   Аркадий Фидлер
   БЕЛЫЙ ЯГУАР 1-3

   ОСТРОВ РОБИНЗОНА
   ОРИНОКО
   БЕЛЫЙ ЯГУАР

     Сканиpовал:   Еpшов В.Г. 12/11/98.

                                Аннотация:

               Аркадий Фидлер. БЕЛЫЙ ЯГУАР - ВОЖДЬ АРАВАКОВ



     В трилогии ("Остров Робинзона", "Ориноко", "Белый  Ягуар")  польского
писателя и путешественника Аркадия Фидлера рассказывается о судьбе потомка
польских переселенцев, который, спасаясь от гнева английских лордов, бежит
из Северной Америки и попадает на необитаемый остров  Карибского  моря,  а
затем в племя южноамериканских индейцев-араваков и возглавляет  их  борьбу
против испанских,  английских  и  голландских  завоевателей.  Автор  остро
разоблачает их "цивилизаторскую" миссию.  Время действия трилогии - начало
XVIII столетия. Издание рассчитано на массового читателя.
                               Вл. Киселев


               Аркадий Фидлер. БЕЛЫЙ ЯГУАР - ВОЖДЬ АРАВАКОВ



                              ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

     Человек редкостной эрудиции, богатых и разносторонних знаний, Аркадий
Фидлер родился 28 ноября 1894 года в Познани в семье известного  в  Польше
тех лет издателя  Антони  Фидлера.  Он  прожил  долгую  и  большую  жизнь,
насыщенную событиями и приключениями, какие редко выпадают на долю  одного
человека.  Царившая  в  семье  будущего  писателя   атмосфера    почитания
литературы и родного языка, любви к природе во многом  предопределила  его
увлечения и пристрастия, а в конечном итоге и  весь  дальнейший  жизненный
путь.  С детских лет мечтал он о путешествиях и  странствиях  в  неведомые
края и дальние страны и шел к этой мечте настойчиво и целеустремленно.  Он
закончил философский факультет  Ягеллонского  университета  в  Кракове,  а
затем Берлинский и Познанский университеты, где изучал естествознание.
     Первые свои путешествия он совершил в 1927 году в Норвегию и в 1928-м
- за океан, в джунгли Бразилии, где пробыл больше года.  Тогда же  увидели
свет и первые его  книги  об  этих  путешествиях.  В  1933-1934  годах  он
предпринял новое путешествие в  восточные  районы  Перу,  на  Амазонку,  о
котором пишет книгу "Рыбы поют  в  Укаяли".  Книга  становится  сенсацией,
переводится на пятнадцать языков мира и выдерживает 32 издания.  К Фидлеру
приходят признание  и  слава.  В  1935  году  за  научную  и  литературную
деятельность Польская академия литературы увенчивает его лавровым венком.
     За научную, общественную и литературную деятельность  А.  Фидлер  был
удостоен многих литературных премий  и  правительственных  наград,  в  том
число Государственной премии Польши I степени и высшего  ордена  страны  -
ордена "Строителей Народной Польши".  По праву заслужил он  и  уникальный,
учрежденный в ПНР, "Орден улыбки", присваиваемый  детьми  деятелям  науки,
культуры и искусства за особо ценные заслуги в деле заботы  о  здоровье  и
счастье детей.  Действительно, научный и литературный вклад А.  Фидлера  в
дело  просвещения  детей  и  юношества,  в  дело  воспитания  их  в   духе
интернационализма, любви к природе поистине трудно переоценить.
     За долгую свою жизнь А.  Фидлер совершил около  тридцати  длительных,
продолжавшихся по году и  больше  путешествий  в  разные  страны  и  самые
экзотические уголки планеты: в  Норвегию  и  Канаду,  на  Дальний  Восток,
Кавказ и в Якутию, в джунгли Бразилии,  Гаяны  и  Перу,  в  Мексику  и  на
острова Карибского моря и Юго-Восточной Азии, во Вьетнам, Лаос и Кампучию,
в Гвинею, Гану и на Мадагаскар.  Последнее путешествие в возрасте  уже  88
лет Фидлер предпринял на Мадагаскар.
     И  каждое  такое  путешествие  неизменно   рождало    новую    книгу,
восхитительную книгу о флоре и фауне страны, о жизни ее народа, его быте и
нравах.  Двадцать семь книг Аркадия Фидлера увидели свет на двадцати  двух
языках народов мира общим  тиражом  более  девяти  миллионов  экземпляров.
Лучшие из них: "На Амазонке", упоминавшаяся  уже  "Рыбы  поют  в  Укаяли",
"Рио-де-Оро", "Маленький бизон", "Горячее селение Амбинанитело",  "Канада,
пахнущая смолой", "Остров Робинзона", "Ориноко", а теперь и  третья  часть
этой трилогии - "Белый Ягуар"; рассказы "Две тайры", "Носухи",  "Там,  где
рыбы странствуют по суше", из сборника "Звери девственного леса"  известны
и советскому читателю по переводам на русский язык и другие языки  народов
СССР.
     Книги Фидлера  привлекают  читателей  разных  возрастов  и  профессий
социальной заинтересованностью,  острой  публицистичностью,  неравнодушным
отношением автора к судьбам людей и окружающего их  мира.  В  этом  смысле
Фидлер-писатель  раскрывается  перед  читателем  как  подлинный  гуманист,
патриот и интернационалист.
     Польская газета "Литература" в статье, посвященной творчеству Аркадия
Фидлера, писала: "Читатели знают,  что  найдут  в  его  книгах  не  только
привлекательную экзотику, они найдут в  них  доброе  напутствие  в  жизни,
умение увидеть в ней красоту и добро, заклеймить зло; его книги утверждают
равенство людей независимо от цвета их кожи,  он  верит  в  добрые  начала
человека и видит их благотворные истоки в гармонии человека и природы".
     Провозглашая  и  утверждая  принципы  гуманизма,  высокой  морали   и
нравственности, воспевая и поэтизируя природу, Фидлер с полным  основанием
говорил, что старается быть верным в своем  творчестве  традициям  Генрика
Сенкевича и Стефана Жеромского - польских классиков, близких ему по духу.
     Все произведения Фидлера, кроме, пожалуй, вошедших в настоящую  книгу
и двух, посвященных событиям второй  мировой  войны  -  "Дивизион  303"  и
"Благодарю  тебя,  капитан",  по  истокам  своим,  казалось  бы,    должны
представлять путевые записки путешественника.  В действительности  это  не
совсем так.  Повествуя о виденном и  пережитом,  Фидлер  благодаря  своему
литературному мастерству, тонкому чувству языка, мягкому юмору,  искусному
построению фабулы и философскому осмыслению описываемых явлений и  событий
в сочетании с  их  острой  социально-политической  заостренностью  создает
произведения по содержанию, конечно же, научно-популярные, но по  форме  -
художественные.  Фидлеру присущ свой особый стиль,  заметно  выделяющий  и
делающий легко узнаваемыми его произведения в литературе такого жанра.
     Следует, однако, отметить, что в публикуемых в настоящей  книге  трех
частях трилогии "Остров  Робинзона",  "Ориноко"  и  "Белый  Ягуар"  Фидлер
впервые, пожалуй, в своем творчестве отходит от  своей  традиционной,  ему
присущей жанровой манеры, и,  хотя  по-прежнему  остается  верным  себе  в
точности описания жизни и  быта  южноамериканских  индейцев,  животного  и
растительного  мира,  он  беллетризует  сюжет,  создав,  таким    образом,
художественное произведение остроприключенческого жанра.  Благодаря  этому
его  книги  эмоционально  воздействуют  на  читателя,  в  них  реализуется
основная идея: утверждение принципов  равенства  всех  людей,  изобличение
хищнической  природы  колониальной  политики  западных,  так    называемых
"цивилизованных государств", грабивших и уничтожавших колониальные народы,
огнем  и  мечом  утверждавших  свое  господство  на   силой    отвоеванных
территориях Северной и Южной Америки, Африки и Азии.
     Книги  трилогии  порождают  в  душе  читателя  глубокие  симпатии   и
сочувствие к угнетенным народам, ненависть к поработителям, колониализму и
расизму.  Они  невольно  наталкивают  на  аналогии  с  нынешней  политикой
оголтелого колониализма современных империалистических государств во главе
с  Соединенными  Штатами  Америки,  стремящихся,  не  гнушаясь    никакими
средствами, подавить освободительное движение угнетенных народов мира.
     В марте 1985 года  на  91-м  году  жизни  Аркадий  Фидлер  скончался.
Польская литература понесла тяжелую утрату.  Но книги его живут, они несут
людям радость познания, вселяют в них уверенность в неизбежной победе  сил
добра.



                              Аркадий Фидлер

                       БЕЛЫЙ ЯГУАР - ВОЖДЬ АРАВАКОВ


                    Авторизованный перевод с польского
                               Вл. Киселева


                                                  Моим сыновьям - Аркадию,
                                              Мареку и Мачею - посвящается



                             ОСТРОВ РОБИНЗОНА


     "...Вот и давай,  Арнак,  сами придумаем острову название.  Какое?  А
что,  если остров Робинзона?  А?  Неважно,  существовал  Робинзон  или  не
существовал, неважно, был он на этом острове или не был. Я ведь жил на нем
подобно  Робинзону  и  часто  вспоминал  здесь  книгу  о  его  необычайных
приключениях..."


