука закинута за голову. Пиратка!
   Тяжелым испытанием было для Янсена это воинственное решение мадам Ла-
моль поселиться вместе с ним в капитанской каюте. С боевой точки  зрения
- правильно. Шли на разбой, быть может, - на смерть. Во  всяком  случае,
если бы их поймали, обоих повесили бы рядом на мачте. Это его не  смуща-
ло, это его даже вдохновляло. Он был подданным  мадам  Ламоль,  королевы
Золотого острова. Он любил ее.
   Сколько там ни объясняй, любовь - темная  история.  Янсен  видывал  и
девчонок из портовых кабаков, и великолепных леди на пароходах, от скуки
и любопытства падавших в его морские объятия. Иных он забыл, как  пустую
страницу пустой книжонки, иных приятно было вспоминать в часы  спокойной
вахты, похаживая на мостике под теплыми звездами.
   Так и в Неаполе, когда Янсен дожидался в курительной звонка мадам Ла-
моль, было еще что-то похожее на его  прежние  похождения.  Но  то,  что
должно было случиться тогда - после ужина и танцев, не случилось. Прошло
полгода, и Янсену теперь дико было даже вспоминать, - неужели  вот  этой
рукой он когда-то в здравой памяти держал спину танцующей мадам  Ламоль?
Неужели какие-то несколько минут, половина выкуренной папиросы, отделяли
его от немыслимого счастья. Теперь, услышав с другого конца яхты ее  го-
лос, он медленно вздрагивал, точно в нем разражалась тихая гроза.  Когда
он видел на палубе в плетеном кресле королеву Золотого острова, с глаза-
ми, блуждающими по краю неба и воды, у него где-то - за границей  разум-
ного - все пело и тосковало от преданности, от влюбленности.
   Может быть, причиной всему были викинги, морские  разбойники,  предки
Янсена, - те, которые плавали далеко от родной земли по морям в  красных
ладьях с поднятой кормой и носом в виде петушиного гребня, с повешенными
по бортам щитами, с прямым парусом на ясеневой мачте. У такой мачты  Ян-
сен-пращур и пел о синих волнах, о грозовых тучах, о светловолосой деве,
о той далекой, что ждет у берега моря и глядит вдаль, - проходят годы, и
глаза ее как синее море, как грозовые тучи. Вот из какой давности  нале-
тала мечтательность на бедного Янсена.
   Стоя в каюте, пахнущей кожей и духами, он  с  отчаянием  и  восторгом
глядел на милое лицо, на свою любовь. Он боялся, что она проснется. Нес-
лышно подошел к дивану, лег. Закрыл глаза. Шумели волны за бортом. Шумел
океан. Пращур пел древнюю песню о прекрасной деве. Янсен закинул руки за
голову, и сон и счастье прикрыли его.
   - Капитан!.. (Стук в дверь.) Капитан!
   - Янсен! - встревоженный голос мадам Ламоль иглой прошел через  мозг.
Капитан Янсен вскочил, - вынырнул с одичавшими  глазами  из  сновидений.
Мадам Ламоль торопливо натягивала чулки. Рубашка ее  спустилась,  оголив
плечо.
   - Тревога, - сказала мадам Ламоль, - а вы спите...
   В дверь опять стукнули, и - голос помощника:
   - Капитан, огни с левого борта.
   Янсен растворил дверь. Сырой ветер рванулся ему в легкие.  Он  закаш-
лялся, вышел на мостик. Ночь была непроглядная. С левого  борта,  вдали,
над волнами покачивались два огня.
   Не сводя глаз с огней, Янсен пошарил на груди свисток. Свистнул.  От-
ветили боцмана. Янсен скомандовал отчетливо:
   - Аврал! Свистать всех наверх! Убрать паруса!
   Раздались свистки, крики команды. С бака, с юта  повысыпали  матросы.
Они, как кошки, полезли на мачты, закачались на реях. Заскрипели  блоки.
Задрав голову, боцман проклял все святое, что есть на свете. Паруса упа-
ли. Янсен командовал:
   - Право руля! Вперед - полный! Гаси огни!
   Идя теперь на одних моторах, "Аризона" сделала крутой поворот. С пра-
вого борта взвился гребень волны и покатился по палубе. Огни погасли.  В
полной темноте корпус яхты задрожал, развивая предельную скорость.
   Замеченные огни быстро вырастали из-за горизонта. Скоро темным  очер-
танием показалось сильно дымившее судно - двухтрубный пакетбот.
   Мадам Ламоль вышла на капитанский мостик. На голову она надвинула вя-
заный колпачок с помпончиком, на шее - мохнатый шарф, вьющийся  за  спи-
ной. Янсен подал ей бинокль. Она поднесла  его  к  глазам,  но  так  как
сильно качало, пришлось положить руку с биноклем  на  плечо  Янсену.  Он
слушал, как бьется ее сердце под теплым свитером.
   - Нападем! - сказала она и близко, твердо посмотрела ему в глаза.
   Метрах в пятистах "Аризона" была замечена  с  пакетбота.  На  нем  со
штурвального мостика замахали фонарем, затем низко завыла сирена.  "Ари-
зона" без огней, не отвечая на сигналы, мчалась под прямым углом к осве-
щенному кораблю. Он замедлил ход, начал поворачивать, стараясь  избежать
столкновения...
   Вот как описывал неделю спустя корреспондент  "Нью-Йорк-Геральд"  это
неслыханное дело:
   "... Было без четверти пять, когда нас разбудил тревожный рев сирены.
Пассажиры высыпали на палубу. После света кают ночь казалась похожей  на
чернила. Мы заметили тревогу на капитанском мостике и шарили биноклями в
темноте. Никто толком не знал, что случилось. Наше судно замедлило  ход.
И вдруг мы увидели это... на нас мчался какой-то невиданный корабль. Уз-
кий и длинный, с тремя высокими мачтами, похожий очертаниями на  быстро-
ходный клипер, на корме и носу его возвышались странные решетчатые  баш-
ни. Кто-то в шутку крикнул, что это - "Летучий голландец"...  На  минуту
всех охватила паника. В ста метрах от нас таинственный  корабль  остано-
вился, и резкий голос оттуда прокричал в мегафон по-английски:
   "Остановить машины. Погасить топки".
   Наш капитан ответил:
   "Раньше чем исполнить приказание, нужно знать, кто приказывает".
   С корабля крикнули:
   "Приказывает королева Золотого острова".
   Мы были ошеломлены, - что это - шутка? Новая наглость Пьера Гарри?
   Капитан ответил:
   "Предлагаю королеве свободную каюту и сытный завтрак, если она голод-
на".
   Это были слова из фокстрота "Бедный Гарри". На палубе раздался  друж-
ный хохот. И сейчас же на таинственном корабле, на носовой  башне,  поя-
вился луч. Он был тонок, как вязальная игла, ослепительно белый,  и  шел
из купола башни, не расширяясь. Никому в ту минуту не приходило в  голо-
ву, что перед нами самое страшное оружие, когда-либо выдуманное  челове-
чеством. Мы были весело настроены.
   Луч описал петлю в воздухе и упал на носовую часть нашего  пакетбота.
Послышалось ужасающее шипение, вспыхнуло зеленоватое  пламя  разрезаемой
стали. Дико закричал матрос, стоявший на юте.  Носовая  надводная  часть
пакетбота обрушилась в море. Луч поднялся, задрожал в  вышине  и,  снова
опустившись, прошел параллельно над нами. С грохотом на  палубу  повали-
лись верхушки обеих мачт. В панике пассажиры кинулись к трапам.  Капитан
был ранен обломком.
   Остальное известно. Пираты подъехали на шлюпке, вооруженные короткими
карабинами, поднялись на борт пакетбота и потребовали денег.  Они  взяли
десять миллионов долларов, - все, что находилось в почтовых переводах  и
в карманах у пассажиров.
   Когда шлюпка с награбленным вернулась к пиратскому  кораблю,  на  нем
ярко осветилась палуба. Мы видели, как с решетчатой башни спустилась вы-
сокая худощавая женщина в вязаном колпачке, стремительно взошла на капи-
танский мостик и приложила ко рту  мегафон.  Откинувшись,  она  крикнула
нам:
   "Можете свободно продолжать путь".
   Пиратский корабль сделал поворот и с необычайной быстротой скрылся за
горизонтом".
   События последних дней - нападение на американскую эскадру  дирижабля
"П. Г." и приказ по флоту о бомбардировке - взбудоражили  все  население
Золотого острова.
   В контору посыпались заявления о  расчете.  Из  сберегательной  кассы
брали вклады. Рабочие совещались за проволоками, не обращая внимания  на
желтобелых гвардейцев, с мрачными и решительными лицами шагавших по  по-
лицейским тропинкам. Поселок был похож на потревоженный  улей.  Напрасно
завывали медные трубы и бухали турецкие барабаны в овраге перед  публич-
ными домами. Луна-парк и бары были пусты. Напрасно пятнадцать провокато-
ров прилагали нечеловеческие усилия, чтобы разрядить дурное настроение в
национальную потасовку. Никто никому в эти дни не хотел сворачивать скул
за то только, что он живет за другой проволокой.
   Инженер  Чермак  расклеил  по  острову  правительственное  сообщение.
Объявлялось военное положение, запрещались сборища и митинги, до особого
распоряжения никто не имел права требовать расчета. Население  предосте-
регалось от критики правительства. Работы в  шахте  должны  продолжаться
без перебоя день и ночь. "Тех, кто грудью поддержит в эти дни Гарина,  -
говорилось в сообщении, - тех ожидает сказочное богатство. Малодушных мы
сами вышвырнем с острова. Помните, мы боремся против тех, кто мешает нам
разбогатеть".
   Несмотря на решительный дух этого сообщения, утром, накануне  дня,  в
который ожидалось нападение флота, шахтовые рабочие заявили, что они ос-
тановят гиперболоиды и машины жидкого воздуха, если сегодня  до  полудня
не будет выплачено жалованье (это был день получки) и до полудня  же  не
будет послано американскому правительству  заявление  о  миролюбии  и  о
прекращении всяких военных действий.
   Остановить машины жидкого воздуха - значило взорвать шахту, быть  мо-
жет вызвать извержение расплавленной магмы. Угроза была сильна.  Инженер
Чермак сгоряча пригрозил расстрелом. У шахты стали сосредоточиваться бе-
ло-желтые. Тогда сто человек рабочих спустились в шахту, в боковые пеще-
ры и по телефону сообщили в контору:
   "Нам не оставляют иного выхода, кроме смерти, к четырем часам взрыва-
емся вместе с островом".
   Все же это была отсрочка на четыре часа. Инженер Чермак убрал из  ра-
йона шахты гвардию и на мотоциклетке помчался во дворец.  Он  застал  за
беседой Гарина и Шельгу. Обоих - красных и встрепанных.  Гарин  вскочил,
как бешеный, увидев Чермака.
   - У кого вы учились административной глупости?
   - Но...
   - Молчать... Вы отставлены. Отправляйтесь в лабораторию, к черту  или
куда хотите... Вы - осел...
   Гарин распахнул дверь и вытолкнул Чермака. Вернулся к столу, на  углу
которого сидел Шельга с сигарой в зубах.
   - Шельга, настал час, я его предвидел, - один вы можете овладеть дви-
жением, спасти дело... То, что началось на острове, опаснее десяти  аме-
риканских флотов.
   - Н-да, - сказал Шельга, - давно бы пора понять...
   - К черту с вашей политграмотой... Я назначаю вас губернатором остро-
ва с чрезвычайными полномочиями... Попробуйте  отказаться,  -  торопливо
забирая на самые верхи, закричал Гарин, кинулся  к  столу,  вытащил  ре-
вольвер. - Коротко: если нет - я стреляю... Да или нет?
   - Нет, - сказал Шельга, косясь на револьвер.
   Гарин выстрелил. Шельга поднес руку, державшую сигару, к виску:
   - Дерьмо собачье, сволочь...
   - Ага, значит, согласны?
   - Положите эту штуку.
   - Хорошо. (Гарин швырнул револьвер в ящик.)
   - Что вам нужно? Чтобы рабочие не взорвали шахты? Ладно. Не  взорвут.
Но - условие...
   - Заранее согласен.
   - Как я был частным лицом на острове, так я и остаюсь. Я вам не слуга
и не наемник. Это первое. Все национальные границы  сегодня  же  уничто-
жить, чтобы ни одной проволоки. Это второе...
   - Согласен.
   - Шайку ваших провокаторов.
   - У меня нет провокаторов, - быстро сказал Гарин.
   - Врете...
   - Ладно, - вру. Что с ними? Утопить?
   - Сегодня же ночью.
   - Сделаю. Считайте их утопленными. (Гарин быстро  помечал  карандашом
на блокноте.)
   - Последнее, - сказал Шельга, - полное невмешательство в мои  отноше-
ния с рабочими.
   - Ой ли? (Шельга сморщился, стал слезать со стола. Гарин схватил  его
за руку.) Согласен. Придет время, - я вам все равно  обломаю  бока.  Что
еще?
   Шельга, сощурясь, раскуривал сигару, так что за дымом не стало  видно
его лукавого обветренного лица с короткими светлыми усиками, с приподня-
тым носом. В это время зазвонил телефон. Гарин взял трубку.
   - Я. Что? Радио?
   Гарин швырнул трубку и надел наушники. Слушал, кусал ноготь. Рот  его
пополз вкось усмешкой.
   - Можете успокоить рабочих. Завтра мы платим.  Мадам  Ламоль  достала
десять миллионов долларов. Сейчас посылаю за деньгами прогулочный  дири-
жабль. "Аризона" всего в четырехстах милях на северо-западе.
   - Ну что же, это упрощает, - сказал Шельга. Засунув руки  в  карманы,
он вышел.
   Повиснув на потолочных ремнях так, чтобы ноги не касались пола,  заж-
мурившись и на секунду задержав дыхание, Шельга рухнул вниз  в  стальной
коробке лифта.
   Охлаждение параллельной шахты было неравномерным, и от пещеры к пеще-
ре приходилось пролетать горячие пояса, - спасала только скорость  паде-
ния.
   На глубине восьми километров, глядя  на  красную  стрелку  указателя,
Шельга включил реостаты и остановил лифт. Это была пещера номер тридцать
семь. В трехстах метрах глубже нее на дне шахты  гудели  гиперболоиды  и
раздавались короткие, непрерывные взрывы раскаленной почвы,  охлаждаемой
сжатым воздухом. Позвякивали, шуршали черпаки элеваторов, уносящие поро-
ду на поверхность земли.
   Пещера номер тридцать семь, как и все  пещеры  сбоку  главной  шахты,
представляла собой внутренность железного клепаного  куба.  За  стенками
его испарялся жидкий воздух, охлаждая гранитную толщу. Пояс кипящей маг-
мы, видимо, был неглубоко,  ближе,  чем  это  предполагалось  по  данным
электромагнитных и сейсмографических разведок. Гранит был накален до пя-
тисот градусов. Остановись хотя бы на несколько минут охлаждающие прибо-
ры жидкого воздуха, все живое мгновенно превратилось бы в пепел.
   Внутри железного куба стояли койки, лавки, ведра с водой. На четырех-
часовой смене рабочие приходили в такое состояние, что их полуживыми ук-
ладывали на койки, прежде чем поднять на поверхность земли.
   Шумели вентиляторы и воздуходувные трубы. Лампочка под  клепаным  по-
толком резко освещала мрачные, нездоровые, отечные  лица  двадцати  пяти
человек. Семьдесят пять рабочих находились в пещерах  выше,  соединенные
телефонами.
   Шельга вышел из лифта. Кое-кто обернулся к нему, но не поздоровались,
- молчали. Очевидно, решение взорвать шахту было твердое.
   - Переводчика. Я буду говорить по-русски, - сказал Шельга,  садясь  к
столу и отодвигая локтем банки с мармеладом, с английской солью, недопи-
тые стаканы вина. (Всем этим правительство острова щедро снабжало шахте-
ров.)
   К столу подошел синевато-бледный, под щетиной бороды, сутулый,  кост-
лявый еврей.
   - Я переводчик.
   Шельга начал говорить:
   - Гарин и его предприятие - не что иное, как крайняя точка капиталис-
тического сознания. Дальше Гарина идти некуда: насильственное  превраще-
ние трудящейся части человечества в животных  путем  мозговой  операции,
отбор избранных - "царей жизни", остановка хода цивилизации. Буржуа пока
еще не понимают Гарина, - да он и сам не торопится,  чтобы  его  поняли.
Его считают бандитом и захватчиком. Но они в конце  концов  поймут,  что
империализм упирается в систему Гарина... Товарищи, мы должны  предупре-
дить самый опасный момент: чтобы Гарин с ними не сговорился.  Тогда  вам
придется туго, товарищи. А вы в этой коробке решили умереть за то, чтобы
Гарин не ссорился с американским правительством. Как же теперь быть, по-
думайте? Одолеет Гарин - плохо, одолеют капиталисты - плохо. Гарин с ни-
ми сговорится - тогда уже хуже некуда. Вы еще не знаете себе цены, това-
рищи, - сила на вашей стороне. И через месяц, когда черпаки погонят  зо-
лото на поверхность земли, это будет на руку не Гарину, а вам, тому  де-
лу, которое мы должны совершить на земле. Если вы мне верите, но как ве-
рите, - до конца, свирепо, - тогда я - ваш вождь... Выбирайте единоглас-
но... А если не верите...
   Шельга приостановился, оглянул угрюмые лица рабочих, устремленные  на
него немигающие глаза, - сильно почесал в затылке...
   - Если не верите, - еще буду разговаривать.
   К столу подошел голый по пояс, весь в саже, плечистый юноша.  Нагнув-
шись, посмотрел на Шельгу синими глазами. Поддернул штаны, повернулся  к
товарищам:
   - Я верю.
   - Верим, - сказали остальные. Через многоверстную  гранитную  толщину
долетело по телефонам: "Верим, верим".
   - Ну, верите, так ладно, - сказал Шельга, - теперь по пунктам: нацио-
нальные границы к вечеру уберут.  Зарплату  получите  завтра.  Гвардейцы
пусть охраняют дворец, - мы без них обойдемся. Пятнадцать душ провокато-
ров утопим, - это я первым условием поставил. Теперь задача - как  можно
скорее пробиться к золоту. Правильно, товарищи?
   Ночью на северо-западе появился блуждающий свет прожекторов. В гавани
тревожно завыли сирены. На рассвете, когда море еще лежало в тени,  поя-
вились первые вестники приближающейся эскадры: высоко над островом  зак-
ружились самолеты, поблескивая в розовой заре.
   Гвардейцы открыли было по ним стрельбу из карабинов, но скоро  перес-
тали. Кучками собирались жители острова. Над шахтой  продолжал  куриться
дымок. Били склянки на судах. На большом транспорте шла разгрузка -  бе-
реговой кран выбрасывал на берег накрест перевязанные тюки.
   Океан был спокоен в туманном мареве. В небе пели воздушные винты.
   Поднялось солнце туманным шаром. И тогда все увидели на горизонте ды-
мы. Они ложились длинной и плоской тучей, тянувшейся на юго-восток.  Это
приближалась смерть.
   На острове все затихло, как будто перестали даже петь  птицы,  приве-
зенные с континента. В одном месте кучка людей побежала к лодкам в гава-
ни, и лодки, нагруженные до бортов, торопливо пошли в открытое море.  Но
лодок было мало, остров - как на ладони, укрыться негде. И жители стояли
в столбняке, молча. Иные ложились лицом в песок.
   Во дворце не было заметно движения. Бронзовые ворота  заперты.  Вдоль
красноватых наклонных стен шагали, с карабинами за спиной,  гвардейцы  в
широкополых высоких шляпах, в белых куртках, расшитых золотом. В стороне
возвышалась прозрачная, как кружево, башня большого гиперболоида. Восхо-
дящая пелена тумана скрывала от глаз ее верхушку. Но мало  кто  надеялся
на эту защиту: буро-черное облако на горизонте было слишком  вещественно
и угрожающе.
   Многие с испугом  обернулись  в  сторону  шахты.  Там  заревел  гудок
третьей смены. Нашли время работать! Будь проклято золото! Затем часы на
крыше замка пробили восемь. И тогда по океану покатился грохот  -  тяже-
лые, возрастающие громовые раскаты. Первый залп эскадры. Секунды  ожида-
ния, казалось, растянулись в пространстве, в звуках налетающих снарядов.
   Когда раздался залп эскадры, Роллинг стоял на террасе, наверху  лест-
ницы, спускающейся к воде. Он вынул изо рта трубку и слушал рев налетаю-
щих снарядов: не менее девяноста стальных дьяволов, начиненных меленитом
и нарывным газом, мчались к острову прямо в мозг Роллингу.  Они  победо-
носно ревели. Сердце, казалось, не выдержит этих звуков.  Роллинг  попя-
тился к двери в гранитной стене. (Он давно  приготовил  себе  убежище  в
подвале на случай бомбардировки.) Снаряды разорвались  в  море,  взлетев
водяными столбами. Громыхнули. Недолет.
   Тогда Роллинг стал смотреть на вершину сквозной башни. Там со вчераш-
него вечера сидел Гарин. Круглый купол на башне вращался, - это было за-
метно по движениям меридиональных щелей. Роллинг надел пенсне и всматри-
вался, задрав голову. Купол вращался очень быстро -  направо  и  налево.
При движении направо видно было, как по меридиональной щели ходит  вверх
и вниз блестящий ствол гиперболоида.
   Самым страшным была та торопливость, с которой Гарин работал  аппара-
том. И - тишина. Ни звука на острове.
   Но вот с океана долетел широкий и глухой звук, будто  в  небе  лопнул
пузырь. Роллинг поправил пенсне на взмокшем носу и глядел теперь в  сто-
рону эскадры. Там расплывались грибами три кучи бело-желтого дыма. Левее
их вспучивались лохматые клубы, озарились кроваво, поднялись,  и  вырос,
расплылся четвертый гриб. Докатился четвертый раскат грома.
   Пенсне все сваливалось с носа Роллинга. Но  он  мужественно  стоял  и
смотрел, как за горизонтом вырастали дымные грибы, как все восемь линей-
ных кораблей американской эскадры взлетели на воздух.
   Снова стало тихо на острове, на море и в небе. В сквозной башне свер-
ху вниз мелькнул лифт. Хлопнули двери в доме, послышалось фальшивое нас-
вистывание фокстрота, на террасу выбежал Гарин. Лицо у него  было  изму-
ченное, измятое, волосы - торчком.
   Не замечая Роллинга, он стал раздеваться. Сошел по лестнице  к  самой
воде, стащил подштанники цвета семги, шелковую рубашку. Глядя  на  море,
где еще таял дым над местом погибшей эскадры, Гарин скреб себя под  мыш-
ками. Он был, как женщина, белый телом, сытенький,  в  его  наготе  было
что-то постыдное и отвратительное.
   Он попробовал ногой воду, присел по-бабьи навстречу волне, поплыл, но
сейчас же вылез и только тогда увидел Роллинга.
   - А, - протянул он, - а вы что,  тоже  купаться  собрались?  Холодно,
черт его дери.
   Он вдруг рассмеялся дребезжащим смешком, захватил одежду и, помахивая
подштанниками и не прикрываясь, во всей срамоте пошел в дом. Такого уни-
жения Роллинг еще не переживал. От ненависти, от  омерзения  сердце  его
оледенело. Он был безоружен, беззащитен. В эту минуту  слабости  он  по-
чувствовал, как на него легло прошлое, - вся  тяжесть  истраченных  сил,
бычьей борьбы за первое место в жизни... И все для того, чтобы мимо него
торжествующе прошествовал этот его победитель - голый бесстыдник.
   Открывая огромные бронзовые двери, Гарин обернулся:
   - Дядя, идем завтракать. Раздавим бутылочку шампанского.
   Самое странное в дальнейшем поведении Роллинга было то, что он покор-
но поплелся завтракать. За столом, кроме них, сидела  только  мадам  Ла-
моль, бледная и молчаливая от пережитого волнения. Когда  она  подносила
ко рту стакан, - стекло дребезжало об ее ровные ослепительные зубы.
   Роллинг, точно боясь потерять равновесие, напряженно  глядел  в  одну
точку - на золотую бутылочную пробку,  сделанную  в  форме  того  самого
проклятого аппарата, которым в несколько минут были уничтожены все преж-
ние понятия Роллинга о мощи и могуществе.
   Гарин, с мокрыми непричесанными волосами, без воротничка, в помятом и
прожженном пиджаке, болтал какой-то вздор, жуя устрицы, -  залпом  выпил
несколько стаканов вина:
   - Вот теперь только понимаю, до чего проголодался.
   - Вы хорошо поработали, мой друг, - тихо сказала Зоя.
   - Да. Признаться, одну минуту было страшновато, когда  горизонт  оку-
тался пушечным дымом... Они меня, все-таки опередили... Черти...  Возьми
они на один кабельтов дальше - от этого дома, чего там - от всего остро-
ва остались бы пух и перья...
   Он выпил еще стакан вина и, хотя сказал, что голоден, локтем  оттолк-
нул ливрейного лакея, поднесшего блюдо.
   - Ну как, дядя? - он неожиданно повернулся к Роллингу и уже без смеха
впился в него глазами - Пора бы  нам  поговорить  серьезно.  Или  будете
ждать еще более потрясающих эффектов?
   Роллинг без стука положил на тарелку вилку и  серебряный  крючок  для
омаров, опустил глаза:
   - Говорите, я вас слушаю.
   - Давно бы так... Я вам уже два раза предлагал сотрудничество.  Наде-
юсь - помните? Впрочем, я вас не виню: вы не  мыслитель,  вы  из  породы
буйволов. Сейчас еще раз предлагаю. Удивляетесь? Объясню. Я -  организа-
тор. Я перестраиваю всю вашу тяжеловесную, набитую  глупейшими  предрас-
судками капиталистическую систему. Понятно? Если я  не  сделаю  этого  -
коммунисты вас съедят с маслицем и еще сплюнут не без удовольствия. Ком-
мунизм - это то единственное в жизни, что я ненавижу... Почему? Он унич-
тожает меня, Петра Гарина, целую вселенную замыслов в моем  мозгу...  Вы
вправе спросить, для чего же мне нужны вы, Роллинг, когда у меня под но-
гами неисчерпаемое золото?
   - Да, спрошу, - хрипло проговорил Роллинг.
   - Дядя, выпейте стакан джину с кайенским перцем, это оживит ваше  во-
ображение. Неужели вы хотя на минуту могли подумать, что я намерен прев-
ратить золото в навоз? Действительно, я устрою несколько горячих  денеч-
ков человечеству. Я подведу людей к самому краю страшной пропасти, когда
они будут держать в руках килограмм золота, стоящий пять центов [9].
   Роллинг вдруг поднял голову, тусклые глаза молодо блеснули, рот разд-
винулся кривой усмешкой...
   - Ага! - каркнул он.
   - То-то - ага. Поняли наконец?.. И тогда, в эти дни величайшей  пани-
ки, мы, то есть я, вы и еще триста таких же буйволов, или мировых  него-
дяев, или финансовых королей, - выбирайте название  по-своему  вкусу,  -
возьмем мир за глотку... Мы покупаем все предприятия,  все  заводы,  все
железные дороги, весь воздушный и морской флот... Все, что нам  нужно  и
что пригодится, - будет наше. Тогда мы взрываем  этот  остров  вместе  с
шахтой и объявляем, что мировой запас золота ограничен, золото  в  наших
руках и золоту возвращено его прежнее значение - быть единой мерой стои-
мости
   Роллинг слушал, откинувшись на спинку стула, рот его с золотыми зуба-
ми раздвинулся, как у акулы, лицо побагровело.
   Так он сидел неподвижно, посверкивая маленькими глазами. Мадам Ламоль
на минуту даже подумала: не хватит ли старика удар.
   - Ага! - снова каркнул он. - Идея смела... Вы можете рассчитывать  на
успех... Но вы не учитываете опасности всяких забастовок, бунтов...
   - Это учитываю в первую голову, - резко сказал Гарин. - Для начала мы
построим громадные концентрационные лагеря. Всех недовольных нашим режи-
мом - за проволоку. Затем - проведем закон о мозговой кастрации...  Так,
дорогой друг, вы избираете меня вождем?.. Ха! (Он неожиданно  подмигнул,
и это было почти страшно.)
   Роллинг опустил лоб, насупился. Его спрашивали, он обязан  был  поду-
мать.
   - Вы принуждаете меня к этому, мистер Гарин?
   - А вы как думали, дядя? На коленях, что ли, прошу?  Принуждаю,  если
вы сами еще не поняли, что уже давно ждете меня как спасителя.
   - Очень хорошо, - сквозь зубы сказал Роллинг и  через  стол  протянул
Гарину лиловую шершавую руку.
   - Очень хорошо, - повторил Гарин. - События развиваются стремительно.
Нужно, чтобы на континенте было подготовлено мнение трехсот королей.  Вы
напишете им  письмо  о  всем  безумии  правительства,  посылающего  флот
расстреливать мой остров. Вы постараетесь приготовить их к "золотой  па-
нике". (Он щелкнул пальцами; подскочил ливрейный  лакей.)  Налей-ка  еще
шампанского. Итак, Роллинг, выпьем за великий исторический  переворот...
Ну что, брат, а Муссолини какой-нибудь - щенок...
   Петр Гарин договорился с мистером Роллингом... История была пришпоре-
на, история понеслась вскачь, звеня золотыми подковами по черепам  дура-
ков.
   Впечатление, произведенное в Америке и Европе  гибелью  тихоокеанской
эскадры, было  потрясающее,  небывалое.  Североамериканские  Соединенные
Штаты получили удар, отдавшийся по всей земле.  Правительства  Германии,
Франции, Англии, Италии неожиданно с  нездоровой  нервностью  воспрянули
духом: показалось, - а вдруг в нынешнем году (а вдруг и совсем) не нужно
будет платить процентов распухшей от золота Америке? "Колосс оказался на
глиняных ногах, - писали в  газетах,  -  не  так-то  просто  завоевывать
мир..."
   Кроме того, сообщения о пиратских похождениях "Аризоны" внесли  пере-
бой в морскую торговлю. Владельцы пароходов  отказывались  от  погрузки,
капитаны боялись идти через океан, страховые общества  подняли  цены,  в
банковских переводах произошел хаос, начались протесты векселей, лопнуло
несколько торговых домов, Япония поспешила просунуть на американские ко-
лониальные рынки свои дешевые и скверные товары.
   Плачевный морской бой обошелся Америке в  большие  деньги.  Пострадал
престиж, или, как его называли, "национальная  гордость".  Промышленники
требовали мобилизации всего морского и воздушного флотов, - войны до по-
бедного конца, чего бы это ни стоило. Американские газеты грозились, что
"не снимут траура" (названия газет были обведены траурной рамкой, -  это
на многих производило впечатление, хотя  типографски  стоило  недорого),
покуда Пьер Гарри не будет привезен в железной клетке в Нью-Йорк и  каз-
нен на электрическом стуле. В города, в обывательскую  толщу,  проникали
жуткие слухи об агентах Гарина, снабженных будто бы карманным инфракрас-
ным лучом. Были случаи избиения неизвестных личностей и мгновенных паник
на улицах, в кино, в  ресторанах.  Вашингтонское  правительство  гремело
словами, но по существу показывало ужасную  растерянность.  Единственное
из всей эскадры судно, миноносец, уцелевший от гибели под Золотым остро-
вом, привез военному министру донесение о бое, -  подробности  настолько
страшные, что их побоялись опубликовать. Семнадцатидюймовые орудия  были
бессильны против световой башни острова Негодяев.
   Все эти неприятности заставили правительство Соединенных Штатов  соз-
вать в Вашингтоне конференцию. Ее лозунгом было: "Все люди суть дети од-
ного бога, подумаем о мирном процветании человечества".
   Когда был опубликован день конференции, редакции газет,  радиостанции
всего мира получили извещение о том, что инженер Гарин лично будет  при-
сутствовать на открытии.
   Гарин, Чермак и инженер Шефер опускались в лифте  в  глубину  главной
шахты. За слюдяными окошками проходили бесконечные ряды труб,  проводов,
креплений, элеваторных колодцев, площадок, железных дверей.
   Миновали восемнадцать поясов земной коры - восемнадцать слоев, по ко-
торым, как по слоям дерева, отмечались эпохи жизни планеты. Органическая
жизнь начиналась с четвертого "от огня" слоя, образованного палеозойским
океаном. Девственные воды его были насыщены неведомой нам жизненной  си-
лой. Они содержали радиоактивные соли и большое количество  углекислоты.
Это была "вода жизни".
   На заре последующей - мезозойской - эры из вод его  вышли  гигантские
чудовища. Миллионы лет они потрясали землю криками  жадности  и  похоти.
Еще выше, в слоях шахты, находили остатки птиц, еще выше  -  млекопитаю-
щих. А там уже близился ледниковый период - суровое снежное утро челове-
чества.
   Лифт опускался через последний, девятнадцатый, слой, произошедший  из
пламени и хаоса извержений. Это была земля архейской эры - сплошной чер-
нобагровый, мелкозернистый гранит.
   Гарин кусал ноготь от нетерпения. Все трое молчали. Было  тяжело  ды-
шать. На спине у каждого висел кислородный аппарат. Слышался рев  гипер-
болоидов и взрывы.
   Лифт вошел в полосу яркого света электрических ламп и остановился над
огромной воронкой, собирающей газы. Гарин и Шефер надели резиновые круг-
лые, как у водолазов, шлемы и проникли через один из  люков  воронки  на
узкую железную лестницу, которая вела отвесно вниз на глубину  пятиэтаж-
ного дома. Они начали спускаться. Лестница окончилась кольцевой  площад-
кой. На ней несколько голых по пояс рабочих, в круглых шлемах, с  кисло-
родными аппаратами за спиной, сидели на корточках над кожухами  гипербо-
лоидов. Глядя вниз, в гудящую пропасть, рабочие контролировали и направ-
ляли лучи.
   Такие же отвесные, с круглыми прутьями-ступенями  лестницы  соединяли
эту площадку с нижним кольцом Там стояли охладители с  жидким  воздухом.
Рабочие одетые с ног до головы в  прорезиненный  войлок,  в  кислородных
шлемах, руководили с нижней площадки охладителями и  черпаками  элевато-
ров. Это было наиболее опасное место работ. Неловкое движение, и человек
попадал под режущий луч гиперболоида. Внизу раскаленная порода  лопалась
и взрывалась в струях жидкого воздуха. Снизу  летели  осколки  породы  и
клубы газов.
   Элеваторы вынимали в час до пятидесяти тонн. Работа шла споро. Вместе
с углублением черпаков опускалась вся система - "железный крот", - пост-
роенная по чертежам Манцева, верхнее кольцо с гиперболоидами  и  наверху
газовая воронка. Крепления шахты начинались уже выше "кротовой" системы.