                                ОТ АВТОРА

     На побережье Венесуэлы,  примерно в трехстах километрах на  запад  от
устья  великой  реки  Ориноко,  лежит  один из старейших городов Америки -
Кумана.  Город,  основанный испанцами в 1520 году  у  выхода  из  глубокой
бухты,  защищенный  от  северо-восточных пассатов длинным мысом,  с самого
зарождения  стал  оживленным  торговым  и  культурным  центром,  а   также
форпостом  конкистадорской  экспансии.  Отсюда  в глубь страны,  вплоть до
самой реки Ориноко,  грозные конкистадоры отправлялись в  походы  покорять
индейские племена и захватывать их земли, отсюда во множестве отправлялись
и  миссионеры  порабощать,  а  коль  угодно  -  спасать  души  индейцев  и
закладывать богатые миссии.
     В Кумане, естественно, множество храмов и монастырей, веками копивших
за своими стенами разные хроники, документы, летописи.  До  нынешних  дней
сохранилась здесь не одна ценная рукопись,  проливающая  свет  на  историю
страны и людей, на дела минувших лет.
     В нескольких десятках километров на север от Куманы водами Карибского
моря омывается большой остров Маргарита, открытый Колумбом и известный как
место  ловли  жемчуга  и  бунта  последнего  из  неистовых  конкистадоров,
жестокого и беспощадного Агирре.
     Между Маргаритой и материком лежит другой остров, значительно меньший
по площади, - Коча, остававшийся необитаемым в течение  нескольких  веков.
Первые поселенцы появились на нем, да и то ненадолго, лишь в середине XVII
века.  К этому периоду относится хранящийся в одном из  куманских  архивов
отчет францисканца, который, побывав на острове  Коча,  сообщал,  что  его
жители однажды обнаружили в пещере большую лодку,  укрытую  там,  судя  по
всему,  несколько  десятилетий  назад.  На   борту    лодки    сохранилась
таинственная надпись, выдолбленная в дереве: John Bober Polonus, а под ней
год -  1726.  Францисканец  пытался  разгадать  тайну  найденной  лодки  и
загадочной надписи, но безуспешно, хотя и связывал эту находку -  и,  надо
сказать, не  без  оснований  -  с  нашумевшей  в  свое  время  карательной
экспедицией  двух  десятков  испанцев,  которые  в  погоне   за    беглыми
невольниками в том же 1726 году вышли в открытое море и пропали без  вести
вместе со своим кораблем.
     В  иных  документах  того   времени,    находящихся    в    куманских
книгохранилищах, упоминается некий  таинственный  белый  человек,  который
вскоре после 1726  года  объявился  среди  непокоренных  индейцев  племени
араваков, обитавших в лесах к югу от устья реки Ориноко, и  пользовался  у
них  большим  влиянием.  Прозванный  Великим    Вождем    Джуаном    (имя,
соответствующее английскому Джон), он сумел объединить под  своим  началом
многие из окрестных племен. Располагая огнестрельным оружием, этот человек
в течение многих лет успешно отстаивал независимость индейских  племен  от
посягательств испанских завоевателей.  Сломить  сопротивление  индейцев  и
покорить их испанцам удалось лишь после его смерти.
     Уцелевшие  записки  этого  действительно  необыкновенного   человека,
подлинное имя которого Ян  Бобер,  столь  интересны  и  увлекательны,  что
трудно  удержаться  от  искушения  поведать  читателю  о  необычайных    и
захватывающих приключениях, пережитых им на необитаемом острове Карибского
моря.
     Послушаем же его собственный рассказ.



                           В УСТЬЕ ДЖЕЙМС-РИВЕР

     -  Грести-то  умеешь?  -  шепотом  спросил  меня  Вильям,  мой  новый
знакомый.
     - Умею, - тоже шепотом ответил я.
     - Ну тогда полный вперед!
     Нащупав в темноте борт шлюпки, я прыгнул в нее и, пристроив  в  ногах
котомку со  скудным  своим  скарбом,  взялся  за  весла.  Вильям  с  силой
оттолкнул лодку от берега и сел на руль. Лишь теперь, почувствовав, что мы
плывем, я смог наконец вздохнуть свободно - погоня осталась позади.
     Едва мы отплыли от берега на несколько саженей,  как  нас  подхватило
течение - было время отлива, и вода стремительным потоком мчалась вниз,  к
устью Джеймс-Ривер.
     Только что минула полночь.  Напитанная мелким  дождем  мгла  укрывала
реку и прибрежные строения Джеймстауна.  Не слышалось  ни  единого  звука,
кроме глухого плеска весел и журчания  воды  за  бортом  лодки.  Январский
холод вирджинской ночи пробирал до костей.
     Внезапно  Вильяма  стал  душить  безудержный    кашель.    Разогретый
несколькими стаканчиками грога, которыми я угостил его в портовом кабачке,
сейчас  на  холоде  Вильям  буквально  задыхался.  В  промежутках    между
приступами кашля он проклинал на чем  свет  стоит  свое  горло  и  пытался
зажимать рот  полой  куртки,  но  проку  от  этого  было  мало.  Мы  стали
опасаться, как бы шум не привлек к нам внимания речной стражи и не  сорвал
побег. К счастью, мой избавитель вовремя перестал кашлять.
     Впереди на берегу замерцал огонек: сторожевой пост таможенной охраны.
Я перестал грести - течение и без того несло нас в нужном  направлении,  к
устью реки, где стоял на якоре корабль - цель нашего ночного  путешествия.
Откуда-то со стороны берега послышались окрики, но относились они, судя по
всему, не к нам. Незамеченными мы проплыли мимо сторожевого поста, а когда
огни его исчезли  за  излучиной  реки,  можно  было  вздохнуть  спокойней.
Опасность осталась позади, впереди нас ждал спасительный корабль.
     Немного спустя  Вильям  сплюнул  через  плечо  и,  прервав  молчание,
заметил:
     - Well, пронесло... Часика два еще погребешь...
     Он наклонился ко мне и с  несвойственной  морскому  волку  мягкостью,
какой я не замечал в нем прежде за время нашего  двухдневного  знакомства,
спросил:
     - Ну, как Джонни, малыш, у тебя душа не ушла в пятки?
     - За мою душу не беспокойся, - огрызнулся я.
     - Гром и молния! Тебя ждет каперское' судно, Джон! Это не игрушки - я
тебе говорил! Придется и грабить и убивать! А попадем в лапы  к  испанцам,
тут уж нам, как бог свят, не миновать виселицы.

     [' Каперство (с середины XVII в. вплоть до 2-й  половины  XIX  в.)  -
узаконенные  государством  военные  действия    частных    судов    против
неприятельских  судов,  а  также  судов  нейтральных  стран,  занимающихся
перевозкой грузов для неприятельского государства; морской разбой.]

     Я перестал грести.
     - Сражаться мне не привыкать, так что ты, Вильям, зря меня не пугай.
     - Чудак ты, Джон! Я и не думаю тебя пугать.  Но Старик у нас и впрямь
каналья и живодер! Такого капитана-зверя  не  сыскать  на  всем  Карибском
море! Жизнь у нас на посудине - сущая каторга.
     - Тебе же под силу? И другим под силу!
     - Ха! Мы - другое дело! Мы с пеленок  в  морской  купели...  А  ты  -
сухопутная крыса...
     Я вспыхнул:
     - Эй, Вильям, ну ты, полегче! Я немало поскитался по лесам  Вирджинии
и не раз смотрел в глаза смерти. Ты же знаешь, почему я бегу!
     - Ну ладно, ладно, знаю...
     А бежал я от мести вирджинских плантаторов - английских лордов.