   Шефер взял с пролетающего черпака горсть серой пыли. Гарин растер  ее
между пальцами. Нетерпеливым движением потребовал карандаш.  Написал  на
коробке от папирос:
   "Тяжелые шлаки. Лава".
   Шефер закивал круглым очкастым шлемом. Осторожно передвигаясь по Краю
кольцевой площадки, они остановились перед приборами, висящими на  моно-
литной стене шахты на стальных тросах и опускающимися по мере  опускания
всей системы "железного крота". Это были барометры, сейсмографы,  компа-
сы, маятники, записывающие величину ускорения  силы  тяжести  на  данной
глубине, электромагнитные измерители.
   Шефер указал на маятник, взял у Гарина коробку от папирос  и  написал
на ней не спеша аккуратным немецким почерком:
   "Ускорение силы тяжести поднялось на девять сотых со вчерашнего утра.
На этой глубине ускорение должно было упасть до 0,98,  вместо  этого  мы
получаем увеличение ускорения на 1,07..."
   "Магниты?" - написал Гарин.
   Шефер ответил:
   "Сегодня с утра магнитные приборы стоят на нуле. Мы  опустились  ниже
магнитного поля".
   Уперев руки в колени, Гарин долго глядел вниз, в суживающийся до едва
видимой точки черный колодец, где ворчал, вгрызаясь все глубже в  землю,
"железный крот". Сегодня с утра шахта начала проходить сквозь Оливиновый
пояс.
   - Ну, как, Иван, здоровьишко?
   Шельга погладил мальчика по голове. Иван сидел  у  него  в  маленьком
прибрежном домике, у окна, глядел на океан. Домик был сложен из прибреж-
ных камней, обмазан светло-желтой глиной. За окном по синему океану  шли
волны, белея пеной, разбивались о рифы, о  прибрежный  песок  уединенной
бухточки, где жил Шельга.
   Ивана привезли полумертвым на воздушном корабле. Шельга отходил его с
большим трудом. Если бы не свой человек на острове, Иван навряд  бы  ос-
тался жить. Весь он был обморожен, застужен, и, ко всему, душа его  была
угнетена: поверил людям, старался из последних сил, а что вышло?
   - Мне теперь, товарищ Шельга, в Советскую Россию въезда нет, засудят.
   - Брось, дурачок. Ты ни в чем не виноват.
   Сидел ли Иван на берегу, на камешке, ловил ли крабов, или  бродил  по
острову среди чудес, кипучей работы, суетливых чужих людей, - глаза  его
с тоской нет-нет да и оборачивались на запад, где садился в океан пышный
шар солнца, где еще дальше солнца лежала советская родина.
   - На дворе ночь, - говорил он тихим голосом, - у нас в  Ленинграде  -
утро. Товарищ Тарашкин чаю с ситником напился, пошел на работу. В  клубе
на Крестовке лодки конопатят, через две недели поднятие флага.
   Когда мальчик поправился, Шельга начал осторожно объяснять ему  поло-
жение вещей и увидел, так же как и Тарашкин в свое время, что Иван  боек
понимать с полуслова и настроен непримиримо, по-советски. Если бы только
не скулил он по Ленинграду - золотой был бы мальчишка.
   - Ну, Иван, - однажды весело сказал Шельга, - ну, Ванюшка, скоро отп-
равлю тебя домой.
   - Спасибо, Василий Витальевич.
   - Только надо будет сначала одну штуку отгвоздить.
   - Готов.
   - Ты лазить ловок?
   - В Сибири, Василий Витальевич, на пятидесятиметровые кедры лазил  за
шишками, влезешь, - земли оттуда не видно.
   - Когда нужно будет, скажу тебе, что делать. Да  зря  не  шатайся  по
острову. Возьми лучше удочку, лови морских ежей.
   Гарин теперь уверенно двигался в своих работах по плану, найденному в
записках и дневниках Манцева.
   Черпаки прошли мощный слой магмы. На дне шахты слышался гул  кипящего
подземного океана. Стены шахты, замороженные в толщину на тридцать  мет-
ров, образовывали несокрушимый цилиндр, - все же  шахта  получала  такие
вздрагивания и колебания, что пришлось бросить все  силы  на  дальнейшее
замораживание. Элеваторы выкидывали теперь на поверхность  кристалличес-
кое железо, никель и оливин.
   Начались странные явления. В море, куда уносилась по стальным  лентам
и понтонам поднятая на поверхность порода, появилось свечение. Оно  уси-
ливалось в продолжение нескольких суток. Наконец  огромные  массы  воды,
камней, песку вместе с частью понтонов взлетели на  воздух.  Взрыв  нас-
только был силен, что ураганом снесло рабочие бараки  и  большая  волна,
хлынув на остров, едва не залила шахты.
   Пришлось перегружать породу прямо на баржи и топить ее далеко в океа-
не, где не прекращались свечение и взрывы. Объяснялось это еще неизвест-
ными явлениями атомного распада элемента М.
   Не менее странное происходило и на дне шахты. Началось  с  того,  что
магнитные приборы, показывавшие еще недавно  нулевые  деления,  внезапно
обнаружили магнитное поле чудовищного напряжения. Стрелки  поднялись  до
отказа. Со дна шахты стал исходить лиловатый дрожащий свет. Самый воздух
как будто перерождался. Азот и кислород воздуха, бомбардируемые мириада-
ми альфа-частиц, распадались на гелий и водород.
   Часть свободного водорода сгорала в лучах гиперболоидов, -  по  шахте
пролетали огненные языки, раздавались точно пистолетные выстрелы. На ра-
бочих загоралась одежда. Шахты потрясали какие-то  приливы  и  отливы  в
океане магмы. Было замечено, что стальные черпаки и железные части  пок-
рываются землистокрасным налетом. В железных частях машин началось  бур-
ное распадение атомов. Многие из рабочих были обожжены невидимыми  луча-
ми. Все же с прежним упорством "железный  крот"  продолжал  прогрызаться
сквозь Оливиновый пояс.
   Гарин почти не выходил из шахты Только теперь он начал  понимать  все
безумие своего предприятия. Никто не мог сказать, на какую глубину зале-
гает слой кипящего подземного океана. Сколько  еще  километров  придется
проходить сквозь расплавленный оливин. Одно только  было  несомненно,  -
приборы указывали на присутствие в центре земли магнитного твердого ядра
чрезвычайно низкой температуры.
   Опасность была, что замороженный цилиндр шахты,  более  плотный,  чем
расплавленная среда вокруг него, оторвется силой земного тяготения и ув-
лечется к центру. Действительно, в стенках шахты начали появляться опас-
ные трещины, через них с шипением пробивались газы.  Пришлось  уменьшить
вдвое диаметр шахты и ставить мощные вертикальные крепления.
   Много времени заняла установка нового, вдвое меньшего диаметром, "же-
лезного крота". Утешительными были только известия  с  "Аризоны".  Ночью
яхта, снова начавшая крейсировать под пиратским флагом, ворвалась в  га-
вань Мельбурна, зажгла склады копры, чтобы известить о своем прибытии, и
потребовала пять миллионов фунтов. (Для острастки был сбит движением лу-
ча бульвар на берегу моря.) В несколько часов город опустел, деньги были
уплачены банками. При выходе из гавани "Аризона" была встречена английс-
ким стационаром, открывшим огонь. Яхта получила сквозную пробоину шести-
дюймовым снарядом выше ватерлинии и, в свою очередь, атаковала и искром-
сала военное судно. Боем командовала мадам Ламоль с верхушки  башни  ги-
перболоида.
   Это сообщение развеселило Гарина. За последнее время на него нападали
мрачные мысли. А вдруг Манцев ошибся в своих расчетах? Так же,  как  год
тому назад в уединенном доме на Петроградской стороне,  утомленный  мозг
его нащупывал возможности спасения, если постигнет неудача с шахтой.
   Двадцать пятого апреля, стоя внутри  кротовой  системы  на  кольцевой
площадке, Гарин наблюдал необычайное явление. Сверху, с воронки, собира-
ющей газы, пошел ртутный дождь. Пришлось прекратить действие гиперболои-
дов. Ослабили замораживание на дне шахты. Черпаки прошли оливин и  брали
теперь чистую ртуть. Следующим номером, восемьдесят первым,  по  таблице
Менделеева, за ртутью следовал металл талий. Золото (по атомному весу  -
197,2 и номеру - 79) лежало выше ртути по таблице.
   То, что произошла катастрофа и золота не  оказалось  при  прохождении
сквозь слои металлов, расположенных по удельному весу,  понимали  только
Гарин и инженер Шефер. Это была катастрофа! Проклятый Манцев ошибся!
   Гарин опустил голову. Он ожидал чего угодно,  но  не  такого  жалкого
конца... Шефер рассеянно протянул перед собой руку, ладонью вверх,  ловя
падающие из-под воронки капельки ртути. Вдруг он схватил Гарина  за  ло-
коть и увлек к отвесной лестнице. Когда они взобрались  наверх,  сели  в
лифт и сняли резиновые шлемы, Шефер затопал тяжелыми башмаками.  Костля-
вое, детски-простоватое лицо его светилось радостью.
   - Это же золото! - крикнул он, хохоча. - Мы просто бараньи  головы...
Золото и ртуть кипят рядом. Что получается?  Ртутное  золото!..  Глядите
же! - Он разжал ладонь, на которой лежали жидкие дробинки. - В ртути зо-
лотистый оттенок. Здесь девяносто процентов червонного золота!
   Золото, как нефть, само шло из земли. Работы по углублению шахты при-
остановились. "Железный крот" был разобран и вынут.  Временные  фермовые
крепления шахты снимались. Вместо них опускали во всю глубину  массивные
стальные цилиндры, в толще которых пролегала система охладительных труб.
   Нужно было только регулировать температуру, чтобы получить выпираемое
снизу раскаленными парами ртутное золото на любой высоте в шахте.  Гарин
вычислил, что после того, как стальные цилиндры будут опущены до  самого
дна, ртутное золото можно заставить подняться на всю  высоту  и  черпать
его прямо с поверхности земли.
   От шахты на северо-восток спешно строился ртутопровод. В левом  крыле
замка, примыкающем к подножию башни большого гиперболоида, ставили  печи
и вмазывали фаянсовые тигли, где должно было выпариваться золото.
   Гарин предполагал довести на первое время суточную  продукцию  золота
до десяти тысяч пудов, то есть до ста миллионов долларов в сутки.
   "Аризоне" был послан приказ вернуться на остров Мадам Ламоль ответила
поздравлением и по радио объявила всем, всем, всем, что  прекращает  пи-
ратские нападения в Тихом океане.
   Незадолго до открытия Вашингтонской конференции в гавань Сан-Францис-
ко вошли пять океанских кораблей. Они мирно подняли голландский  флаг  и
ошвартовались у набережной среди тысячи таких же торговых судов в  широ-
ком и дымном заливе, залитом летним солнцем.
   Капитаны съехали на берег. Все было в порядке  На  кораблях  сушились
матросские подштанники. Мыли палубу. Некоторое  изумление  у  таможенных
чиновников вызвал груз на судах под голландским флагом. Но им объяснили,
что литые, по пяти килограммов, бруски желтого металла не что иное,  как
золото, привезенное для продажи.
   Чиновники посмеялись над такой забавной шуткой.
   - Почем же вы продаете золото? Хе!
   - По себестоимости, - ответили помощники капитанов. (На всех пяти ко-
раблях происходил слово в слово один и тот же разговор.)
   - А именно?
   - По два с половиной доллара за килограмм.
   - Недорого цените ваше золото.
   - Продаем дешево, товару много, - ответили помощники капитанов, поса-
сывая трубки.
   Так чиновники и записали в журналах: "Груз - бруски желтого  металла,
под названием золото". Посмеялись и ушли. А смеяться совсем было нечему.
   Через два дня в Сан-Франциско в утренних газетах, в  отделе  объявле-
ний, на бело-желтых афишах, расклеенных по рекламным столбам,  и  просто
на тротуарах мелом появилось сообщение:
   "Инженер Петр Гарин, считая войну за независимость  Золотого  острова
оконченной и глубоко сожалея о жертвах, понесенных противником, с почте-
нием предлагает жителям Соединенных Штатов, в виде начала мирных  торго-
вых сношений, пять кораблей, груженных червонным золотом.  Пятикилограм-
мовые бруски золота продаются по цене два с половиной доллара за  килог-
рамм. Желающие могут получить их в табачных, москательных, мелочных лав-
ках, в газетных киосках, у чистильщиков сапог и так  далее.  Прошу  убе-
диться в подлинности золота, имеющегося у - меня в неограниченном  коли-
честве. С почтением. Гарин".
   Разумеется, ни  один  человек  не  поверил  этим  дурацким  рекламам.
Большинство контрагентов припрятали золотые слитки. Все же город загово-
рил о Петре Гарине, пирате и легендарном негодяе, снова тревожащем  спо-
койствие честных людей... Вечерние газеты потребовали  линчевания  Пьера
Гарри. В шестом часу вечера праздные толпы устремились в гавань и на ле-
тучих митингах выносили резолюцию - потопить гаринские пароходы и  пове-
сить команды на фонарных столбах. Полисмены едва сдерживали толпы.
   В то же время портовые власти производили расследование.  Все  бумаги
на пяти кораблях оказались в порядке, сами суда не подлежали  секвестру,
так как владельцем их была известная голландская транспортная  компания.
Все же власти требовали запрещения торговли брусками, возбуждающими  на-
селение. Но ни один из чиновников не устоял, когда в  карманы  брюк  ему
опустили по два бруска. На зуб, на цвет, на вес - это было самое настоя-
щее золото, хоть тресни. Вопрос "о торговле оставили открытым,  временно
замяли.
   В тридцать две редакции ежедневных газет какие-то неразговорчивые мо-
ряки втащили по мешку с загадочными брусками. Сказали только:  "В  пода-
рок". Редакторы возмутились. В тридцати двух  редакциях  стоял  страшный
крик... Вызвали ювелиров. Предлагались  кровавые  меры  против  наглости
Пьера Гарри. Но бруски неизвестно куда исчезли из редакций тридцати двух
газет.
   За ночь по городу были разбросаны золотые бруски прямо на  тротуарах.
К девяти часам в парикмахерских и табачных лавках  вывесили  объявление:
"Здесь продается червонное золото по два с половиной доллара за кило".
   Население дрогнуло Хуже всего было то, что никто не понимал, для чего
продают золото по два с половиной доллара за килограмм. Но не  купить  -
значило остаться в дураках. В городе началась давка и безобразие. Много-
тысячная толпа стояла в гавани перед кораблями и кричала: "Бруски, брус-
ки, бруски!.." Золото продавали прямо на сходнях. В этот день  останови-
лись трамваи и подземная дорога. В конторах и казенных учреждениях стоял
хаос: чиновники, вместо того чтобы заниматься делами, бегали по табачным
лавкам, прося продать брусочек. Склады и магазины не торговали,  приказ-
чики разбегались, воры и взломщики хозяйничали по городу.
   Прошел слух, будто золото привезено для продажи в ограниченном  коли-
честве и больше кораблей с брусками не будет.
   На третий день во всех концах Америки началась золотая лихорадка. Ти-
хоокеанские линии железных дорог повезли на запад взволнованных,  недоу-
мевающих, сомневающихся, взбудораженных искателей счастья.  Поезда  бра-
лись с бою. Была величайшая растерянность в этой волне человеческой глу-
пости.
   С опозданием, как всегда это  бывает,  из  Вашингтона  пришло  прави-
тельственное распоряжение: "Заградить полицейскими войсками доступ к су-
дам, груженным так называемым золотом, командиров и команды  арестовать,
суда опечатать". Приказ был исполнен.
   Разъяренные толпы людей, прибывшие за счастьем с других концов  стра-
ны, побросавшие дела, службу, чтобы заполнить раскаленные солнцем  набе-
режные Сан-Франциско, где все съестное было уничтожено, как саранчой,  -
одичавшие люди эти прорвали цепи полисменов, дрались, как  бешеные,  ре-
вольверами, ножами, зубами, побросали большое  количество  полисменов  в
залив, освободили команды гаринских пароходов и  установили  вооруженную
очередь за золотом.
   Пришли еще три парохода с Золотого острова. Они стали выгружать связ-
ки брусков кранами прямо на набережную, валили их в штабеля. В этом  был
какой-то нестерпимый ужас. Люди дрожали, глядя из очередей на сокровища,
сверкающие прямо на мостовой.
   В это время агенты Гарина окончили установку в больших городах  улич-
ных громкоговорителей В субботний день, когда население городов, окончив
службу и работу, наполнило улицы, раздался по всей  Америке  громкий,  с
варварским акцентом, но необычайно уверенный голос:
   "Американцы! С вами говорит инженер Гарин, тот, кто объявлен вне  за-
кона, кем пугают детей. Американцы, я совершил  много  преступлений,  но
все они вели меня к одной цели: счастью человечества. Я присвоил  клочок
земли, ничтожный островок, чтобы на нем довести до конца  грандиозное  и
небывалое предприятие. Я решил проникнуть в недра  земли  к  девственным
залежам золота. На глубине восьми километров шахта вошла в  мощный  слой
кипящего золота. Американцы, каждый торгует тем,  что  у  него  есть.  Я
предлагаю вам свой товар - золото. Я наживаю на  нем  десять  центов  на
доллар, при цене два с половиной доллара за килограмм. Это  скромно.  Но
почему мне запрещают продавать мой товар? Где ваша свобода торговли? Ва-
ше правительство попирает священные основы свободы и прогресса. Я  готов
возместить военные издержки. Я возвращаю государству, компаниям и  част-
ным людям все деньги, которые "Аризона" реквизировала на судах и  банках
в порядке обычаев военного времени. Я прошу только одного  -  дайте  мне
свободу торговать золотом. Ваше правительство запрещает мне это,  накла-
дывает арест на мои корабли. Я отдаюсь под защиту всего населения Соеди-
ненных Штатов".
   Громкоговорители были уничтожены полисменами в  ту  же  ночь.  Прави-
тельство обратилось к благоразумию населения:
   "... Пусть верно то, о чем сообщил пресловутый бандит, выходец из Со-
ветской России, инженер Гарин. Но тем скорее нужно засыпать шахту на Зо-
лотом острове, уничтожить самую возможность иметь  неисчерпаемые  запасы
золота. Что будет с эквивалентом труда, счастья, жизни, если золото нач-
нут копать, как глину? Человечество  неминуемо  вернется  к  первобытным
временам, к меновой торговле, к дикости и хаосу. Погибнет  вся  экономи-
ческая система, умрут промышленность и  торговля.  Людям  незачем  будет
напрягать высшие силы своего духа. Умрут большие города. Зарастут травой
железнодорожные пути. Погаснет свет в кинематографах и луна-парках.  Че-
ловек снова кремневым копьем будет добывать себе пропитание. Инженер Га-
рин - величайший провокатор, слуга дьявола. Его задача -  девальвировать
доллар. Но этого он не добьется..."
   Правительство нарисовало жалкую картину уничтожения золотого  парите-
та. Но благоразумных нашлось мало. Безумие охватило всю страну. По  при-
меру СанФранциско в городах останавливалась жизнь. Поезда и миллионы ав-
томобилей мчались на запад. Чем ближе к Тихому океану, тем дороже стано-
вились продукты питания. Их не на чем было подвозить. Голодные  искатели
счастья разбивали съестные лавки. Фунт ветчины поднялся до ста долларов.
В Сан-Франциско люди умирали на улицах. От голода, жажды, палящего  зноя
сходили с ума.
   На узловых станциях, на путях валялись трупы убитых при штурме  поез-
дов. По дорогам, проселкам, через горы, леса, равнины брели - обратно на
восток - кучки счастливцев, таща на спинах мешки  с  золотыми  брусками.
Отставших убивали местные жители и шайки бандитов.
   Начиналась охота за золотоношами, на них нападали даже с аэропланов.
   Правительство пошло наконец на крайние меры. Палата вотировала  закон
о всеобщей мобилизации возрастов от семнадцати до сорока пяти лет, укло-
няющиеся подлежали военно-полевому суду. В Нью-Йорке в кварталах бедноты
расстреляли несколько сот человек.  На  вокзалах  появились  вооруженные
солдаты. Коекого хватали, стаскивали с площадок вагонов, стреляли в воз-
дух и в людей. Но поезда отходили переполненными. Железные дороги,  при-
надлежавшие частным компаниям, находили более выгодным не обращать  вни-
мания на распоряжение правительства.
   В Сан-Франциско прибыли еще пять пароходов Гарина, и на открытом рей-
де, в виду всего залива, стала на якорь красавица "Аризона - "гроза  мо-
рей". Под защитой ее двух гиперболоидов корабли разгружали золото.
   Вот при каких условиях наступил день открытия Вашингтонской конферен-
ции. Месяц тому назад Америка владела половиной всего золота  на  земном
шаре. Теперь, что ни говори, золотой фонд Америки  расценивался  дешевле
ровно в двести пятьдесят раз. С трудом, с чудовищными  потерями,  пролив
много крови, это еще можно было как-нибудь пережить. Но вдруг  сумасшед-
шему негодяю, Гарину, вздумается продавать золото по доллару  за  килог-
рамм или по десяти центов. Старые сенаторы и члены палаты ходили с белы-
ми от ужаса глазами по кулуарам. Промышленные и финансовые короли разво-
дили руками:
   "Это мировая катастрофа, - хуже, чем столкновение с кометой".
   "Кто такой инженер Гарин? - спрашивали. - Что ему в  сущности  нужно?
Разорить страну? Глупо. Непонятно... Чего он добивается? Хочет быть дик-
татором? Пожалуйста, если ты самый богатый человек  на  свете.  В  конце
концов, нам и самим этот демократический строй надоел хуже  маргарина...
В стране безобразие, разбой, беспорядок, чепуха, - право, уж лучше пусть
правит страной диктатор, вождь с волчьей хваткой".
   Когда стало известно, что на заседании будет  сам  Гарин,  публики  в
конференц-зале набралось столько, что висели на колоннах, на окнах. Поя-
вился президиум. Сели. Молчали. Ждали. Наконец председатель открыл  рот,
и все, кто был в зале, повернулись к высокой белой с золотом двери.  Она
раскрылась. Вошел небольшого роста человек, необычайно бледный, с острой
темной бородкой, с темными глазами, обведенными тенью. Он  был  в  сером
обыкновенном пиджаке, красный галстук - бабочкой, башмаки коричневые, на
толстой подошве, в левой руке новые перчатки.
   Он остановился, глубоко втянул воздух сквозь ноздри.  Коротко  кивнул
головой и уже бойко взошел по ступенькам трибуны. Вытянулся. Бородка его
стала торчком. Отодвинул к краю графин с водой. (Во всей зале было слыш-
но, как булькнула вода, - так было тихо.) Высоким голосом, с  варварским
произношением он сказал:
   - Джентльмены... Я - Гарин... Я принес миру золото...
   Весь зал обрушился аплодисментами. Все, как один человек, поднялись и
одной глоткой крикнули:
   - Да здравствует мистер Гарин!.. Да здравствует диктатор!..
   За окнами миллионная толпа ревела, топая в такт подошвами:
   - Бруски!.. Бруски!.. Бруски!..
   "Аризона" только что вернулась в гавань Золотого острова. Янсен  док-
ладывал мадам Ламоль о положении вещей на континенте.  Зоя  была  еще  в
постели, среди кружевных  подушек  (малый  утренний  прием).  Полутемную
спальню наполнял острый запах цветов, идущий из сада. Над  правой  рукой
ее работала маникюрша. В другой она держала зеркальце  и,  разговаривая,
недовольно посматривала на себя.
   - Но, мой друг, Гарин сходит с ума, - сказала она Янсену, - он  обес-
ценивает золото... Он хочет быть диктатором нищих.
   Янсен  искоса  посматривал  на  великолепие  только  что   отделанной
спальни. Ответил, держа на коленях фуражку:
   - Гарин сказал мне при свидании, чтобы вы не тревожились,  мадам  Ла-
моль. Он ни на шаг не отступает от задуманной программы. Повалив золото,
он выиграл сражение. На будущей неделе  сенат  объявит  его  диктатором.
Тогда он поднимет цену золота.
   - Каким образом? Не понимаю.
   - Издаст закон о запрещении ввоза и продажи золота. Через  месяц  оно
поднимется до прежней цены. Продано не так уж много. Больше было шума.
   - А шахта?
   - Шахта будет уничтожена.
   Мадам Ламоль нахмурилась. Закурила:
   - Ничего не понимаю.
   - Необходимо, чтобы количество золота было ограничено, иначе оно  по-
теряет запах человеческого пота. Разумеется, перед  тем  как  уничтожить
шахту, будет извлечен запас с таким  расчетом,  чтобы  за  Гариным  было
обеспечено свыше пятидесяти процентов мирового количества золота.  Таким
образом, паритет если и упадет, то на несколько центов за доллар.
   - Превосходно... но сколько же они ассигнуют на мой двор, на мои фан-
тазии? Мне нужно ужасно много.
   - Гарин просил вас составить смету. В  порядке  законодательства  вам
будет отпущено столько, сколько вы потребуете...
   - Но разве я знаю, сколько мне нужно?.. Как это все глупо!..  Во-пер-
вых, на месте рабочего поселка, мастерских, складов будут построены  те-
атры, отели, цирки. Это будет город чудес... Мосты, как на старинных ки-
тайских рисунках, соединят остров с мелями и рифами. Там я  построю  ку-
пальни, павильоны для игр, гавани для яхт и воздушных кораблей.  На  юге
острова будет огромное здание, видное за много миль:  "Дом,  где  почиет
гений". Я ограблю все музеи Европы. Я соберу все, что было создано чело-
вечеством. Милый мой, у меня голова трещит от всех этих планов. Я  и  во
сне вижу какие-то мраморные лестницы,  уходящие  к  облакам,  праздники,
карнавалы...
   Янсен вытянулся на золоченом стульчике:
   - Мадам Ламоль...
   - Подождите, - нетерпеливо перебила она, - через три недели сюда при-
езжает мой двор. Весь это сброд нужно кормить, развлекать и приводить  в
порядок. Я хочу пригласить из Европы двух-трех настоящих королей и дюжи-
ну принцев крови. Мы привезем папу из Рима на дирижабле. Я хочу быть по-
мазанной и коронованной по всем правилам, чтобы перестали  сочинять  обо
мне уличные фокстроты...
   - Мадам Ламоль, - сказал Янсен умоляюще, - я не видал вас  целый  ме-
сяц. Покуда вы еще свободны. Пойдемте в море. "Аризона" отделана заново.
Мне хотелось бы снова стоять с вами на мостике под звездами.
   Зоя взглянула на него, лицо ее стало нежным. Усмехаясь, протянула ру-
ку. Он прижался к ней губами и долго оставался склоненным.
   - Не знаю, Янсен, не знаю, - проговорила она,  касаясь  другой  рукой
его затылка, - иногда мне начинает казаться, что счастье - только в  по-
гоне за счастьем... И еще - в воспоминаниях... Но это в минуты  усталос-
ти... Когда-нибудь я вернусь к вам, Янсен... Я знаю, вы будете ждать ме-
ня терпеливо... Вспомните... Средиземное море, лазурный  день,  когда  я
посвятила вас в командоры ордена "Божественной Зои"... (Она засмеялась и
сжала пальцами его затылок.) А если не вернусь, Янсен, то мечта и  тоска
по мне - разве это не счастье? Ах, друг мой, никто не знает, что Золотой
остров - это сон, приснившийся мне однажды в Средиземном море, - я  зад-
ремала на палубе и увидела выходящие из моря лестницы и дворцы, дворцы -
один над другим - уступами, один другого прекраснее... И множество  кра-
сивых людей, моих людей, моих, понимаете. Нет, я не успокоюсь, покуда не
построю приснившийся мне город. Знаю, верный друг  мой,  вы  предлагаете
мне себя, капитанский мостик и морскую пустыню взамен моего сумасшедшего
бреда. Вы не знаете  женщин,  Янсен...  Мы  легкомысленны,  мы  расточи-
тельны... Я вышвырнула, как грязные перчатки, миллиарды Роллинга, потому
что все равно они не спасли бы меня от старости, от увядания... Я  побе-
жала за нищим Гариным. У меня закружилась голова от  сумасшедшей  мечты.
Но любила я его одну только ночь... С той ночи я не могу больше  любить,
как вы этого хотите. Милый, милый Янсен, что же мне делать  с  собой?  Я
должна лететь в эту головокружительную фантазию, покуда  не  остановится
сердце... (Он поднялся со стула, она вдруг ухватилась за  его  руку.)  Я
знаю - один человек на свете любит меня. Вы, вы, Янсен. Разве я могу по-
ручиться, что вдруг не прибегу к вам, скажу: "Янсен, спасите меня от ме-
ня самой..."
   В белом домике на берегу уединенной бухты Золотого острова  всю  ночь
шли горячие споры. Шельга прочел наспех набросанное им воззвание:
   "Трудящиеся всего мира! Вам известны размеры  и  последствия  паники,
охватившей Соединенные Штаты, когда в гавань Сан-Франциско вошли корабли
Гарина, груженные золотом.
   Капитализм зашатался: золото обесценивается, все валюты летят  кувыр-
ком, капиталистам нечем платить своим наемникам -  полиции,  карательным
войскам, провокаторам и продажным народным трибунам. Во весь  рост  под-
нялся призрак пролетарской революции.
   Но инженер Гарин, нанесший такой удар капитализму, меньше  всего  хо-
чет, чтобы последствием его авантюр была революция.
   Гарин идет к власти. Гарин ломает на своем пути сопротивление капита-
листов, еще недостаточно ясно понявших, что Гарин - новое орудие  борьбы
с пролетарской революцией.
   Гарин очень скоро договорится с крупнейшими из капиталистов.
   Они объявят его диктатором и вождем. Он присвоит себе половину  миро-
вого золота и тогда прикажет засыпать шахту на  Золотом  острове,  чтобы
количество золота было ограничено.
   Он вместе с шайкой крупнейших капиталистов ограбит все человечество и
людей превратит в рабов.
   Трудящиеся всего мира! Час решительной борьбы настал. Об этом  объяв-
ляет Революционный комитет Золотого острова. Он объявляет,  что  Золотой
остров вместе с шахтой и всеми гиперболоидами переходит  в  распоряжение
восставших всего мира. Неисчерпаемые запасы золота отныне в руках трудя-
щихся.
   Гарин со своей шайкой будет жестоко защищаться Чем скорее мы перейдем
в наступление, тем вернее наша победа".
   Не все члены Революционного комитета одобрили это воззвание, -  часть
из них колебалась, испуганная смелостью: удастся ли так  быстро  поднять
рабочих? Удастся ли достать оружие? У капиталистов и флот, и могучие ар-
мии, и полиция, вооруженная боевыми газами и пулеметами... Не  лучше  ли
выждать или, уж в крайней мере, начать со всеобщей забастовки?..
   Шельга, сдерживая бешенство, говорил колеблющимся:
   - Революция - это высшая стратегия. А стратегия  -  наука  побеждать.
Побеждает тот, кто берет инициативу в  свои  руки,  кто  смел.  Спокойно
взвешивать вы будете потом, когда после победы вздумаете писать для  бу-
дущих поколений историю нашей победы.
   Поднять восстание нам удастся, если мы напряжем все силы.  Оружие  мы
достанем в бою. Победа обеспечена потому, что победить хочет все  трудя-
щееся человечество, а мы - его передовой отряд. Так говорят  большевики.
А большевики не знают поражений.
   При этих словах рослый парень с голубыми глазами - шахтер,  молчавший
во все время спора, вынул изо рта трубку.
   - Баста! - сказал он густым голосом - Довольно болтовни. За дело, ре-
бята!
   Седой рослый камердинер, в ливрейном фраке и в чулках, беззвучно  во-
шел в опочивальню, поставил чашку шоколаду и бисквиты на ночной столик и
с тихим шелестом раздвинул шторы на окнах. Гарин раскрыл глаза:
   - Папиросу.
   От этой русской привычки - курить натощак - он не мог отделаться, хо-
тя и знал, что американское высшее общество, интересующееся  каждым  его
шагом, движением, словом, видит  в  курении  натощак  некоторый  признак
безнравственности.
   В ежедневных фельетонах вся американская  пресса  совершенно  обелила
прошлое Петра Гарина. Если ему  в  прошлом  приходилось  пить  вино,  то
только по принуждению, а на самом деле он был враг  алкоголя;  отношения
его к мадам Ламоль были чисто братские, основанные на духовном  общении;
оказалось даже, что любимым занятием его и мадам Ламоль  в  часы  отдыха
было чтение вслух любимых глав из Библии; некоторые его резкие  поступки
(история в Вилль Давре, взрыв химических заводов, потопление  американс-
кой эскадры и др.) объяснялись одни - роковой случайностью, другие - не-
осторожным обращением с гиперболоидом, во всяком случае, великий человек
искренне и глубоко в них раскаивается и готовится вступить в лоно  церк-
ви, чтобы окончательно смыть  с  себя  невольные  грехи  (между  протес-
тантской и католической церквами уже началась борьба за  Петра  Гарина),
и, наконец, ему приписывали увлечение с детства, по  крайней  мере,  де-
сятью видами спорта.
   Выкурив толстую папиросу, Гарин покосился  на  шоколад.  Будь  это  в
прежнее время, когда его считали негодяем и разбойником, он  спросил  бы
содовой и коньяку, чтобы хорошенько вздернуть нервы, но  пить  диктатору
полумира с утра коньяк! Такая безнравственность отшатнула бы всю  солид-
ную буржуазию, сплотившуюся, как наполеоновская гвардия, вокруг его тро-
на.
   Морщась, он хлебнул шоколаду.  Камердинер,  с  торжественной  грустью
стоявший у дверей, спросил вполголоса:
   - Господин диктатор разрешит войти личному секретарю?
   Гарин лениво сел на кровати, натянул шелковую пижаму:
   - Просите.
   Вошел секретарь, достойно три раза - у дверей, посреди комнаты и близ
кровати - поклонился диктатору. Пожелал доброго утра. Чуть-чуть покосил-
ся на стул.
   - Садитесь, - сказал Гарин, зевнув так, что щелкнули зубы.
   Личный секретарь сел. Это был одетый во все темное, средних лет кост-
лявый мужчина с морщинистым лбом и провалившимися щеками. Веки его  глаз
были всегда полуопущены. Он считался самым элегантным человеком в  Новом
Свете и, как думал Петр Петрович, был приставлен к нему крупными  финан-
систами в виде шпиона.
   - Что нового? - спросил Гарин. - Как золотой курс?
   - Поднимается.
   - Туговато все-таки.