     Почти тридцать лет назад  отец  мой,  переселенец,  в  поисках  земли
обетованной отправился с семьей к западным границам  Вирджинии  и  там,  в
непроходимых лесах у подножия Аллеганского плато,  поставил  себе  хижину.
Корчуя лес, под  постоянной  угрозой  нападения  со  стороны  индейцев,  в
противоборстве с хищным зверьем и враждебной природой, он  пережил  тяжкие
годы, преодолел наконец все тяготы и стал пожинать достойные своего  труда
плоды.  Со временем по его стопам сюда потянулись и другие.  По  соседству
стали  возникать  все  новые  фактории.  Долина  оказалась  счастливой   -
расцвела, наполнилась жизнью и достатком.  И вот тогда-то, а случилось это
год назад, грянул гром с ясного  неба.  В  долину  явились  сатрапы  лорда
Дунбура, чтобы отнять у нас землю, ссылаясь на какой-то королевский  указ,
по которому эти земли якобы еще несколько десятилетий назад были  дарованы
роду  Дунбуров.  В  ответ  на  этот  явный  произвол  мы  подали   петицию
колониальным властям в Джеймстауне.  Но там тоже заправляли аристократы  и
вельможи, прихвостни лорда Дунбура, и справедливости мы не добились. Когда
сатрапы алчного лорда вновь явились в долину, чтобы согнать  нас  с  нашей
земли, мы, десятка два  пионеров,  объединившись,  встретили  их  ружейным
огнем. Я был одним из зачинщиков.
     Власти, опасаясь, как бы бунт не распространился по всей округе,  как
это случилось полвека назад, во времена Бэкона, тут же бросили против  нас
превосходящие  силы,  быстро  нас  разгромили,  подавив   выступление    с
неслыханной жестокостью.  Не  скупились  и  на  виселицы.  За  мою  голову
назначили награду. Меня обложили со всех сторон, как зверя, и открытым для
меня оставался единственный путь - в  столицу,  в  Джеймстаун.  Туда  я  и
бежал, найдя пристанище в корчме на берегу реки.
     Добрые  люди  помогли  мне,  познакомили  с  Вильямом,  матросом    с
каперского судна, стоявшего на якоре  в  устье  Джеймс-Ривер.  На  корабле
постоянно нужны были люди, а Вильяму я  пришелся  по  душе,  и  он  охотно
согласился тайком доставить меня на борт.
     Вот так и оказались мы дождливой январской ночью  в  лодке,  неслышно
скользившей вниз по реке.
     Прошло больше двух часов, когда голос Вильяма внезапно вывел меня  из
задумчивости:
     - Посмотри, впереди что-то чернеет!..
     Это был наш корабль.  Окриком мы дали знать о своем прибытии.  Сверху
сбросили веревочный трап, и по нему мы  вскарабкались  на  палубу.  Вильям
провел меня в матросский кубрик и велел ложиться спать.
     На рассвете он разбудил меня и повел  к  боцману.  Более  похожий  на
какое-то лохматое чудище, чем на человеческое существо, боцман окинул меня
мрачным  взглядом,  бесцеремонно  ощупал  мои  мышцы,  потом  презрительно
сплюнул за борт и, ворча что-то себе под нос, велел следовать за собой.
     - Как тебя? - спросил он через плечо.
     Я не понял, что его интересует.
     - Как тебя зовут, скотина? - рявкнул он.
     - Ян, - назвался я своим польским именем; так звали меня дома  и  все
соседи.
     - Как? - скорчил гримасу боцман.
     - Джон, - послушно поправился я, назвав свое английское имя.
     - То-то, так и говори по-человечески! - буркнул боцман.
     Он подвел меня к каюте капитана и втолкнул  внутрь.  Капитан,  жирный
как боров, с  выпученными  глазами  и  пронзительным  взглядом,  сидел  за
столом, накрытым к завтраку, но занят был не едой.  Подле него стояли  два
юных индейца, его рабы, как узнал я позже.  Старшего  из  них,  парня  лет
двадцати, капитан с диким остервенением хлестал плеткой по  голове.  Когда
мы вошли, он остановился, но руки не опустил и лишь искоса бросил  на  нас
злобный взгляд.
     - Новый матрос Джон, - просипел боцман с нотой иронии в голосе.
     Капитан гневно мотнул головой и велел нам убираться ко  всем  чертям.
Боцман, схватив меня за шиворот, вытолкнул на палубу и поспешно  притворил
за собой дверь каюты.
     - Повезло тебе, каналья! - прохрипел он. - Старик был добр...
     Меня так и подмывало спросить, в чем состояли  мое  везение,  доброта
капитана и что означала эта сцена дикой расправы над индейцем, но  боцман,
не дав мне раскрыть рта и сунув в руки ведро и  швабру  с  тряпкой,  велел
драить палубу.
     Так я начал свою службу на каперском корабле, безмерно довольный, что
мне удалось покинуть землю Америки и уйти от преследователей.


                            ПИРАТСКИЙ КОРАБЛЬ

     Корабль  носил  название  "Добрая  Надежда"  и   представлял    собой
трехмачтовую бригантину.  На якоре он простоял еще несколько дней. Я  стал
уже опасаться, как бы вирджинские власти не пронюхали о моем пребывании на
борту, но Вильям, старый дока, утешил меня:
     -  Сюда  попал,  считай,  заживо  похоронен...  Им  теперь  тебя   не
сыскать...
     И впрямь меня никто не искал, а вскоре мы подняли  якорь  и  вышли  в
море.
     На корабле царил жесточайший произвол: за малейший проступок  тут  же
следовало наказание.  Команда являла собой сборище отпетых головорезов, но
все как огня боялись капитана.  На меня, как на новичка,  сваливали  самые
тяжелые работы.  Передышки не было от рассвета до самой глубокой  ночи,  и
если бы не дружеская рука и ободряющее слово Вильяма, не знаю, как смог бы
я перенести этот первый, самый трудный период своего плавания.  У  Вильяма
было хотя и грубое, но честное сердце. Лет на двадцать старше меня, он тем
не менее питал ко мне поистине дружескую привязанность.  Чуть ли не каждый
день перед сном мы вели с ним долгие задушевные беседы.
     Когда на корабле узнали, что почти четверть века своей жизни я провел
в суровых лесах Вирджинии и слыл там искусным охотником, отношение ко  мне
несколько улучшилось и мной уже не помыкали, как прежде.  Боцман приставил
меня к пушке Вильяма, велев ему сделать из меня толкового канонира. Орудий
на борту корабля было множество.
     - Целая  плавучая  крепость!  -  высказал  я  однажды  приятелю  свое
удивление.
     - Сто чертей, а ты как думал? Мы же не на бал собрались.
     В трюмах корабля я обнаружил отсеки, напоминавшие тюремные  казематы,
тем более что в них грудами были свалены кандалы.
     - Для чего здесь столько кандалов? - спросил я Вильяма.
     - Для людей, - ответил тот без обиняков.
     - Для людей? Ты что, шутишь?
     - И не думаю!
     - Для каких людей?
     - А всяких: негров, индейцев, метисов, датчан, французов, голландцев,
португальцев, испанцев - всяких, какие попадутся  к  нам  в  лапы,  кроме,
конечно, своих земляков - англичан.
     - А что мы с ними станем делать?
     - Как что? Негров и разных прочих цветных продадим в рабство на  наши
плантации, а с европейцев сдерем солидный выкуп.
     - Но это же разбой!
     - Да ну?! - Вильям весело расхохотался.
     Чем  яснее  становилась  мне  цель  нашего  плавания,  тем  более   я
прозревал: я попал не на обычное каперское судно,  а  на  самый  настоящий
пиратский корабль.
     Выйдя в открытое море, мы взяли  курс  на  юг,  на  Малые  Антильские
острова и северное побережье Южной Америки.  Рыская  между  островами,  мы
готовились к набегам на небольшие селения, чтобы грабить всех, кто попадет
под руку. Подкарауливая в укромных морских закоулках проплывающие суда, мы
ждали богатой пиратской добычи, особенно тщательно следя за  невольничьими
судами, плывшими из Африки.
     Таков был этот достопочтенный корабль, на который забросила меня злая
судьба.
     Попав на его борт, я лишился всяких путей  к  отступлению.  Мышеловка
захлопнулась. С волками жить, как говорит пословица, - по-волчьи выть.
     Когда я пытался укорять Вильяма в том, что он заранее не  предостерег
меня, в его голубых глазах читалось искреннее изумление.
     - Эй, Джонни, гром и молния, как же так? - говорил он с укоризной.  -
Разве я скрывал  от  тебя,  что  это  каперский  корабль  и  нам  придется
сражаться и грабить? Скажи, скрывал или не скрывал?
     - Нет, но...
     - Вот то-то...  А потом, ты же в этих  своих  лесах  на  западе  тоже
устраивал всякие бунты. Разве ты не бунтовал против колониальных властей и
не был сам зачинщиком? Был, был, Джонни, не отпирайся.  Потому-то  тебя  и
хотели повесить и травили, как дикого зверя! Ты ведь был там  отчаянным  и
храбрым парнем. Был, сознавайся?
     - Был, но ведь...
     - А если был отчаянным и храбрым там, в своих лесах, то будешь  таким
и на море, сердце у тебя здесь не раскиснет.
     Мне хотелось ясно и просто растолковать ему разницу между тем,  когда
оружие поднимают во имя правого дела, и тем, когда его применяют  с  целью
грабежа  и  разбоя,  но  я  вовремя  удержался,   заметив    недоумевающий
простодушный взгляд Вильяма: вряд ли удалось бы мне убедить его в различии
моральных  побуждений.  Мой  приятель  и  сам  не  мог  похвастать  чистой
совестью, а потому постарался перевести разговор на другую тему.
     Как-то, сидя за кружкой рома, Вильям  спросил,  отчего  в  лесу  меня
звали странным именем Ян, а не просто Джон.
     - У меня была  мать  полька,  а  отец  хотя  и  англичанин,  но  тоже
польского происхождения, - ответил я.
     - Поляки - это там, недалеко от  Турции  и  Вены?  -  блеснул  Вильям
своими познаниями в области географии.
     - Да, не так чтобы далеко, - смеясь, махнул я рукой.
     Он попросил меня рассказать о моей семье. Я рассказал, что знал.
     Три английских корабля, впервые вошедших в 1607  году  в  Чесапикский
залив Вирджинии, доставили на американскую землю  не  одних  лишь  бродяг,
искателей  приключений  и  авантюристов,  как  свидетельствуют  об    этом
исторические    хроники.    Среди      прибывших        была        группа
промысловиков-смолокуров, поляков, нанятых на работу вирджинской компанией
для создания в колонии смолокуренного промысла.  В  их  числе  был  и  мой
прадед Ян Бобер.
     Промысловики горячо взялись за дело, вскоре стали гнать для  компании
смолу, деготь, добывать поташ и древесный уголь.  Дела у них шли настолько
успешно, что в последующие годы компания  стала  вывозить  из  Польши  все
новых смолокуров, слывших в те времена на весь мир лучшими мастерами.
     Об этом периоде в нашей семье сохранилось одно предание. Будто бы лет
через десять - а может, и больше - после  образования  колонии  английские
поселенцы добились некоторых - пустячных, правда, -  политических  свобод,
состоявших в том, что получили право выбирать из своей среды  депутатов  в
какой-то там колониальный конгрессик  созываемый  в  столице  Джеймстауне.
Когда польских смолокуров, как чужеземцев, не захотели допустить к участию
в выборах, они, оскорбившись, все как один оставили работу... Однако нужда
в них для колонии стала настолько ощутимой, а упорство их в  защите  своих
гражданских прав было  столь  непреклонным,  что  власти  в  конце  концов
вынуждены были уступить и предоставить им те же права,  что  и  английским
колонистам.
     - Молодцы смолокуры! - одобрительно буркнул Вильям.
     В то время прадед  мой  женился  на  одной  англичанке,  прибывшей  в
колонию из Англии, и пару лет спустя это спасло ему  жизнь.  А  дело  было
так.  Жена его  ждала  ребенка,  и  прадед  повез  ее  из  леса  рожать  в
Джеймстаун, где были врачи.  А в ту пору как раз местные индейские племена
подняли большое восстание и поголовно вырезали чуть ли не всех  колонистов
в лесных факториях.  Один лишь Джеймстаун сумел отбиться  и  спасти  своих
жителей.
     О родившемся тогда дедушке своем, Мартине, знаю я немного.  Жил он  в
лесу, был фермером, женился тоже на англичанке, имел нескольких детей,  из
которых Томаш, родившийся в 1656 году,  и  стал  моим  отцом.  Когда  отцу
исполнилось лет двадцать, воинственные индейцы с берегов реки  Соскуиханны
вышли на тропу войны против белых поселенцев.  Тогда некто Бэкон, один  из
первых вирджинских пионеров, собрал отряды добровольцев, которые поголовно
истребили индейцев.  Одним из первых добровольцев в отряде был  мой  отец.
Бэкон пользовался такой популярностью и славой, что люди стекались  в  его
отряды со всей Вирджинии.
     В те суровые времена власть в  Вирджинии  захватили  всякие  лорды  и
прочие богачи,  которым  принадлежали  чуть  ли  не  все  земли  и  разные
богатства.  Во главе у них стоял присланный из Англии  губернатор  колонии
лорд Бэркли, тиран и душитель народа. Видя, что вокруг Бэкона объединяется
все больше недовольных порядками, лорд Бэркли нанес удар своими войсками в
тыл добровольческим отрядам, когда те еще сражались с индейцами.
     Однако сила добровольческого движения оказалась несокрушимой.  Отряды
Бэкона повернули оружие против войск губернатора  и  владетельных  лордов.
Разразилась  кровавая  гражданская  война,    в    которой    победоносные
добровольческие отряды одерживали одну победу за другой, пока  не  прижали
врага к самому океану.
     Но здесь Бэкона подстерегла смерть.  Это был сокрушительный  удар  по
повстанческому движению. Бэркли воспользовался смятением и паникой в рядах
повстанцев, быстро оправился и перешел в наступление. Повстанцы дрогнули и
были разгромлены.  Огнем, мечом и виселицами победители усмирили народ.  В
дикой  злобе  они  безжалостным  сапогом  растоптали  ростки  свободы    в
Вирджинии. Это было в 1677 году.
     Моего отца, приговоренного к повешению, спасло только то, что дед его
считался иностранцем.  Поэтому и  его,  как  чужеземца,  лишь  выслали  из
Америки.  Он отправился в Польшу, не зная в то время ни  одного  польского
слова.
     Спустя несколько лет он женился на довольно  образованной  девице  из
семьи краковского мещанина.  Живя в Польше счастливо, отец  тем  не  менее
постоянно тосковал о лесах Вирджинии. И едва лишь в Америке повеяли новые,
более благоприятные политические ветры и была объявлена всеобщая амнистия,
отец вместе  с  семьей  вернулся  к  подножию  Аллеганских  гор.  Здесь  в
последний год XVII столетия появился на свет и я. Несмотря на то, что мать
моя была полькой, польских слов я знал мало, зато научился читать и писать
по-английски.
     И вот, дабы завершить изложение этой семейной  хроники,  на  двадцать
шестом году  жизни  мне  довелось  снова  с  оружием  в  руках  отстаивать
отцовскую долину, а  затем,  не  устояв  перед  силой  тирании,  спасаться
бегством.
     -  Сто  пуль  тебе  в  печенку,  ну  и  драчливая  семейка!    -    с
удовлетворением  причмокнул  Вильям.  -  Только   и    знали    бунтовать!
Прадед-бунтарь, отец-бунтарь и сын-бунтарь.  Наш каперский корабль - самое
подходящее для тебя место! Тут тебе и слава, а заодно и карманы набьешь!
     - Спасибо за такую славу...
     В девственных лесах Вирджинии  я  вел  жизнь  привольную  и  кочевую,
богатую всяческими приключениями.  Но если  кто-нибудь  спросил  бы  меня,
какие впечатления того периода наиболее глубоко запали мне в  душу,  я  бы
ответил, что это были не охотничьи истории - хотя первого медведя я  убил,
когда мне исполнилось лет двенадцать, - и не кровавые  события  последнего
восстания.  Это были впечатления  совсем  иного,  совершенно  неожиданного
свойства: книга, всего одна книга, которую я прочитал.  Она попала  мне  в
руки года два назад, а начав ее читать, я был  ошеломлен,  сердце  у  меня
трепетало, и я не мог оторваться от нее, пока не дочитал  до  конца.  Само
название этой книги говорило  о  ее  необыкновенной  увлекательности.  Она
называлась:

                                  ЖИЗНЬ
               и удивительные приключения Робинзона Крузо,
                            моряка из Йорка...