   Секретарь меланхолично поднял веки:
   - Да, вяло. Все еще вяло.
   - Мерзавцы!
   Гарин сунул босые ноги в парчовые туфли и  зашагал  по  белому  ковру
опочивальни:
   - Мерзавцы, сукины дети, ослы!
   Невольно левая рука его полезла за спину, большим пальцем  правой  он
зацепился за связки пижамовых штанов и так шагал с упавшей на лоб прядью
волос. Видимо, и секретарю эта минута казалась исторической: он вытянул-
ся на стуле, вытянул шею из крахмального воротника, - казалось,  прислу-
шивался к шагам истории.
   - Мерзавцы! - последний раз повторил Гарин.  -  Медленность  поднятия
курса я понимаю как недоверие ко мне. Мне! Вы понимаете? Я издам  декрет
о запрещении вольной продажи золотых брусков под страхом  смертной  каз-
ни... Пишите.
   Он остановился и, строго глядя на пышно-розовый зад  Авроры,  летящей
среди облаков и амуров на потолке, начал диктовать:
   "От сего числа постановлением сената..."
   Покончив с этим делом, он выкурил вторую папиросу.  Бросил  окурок  в
недопитую чашку шоколада. Спросил:
   - Еще что нового? Покушений на мою жизнь не обнаружено?
   Длинными пальцами с длинными отполированными ногтями  секретарь  взял
из портфеля листочек, про себя прочел его, перевернул, опять перевернул:
   - Вчера вечером и сегодня в половине седьмого утра полицией  раскрыты
два новых покушения на вас, сэр.
   - Ага! Очень хорошо. Обнародовать в печати. Кто же это  такие?  Наде-
юсь, толпа сама расправилась с негодяями? Что?
   - Вчера вечером в парке перед дворцом был обнаружен молодой  человек,
с виду рабочий, в карманах его найдены две железные гайки, каждая  весом
в пятьсот граммов. К сожалению,  было  уже  поздно,  парк  малолюден,  и
только нескольким прохожим, узнавшим, что покушаются на жизнь обожаемого
диктатора, удалось ударить несколько раз негодяя. Он задержан.
   - Эти прохожие были все же частные лица или агенты?
   У секретаря затрепетали веки, он чуть-чуть усмехнулся уголком  рта  -
единственной во всей Северной Америке, неподражаемой улыбкой:
   - Разумеется, сэр, это были частные лица, честные торговцы, преданные
вам, сэр.
   - Узнать имена торговцев, - продиктовал Гарин, - в печати выразить им
мою горячую признательность. Покушавшегося судить по всей строгости  за-
конов. После осуждения я его помилую.
   - Второе покушение произошло также в парке, - продолжал секретарь.  -
Была обнаружена дама, смотревшая на окна вашей опочивальни, сэр. При да-
ме найден небольшой револьвер.
   - Молоденькая?
   - Пятидесяти трех лет. Девица.
   - И что же толпа?
   - Толпа ограничилась тем, что сорвала с нее шляпу, изломала зонтик  и
растоптала сумочку. Такой сравнительно слабый энтузиазм объясняется ран-
ним часом утра и жалким видом самой дамы, немедленно упавшей  в  обморок
при виде разъяренной толпы.
   - Выдать старой вороне заграничный паспорт и  немедленно  вывезти  за
пределы Соединенных Штатов. В печати говорить глухо об  этом  инциденте.
Что еще?
   Без пяти девять Гарин взял душ, после чего отдал себя в работу парик-
махеру и его четырем помощникам. Он сел в особое, вроде  зубоврачебного,
кресло, покрытое льняной простыней, перед тройным зеркалом. Одновременно
лицо его было подвергнуто паровой ванне, над ногтями обеих рук запорхали
пилочками, ножичками, замшевыми подушечками две блондинки,  над  ногтями
ног - две искуснейшие мулатки. Волосы на голове  освежены  в  нескольких
туалетных водах и эссенциях, тронуты щипцами и причесаны так, что  стало
незаметно плеши. Брадобрей, получивший титул  баронета  за  удивительное
искусство, побрил Петра Петровича, напудрил и надушил лицо и голову раз-
личными духами: шею - запахом роз, за ушами - шипром,  виски  -  букетом
Вернэ, около губ - веткой яблони (греб эпл), бородку - тончайшими духами
"Сумерки".
   После всех этих манипуляций диктатора можно  было  обернуть  шелковой
бумагой, положить в футляр и послать на выставку. Гарин с трудом  дотер-
пел до конца, он подвергался этим манипуляциям каждое утро, и в  газетах
писали о его "четверти часа после ванны". Делать было нечего.
   Затем он проследовал в гардеробную, где его ожидали два лакея  и  да-
вешний камердинер с носками, рубашками, башмаками и прочим.  На  сегодня
он выбрал коричневый костюм с искоркой.  Сволочи-репортеры  писали,  что
одним из удивительнейших талантов диктатора было уменье выбрать галстук.
Приходилось подчиняться и держать ухо востро. Гарин выбрал галстук расц-
ветки павлиньего пера. Ругаясь вполголоса по-русски, сам завязал его.
   Следуя в столовую, отделанную в средневековом вкусе, Гарин подумал:
   "Так долго не выдержать, вот черт, навязали режим".
   За завтраком (опять-таки ни капли алкоголя) диктатор должен был прос-
матривать корреспонденцию. На севрском подносе лежали сотни  три  писем.
Жуя копченую поджаренную рыбу, безвкусную ветчину и овсяную кашу, варен-
ную на воде без соли (утренняя пища спортсменов и  нравственных  людей),
Гарин брал  наугад  хрустящие  конверты.  Распечатывал  грязной  вилкой,
мельком прочитывал:
   "Мое сердце бьется, от волнения моя рука едва выводит  эти  строки...
Что вы подумаете обо мне? Боже! Я вас люблю. Я полюбила вас с той  мину-
ты, когда увидела в газете (наименование) ваш портрет. Я молода. Я  дочь
достойных родителей. Я полна энтузиазма стать женой и матерью..."
   Обычно прилагалась фотографическая карточка. Все  это  были  любовные
письма со всех концов Америки. От фотографий  (за  месяц  их  накопилось
несколько десятков тысяч) этих мордашек, с пышными  волосами,  невинными
глазами и глупыми носиками становилось ужасно, смертельно скучно. Проде-
лать головокружительный путь от Крестовского острова до  Вашингтона,  от
нетопленной комнаты в уединенном доме на Петроградской, где Гарин  ходил
из угла в угол, сжимая руку и разыскивая  почти  несуществующую  лазейку
спасения (бегство на "Бибигонде"), до золотого председательского  кресла
в сенате, куда он через двадцать минут должен ехать... Ужаснуть мир, ов-
ладеть подземным океаном золота, добиться власти мировой  -  все  только
затем, чтобы попасть в ловушку филистерской скучнейшей жизни.
   - Тьфу ты, черт!
   Гарин швырнул салфетку, забарабанил пальцами. Ничего  не  придумаешь.
Добиваться нечего. Дошел до самого верха.  Диктатор.  Потребовать  разве
императорского титула? Тогда уж совсем замучают. Удрать? Куда? И  зачем?
К Зое? Ах, Зоя! С ней порвалось что-то самое главное, что возникло в сы-
рую, теплую ночь в старенькой гостинице в Вилль Давре. Тогда, под шелест
листьев за окном, среди мучительных ласк, зародилась вся фантастика  га-
ринской авантюры. Тогда был восторг наступающей борьбы. Тогда легко было
сказать, - брошу к твоим ногам мир... И вот Гарин - победитель. Мир -  у
ног. Но Зоя - далекая, чужая, мадам Ламоль, королева Золотого острова. У
кого-то другого кружится голова от  запаха  ее  волос,  от  пристального
взгляда ее холодных, мечтательных глаз. А он,  Гарин,  повелитель  мира,
кушает кашу без соли, рассматривает, зевая, глупые физиономии на карточ-
ках. Фантастический сон, приснившийся в Вилль Давре, отлетел от  него...
Издавай декреты, выламывайся под великого человека,  будь  приличным  во
всех отношениях... Вот черт!.. Хорошо бы потребовать коньяку.
   Он обернулся к лакеям, стоявшим, как чучела в паноптикуме, в  отдале-
нии у дверей. Сейчас же двое выступили вперед, один  склонился  вопроси-
тельно, другой проговорил бесполым голосом:
   - Автомобиль господина диктатора подан.
   В сенат диктатор вошел, нагло ступая каблуками. Сев в золоченое крес-
ло, проговорил металлическим голосом формулу открытия  заседания.  Брови
его были сдвинуты, лицо выражало энергию и решимость. Десятки  аппаратов
сфотографировали и киносняли его в эту минуту. Сотни прекрасных женщин в
ложах для публики отдались ему энтузиастическими взглядами.
   Сенат имел честь поднести ему на сегодня титулы: лорда Нижне-Уэльско-
го, герцога Неаполитанского, графа Шарлеруа, барона Мюльгаузен и соимпе-
ратора Всероссийского. От Североамериканских Соединенных Штатов, где,  к
сожалению, как в стране демократической, титулов не полагалось, поднесли
звание "Бизмен оф готт", что, в переводе на русский язык, значило: "Куп-
чина божьей милостью".
   Гарин благодарил. Он с удовольствием плюнул бы на эти жирные лысины и
уважаемые плеши, сидящие перед ним амфитеатром в двусветном зале. Но  он
понимал, что не плюнет, но сейчас встанет и поблагодарит.
   "Подождите, сволочи, - думал он, стоя (бледный, маленький,  с  острой
бородкой) перед аплодирующим ему амфитеатром, - поднесу я вам  проект  о
чистоте расового отбора и первой тысяче..." Но  и  сам  чувствовал,  что
опутан по рукам и ногам, и в звании лорда, герцога, графа, божьего  куп-
чины он ничего такого решительного не поднесет... А на банкет сейчас по-
едет из зала сената...
   На улице автомобиль диктатора  приветствовали  криками.  Но  присмот-
реться - кричали все какие-то рослые ребята, похожие на переодетых поли-
цейских, - Гарин раскланивался и помахивал рукой, затянутой  в  лимонную
перчатку. Эх, не родись он в России, не переживи он революции, наверное,
переезд по городу среди ликующего народа, выражающего криками "гип, гип"
и бросанием бутоньерок свои верноподданнейшие чувства, доставил  бы  ему
живейшее удовольствие. Но Гарин был отравленным  человеком.  Он  злился:
"Дешевка, дешевка, заткните глотки, скоты, радоваться нечему". Он  вылез
из машины у подъезда городской думы, где десятки  женских  рук  (дочерей
керосиновых, железнодорожных, консервных и прочих королей)  осыпали  его
цветами.
   Взбегая по лестнице, он посылал воздушные поцелуйчики направо и нале-
во. В зале грянула музыка в честь божьего купчины. Он сел, и  сели  все.
Белоснежный стол в виде буквы "П" пестрел цветами, сверкал хрусталем.  У
каждого прибора лежало по одиннадцати серебряных ножей и одиннадцати ви-
лок различных размеров (не считая ложек, ложечек, пинцетов для омаров  и
щипчиков для спаржи). Нужно было не ошибиться, - каким  ножом  и  вилкой
что есть.
   Гарин скрипнул зубами от злости: аристократы, подумаешь, - из двухсот
человек за столом три четверти торговали селедками на  улице,  а  теперь
иначе как при помощи одиннадцати вилок им неприлично  кушать!  Но  глаза
были устремлены на диктатора, и он и на этот раз подчинился общественно-
му давлению - держал себя за столом образцово.
   После черепахового супа начались речи. Гарин выслушивал  их  стоя,  с
бокалом шампанского. "Напьюсь! - зигзагом проносилось в голове.  Напрас-
ная попытка.
   Двум своим соседкам, болтливым красавицам, он  даже  подтвердил,  что
действительно по вечерам читает Библию.
   Между третьим, сладким, и кофе он ответил на речи:
   "Господа, власть, которой вы меня облекли, я принимаю как  перст  бо-
жий, и священный долг моей совести повелевает употребить эту небывалую в
истории власть на расширение наших рынков, на пышный расцвет нашей  про-
мышленности и торговли и на подавление безнравственных попыток  черни  к
ниспровержению существующего строя..." И так далее...
   Речь произвела отрадное впечатление. Правда, по окончании ее диктатор
прибавил, как бы про себя, три каких-то энергичных слова,  но  они  были
сказаны на непонятном, видимо русском, языке и прошли незамеченными. За-
тем Гарин поклонился на три стороны и вышел, сопровождаемый  воем  труб,
грохотом литавр и радостными восклицаниями. Он поехал домой.
   В вестибюле дворца швырнул на пол трость и шляпу (паника среди кинув-
шихся поднимать лакеев), глубоко засунул руки в карманы  штанов  и,  зло
задрав бородку, поднялся по пышному ковру. В кабинете его ожидал  личный
секретарь.
   - В семь часов вечера в клубе "Пасифик" в честь  господина  диктатора
состоится ужин, сопровождаемый симфоническим оркестром.
   - Так, - сказал Гарин. (Опять прибавил три непонятных слова  по-русс-
ки.) - Еще что?
   - В одиннадцать часов сегодня же в белой зале отеля "Индиана"  состо-
ится бал в честь...
   - Телефонируйте туда и туда, что я заболел, объевшись в городской ра-
туше крабами.
   - Осмелюсь выразить опасение, что хлопот будет больше от  мнимой  бо-
лезни: к вам немедленно приедет весь город выражать соболезнование. Кро-
ме того - газетные хроникеры. Они будут пытаться проникнуть  даже  через
каминные трубы...
   - Вы правы. Я еду. - Гарин позвонил. -  Ванну.  Приготовить  вечернее
платье, регалии и ордена. - Некоторое время он ходил, вернее - бегал  по
ковру. - Еще что?
   - В приемной несколько дам ожидают аудиенции.
   - Не принимаю.
   - Они ждут с полудня.
   - Не желаю. Отказать.
   - С ними слишком трудно бороться. Осмелюсь заметить: это дамы высшего
общества. Три знаменитых писательницы, две кинозвезды, одна путешествен-
ница в автомобиле с мировым стажем и одна известная благотворительница.
   - Хорошо... Просите... Все равно какую-нибудь...
   Гарин сел к столу (налево - радиоприемник, направо - телефоны,  прямо
- труба диктофона). Придвинул чистую четвертушку бумаги, обмакнул перо и
вдруг задумался.
   "Зоя, - начал писать он по-русски твердым, крупным почерком,  -  друг
мой, только вы одна в состоянии понять, какого я сыграл дурака..."
   - Тс-с-с, - послышалось у него за спиной.
   Гарин резко всем телом повернулся в кресле. Секретарь уже  ускользнул
в боковую дверь, - посреди кабинета стояла дама  в  светло-зеленом.  Она
слабо вскрикнула, стискивая руки. На лице изобразилось  именно  то,  что
она стоит перед величайшим в истории человеком. Гарин секунду рассматри-
вал ее. Пожал плечами.
   - Раздевайтесь! - резко приказал он и повернулся в кресле,  продолжая
писать.
   Без четверти восемь Гарин поспешно подошел к столу. Он был во  фраке,
со звездами, регалиями и лентой поверх жилета. Раздавались резкие сигна-
лы радиоприемника, всегда настроенного на волну станции Золотого  остро-
ва. Гарин нашел наушники. Голос Зои, явственный,  но  неживой,  точно  с
другой планеты, повторял по-русски:
   - Гарин, мы погибли... Гарин, мы  погибли...  На  острове  восстание.
Большой гиперболоид захвачен. Янсен со мной... Если удастся, - бежим  на
"Аризоне".
   Голос прервался. Гарин стоял у стола,  не  снимая  наушников.  Личный
секретарь, с цилиндром и тростью Гарина, ждал у дверей. И  вот  приемник
снова начал подавать сигналы. Но другой уже голос, мужской резкий, заго-
ворил по-английски:
   "Трудящиеся всего мира. Вам известны размеры  и  последствия  паники,
охватившей Соединенные Штаты..."
   Дослушав до конца воззвание Шельги, Гарин снял наушники. Не спеша,  с
кривой усмешкой закурил сигару. Из ящиков стола вынул пачку  стодолларо-
вых бумажек и никелированный аппарат в виде револьвера с толстым  дулом:
это было его последнее изобретение - карманный гиперболоид. Взмахом бро-
вей подозвал личного секретаря:
   - Распорядитесь немедленно приготовить дорожную машину.
   У секретаря первый раз за все время поднялись веки, рыжие глаза колю-
че взглянули на Гарина:
   - Но, господин диктатор...
   - Молчать! Немедленно передать начальнику войск, губернатору города и
гражданским властям,  что  с  семи  часов  вводится  военное  положение.
Единственная мера пресечения беспорядка в городе - расстрел.
   Секретарь мгновенно исчез за дверью. Гарин подошел к тройному  зерка-
лу. Он был в регалиях и звездах, бледный, похожий на восковую  куклу  из
паноптикума. Он долго глядел на себя, и вдруг один глаз  его  сам  собою
насмешливо подмигнул... "Уноси ноги, Пьер Гарри, уноси ноги поскорее", -
проговорил он самому себе шепотом.
   События на Золотом острове начались к вечеру двадцать третьего  июня.
Весь день бушевал океан. Грозовые тучи ползли с юго-запада. Трещало небо
от огненных зигзагов. Водяная пыль перелетала бешеным туманом через весь
остров.