     Книга, изданная в Лондоне в 1719 году, была написана  Даниэлем  Дефо.
Вот это книга! Вот это да! Ничто ранее меня так глубоко не  изумляло,  как
описания приключений Робинзона на необитаемом острове.  Я читал эту книгу,
перечитывал ее снова и снова, заучивая наизусть целые страницы.  Порой мне
казалось, что это я сам попал на необитаемый тропический  остров,  развожу
там коз и спасаю Пятницу от людоедов.
     Бежав от сатрапов лорда, я не взял с собой почти  никаких  вещей,  но
книгу не забыл. Она сопровождала меня и в изгнании. На корабле я рассказал
о ней Вильяму, и мой приятель загорелся таким интересом, что  в  свободные
от вахты минуты я вынужден был читать ему,  поскольку  сам  он  читать  не
умел.
     - А ты не знаешь случайно этот остров, на  котором  жил  Робинзон?  -
спросил я его однажды.
     Вильям задумчиво почесал в затылке.
     - Таких островов у побережья Южной  Америки  тьма-тьмущая.  Только  в
устье реки Ориноко их сотни, но там нет гор,  как  на  острове  Робинзона.
Недалеко  от  материка  есть,  правда,  один  гористый  остров,   Тринидад
называется, но этот, пожалуй, слишком велик...
     - А Малые Антильские острова, к которым мы идем?
     - Их там  много  всяких  разных:  больших  и  маленьких,  гористых  и
лесистых, заселенных и безлюдных... Но остров Робинзона, похоже, был рядом
с материком, а Малые Антилы тянутся цепочкой с севера на юг далековато  от
Большой земли...
     Нас волновало каждое слово книги Дефо и  потому  несколько  огорчало,
что он не привел ни  названия,  ни  более  точного  местоположения  своего
острова.
     - Постой-ка, Джонни! - воскликнул  однажды  Вильям,  осененный  новой
догадкой. - Тобаго! В цепи Малых Антил это крайний,  самый  южный  остров.
Тобаго! С него в ясные дни видны скалы Тринидада.  Правда,  Тринидад  тоже
остров, но почти примыкает к Американскому материку.  Может, Тобаго и есть
остров Робинзона? Он гористый, посредине там лес, все вроде сходится...
     - А люди там живут?
     - А как же, живут.  Какие-то английские  поселенцы.  Но  раньше,  мне
говорили, остров был необитаем...
     - Все сходится. Значит, правда, там, на Тобаго, и жил Робинзон?
     - Все может быть...
     Мы строили разные догадки, однако и впрямь трудно было с уверенностью
заключить, где в таком скопище островов и островков могло находиться место
крушения корабля Робинзона.
     А тем временем с каждой пройденной милей на нашем корабле все  больше
нарастала напряженность: мы входили в воды французских островов,  и  здесь
можно  было  рассчитывать  на  долгожданную  добычу.  Известно  -   вблизи
Гваделупы  скрещиваются  морские  пути  различных   судов,    не    только
французских, но и датских, и голландских.
     В один из дней мы заметили вырастающие  из-за  горизонта  паруса,  но
оказалось, что это целая  хорошо  вооруженная  флотилия,  и  нам  пришлось
поживее уносить ноги, дабы самим не попасть в  переделку.  Тогда  капитан,
раздосадованный неудачей, решил двигаться дальше на юг  к  торговым  путям
испанских судов, где добыча доставалась обычно легче, а если повезет, то и
более богатая.
     - Испанцы - самое милое дело, -  разглагольствовал  боцман  в  редкие
минуты хорошего расположения духа. - Резать им глотки - одно удовольствие,
а серебра у них - целые кучи!
     Я скрипел зубами от досады при мысли, что так бездумно впутался в эту
грязную компанию, по мне но оставалось ничего  иного,  как  скрывать  свое
возмущение  под  маской  безразличия.  Более  того,  я    заслужил    даже
определенное уважение у пиратов  за  сноровку,  поскольку  в  обращении  с
пушкой добился, кажется, немалых успехов.
     В районе Гваделупы мы проплывали мимо  другого  острова,  значительно
меньшего по размерам, хотя тоже гористого и покрытого лесом.
     - Это не Мартиника? - спросил я у Вильяма.
     - Нет, дружище, Мартиника лежит южнее, а это Доминика. Мы, англичане,
давно точим на нее зуб, но не одна буйная голова раскроит еще себе череп о
скалистые берега этого острова, прежде чем  нам  удастся  заглотнуть  этот
кусок.
     - Что, к острову трудные подступы?
     - Да нет, подступы как подступы.  Но на острове  оказались  проклятые
индейцы и дерутся как бешеные. Никак к ним не подберешься.
     - Слушай, Вильям, - воскликнул я удивленно, - а ты не ошибаешься? Мне
казалось, что на всех островах Малых Антил индейцев  давно  уже  поголовно
истребили...
     - Well,  на  многих  действительно  истребили,  но  не  везде.   Вот,
например,  Доминика.  И еще...  Если дня через два-три благополучно минуем
Мартинику, увидим остров Сенте-Люсия. На нем тоже все еще держатся карибы,
как  и  встарь.  А  еще  южнее есть остров Сент-Винсент.  Там то же самое.
Белый,  попади он на этот берег,  может прощаться  с  жизнью.  Мы  не  раз
высаживали  там  вооруженные  отряды,  чтобы подразжиться рабами для наших
плантаций, но эти бестии защищаются с таким упорством, что быстро отбивают
охоту с ними связываться. Ну да ладно, ничего... Дойдет и до них черед...
     К индейцам я всегда  питал  непримиримую  вражду,  поскольку,  будучи
вирджинским поселенцем, немало наслышался проклятий в их адрес, а мой отец
в молодости и сам с ними воевал в рядах Бэкона.  Однако  теперь  мне  было
как-то трудно разделять ненависть Вильяма к этим островитянам. Они жили на
своих островах и никому не причиняли вреда.  Можно ли удивляться, что  они
ожесточенно  сопротивлялись  попыткам  обратить  их  в  рабство,  которое,
бесспорно, было страшнее смерти. "А  может  быть,  эти  дикари  переживают
всякое угнетение так же болезненно, как и я, как и любой из нас?"
     - Они людоеды, эти островитяне? - спросил я Вильяма.
     - Известно.
     - Откуда известно? - не отступал я.
     - Всякий болван знает.
     Вероятно, лицо мое не выражало должного доверия к этому  утверждению,
и Вильям хотел было оскорбиться, но тут же рассмеялся и, помолчав, сказал:
     - Если тебе это  интересно,  спроси  у  Арнака,  у  того  парня-раба,
которого истязал Старик.  Правда, сам-то Арнак родом откуда-то из низовьев
Ориноко, а не с этих островов, но тоже кариб, как и эти на островах.
     - Как же мы с ним поймем друг друга?
     - Поймете.  Он говорит по-английски... Не попадись  только  на  глаза
капитану.  Если Старик заметит, что ты разговариваешь с  его  рабом,  тебе
несдобровать.  И еще: поторопись, покуда  индейцы  живы,  -  Старик  скоро
замучит их до смерти.
     - Страшно подумать, как он измывается  над  парнями,  -  вырвалось  у
меня. - Зачем он это делает?
     - Зачем? Не понимаешь, чудак! У него  это  единственное  развлечение.
Кровожадная натура этого изверга все время требует жертвы, чтобы  медленно
доводить ее до смерти.  Прежде у него был молодой негр.  Старик  измывался
над ним до тех пор, пока ниггер не сдох как собака.  Теперь вот  он  завел
себе этих двух индейцев.  Голову даю на отсечение, живыми из  этого  рейса
они не вернутся, не будь я Вильям.
     - Скверная история!
     - Все нормально, малыш!
     - Не понимаю.
     - А  чего  тут  понимать?  Это  хорошо,  что  Старик  измывается  над
индейцами. По крайней мере, нас, матросов, оставляет в покое.
     У Вильяма, в сущности, было незлое сердце, но разбойничьи устои жизни
на пиратском корабле извратили в нем все представления о добре  и  зле.  Я
искренне привязался к старому матросу и про себя  твердо  решил  сразу  же
после возвращения в Северную Америку сманить его с корабля, взять с  собой
в леса Пенсильвании и там  помочь  стать  порядочным  человеком  и  добрым
товарищем. В Пенсильвании вирджинским лордам меня не достать.


                          КАПИТАН И ДВА ИНДЕЙЦА

     Курс наш лежал строго на юг.  Был  февраль.  Приближение  к  экватору
явственно ощущалось  в  самом  воздухе.  Холодные  ветры  остались  далеко
позади, солнце с каждым днем  пригревало  все  жарче,  а  когда  порой  мы
подкрадывались к берегам островов совсем близко, ветерок, дувший с  земли,
доносил до нас терпкие ароматы цветок и неведомых растений.
     Весна  на  островах  была  в  полном  разгаре.  Невзирая  на  тяжелую
корабельную службу, я с радостным волнением встречал здешнее, совсем иное,
чем у нас, небо - мне ведь впервые в жизни довелось оказаться в полуденных
краях.
     Ряд островов мы миновали без приключений, далеко обходя Барбадос,  на
котором без малого сто лет назад обосновались англичане.  Потом  мы  взяли
курс на юго-запад, огибая Гренаду.  Приближались  морские  пути  испанских
судов.  Теперь вахтенный в "гнезде"  с  особым  вниманием  всматривался  в
морскую даль.  Но всматривался тщетно. Море до самого горизонта оставалось
пустынным, словно никогда и не было здесь человека.
     Капитан, взбешенный неудачей, изрыгал проклятья на всех и вся.  Ходил
он вооруженным до зубов, словно ежеминутно опасался бунта, но на нас рычал
лишь издали, зато тем более жестоко вымещал свое бешенство  на  двух  юных
индейцах.  Чего только не приходилось им терпеть! А когда однажды  старший
из них, двадцатилетний парень, защищаясь, сделал  какое-то  непроизвольное
движение, капитан выхватил пистолет, готовый тут же  его  пристрелить.  Но
затем он передумал и приказал накормить парня до отвала солониной,  и,  не
давая ему ни капли воды, привязать к фок-мачте. Бедняге, выставленному под
палящие лучи солнца, предстояло оставаться здесь,  пока  он  не  умрет  от
жажды.  Капитан пригрозил, что пристрелит как пса всякого, кто  попытается
помочь индейцу.
     Случилось это в полдень  того  дня,  когда  далеко  на  западе  из-за
горизонта показались вершины Гренады.  Мы взирали на жестокость  капитана,
как прибитые собаки, запуганные, бессильные что-либо  предпринять.  Парень
стоял у мачты целую ночь и весь следующий день под разящими лучами солнца.
У него был сильный характер. Он молчал. Ни словом не выдал он своих мук.
     К исходу  дня  все  во  мне  взбунтовалось,  дала  себя  знать  кровь
вирджинского поселенца.  То, что капитан посмел так бесстыдно и откровенно
измываться над человеком на наших глазах, я воспринял  как  издевательство
над самим собой.  По всему судя, в глазах  капитана  мы  были  сбродом,  с
которым не стоило считаться.
     С наступлением ночи я принял решение прийти  парню  на  помощь.  Ночь
выдалась пасмурной, черной, как тушь,  порывы  теплого  ветра  свистели  в
снастях.  Вероятно, собирался дождь, но уверенности в этом не было:  много
дней кряду стояла ясная погода.
     Под утро мне предстояло заступать на вахту.  Поэтому сразу  же  после
полуночи  я  пробрался  к  фок-мачте.  Все  складывалось  удачнее,  чем  я
предполагал: никто меня не заметил.  С собой я  прихватил  большую  кружку
пресной воды и немного размоченных сухарей.
     Поблизости никого не было.  Индеец со связанными  и  прикрученными  к
мачте руками, стоя, дремал.  Я  поднес  кружку  к  его  губам.  Несчастный
испуганно  вздрогнул.  Пил  он  жадно,  не  отрываясь.  Потом   маленькими
кусочками я совал ему в рот  размоченные  сухари.  Мы  не  произносили  ни
слова, и я не думаю, чтобы он меня узнал.  Я собирался дать ему еще глоток
воды прополоскать рот, но не успел.
     Дверь капитанской каюты вдруг  распахнулась,  и  луч  света  разорвал
тьму.  Как ошпаренный я отпрянул в сторону. К несчастью, кружка  выпала  у
меня из рук и с грохотом  покатилась  по  палубе.  Капитан,  высоко  держа
фонарь в поднятой руке, направился в мою сторону.  По всей вероятности, он
заподозрил  что-то  неладное,  ускорил  шаги  и,  во  всю  глотку  изрыгая
проклятия, стал звать вахтенного.
     Поблизости от фок-мачты лежали свернутые в бухты канаты, разные ящики
и всякая рухлядь.  Я нырнул туда и притаился в темном углу. Минуту  спустя
до меня донеслись яростные крики капитана:  обнаружив,  видимо,  кружку  и
догадавшись о происшедшем, он тут же приказал матросам  искать  виновника.
Однако добился он немногого - все ненавидели этого изувера  и  не  слишком
рьяно выполняли его приказ.  Капитан кипел  от  бешенства,  рычал  во  всю
глотку, потом скрылся в своей каюте, грохнув дверью.
     Никем не замеченный, я юркнул в кубрик и  как  ни  в  чем  не  бывало
улегся на свою койку.
     Но  я  сильно  заблуждался,  полагая,  что  этим  дело  кончится.  На
следующий день капитан собрал на палубе всю команду  и  потребовал,  чтобы
виновник назвался сам, иначе он прикажет всыпать  плетей  обоим  матросам,
стоявшим на вахте, во  время  которой  случилось  ночное  происшествие.  С
ненавистью глядя на нас, он добавил сквозь зубы,  что  заставит  бить  их,
пока они не испустят дух.
     Среди других на палубе стоял и я.  У меня не вызывало  сомнений,  что
этот злодей исполнит свою угрозу и заставит  бить  двух  безвинных  людей.
Происходило все это вблизи  фок-мачты,  из-под  которой  угасающим  взором
смотрел на нас молодой индеец. Я понимал, чем все это может кончиться.
     Внутренне содрогаясь, я выступил вперед и, решительно глядя  в  глаза
капитану, громко и четко заявил, что виновник - я.
     - Ты-ы-ы?.. - зловещим хрипом вырвалось из его глотки.
     Огромная  его  голова,  выпученные  глаза  и  хищно  оскаленный   рот
представились мне в этот миг мордой какого-то страшного  морского  чудища.
Капитан медленно приближался, сверля  меня  взглядом.  Внезапно  он  резко
взмахнул правой рукой и нанес мне короткий удар кулаком  в  лицо.  Потеряв
всякий рассудок, я бросился вперед,  чтобы  вцепиться  ему  в  глотку,  но
сильные руки матросов  стиснули  меня  словно  клещами.  Капитан  выхватил
пистолет. Я ощутил резкую боль в виске и потерял сознание...
     Придя в себя, я обнаружил, что лежу в кубрике на своей койке.  Голова
у меня разламывалась от боли я гудела, перед глазами плыли красные  круги,
все тело сотрясал озноб.  Рядом кто-то сидел. Не сразу я  понял,  что  это
Вильям.
     - Ну, очухался наконец, - прошептал он радостно,  склоняясь  к  моему
изголовью. - Чертовски долго ты дрых.
     - Он выстрелил в меня? - спросил я.
     - Нет. Только ударил рукояткой пистолета.
     - Ах, так!
     Мысли у меня метались, как всполошенные  птицы,  и  я  снова  потерял
сознание, однако на этот раз ненадолго.
     - Значит, он все-таки подарил мне жизнь? - пробормотал я с горечью.
     - Черта с два, - ответил Вильям. - Старик думает, что прикончил тебя.
Ты валялся будто покойник. Когда стемнело, я перетащил тебя сюда.
     - Спасибо, Вилли...
     Потом меня начала тревожить мысль -  что  будет  дальше?  Я  не  стал
скрывать  от  Вильяма  своего  беспокойства.  В  мстительности    капитана
сомневаться не приходилось. Однако мой приятель особой тревоги не выказал.
     - Лежи тихо, - проговорил он, - и делай  вид,  что  отдаешь  концы...