   В конце дня гроза ушла, молнии полыхали далеко за  краем  океана,  но
ветер с неослабеваемой силой клонил к земле деревья, гнул стрелы высоких
фонарей, рвал проволоки, уносил бесформенными полотнищами крыши с  бара-
ков и выл и свистал по всему острову с такой сатанинской злобой, что все
живое попряталось по домам. В гавани скрипели корабли на причалах,  нес-
колько барок было сорвано с якорных цепей и унесено в океан. Как  попла-
вок, одна в небольшой гавани, против дворца прыгала на волнах "Аризона".
   Население острова сильно уменьшилось за  последнее  время.  Работы  в
шахте были приостановлены. Грандиозные постройки мадам Ламоль еще не на-
чинались. Из шести тысяч рабочих осталось около пятисот. Остальные поки-
нули остров, нагруженные золотом. Опустевшие  бараки  рабочего  поселка,
Луна-парк, публичные дома сносили, землю выравнивали под будущую  строй-
ку.
   Гвардейцам окончательно нечего было делать на этом мирном клочке зем-
ли. Прошло то время, когда желто-белые, как сторожевые  псы,  торчали  с
винтовками на скалах, шагали вдоль проволок, многозначительно пощелкивая
затворами. Гвардейцы начали спиваться. Тосковали по большим городам, ши-
карным ресторанам, веселым женщинам. Просились в отпуск, грозили бунтом.
Но было строгое распоряжение Гарина: ни, отпусков, ни увольнений.  Гвар-
дейские казармы были под постоянным прицелом ствола большого гиперболои-
да.
   В казармах шла отчаянная игра. Расплачивались именными записками, так
как золото, лежавшее штабелями около казарм, надоело всем  хуже  горькой
редьки. Играли на любовниц, на оружие, на обкуренные трубки, на  бутылки
старого коньяку или - на "раз-два по морде" К вечеру обычно вся  казарма
напивалась вдребезги. Генерал Субботин едва уже мог поддерживать  не  то
что дисциплину, - какое там, - просто приличие.
   - Господа офицеры, стыдно, - гремел ежевечерне голос генерала  Суббо-
тина в офицерской столовой, - опустились, господа офицеры, на полу  наб-
левано-с, воздух как в бардаке-с. В кальсонах изволите  щеголять,  штаны
проиграли-с. Удручен, что имею несчастье командовать бандой сволочей-с.
   Никакие меры воздействия не помогали. Но никогда еще не  было  такого
пьянства, как в день шторма двадцать  третьего  июня.  Завывающий  ветер
вогнал гвардейцев в дикую тоску, навеял давние воспоминания, заныли ста-
рые раны. Водяная пыль била дождем в окно. Ураганным огнем ухала и ахала
небесная артиллерия. Дрожали стены, звенели стаканы на столах. Гвардейцы
за длинными столами, положив на них локти, подпирая удалые головы, нече-
саные, немытые, пели вражескую песню: "Эх, яблочко, куды  котисся..."  И
песня эта, черт знает из какой далекой жизни  завезенная  на  затерянный
среди волн островок, казалась щепоткой родной соли.  Мотались  в  слезах
пьяные головы. Генерал Субботин охрип, воздействуя, - послал всех к чер-
тям свинячьим, напился сам.
   Разведка Ревкома (в лице Ивана Гусева)  донесла  о  тяжком  положении
противника в казармах. В седьмом часу вечера Шельга с пятью рослыми шах-
терами подошел к гауптвахте (перед казармами) и начал ругаться  с  двумя
подвыпившими часовыми, стоявшими у винтовок в козлах. Увлеченные русски-
ми оборотами речи, часовые утратили бдительность, внезапно были сбиты  с
ног, обезоружены и связаны. Шельга овладел сотней винтовок. Их сейчас же
роздали рабочим, подходившим от фонаря к фонарю, прячась за деревьями  и
кустами, ползя через лужайки.
   Сто человек ворвались в казармы. Начался чудовищный переполох,  гвар-
дейцы встретили наступающих бутылками и табуретами, отступили, организо-
вались и открыли револьверный огонь. На лестницах, в коридорах, в дорту-
арах шел бой. Трезвые и пьяные дрались врукопашную. Из разбитых окон вы-
рывались дикие вопли. Нападавших было мало, - один на пятерых, - но  они
молотили, как цепями, мозольными кулачищами изнеженных желто-белых  Под-
бегали подкрепления Гвардейцы начали  выкидываться  из  окошек.  В  нес-
кольких местах вспыхнул пожар, казармы заволокло дымом.
   Янсен бежал по пустынным неосвещенным комнатам дворца. С  грохотом  и
шипеньем обрушивался прибой на веранду. Свистал ветер, потрясая  оконные
рамы. Янсен звал мадам Ламоль, прислушивался в ужасающей тревоге.
   Он пробежал вниз, на половину Гарина,  летел  саженными  прыжками  по
лестницам. Внизу слышны были выстрелы, отдельные крики. Он  выглянул  во
внутренний сад. Пусто, ни души. На противоположной стороне,  под  аркой,
затянутой плющом, снаружи ломились в ворота. Как можно было  так  крепко
спать, что только пуля, разбившая оконное стекло, разбудила Янсена Мадам
Ламоль бежала? Быть может, убита?
   Он отворил какую-то дверь наугад. Вошел. Четыре  голубоватых  шара  и
пятый, висящий под мозаичным потолком, освещали столы, уставленные  при-
борами, мраморные доски с измерителями, лакированные ящики и шкафчики  с
катодными лампами, провода динамо - письменный стол, заваленный чертежа-
ми. Это был кабинет Гарина. На ковре валялся скомканный платочек.  Янсен
схватил его, - он пахнул духами мадам Ламоль Тогда он вспомнил,  что  из
кабинета есть подземный ход к лифту большого гиперболоида и где-то здесь
должна быть потайная дверь. Мадам Ламоль, конечно, при первых же выстре-
лах кинулась на башню, - как было не догадаться!
   Он оглядывался, ища эту дверцу Но  вот  послышался  звон  разбиваемых
стекол, топот ног, за стеной начали перекликаться торопливые голоса.  Во
дворец ворвались Так что же медлит мадам Ламоль? Он подскочил  к  двуст-
ворчатой резной двери и закрыл ее на  ключ  Вынул  револьвер.  Казалось,
весь дворец наполнился шагами, голосами, криками.
   - Янсен!
   Перед ним стояла мадам Ламоль Ее побледневшие губы  зашевелились,  но
он не слышал, что она сказала. Он глядел на нее, тяжело дыша.
   - Мы погибли, Янсен, мы погибли! - повторила она.
   На ней было черное платье. Руки, узкие и стиснутые, прижаты к  груди.
Глаза взволнованы, как синяя буря. Мадам Ламоль сказала:
   - Лифт большого гиперболоида не действует, лифт поднят на самый верх.
На башне кто-то сидит. Они забрались снаружи по перекладинам... Я увере-
на, что это - мальчишка Гусев...
   Хрустнув пальцами, она глядела на резную дверь. Брови  ее  двигались.
За дверью бешено протопали десятки ног. Раздался дикий вопль. Возня. То-
ропливые выстрелы. Мадам Ламоль стремительно села к столу, включила  ру-
бильник; мягко завыло динамо, лилово засветились грушевидные лампы. Зас-
тучал ключ, посылая сигналы.
   - Гарин, мы погибли... Гарин, мы погибли... - заговорила она, нагнув-
шись над сеткой микрофона.
   Через минуту резная дверь затрещала под ударами кулаков и ног.
   - Отворите дверь! Отворяй!.. - раздались голоса.
   Мадам Ламоль схватила Янсена за руку, потащила к стене и ногой нажала
на завиток резного украшения у самого пола. Штофная  панель  между  двух
полуколонок неслышно упала в глубину. Мадам Ламоль и Янсен проскользнули
через потайное отверстие в подземный ход. Панель встала на прежнее  мес-
то.
   После грозы особенно ярко мерцали и горели звезды  над  взволнованным
океаном. Ветер валил с ног.  Высоко  взлетал  прибой.  Грохотали  камни.
Сквозь шум океана слышны были выстрелы. Мадам  Ламоль  и  Янсен  бежали,
прячась за кустами и скалами, к северной бухте, где всегда стоял  мотор-
ный катерок. Направо черной стеной поднимался дворец,  налево  -  волны,
светящиеся гривы пены и - далеко - огоньки танцующей  "Аризоны".  Позади
решетчатым силуэтом, уходящим в небо, рисовалась башня большого гипербо-
лоида. На самом верху ее был свет.
   - Смотрите, - откинувшись на бегу и махнув  рукой  в  сторону  башни,
крикнула мадам Ламоль, - там свет! Это смерть!
   Она спустилась по крутому откосу к бухте, закрытой от волн.  Здесь  у
лестницы, ведущей на веранду дворца, у небольших бонов,  болтался  кате-
рок. Она прыгнула в него, перебежала на корму и трясущимися руками вклю-
чила стартер.
   - Скорее, скорее, Янсен!
   Катерок был ошвартован на цепи. Засунув в  кольцо  ствол  револьвера,
Янсен ломал замок. Наверху на веранде со звоном распахнулись двери, поя-
вились вооруженные люди. Янсен бросил револьвер и захватил цепь у корня.
Мускулы его затрещали, шея вздулась, лопнул  крючок  на  вороте  куртки.
Внезапно застрелял включенный мотор. Люди на террасе  побежали  вниз  по
лестнице, размахивая оружием, крича: "Стой, стой!"
   Последним усилием Янсен вырвал цепь, далеко отпихнул  пыхтящий  катер
на волны и на четвереньках побежал вдоль борта к рулю.
   Описав крутую дугу, катер полетел к узкому выходу из бухты.  Вдогонку
сверкнули выстрелы.
   - Трап, черти соленые! - заорал Янсен на катере, пляшущем под  бортом
"Аризоны". - Где старший помощник? Спит! Повешу!
   - Здесь, здесь, капитан. Есть, капитан.
   - Руби канаты! Включай моторы! Полный газ! Туши огни!
   - Есть, есть, капитан.
   Мадам Ламоль первая поднялась по штормовому трапу. Перегнувшись через
борт, она увидела, что Янсен силится встать, и падает как-то на  бок,  и
судорожно ловит брошенный конец. Волна покрыла его вместе с  катером,  и
снова вынырнуло его отплевывающееся лицо, искаженное гримасой боли.
   - Янсен, что с вами?
   - Я ранен.
   Четыре матроса спрыгнули в катерок,  подхватили  Янсена,  подняли  на
борт. На палубе он упал, держась за бок, потерял сознание. Его отнесли в
каюту.
   Полным ходом, разрезая волны, зарываясь в водяные пропасти, "Аризона"
уходила от острова. Командовал старший помощник. Мадам Ламоль стояла ря-
дом с ним на мостике, вцепившись в перила. С нее лила вода, платье обле-
пило ее. Она глядела, как разгорается зарево (горели казармы)  и  черный
дым, проверченный огненными спиралями, застилает остров. Но вот она, ви-
димо, что-то заметила, схватила командира за рукав:
   - Поверните на юго-запад...
   - Здесь рифы, мадам.
   - Молчать, не ваше дело!.. Проходите, имея остров на левом борту.
   Она побежала к решетчатой башенке гиперболоида. Пелена воды, летя  от
носа по палубе, покрыла мадам Ламоль, сбила с ног. Матрос подхватил  ее,
мокрую и взбесившуюся от злости. Она вырвалась, вскарабкалась на  башен-
ку.
   На острове, высоко над дымом пожара, сверкала ослепительная звезда, -
это работал большой гиперболоид, нащупывая "Аризону".
   Мадам Ламоль решила драться, все равно никаким ходом не уйти от луча,
хватающего с башни на много миль. Луч сначала метался по звездам, по го-
ризонту, описывая в несколько секунд круг в четыреста километров. Но те-
перь он упорно нащупывал западный сектор океана, бежал по гребням  волн,
и след его обозначался густыми клубами пара.
   "Аризона" шла полным ходом в семи милях вдоль острова.  Зарываясь  до
мачт в шипящую воду, взлетала скорлупкой на волну, и  тогда  с  кормовой
башенки мадам Ламоль била ответным лучом по острову. Уже запылали на нем
кое-где деревянные постройки. Снопы искр взносились высоко, будто разду-
ваемые гигантскими мехами.  Зарево  бросало  отблески  на  весь  черный,
взволнованный океан. И вот, когда "Аризона" поднялась на гребень, с ост-
рова увидели силуэт яхты, и жгуче-белая игла заплясала вокруг нее,  уда-
ряя сверху вниз, зигзагами, и удары, совсем близко, сближаясь, падали то
перед кормой, то перед носом.
   Зое казалось, что ослепительная звезда колет ей прямо в глаза, и  она
сама старалась уткнуться стволом аппарата в эту звезду на далекой башне.
Бешено гудели винты "Аризоны", корма обнажилась, и судно начало уже кло-
ниться носом, соскальзывая с волны. В это  время  луч,  нащупав  прицел,
взвился, затрепетал, точно примериваясь, и, не колеблясь, стал падать на
профиль яхты. Зоя закрыла глаза. Должно быть, у всех, кто на  борту  был
свидетелем этой дуэли, остановилось сердце.
   Когда Зоя открыла глаза, перед ней была стена  воды,  пропасть,  куда
соскользнула "Аризона". "Это еще не смерть", - подумала Зоя. Сняла  руки
с аппарата, и руки ее без сил повисли.
   Когда снова начался подъем на волну, стало понятно,  почему  миновала
смерть. Огромные тучи дыма покрывали весь остров и башню, - должно быть,
взорвались нефтяные цистерны. За дымовой завесой "Аризона" могла спокой-
но уходить.
   Зоя не знала, удалось ли ей сбить большой гиперболоид, или только  за
дымом не стало видно звезды. Но не все ли теперь равно... Она  с  трудом
спустилась с башенки. Придерживаясь за снасти, пробралась в  каюту,  где
за синими занавесками тяжело дышал Янсен. Повалилась  в  кресло,  зажгла
восковую спичку, закурила.
   "Аризона" уходила на северо-запад. Ветер ослаб, но океан все еще  был
неспокоен. По многу раз в день яхта посылала условные  сигналы,  пытаясь
связаться с Гариным, и в сотнях тысяч  радиоприемников  по  всему  свету
раздавался голос Зои: "Что делать, куда идти? Мы на  такой-то  широте  и
долготе. Ждем приказаний".
   Океанские пароходы, перехватывая эти радио, спешили уйти подальше  от
страшного места, где снова обнаружилась "Аризона" - "гроза морей".
   Облака горящей нефти окутывали Золотой остров. После урагана наступил
штиль, и черный дым поднимался к безоблачному небу, бросая на воды океа-
на огромную тень в несколько километров.
   Остров казался вымершим, и только в стороне шахты, как всегда, не пе-
реставая, поскрипывали черпаки элеваторов.
   Затем в тишине раздалась музыка: торжественный медленный марш. Сквозь
дымовую мглу можно было видеть сотни две людей: они шли, подняв  головы,
их лица были суровы и решительны. Впереди четверо несли на плечах что-то
завернутое в красное знамя. Они взобрались на скалу, где возвышалась ре-
шетчатая башня большого гиперболоида, и у подножия ее  опустили  длинный
сверток.
   Это было тело Ивана Гусева. Он погиб вчера во время боя с "Аризоной".
Взобравшись, как кошка, снаружи по решетчатым креплениям башни, он вклю-
чил большой гиперболоид, нащупал "Аризону" среди огромных волн.
   Огненный шнур с "Аризоны" плясал по острову, поджигая постройки, сре-
зывал фонарные столбы, деревья. "Гадюка", - шептал Иван, поворачивая ду-
ло аппарата, и так же, как во время письменного  урока,  когда  Тарашкин
учил его грамоте, помогал себе языком.
   Он поймал "Аризону" на фокус и бил лучом по воде перед кормой и перед
носом, сближая угол. Мешали облака дыма от загоревшихся  цистерн.  Вдруг
луч с "Аризоны" превратился в ослепительную звезду, и она, сверкая, ужа-
лила Ивана в глаза. Пронзенный насквозь лучом, он упал на кожух большого
гиперболоида...
   - Спи спокойно, Ванюша, ты умер как герой, - сказал Шельга. Он  опус-
тился перед телом Ивана, отогнул край знамени  и  поцеловал  мальчика  в
лоб.
   Трубы заиграли, и голоса двухсот человек запели " Интернационал ".
   Немного времени спустя из клубов черного  дыма  вылетел  двухмоторный
мощный аэроплан. Забирая высоту, он повернул на запад...
   - Все ваши распоряжения исполнены, господин диктатор...
   Гарин запер выходную дверь на ключ, подошел к плоскому книжному шкафу
и справа от него провел рукой.
   Секретарь сказал с усмешкой:
   - Кнопка потайной двери с левой стороны, господин диктатор...
   Гарин быстро, странно взглянул на него. Нажал  кнопку,  книжный  шкаф
бесшумно отодвинулся, открывая узкий проход в потайные комнаты дворца.
   - Прошу, - сказал Гарин, предлагая секретарю пройти туда первым. Сек-
ретарь побледнел, Гарин с ледяной вежливостью поднял лучевой револьвер в
уровень его лба. - Благоразумнее подчиняться, господин секретарь...
   Дверь из капитанской каюты была открыта настежь. На койке  лежал  Ян-
сен.
   Яхта едва двигалась. В тишине было слышно,  как  разбивалась  о  борт
волна.
   Желание Янсена сбылось, - он снова был в океане, один с мадам Ламоль.