Капитану сейчас не до тебя!
     Я перевел на Вильяма вопросительный взгляд.
     - Разве ты не слышишь?
     Матрос жестом укачал на переборку кубрика.  Теперь  только  я  ощутил
доносившиеся снаружи грохот и шипение волн, с силой бивших о борт корабля.
Нас раскачивало во все стороны.  Лампа, висевшая под потолком, плясала как
бешеная, переборки устрашающе трещали.
     - Шторм? - спросил я.
     - Еще какой! - Вильям присвистнул. - Сущий ад!  Почти  сутки  мы  без
руля.  Половина мачт  сломана.  Корабль  как  угорелый  мчится  в  сторону
материка.
     - Какого материка? - Головная боль путала мои мысли.
     - Какого? Ясно какого: Южной Америки. Шторм несет нас на юго-запад, с
ума можно спятить... Если не стихнет, нас швырнет на скалы или и того хуже
- в лапы испанцам... Страшно подумать, что они с нами сделают...
     Вильям заставил меня проглотить какое-то пойло, по вкусу напоминавшее
мясной бульон, которое здорово меня подкрепило.  Но сразу после этого меня
неодолимо потянуло в сон. Я хотел было спросить у своего приятеля о судьбе
индейца, привязанного к мачте, но не успел: веки у меня  сомкнулись,  и  я
заснул как убитый.
     Целительный сон сделал свое дело. После  пробуждения  голова  у  меня
стала яснее, а боль в виске стихла.  Я  попытался  встать  с  постели,  но
вовремя вспомнил о наставлениях Вильяма и остался лежать.
     Буря продолжала неистовствовать  с  прежней  силой.  С  палубы  несся
оглушительный грохот, словно там палили изо всех  орудий.  В  чреве  судна
раздавался такой оглушительный треск, что я только и ждал мгновения, когда
наша скорлупа развалится и вода хлынет в кубрик.
     В полумраке замаячила какая-то фигура. Это был Вильям.
     - Ну как, старина? - спросил он приглушенным голосом.
     - Лучше. Только холодно очень...
     - Ну и дела! В такую жарищу? Ведь дышать нечем! Ну ладно.  Тебе  надо
подкрепиться...
     Он  опять  принес  мне  поесть.  Внезапный  прилив  благодарности  за
трогательную  заботу,  которой  окружал  меня  этот,  по  существу,  чужой
человек, переполнил мне сердце, и я прошептал:
     - О, Вилли, Вилли!
     Но он отмахнулся, будто отгоняя эти нежности, и буркнул:
     - Иди к дьяволу!
     - Нет,  ты  от  меня  не  отвертишься!  -  проговорил  я  решительно,
приподнимаясь на койке. - Послушай! Там, в Пенсильвании,  нас  ждут  леса.
Вместе мы будем корчевать деревья  в  плодородной  долине.  Я  научу  тебя
возделывать землю и  охотиться...  Ты  увидишь,  какая  это  замечательная
жизнь...
     - Разрази тебя гром! Замечательная,  замечательная!  -  передразнивая
меня, воскликнул Вильям с иронической усмешкой, которую я скорее угадал  в
его голосе, чем увидел на лице. - Замечательная! Сначала  надо  дожить  до
этой твоей Пенсильвании, а шансов на это маловато... Слышишь, как ревет?
     - Слышу.
     - На палубе содом и гоморра.  Волнами смыло спасательную шлюпку, и  у
нас теперь осталась только  одна  небольшая  лодка.  Такого  шторма  я  не
припомню...
     Непогоду и качку я переносил не так легко, как Вильям. После еды меня
стало подташнивать, но, невзирая на это, я не терял ясного представления о
реальной действительности и своем положении.
     В голове у меня все отчетливее зрел отчаянный план.  Не делясь им  до
поры с приятелем, я хотел прежде убедиться сам, насколько задуманное  мной
было разумным и необходимым.
     - Вилли, - обратился я к матросу, - ты хорошо знаешь нашего Старика?
     - Этого злодея? Как свои пять пальцев. Три года с ним плаваю.
     - В таком случае скажи, что будет, когда шторм прекратится?  Когда-то
же, черт побери, погода все-таки установится?..
     Слова мои привели Вильяма в очевидное замешательство.  Он,  вероятно,
догадался, какие мысли бродили в моей голове, и не спешил с ответом.
     - Ну говори, - подбадривал я его, - не будь трусом, приятель! Капитан
убежден, что отправил меня на тот свет.  Что будет, когда он  увидит  меня
живым?
     Матрос пожал плечами.
     - Не знаю, убей меня бог, не знаю.
     - А не возьмет ли он тогда пистолет и не всадит ли пулю мне в лоб, на
этот раз уже без ошибки?
     Помолчав, Вилли согласился:
     - От этой канальи всего можно ждать. Это мстительная бестия.
     - Значит, мне надо защищаться! Это ясно, и ты  согласен  со  мной!  -
воскликнул я.
     - Защищаться - хорошо сказано, но как тебе, бедолаге,  защищаться?  -
озабоченно вздохнул Вильям.
     - Я знаю как! - пробормотал я.
     - У Старика здесь неограниченная  власть.  Любого  из  нас  он  может
отправить на тот свет, как щенка.  В команде у него  несколько  подручных,
готовых на любое преступление по одному его знаку. Что ты, Джонни, значишь
против него?
     Я лежал в кубрике в том же виде, в каком, бездыханного,  втащил  меня
сюда Вильям: в одежде.  Я нащупал пояс.  На  нем  с  левой  стороны  висел
охотничий нож, верный товарищ моих скитаний по вирджинским лесам.  Я вынул
его из кожаных ножен и показал Вильяму. Но тут вдруг несколько матросов из
команды вошли в кубрик, и я, торопливо пряча нож, выдохнул  в  ухо  своему
приятелю:
     - Капитан не должен пережить этого шторма!.. Он погибнет, или пусть я
буду проклят!
     - О'кэй! Ты хочешь его... - И Вильям взмахнул рукой, словно  всаживая
в кого-то нож.
     - Ты угадал.
     Мой приятель в смятении бросил на меня встревоженный взгляд. Затем он
крепко, в дружеском порыве схватил мою руку и, пожав, прошептал:
     - Ты молодчина, Джонни!..  Другого выхода у тебя нет... Прикончи его!
Я помогу тебе!..
     Он склонился над моим изголовьем и тут же всей тяжестью упал на меня,
ибо в это мгновение огромный водяной вал  обрушился  на  корабль  и  почти
положил его на борт.  Стол, прикрепленный к полу, сорвался  и  с  грохотом
ударился о переборку.  Раздался звон разбитой посуды  и  шум  прорвавшейся
где-то воды.  Мы решили, что это конец.  Матросы  в  панике  бросились  из
кубрика на палубу.  Вильям остался подле меня. Корабль лежал на борту, как
мне казалось, целую вечность.  Но  вот  он  стал  медленно  выравниваться,
возвращаясь в первоначальное положение. На этот раз, кажется, пронесло.
     Настала ночь.  Я выбрался на палубу. Ураганный ветер  хлестал  словно
бичом, волны то и дело перекатывались через палубу и сносили все, что было
недостаточно прочно закреплено.  Приходилось изо  всех  сил  хвататься  за
поручни, чтобы не оказаться за бортом.  На свежем воздухе силы мои  быстро
восстанавливались.
     Я затаился  поблизости  от  капитанской  каюты,  но  в  такую  адскую
пепогоду никто не высовывал и носа.  Входить же в каюту мне не хотелось. Я
рассчитывал расправиться со своим врагом на палубе и тут же выбросить  его
за борт, в море.
     Кружа неподалеку от каюты, я оказался у  фок-мачты.  Индеец  все  еще
стоял там.  Я пошел ва-банк, ни на что не глядя. Парень  настолько  ослаб,
что стоило мне разрезать на нем путы, как он тут же, у  мачты,  рухнул  на
палубу.  Лишь немного погодя он собрал силы, отполз в сторону и  исчез  из
виду.