Он знал, что умирает. Несколько дней боролся за жизнь, - сквозная  пуле-
вая рана в живот, - и наконец затих. Глядел  на  звезды  через  открытую
дверь, откуда лился воздух вечности. Не  было  ни  желаний,  ни  страха,
только важность перехода в покой.
   Снаружи, появившись тенью на звездах, вошла мадам Ламоль. Наклонилась
над ним. Спросила шепотом, как он себя чувствует. Он  ответил  движением
век, и она поняла, что он хотел ей сказать: "Я счастлив,  ты  со  мной".
Когда у него  несколько  раз,  захватывая  воздух,  судорожно  поднялась
грудь, Зоя села около койки и не двигалась. Должно быть, печальные мысли
бродили в ее голове.
   - Друг мой, друг мой единственный, - проговорила она с тихим отчаяни-
ем, - вы один на свете любили меня. Одному вам я была дорога. Вас не бу-
дет... Какой холод, какой холод...
   Янсен не отвечал, только движением век будто подтвердил о наступающем
холоде. Она видела, что нос его обострился, рот сложен в слабую  улыбку.
Еще недавно его лицо горело жаровым румянцем, теперь было как  восковое.
Она подождала еще много минут, потом губами дотронулась до его руки.  Но
он еще не умер. Медленно приоткрыл глаза, разлепил губы. Зое показалось,
что он сказал: "Хорошо..."
   Потом лицо его изменилось. Она отвернулась и осторожно задернула  си-
ние шторки.
   Секретарь - самый элегантный человек в  Соединенных  Штатах  -  лежал
ничком, вцепившись застывшими пальцами в ковер: он умер  мгновенно,  без
крика Гарин, покусывая дрожащие губы, медленно засовывал в карман пиджа-
ка лучевой револьвер. Затем подошел к низенькой стальной  двери.  Набрал
на медном диске одному ему известную комбинацию букв,  -  дверь  раскры-
лась. Он вошел в железобетонную комнату без окон.
   Это был личный сейф диктатора. Но вместо золота или бумаг здесь нахо-
дилось нечто гораздо более ценное для Гарина: привезенный  из  Европы  и
сначала тайно содержавшийся на Золотом острове, затем - здесь - в потай-
ных комнатах дворца, третий двойник Гарина  -  русский  эмигрант,  барон
Корф, продавший себя за огромные деньги.
   Он сидел в мягком кожаном кресле, задрав ноги  на  золоченый  столик,
где стояли в вазах фрукты и сласти (пить ему не  разрешалось).  На  полу
валялись книжки - английские уголовные романы. От скуки барон Корф  пле-
вал косточками вишен в круглый экран телевизорного аппарата, стоявшего в
трех метрах от его кресла.
   - Наконец-то, - сказал он, лениво обернувшись к вошедшему  Гарину.  -
Куда вы, черт вас возьми, провалились?.. Слушайте, долго вы еще намерены
меня мариновать в этом погребе? Ей-богу, я предпочитаю голодать в  Пари-
же...
   Вместо ответа Гарин содрал с себя ленту, сбросил фрак  с  орденами  и
регалиями.
   - Раздевайтесь.
   - Зачем? - спросил барон Корф с некоторым любопытством.
   - Давайте ваше платье.
   - В чем дело?
   - И - паспорт, все бумаги... Где ваша бритва?
   Гарин подсел к туалетному столику. Не намыливая щек, морщась от боли,
быстро сбрил усы и бороду.
   - Между прочим, рядом в комнате лежит человек. Запомните  -  это  ваш
личный секретарь. Когда его хватятся, можете сказать, что услали  его  с
секретным поручением... Понятно вам?
   - В чем дело, я спрашиваю? - заорал барон Корф, хватая  на  лету  га-
ринские брюки.
   - Я пройду отсюда потайным ходом в парк, к моей машине. Вы  запрячете
секретаря в камин и пройдете в мой кабинет. Немедленно вызовете по теле-
фону Роллинга. Надеюсь, вы хорошо запомнили весь механизм моей  диктату-
ры? Я, затем мой первый заместитель - начальник секретной полиции, затем
мой второй заместитель - начальник отдела пропаганды, затем  мой  третий
заместитель - начальник отдела провокации. Затем тайный  совет  трехсот,
во главе стоит Роллинг. Если вы еще не совсем превратились в идиота,  вы
должны были все это вызубрить назубок... Снимайте  же  брюки,  черт  вас
возьми!.. Роллингу по телефону скажите, что вы, то есть Пьер Гарин, ста-
новитесь во главе войск и полиции. Вам придется серьезно драться, милей-
ший...
   - Позвольте, а если Роллинг угадает по голосу, что это не вы, а я...
   - А! В конце концов им наплевать... Был бы диктатор...
   - Позвольте, позвольте, - значит, с этой минуты я превращаюсь в Петра
Петровича Гарина?
   - Желаю успеха. Наслаждайтесь  полнотой  власти.  Все  инструкции  на
письменном столе... Я - исчезаю...
   Гарин, так же, как давеча в  зеркало,  подмигнул  своему  двойнику  и
скрылся за дверью.
   Едва только Гарин - один в закрытой машине  -  помчался  через  цент-
ральные улицы города, исчезло всякое сомнение: он вовремя унес ноги. Ра-
бочие районы и предместья гудели  стотысячными  толпами...  Кое-где  уже
плескались полотнища революционных знамен. Поперек улиц торопливо нагро-
мождались баррикады из опрокинутых  автобусов,  мебели,  выкидываемой  в
окошки, дверей, фонарных столбов, чугунных решеток.
   Опытным глазом Гарин видел, что рабочие хорошо вооружены. На грузови-
ках, продирающихся сквозь толпы, развозили  пулеметы,  гранаты,  винтов-
ки... Несомненно, это была работа Шельги...
   Несколько часов тому назад Гарин со всей уверенностью бросил бы войс-
ка на восставших. Но сейчас он лишь нервнее нажимал педаль машины, несу-
щейся среди проклятий и криков: "Долой диктатора! Долой совет трехсот!"
   Гиперболоид был в руках Шельги. Об этом знали, об этом кричали  восс-
тавшие. Шельга разыгрывает революцию, как дирижер -  героическую  симфо-
нию.
   Громкоговорители, установленные по приказу Гарина еще во время прода-
жи золота, теперь работали против него - разносили на весь мир  вести  о
поголовном восстании.
   Двойник Гарина, против всех ожиданий Петра Петровича, начал  действо-
вать решительно и даже не без успеха.  Его  отборные  войска  штурмовали
баррикады. Полиция с аэропланов сбрасывала газовые бомбы. Конница рубила
палашами людей на перекрестках. Особые бригады взламывали дверные замки,
врывались в жилища рабочих, уничтожая все живое.
   Но восставшие держались упорно. В других городах, в крупных фабричных
центрах, они решительно переходили в наступление.  К  середине  дня  вся
страна пылала восстанием...
   Гарин выжимал из машины всю скорость ее шестнадцати цилиндров. Урага-
ном проносился по улице провинциальных городков, сбивал  свиней,  собак,
давил кур. Иной прохожий не успевал выпучить глаза, как запыленная, чер-
ная огромная машина диктатора, уменьшаясь и ревя, скрывалась за  поворо-
том...
   Он останавливался только на несколько минут, чтобы  набрать  бензина,
налить воды в радиатор... Мчался всю ночь.
   Наутро власть диктатора еще не была свергнута. Столица  пылала,  заж-
женная термитными бомбами, на улицах валялось до пятидесяти  тысяч  тру-
пов. "Вот тебе и барон! - усмехнулся Гарин, когда на остановке громкого-
воритель прохрипел эти вести...
   В пять часов следующего дня его машину обстреляли...
   В семь часов, пролетая по какому-то городку, он  видел  революционные
флаги и поющих людей...
   Он мчался всю вторую ночь - на запад, к Тихому океану.  На  рассвете,
наливая бензин, услышал наконец из черного горла громкоговорителя хорошо
знакомый голос Шельги:
   - Победа, победа... Товарищи, в моих руках, - страшное орудие револю-
ции - гиперболоид...
   Скрипнув зубами, не дослушав, Гарин помчался дальше. В  десять  часов
утра он увидел первый плакат сбоку шоссе;  на  фанерном  щите  огромными
буквами стояло:
   "Товарищи... Диктатор взят живым... Но  диктатор  оказался  двойником
Гарина, подставным лицом, Петр Гарин скрылся. Он бежит на запад... Това-
рищи, проявляйте бдительность, задержите машину диктатора...  (Следовали
приметы.) Гарин не должен уйти от революционного суда..."
   В середине дня Гарин обнаружил позади себя  мотоцикл.  Он  не  слышал
выстрелов, но в десяти сантиметрах от его головы в стекле машины  появи-
лась пулевая дырка с трещинками. Затылку стало холодно.  Он  выжал  весь
газ, какой могла дать машина, метнулся за холм, свернул к  лесистым  го-
рам. Через час влетел в ущелье. Мотор начал сдавать и заглох. Гарин выс-
кочил, свернул руль, пустил машину под откос и, с трудом разминая  ноги,
стал взбираться по крутизне к сосновому бору.
   Сверху он видел, как промчались по шоссе три мотоцикла. Задний  оста-
новился. Вооруженный, по пояс голый человек соскочил с него  и  нагнулся
над пропастью, где валялась разбитая машина диктатора.
   В лесу Петр Петрович снял с себя все, кроме штанов и нательной фуфай-
ки, надрезал кожу на башмаках и пешком  начал  пробираться  к  ближайшей
станции железной дороги.
   На четвертый день он добрался  до  уединенной  приморской  мызы  близ
Лос-Анжелоса, где в ангаре висел, всегда наготове, его дирижабль.
   Утренняя заря взошла на безоблачное небо. Розовым паром дымился  оке-
ан. Гарин, перегнувшись в окно гондолы дирижабля, с трудом в бинокль ра-
зыскал глубоко внизу узенькую скорлупу яхты. Она дремала  на  зеркальной
воде, просвечивающей сквозь легкий мглистый покров.
   Дирижабль начал опускаться. Он весь сверкал в лучах  солнца.  С  яхты
его заметили, подняли флаг. Когда гондола коснулась воды, от яхты  отде-
лилась шлюпка. На руле сидела Зоя. Гарин едва узнал ее -  так  осунулось
ее лицо. Он спрыгнул в шлюпку, с улыбочкой, как ни в чем не бывало,  сел
рядом с Зоей, потрепал ее по руке:
   - Рад тебя видеть. Не грусти, крошка. Сорвалось - наплевать.  Заварим
новую кашу... Ну, чего ты повесила нос?..
   Зоя, нахмурившись, отвернулась, чтобы не видеть его лица.
   - Я только что похоронила Янсена. Я устала. Сейчас мне - все равно.
   Из-за края горизонта поднялось солнце, - огромный шар  выкатился  над
синей пустыней, и туман растаял, как призрачный.
   Протянулась солнечная дорога,  переливаясь  маслянистыми  бликами,  и
черным силуэтом на ней рисовались три наклонных мачты и  решетчатые  ба-
шенки "Аризоны".
   - Ванну, завтрак и - спать, - сказал Гарин.
   "Аризона" повернула к Золотому острову. Гарин решил  нанести  удар  в
самое сердце восставших - овладеть большим гиперболоидом и шахтой.
   На яхте были срублены мачты, оба гиперболоида на носу и корме  замас-
кированы досками и парусиной, - для того чтобы изменить профиль судна  и
подойти незамеченными к Золотому острову.
   Гарин был уверен в себе, решителен, весел, - к нему  снова  вернулось
хорошее настроение.
   Утром следующего дня помощник капитана, взявший команду на судне пос-
ле смерти Янсена, с тревогой указал на перистые облака. Они быстро  под-
нимались из-за восточного края океана, покрывали небо на огромной, деся-
тикилометровой высоте. Надвигался шторм, быть может ураган - тайфун.
   Гарин, занятый своими соображениями, послал капитана к черту.
   - Ну, тайфун-ерунда собачья. Прибавьте ходу...
   Капитан угрюмо глядел с мостика на быстро заволакивающееся небо. При-
казал задраить люки, крепить на палубе шлюпки и все, что могло быть сне-
сено.
   Океан мрачнел. Порывами налетал ветер, угрожающим свистом  предупреж-
дал моряков о близкой беде. На место вестников урагана - высоких  перис-
тых облаков - поползли клубящиеся низкие тучи. Ветер все грознее  волно-
вал океан, пробегал неспокойной рябью по огромным волнам.
   И вот с востока начала налезать черная, как овчина, низкая  туча,  со
свинцовой глубиной. Порывы ветра стали яростными.  Волны  перекатывались
через борт. И уже не рябью мялись горбы серо-холодных волн, - ветер сры-
вал с них целые пелены, застилал туманом водяной пыли...
   Капитан сказал Зое и Гарину:
   - Идите вниз. Через четверть часа мы будем в центре  тайфуна.  Моторы
нас не спасут.
   Ураган обрушился на "Аризону" со всей яростью одиннадцати баллов. Ях-
та, зарываясь, валясь с борта на борт так, что днище обнажилось до киля,
уже не слушаясь ни руля, ни винтов, неслась по кругам суживающейся  спи-
рали к центру тайфуна, или "окну", как его называют моряки.
   "Окно", диаметром иногда до пяти километров, - центр вращения  тайфу-
на; ветры силою двенадцати баллов несутся  со  всех  направлений  кругом
"окна", уравновешивая свои силы на его периферии.
   Туда, в такое "окно", уносилась круговоротом жалкая скорлупка - "Ари-
зона".
   Черные тучи касались палубы. Стало темно, как ночью. Бока яхты треща-
ли. Люди, чтобы не разбиться, Цеплялись за что попало. Капитан  приказал
привязать себя к перилам мостика.
   "Аризону" подняло на гребень водяной горы, положило на борт и швырну-
ло в пучину. И вдруг - ослепительное солнце, мгновенное безветрие и  зе-
ленопрозрачные, сверкающие, как из жидкого стекла, волны - десятиэтажные
громады, сталкивающиеся с оглушительным плеском, будто сам царь морской,
Нептун, взбесясь, шлепал в ладоши...
   Это и было "окно", самое опасное место тайфуна.  Здесь  токи  воздуха
устремляются отвесно вверх, унося водяные пары на высоту десяти километ-
ров, и там раскидывают их пленками перистых облаков - верхних  предвест-
ников тайфуна...
   С борта "Аризоны" было снесено волнами все:  шлюпки,  обе  решетчатые
башенки гиперболоидов, труба и капитанский мостик вместе с капитаном...
   "Окно", окруженное тьмой и крутящимися ураганами, неслось по  океану,
увлекая на толчее чудовищных волн "Аризону".
   Моторы перегорели, руль был сорван.
   - Я больше не могу, - простонала Зоя.
   - Когда-нибудь это должно кончиться... О черт! - хрипло  ответил  Га-
рин.
   Оба они были избиты, истерзаны, ударами о стены и о мебель. У  Гарина
рассечен лоб, Зоя лежала на полу каюты, цепляясь за  ножку  привинченной
койки. На полу вместе с людьми катались чемоданы, книги, вывалившиеся из
шкафа, диванные подушки, пробковые пояса, апельсины, осколки посуды.
   - Гарин, я не могу, выбрось меня в море...
   От страшного толчка Зоя оторвалась от койки, покатилась. Гарин кувыр-
ком перелетел через нее, ударился о дверь...
   Раздался треск, раздирающий хруст. Грохот падающей воды. Человеческий
вопль. Каюта распалась. Мощный поток воды подхватил двух людей,  швырнул
их в кипящую зелено-холодную пучину...
   Когда Гарин открыл глаза, в десяти сантиметрах от его носа  маленький
рачок-отшельник, залезший до половины в перламутровую раковину,  таращил
глаза, изумленно шевеля усами. Гарин с усилием понял: "Да, я жив..."  Но
еще долго не в силах был приподняться. Он лежал на боку, на песке.  Пра-
вая рука была повреждена. Морщась от боли, он все же подобрал ноги, сел.
   Невдалеке, нагнувши тонкий ствол, стояла пальма, свежий ветер  трепал
ее листья... Гарин поднялся, пошатываясь, пошел. Вокруг, куда бы  он  ни
посмотрел, бежали и, добежав до низкого берега, с шумом разбивались  зе-
лено-синие, залитые солнцем волны... Несколько десятков пальм простирало
по ветру широкие, как веера, листья. На песке там и сям валялись осколки
дерева, ящики, какие-то тряпки, канаты... Это было все, что осталось  от
"Аризоны", разбившейся вместе со всем экипажем о рифы кораллового остро-
ва.
   Гарин, прихрамывая, пошел в глубину островка, туда, где более  возвы-
шенные места заросли низким кустарником и ярко-зеленой травой. Там лежа-
ла Зоя на спине, раскинув руки. Гарин присел над ней, боясь прикоснуться
к ее телу, чтобы не ощутить холода смерти. Но Зоя была жива, -  веки  ее
задрожали, запекшиеся губы разлепились.
   На коралловом островке находилось озерцо дождевой воды,  горьковатой,
но годной для питья. На отмелях - раковины, мелкие ракушки, полипы, кре-
ветки - все, что некогда служило  пищей  первобытному  человеку.  Листья
пальм могли служить одеждой и прикрывать от полдневного солнца.
   Два голых человека, выброшенные на голую землю, могли кое-как жить...
И они начали жить на этом островке, затерянном в пустыне Тихого  океана.
Не было даже надежды, что мимо пройдет корабль и, заметив их, возьмет на
борт.
   Гарин собирал раковины или рубашкой ловил рыбу в пресном озерце.  Зоя
нашла в одном из выброшенных ящиков с  "Аризоны"  пятьдесят  экземпляров
книги роскошного издания проектов дворцов и увеселительных павильонов на
Золотом острове. Там же были законы и устав  придворного  этикета  мадам
Ламоль - повелительницы мира...
   Целыми днями в тени шалаша из пальмовых листьев Зоя перелистывала эту
книгу, созданную ее ненасытной фантазией. Оставшиеся  сорок  девять  эк-
земпляров, переплетенных в золото и сафьян, Гарин употребил в виде изго-
роди для защиты от ветра.
   Гарин и Зоя не разговаривали. Зачем? О чем? Они всю жизнь  были  оди-
ночками, и вот получили наконец полное, совершенное одиночество.
   Они сбились в счете дней, перестали  их  считать.  Когда  проносились
грозы над островом, озерцо наполнялось свежей дождевой  водой.  Тянулись
месяцы, когда с безоблачного неба яростно жгло солнце. Тогда им приходи-
лось пить тухлую воду...
   Должно быть, и по нынешний день Гарин и Зоя собирают моллюсков и уст-
риц на этом островке. Наевшись, Зоя садится перелистывать книгу с дивны-
ми проектами дворцов, где среди мраморных колоннад и цветов  возвышается
ее прекрасная статуя из мрамора, - Гарин, уткнувшись  носом  в  песок  и
прикрывшись истлевшим пиджачком, похрапывает, должно быть тоже переживая
во сне разные занимательные истории

   ПРИМЕЧАНИЯ

   1. Герб Парижа, или, по-древнему, Лютеции - золотой кораблик.
   2. Существует предположение, что между земной корой и  твердым  цент-
ральным ядром земли есть слой расплавленных металлов  -  так  называемый
Оливиновый пояс.
   3. Кармелиты - монашеский орден. (Примеч. А Н. Толстого.)
   4. Постоянная стоимость золота во всем мире Задача Гарина  обесценить
золото, чтобы внести хаос среди денежных магнатов буржуазного мира и ов-
ладеть властью.
   5. Знаменитый храм Дианы, древнегреческой богини охоты и луны, в  го-
роде Эфесе, сожженный в 356 г до нашего летосчисления.
   6. Семирамида - легендарная царица, будто бы основавшая Вавилон.
   7. Колосс Родосский - исполинская  статуя  Гелиоса,  древнегреческого
бога солнца, стоявшая у входа в гавань острова Родоса.
   8. Излучением.
   9. Около шести копеек. (Примеч. А. Н Толстого)

   Впервые - журн. "Красная новь", 1925, N 7-9 (книга первая - "Угольные
пирамидки", с подзаголовком "Роман в трех книгах"; там же, 1926,  N  4-9
(книга вторая - "Оливиновый пояс").
   Вторая книга заканчивалась захватом Золотого острова ревкомом  и  ис-
чезновением Гарина. Затем ("Красная новь", 1927, N 2) были  опубликованы
новые главы романа - "Гарин-диктатор"  с  подзаголовком  "Новый  вариант
конца романа "Гиперболоид инженера  Гарина"  Теперь  роман  заканчивался
встречей на "Аризоне" Гарина, сбежавшего из Вашингтона, с  Зоей,  только
что похоронившей Янсена. Последняя фраза текста: "На этом  заканчивается
одна из необычайных авантюр инженера Гарина" - вселяла в читателя надеж-
ду, что он еще сможет прочитать о других авантюрах героя,  то  есть  что
будет написана третья книга романа,  запланированная  в  подзаголовке  к
публикации первых двух.
   Третья книга так и не была написана. Сохранился  ее  план  (вместе  с
планом первых двух), который был составлен А. Толстым в июле 1924  года,
когда он подавал заявку на роман в Госиздат. Действие романа  (в  целом)
было приурочено к 1930 году. "Роман развертывается на фоне кануна второй
мировой войны. С середины романа происходит воздушно-химическая война. В
конце - европейская революция". План сюжета первой части значительно от-
личается от его реализации, во второй они ближе  один  к  другому.  План
третьей части, названной  "Судьба  мира",  выглядит  следующим  образом:
"Война и уничтожение городов. Роллинг во главе американских капиталистов
разрушает и грабит Европу, как некогда Лукулл и  Помпеи  ограбили  Малую
Азию.
   На сцену опять выступает Шельга. Борьба его с Кером (сыщик,  работаю-
щий на Роллинга, его роль в написанном тексте  распределена  в  какой-то
мере между Семеновым и Тыклинским. - А. А.) и убийство Кера.
   Россия переоснащивает свои химические заводы на оборону. В Париже на-
чинается революция.
   Роллинг руководит при помощи Мишеля (вошел в роман под именем  Гастон
Утиный Нос. - А. А.) бандами анархистов.
   В то же время на острове Гарин готовится стать властелином мира.
   Зоя Монроз страстно влюблена в Хлынова  (студент-химик,  "тип  нового
русского человека", который по  первоначальному  замыслу  был  одной  из
центральных фигур романа. - А. А.).
   Гениальный план Хлынова. При помощи Зои выполняет его. Гибель Гарина.
Хлынов взрывает остров.
   Хлынов летит в Париж и бросается в гущу борьбы. Поражение анархистов.
Гибель Роллинга.
   Победа  европейской  революции.  Картины  мирной,  роскошной   жизни,
царство   труда,   науки   и   грандиозного   искусства"   (Гослитизоат.
1958-1961,4, с. 829).
   Основные этапы длительной работы над текстом  "Гиперболоида  инженера
Гарина" были впервые освещены в комментариях К. Д. Муратовой (ПСС, 5, с.
503-504) и Ю. А. Крестинского (Гослитиздат. 1958-1961,4, с. 830-831).
   Текст  романа,  кроме  журнальной,  имеет  четыре  книжных   редакции
(1927,1934,1936,1939).
   Первая была создана для первого отдельного издания романа, когда он с
подзаголовком "издание переработанное" вошел в изд: ГИЗ,  10,  с  датой:
"Май 1925 г. - декабрь 1926 г. ".  При  подготовке  этой  редакции  жур-
нальный текст подвергся стилистической правке, некоторые главы были  пе-
реработаны. В роман были включены новые заключительные главы, объединен-
ные при публикации заголовком "Гарин-диктатор". Была введена новая нуме-
рация глав. В первой книжной редакции роман переиздавался дважды: Недра,
11; отд. изд. М., "Советская литература", 1933.
   Вторая книжная редакция романа родилась при  включении  его  в  изд.:
Гослитиздат. 1934-1936,4. На этот раз редактирование свелось к стилисти-
ческим исправлениям и сокращениям: отдельные главы были совсем  опущены,
другие серьезно сокращены, опять изменилась общая нумерация глав.
   Третья книжная редакция романа создавалась с учетом конкретного чита-
тельского адреса (для детей старшего возраста) в 1936 году,  когда  "Ги-
перболоид инженера Гарина" издавался Детгизом ("Библиотека романов и по-
вестей"). Текст на этот раз не только подвергся стилистической правке  и
сокращению в основном тех мест, которые или  были  сложны  для  детского
восприятия, или не предназначены для детского чтения, но  и  дополнению.
Был расширен материал, посвященный мальчику Ивану  Гусеву,  изобретателю
Манцеву и экспедиции Волшина в Сибирь. Внесены изменения (дополнения)  в
историю Гарина-диктатора и судьбу Роллинга. Наконец, была написана новая
- самая последняя - глава романа, об одиночестве Гарина и Зои Монроз  на
коралловом островке.
   Последняя - четвертая - книжная редакция романа датируется  1939  го-
дом, когда он вышел в Ленинграде в "Советском  писателе".  Эта  редакция
представляет собой текст 1936  года  с  дополнительными  стилистическими
исправлениями, но одновременно в нем восстановлены по предшествующим из-
даниям (первая и вторая книжные редакции) те места,  которые  в  третьей
редакции специально адаптировались для юношества. Поэтому  следует  под-
вергнуть сомнению авторское пояснение к изданию 1939 года. ("Этот  роман
писался в 1926-1927 годах. Переработан со включением новых глав  в  1937
году. А. Т. ") Переработка с включением новых глав относится  к  периоду
работы над изданием 1936 года (третья книжная редакция).
   Печатается по тексту: А. Н. Толстой. Гиперболоид инженера Гарина. Л.,
"Советский писатель", 1939 (с проверкой по предшествующим изданиям).
   Специального  комментирования  требует  научно-фантастическая  основа
"Гиперболоида инженера Гарина". Ведущая фантастическая идея романа Толс-
того - создание и использование гиперболоида - сразу  увлекла  читателей
своей оригинальностью, одновременно вызвав споры в научной среде.
   А. Толстой так  объяснял  происхождение  идеи  гиперболоида:  "...  я
пользуюсь всяким материалом: от специальных  книг  (физика,  астрономия,
геохимия) до анекдотов. Когда писал "Гиперболоид инженера Гарина"  (ста-
рый знакомый, Оленин, рассказал мне действительную историю постройки та-
кого двойного гиперболоида; инженер, сделавший  это  открытие,  погиб  в
1918 году в Сибири), пришлось ознакомиться с новейшими теориями  молеку-
лярной физики. Много помог мне  академик  П.  П.  Лазарев"  (Гослитиздат
1958-1961,10, с 135).
   В одной из записных книжек Толстого есть пометки начала  20-х  годов,
связанные с упомянутым сообщением Оленина: "Оленин  П.  В.  Концентрация
света, химических лучей. Луч -  волос.  Ультрафиолетовый  луч  -  вместо
электрического провода. Бурение скал. Бурение земли. Лаборатория на ост-
рове в Ти[хом] океане. Владычество над миром.
   Начало - тундра. Ледовит[ый] океан. Комната  элект[рической]  спайки.
Все желтое.
   Шамонит - чистый углерод. Удельный вес земли 8, оболочка земли  3.  В
центре земли - платина, золото, уран, торий, цирконий.
   Оливиновый пояс: железо, оливин, никель (метеориты). Постройка прибо-
ра из парафина. Обложили серебряной фольгой. Гальванопластика медью.
   Бурение земли. Охлаждение жидким  воздухом.  Подъем  электромоторными
вагонетками.
   Игра на бирже на понижение. Взрыв мостов. Взрыв  фабрик".  (Гослитиз-
дат. 1958-1961,4, с 827).
   Исследователи советской научной фантастики обращают внимание на широ-
ту и современность научно-технического  "обеспечения"  романа  Толстого:
"Возможно, "рассказ Оленина" послужил зерном замысла,  но  научно-техни-
ческая основа романа замышлялась шире. Гарин собирался использовать  ги-
перболоид для передачи электроэнергии без проводов.  В  записной  книжке
Толстого есть запись: "Ультрафиолетовый] луч -  вместо  электрич[еского]
провода" "..." В первой публикации (в "Красной нови") и в рукописи с бо-
лее поздней правкой тема  гиперболоида  переплетается  с  темой  атомной
энергии: "Было использовано свойство  платино-синеродистого  бария  све-
титься в присутствии радиевых солей. На острове устанавливалось  освеще-
ние вечными лампами. Инженер Чермак проектировал по заданиям Гарина  ра-
дио-водородный двигатель (по-видимому, радиево-водородный. -  А.  Б.)...
Весь двигатель в сто лошадиных сил предполагалось  уместить  в  сигарной
коробке... Гарин известил весь свет об имеющихся у  него  неограниченных
запасах радия и объявил конкурс на работу "Проблема искусственного  раз-
ложения атома" (А. Ф. Бритиков. Русский советский  научно-фантастический
роман. Л., "Наука", 1970, с. 69).
   Уже в самых первых рецензиях указывалось на технические промахи в ро-
мане, правда без конкретных разъяснении (Ник. Смирнов. Заметки о  журна-
лах. - "Новый мир", 1926, N 1, с. 181). Самому Толстому принадлежит  та-
кое признание: "Писателю надо вооружиться действительно глубокими знани-
ями, способностью оперировать точными цифрами и формулами. Могу привести
пример: в "Гиперболоиде инженера Гарина" я писал о ядре, пущенном в зем-
лю на глубину в 25 км. И только сейчас, перерабатывая "Гарина", я  обна-
ружил эту ошибку. Ведь ядро, падая на 25  километров,  будет  совершенно
расплющено. Хотя я по образованию инженер-технолог и много поработал над
"Гариным", но вижу, что все еще недоработал. Новые  открытия  в  области
химии и металлургии позволили бы перерабатывать его еще и еще"  ("Борьба
за технику", 1935, N 17-18, с. 9-10). В другой статье Толстой упоминал о
своем друге - крупном ученом в области радиотехники М. А. Бонч-Бруевиче:
"Он только что изругал один мой  научно-авантюрный  роман  за  некоторые
очевидные нелепости" ("Наука  и  литература".  -  "Известия",  1934,  16
янв.).
   Признавая отдельные промахи, Толстой тем не менее относился к ведущим
идеям своих фантастических романов ("Аэлита", "Гиперболоид инженера  Га-
рина") как к гипотезам, которым суждено в будущем в той или иной степени
реализоваться. Показательно такое его высказывание  о  романе  "Аэлита":
"Он фантастический, правда, но в нем совершенно отсутствует элемент  не-
вероятности: все, что там описано, все возможно осуществить, и я уверен,
что осуществится когда-нибудь... Надо Вам сказать, что я по  образованию
инженертехнолог, поэтому за эту сторону более или менее отвечаю" (В.  А.
Лазарев. Из истории литературных отношений  первой  четверти  двадцатого
столетия. (Публикация архивного материала). "Уч. зап.  Московского  обл.
пед. ин-та", т. СХУ1, сб. III. М, 1962, с. 166).
   Наука  (оптика,  физика,  химия)  на  конкретном  этапе  ее  развития
(20-40-е годы) - отвергала гипотезу Толстого. К  примеру,  профессор  Г.
Слюсарев в книге "О возможном и невозможном в  оптике"  (1944)  доказал,
что Толстой в романе "Гиперболоид инженера  Гарина"  игнорировал  законы
оптики, термодинамики и химии пороков.
   Развитие науки в последующие десятилетия "работало" на гипотезу А. Н.
Толстого. В 1961 году академик Л. Арцимович сделал такое признание: "Для
любителей научной фантастики я хочу заметить, что игольчатые пучки атом-
ных радиостанций представляют собой своеобразную реализацию идеи "Гипер-
болоида инженера Гарина" ("Правда", 1961, 14 июня). Академик имел в виду
открытие Н. Басовым и М. Прохоровым  квантовых  генераторов-лазеров,  за
которое советские ученые были удостоены  Нобелевской  премии.  Квантовая
физика позволила обойти запреты оптики, к которым ранее апеллировали оп-
поненты Толстого. Так художественная фантазия оказалась способной на на-
учное провидение.
   ...справочные книги в коричневой юфте. - Юфть - кожа,  вырабатываемая
из шкур крупного рогатого скота.
   ...ревелъской газеты. - Ревель - название Таллина в 1219-1917 гг
   ...из-за полосатых маркиз. - Маркиза - наружный навес у окна для  за-
щиты от солнца.
   ...у четырехвесельного аутригера. - Аутригер - лодка с выносными  ук-
лючинами для весел, а также и сами выносные уключины.
   ...сегодня апаши предпочитают служить в полиции. - Апаш - деклассиро-
ванный элемент, во Франции - вор
   ...мчался фордевиндом. - Фордевинд - курс парусного судна,  совпадаю-
щий с направлением ветра.
   ...патагонец, питающийся водяными крысами - Патагонец - уроженец  Па-
тагонии, самой южной части Южной Америки.
   ...наравне с известным присутствием духа у  Наполеона  на  Арколъском
мосту. - В местечке Арколе в 1796 г. (15-18 ноября) французы во главе  с
Наполеоном Бонапартом после трех атак разбили австрийцев, имевших значи-
тельное численное преимущество.
   ...вернулся из-под Седана победителем французского императора. -  Се-
дан - город во Франции на  реке  Мез;  во  время  франко-прусской  войны
(1870-1871) французские войска потерпели сокрушительное поражение.
   Запад: лаванды. - Лаванда - травянистый кустарник, из которого  добы-
вается лавандовое масло, используемое в парфюмерии.
   ...конного памятника Генриху IV. - Генрих  IV  -  французский  король
(1553-1610) ...корчились на костре рыцари ордена Тамплиеров. - Члены ка-
толического духовного рыцарского ордена (основан ок. 1118 или 1119  гг.)
в конце XIII в. обосновались в основном во Франции. В начале XIV в. были
обвинены в ереси (осенью 1307 г арестованы и сожжены в 1310 г.);  ...ре-
вел Дантон. - Дантон ЖоржЖак (1759-1794)-деятель Великой французской ре-
волюции, обладал большой физической силой и могучим  голосом...  картечь
генерала Галифэ. - Галифэ Гастон (1830-1909) - один из палачей Парижской
коммуны.
   ...овощи  и  фрукты,  достойные  натюрмортов  Снайдерса.  -  Снайдерс
(1592-1667)-фламандский художник..
   ...башня ...построенная норманнами. - Норманны - название, под  кото-
рым в Западной Европе были известны народы Скандинавии в период их широ-
кой экспансии, в частности, в Англии, в конце VIII - середине XI вв.
   ...жестикулируя,  наподобие  Камилла  Демулена.  -   Демулен   Камиль
(1760-1794) - деятель Великой французской революции, журналист, оратор.