                       ШТОРМ И ПЕРВАЯ НОЧЬ НА СУШЕ

     Чудовищный тропический шторм.  Оглушительный рев моря и вой ветра. Ко
мне пробрался Вильям, и теперь мы  караулили  вдвоем.  Разговаривать  было
невозможно: слова застревали в горле.
     Бесплодно прождав несколько часов,  мы  решили  перебраться  в  более
тихое место и обсудить план дальнейших действий, но не успели.
     Корабль налетел на подводную скалу.  Удар был не особенно  силен,  но
скрежет раздираемого под нами корпуса и треск ломающихся балок  ничуть  не
уступали реву моря.  Впрочем, я уже почти ничего  не  слышал.  Вздыбленный
водяной вал обрушился на меня с такой яростью, что я не в  силах  был  ему
противостоять.  Ошеломленный, я выпустил из рук канат, за который до  того
держался.  Огромная волна взметнула меня на самый гребень, затем  с  силой
швырнула в пропасть, в водную пучину.  Я стремительно летел вниз головой и
почти лишился чувств, а когда снова смог открыть  глаза,  корабля  уже  не
было.
     Когда-то я слыл неплохим пловцом, но чем это могло помочь мне теперь,
среди разбушевавшейся и обезумевшей стихии? Новая  волна  накрыла  меня  с
головой, увлекая в бездну.  Я ощутил в груди острую  боль  удушья,  потом,
теряя сознание, лишь смутно слышал постепенно затихающий шум. Но очередная
волна вновь швырнула меня вверх и вытолкнула на поверхность. Продержался я
недолго, но все-таки успел перевести  дыхание,  прежде  чем  меня  накрыло
новой водяной громадой.
     Сколько длилось все это, не знаю.  Тонкая нить меркнущего сознания то
и дело рвалась.  Швыряемый из стороны в сторону, я был жалкой  игрушкой  в
руках всемогущей стихии, последняя искра жизни во мне вот-вот готова  была
погаснуть под грохочущим напором смерти.
     Я не поддался смерти.  Жизнь восторжествовала. В  какой-то  миг  меня
пронзило чувство огромной радости - полуживой, оглушенный и ослепленный, я
вдруг ощутил под руками какую-то твердь.  В этом зыбком хаосе  -  и  вдруг
какая-то опора. Это была скала, и я судорожно в нее вцепился.
     В тот же миг вода  с  шумом  откатилась  назад,  и  я  смог  свободно
вздохнуть.  Вскочив, я попытался бежать, но, увы, ноги меня не держали.  С
трудом мне удалось проползти по земле на  животе  и  четвереньках.  Но  по
земле!!!
     Однако сзади вдруг накатилась новая  волна  и  опять  смыла  меня  со
спасительной суши.  Но это была дружественная волна  -  она  отнесла  меня
дальше в глубь земли и чуть выше.  Здесь силы меня оставили, и  я  потерял
сознание.
     Сколько часов я пролежал - пять, десять  или  целые  сутки?  Сознание
возвращалось ко мне медленно, отдельными проблесками. Еще задолго до того,
как открыть глаза,  я  ощутил  неописуемое  блаженство:  мне  было  тепло.
Впервые за последние несколько дней - тепло! Море за это время  отступило,
видимо, шагов на сто: грохот волн, бьющих о берег, доносился  приглушенно.
Опасность осталась позади. Я был жив!
     Тут я почувствовал, что рот мой  полон  ила,  а  голова  полузасыпана
песком.
     "Земля, земля! Милая земля!" - было первой моей мыслью, и я  едва  не
зарыдал.
     С трудом и не сразу встал я на ноги.  Еще труднее  оказалось  открыть
глаза, будто надо было не просто поднять веки, а сдвинуть  тяжелые  ржавые
засовы.
     Я отплевался от песка, набившегося в рот, и  протер  глаза.  К  горлу
подступала тошнота от морской воды, которой я немало наглотался,  и,  лишь
очистив желудок от содержимого, я почувствовал некоторое облегчение.
     Благодатное тепло,  вернувшее  меня  к  жизни,  исходило  от  солнца.
Пополуденное, оно, пробиваясь сквозь тучи, согревало землю, и, несомненно,
это его  золотые  лучи  делали  сушу,  на  которую  выбросило  меня  море,
невыразимо прекрасной.  Повсюду вокруг песчаные дюны и  кое-где  небольшие
скалы. Неподалеку, в нескольких сотнях шагов от меня, - стройные кокосовые
пальмы, а за дюнами - сухие кустарниковые заросли.  Редкие деревья, тут  и
там возвышавшиеся над кустами, в глубине,  кажется,  переходили  в  густой
лес.  Из зарослей кактусов, достигавших порой чуть ли не метра  в  высоту,
доносился веселый щебет птиц.  Так и казалось, что это радостный  концерт,
устроенный в мою честь.
     Ветер дул еще сильный, но буря стихла и море почти успокоилось.  Лишь
белые  гривы  пенились  на  гребнях  волн  там,  где  совсем  еще  недавно
вздымались грозные  валы.  Пока  я  вглядывался  в  даль  океана,  ко  мне
вернулась память.
     "Вильям! Вильям! - подумал я со стесненным  сердцем.  -  Где  же  ты,
друг?"
     Я оглядел берег.  Нигде никого. Тогда я стал  кричать,  надеясь,  что
кто-нибудь отзовется, и побрел вдоль берега, торопясь, насколько позволяла
мне силы.  Никакого ответа. И тут я испугался: "А вдруг  поблизости  живут
дикие индейцы и, привлеченные моими криками, готовятся сейчас  напасть  на
меня? А быть может, здесь обосновались испанцы - враг  не  менее  опасный,
чем индейцы?"
     Я умолк, хотя и продолжал брести дальше,  стараясь  теперь  держаться
поближе к зарослям и бросая по  сторонам  тревожные  взгляды.  Чаща  стала
казаться мне источником опасности, утратив прежнюю прелесть.
     Ни Вильяма, ни кого-нибудь другого из команды  я  не  нашел.  Однако,
бредя по берегу, я вдруг заметил вдали на песке, у  самой  воды,  какой-то
темный предмет.  Это была разбитая шлюпка с "Доброй Надежды", доски от нее
валялись рядом.  Я стал лихорадочно обыскивать все вокруг,  надеясь  найти
хоть  какую-нибудь  провизию,  складываемую  обычно   заблаговременно    в
спасательные лодки.  Увы, не оказалось ни провизии, ни  какой-либо  другой
полезной вещи.
     "О ладья, в издевку именуемая спасательной! Мои товарищи,  вцепившись
в твои борта, уповали, верно, на твою помощь, а ты, разбитая, как  и  сама
их жизнь, жестоко обманула надежды тонущих!"
     Вид жалких обломков вернул меня к действительности.  Я вдруг с полной
ясностью осознал, что все пережитое  мной  за  последние  часы  и  дни  не
кошмарное видение, каким оно  порой  мне  представлялось.  Разбитый  руль,
сломанная мачта, разбросанные у  воды  доски  с  беспощадной  очевидностью
свидетельствовали о катастрофе.  И тут я наконец понял,  что  вся  команда
"Доброй Надежды", за исключением меня, погибла. "О, бедный Вильям!"
     Я обследовал еще изрядный участок берега, но  нигде  не  встретил  не
только ни одной живой души, но даже ни малейшего следа человека.  Теперь я
не сомневался, что никому не удалось спастись.  Мысль эта едва  не  лишила
меня рассудка.
     Один на чужом берегу, населенном,  по  всей  вероятности,  людоедами,
перед лицом неведомых опасностей, я оказался не только без товарищей, но и
без оружия и без всяких средств к существованию.
     Однако мне было всего двадцать шесть, и я был здоров душой  и  телом.
Невзирая на все горести и беды, меня начал одолевать голод.  Ну что  можно
здесь съесть? Какие-то птицы порхали в кустах, и это, конечно,  пища,  но,
увы, недосягаемая.  В заросли кустарника опустилась стая довольно  крупных
попугаев, подняв невероятный гомон. Я приблизился к ним на несколько шагов
и запустил в них камень.  Он пролетел  мимо,  а  птицы  с  громким  криком
улетели в лес.
     Бессознательно возвращаясь к тому месту, куда выбросили меня волны, я
двигался вдоль берега моря.  От шторма пострадали и всякие морские твари -
на моем пути в песке валялось множество ракушек разных сортов и  размеров,
больших и маленьких. А что, если их попробовать? Мне никогда не доводилось
прежде есть моллюсков.  Некоторые из них, показавшиеся мне  съедобными,  я
разбил камнями и съел.  Они  оказались  даже  вкусными  и  прекрасно  меня
подкрепили.  Небольшой ручей, впадавший неподалеку  в  море,  напоил  меня
свежей пресной водой.  Моллюски сотнями устилали прибрежный песок, и  я  с
облегчением подумал, что пищи мне  хватит  на  многие  недели.  Во  всяком
случае, с голоду на этом диком берегу я не умру.
     Наклоняясь за раковинами, я почувствовал в левом кармане широких моих
штанов какой-то твердый предмет.  Надо сказать,  что  костюм  мой  состоял
только из рубашки, матросских холщовых брюк,  чулок  и  кожаных  башмаков,
изрядно пострадавших во время  вынужденного  купания.  Жилет  и  куртку  я
потерял в море.  Сунув теперь руку в карман, я извлек из него мешавший мне
предмет. О радость!
     - Нож!
     Не веря от счастья своим  глазам,  смотрел  я  на  свергающую  сталь.
Вирджинский  охотничий  нож  -  сокровище  в  моем   нынешнем    положении
неоценимое.
     - У меня есть оружие! Я могу защищаться! - восторженно повторял я.
     Изнуренный выпавшими на мою долю испытаниями,  я,  как видно, склонен
был  к  экзальтации  и  легко впадал в экстаз.  Нож,  конечно,  был важным
союзником и как-то меня приободрил,  но мог ли он надежно защитить от всех
неожиданностей,   подстерегавших   меня  в  этом  незнакомом  краю,  и  от
опасностей, уготованных мне неведомым будущим?
     Заходящее солнце уже касалось  горизонта,  и  пора  было  подумать  о
ночлеге.  Ночь обещала быть теплой, одежда моя давно высохла  на  теле,  и
бояться холода не приходилось.  Зато мысль о хищных зверях не  давала  мне
покоя.  Я знал по рассказам, что Южная Америка кишит страшными тварями.  В
трехстах шагах от моря возвышалось громадное развесистое дерево.  Я  решил
отправиться туда и провести ночь в его кроне.
     Под вечер ветер почти совсем стих и  море  окончательно  успокоилось.
Бросая  взгляды  вдаль,  на  темнеющую  поверхность  воды,  я  высматривал
какой-нибудь признак человеческой жизни и  хоть  малейший  след  разбитого
корабля.  Увы! На бескрайней морской глади ничто не останавливало взгляда,
а  пустынная  даль  лишь  усиливала  чувство  обреченности    и    полного
одиночества.
     Дерево, избранное  мной  для  ночлега,  было  сплошь  увито  лианами,
которые не только во множестве свисали с сучьев на землю,  словно  толстые
канаты, но и опоясывали кольцами ствол, подобно огромным змеям.  По ним не
составляло труда взобраться  наверх.  Отыскав  на  толстых  нижних  сучьях
сравнительно удобное место, я уселся, опершись спиной о ствол, а чтобы  во
сне не свалиться, сорвал несколько тонких лиан и  прочно  ими  привязался.
Эти растения вполне для этого  годились,  будучи  на  редкость  гибкими  и
прочными.
     Я дьявольски устал, но заснуть не мог. В голове роились всякие мысли,
и особенно тревожил вопрос: куда занесла меня злая судьба?
     Направление шторма, а также некоторые особенности природы -  ну  хотя
бы виденные мной крупные  попугаи  -  позволяли  предположить,  что  волны
выбросили меня на Южноамериканский  материк,  возможно,  где-то  в  районе
северной части устья реки Ориноко.  Если так, то, идя пешком вдоль моря на
запад, я мог бы добраться через несколько недель или месяцев до  испанских
поселений Венесуэлы  и  оказался  бы  среди  цивилизованных  людей.  Среди
цивилизованных, но среди доброжелательных  ли  и  готовых  прийти  мне  на
помощь - это уже другой вопрос.
     Я, конечно, скрыл бы от них свою службу на пиратском корабле, но я  и
без этого рисковал подвергнуться гонениям просто как англичанин. Англичане
и испанцы в этих водах Атлантики жили между собой хуже  кошки  с  собакой,
грызясь из-за островов.  И хотя в Европе мог царить мир, здесь между  ними
всегда шла война, война необъявленная и тайная, но тем не менее жестокая и
кровавая.
     Вильям рассказывал мне, что на этих берегах  Южной  Америки  рыщут  и
племена диких  индейцев,  карибов,  не  покоренных  европейцами  и  широко
известных своей жестокостью по отношению ко всем чужеземцам.
     Да, невеселые мысли бродили в бедной моей голове,  пока  я  сидел  на
дереве, подобно какой-нибудь обезьяне. Вместе с густеющим мраком в воздухе
появились светло-голубые огоньки, метавшиеся во все концы словно угорелые.
Некоторые  застревали  в  ветвях  моего дерева.  Это были жучки-светлячки,
крохотные обитатели субтропических лесов.  Яростное  гудение,  жужжание  и
стрекотание  неумолчным  потоком  наполняли  воздух - это сотни сверчков и
цикад приветствовали душную ночь. От недалекой речушки неслись дикие вопли
жаб,  квакавших совсем не так,  как у нас в Вирджинии. Ко всему этому меня
то и дело окутывали странные  ароматы,  то  сладкие  -  от  неведомых  мне
цветов, то дурманящие - от корней и гниющих листьев.
     Веки у меня слипались, и я впадал в сонную одурь.  Но неудобная  поза
на ветке не давала мне спокойно уснуть.  Я поминутно открывал глаза, чутко
вслушиваясь в звуки непроглядных джунглей.
     В эту ночь время ползло как улитка.
     Позже огоньки светляков пропали и звуки вокруг  переменились.  Цикады
стихли, зато родились неведомо как и кем издаваемые таинственные  вопли  и
рыки, уханье и визги.  Луна выплыла на небо, и в мерцающем ее  свете  чаща
подо мной преобразились в дикое, чудовищное хаотичное царство.
     Вдруг волосы на голове у меня встали  дыбом,  сердце  замерло.  Внизу
появилась какая-то  длинная  тень,  скользившая  сквозь  заросли.  Она  то
останавливалась, словно следя за мной, то опять бесшумно двигалась вперед.
В глазах у меня, заслезившихся от напряжения, стало двоиться.
     Я  судорожно  ухватился  за  ветку,  чтобы  не  свалиться  вниз.  Мне
показалось, что слышится треск сучьев и глухое сдавленное рычание.
     Потом внизу, прямо  подо  мной,  раздались  подозрительные  скребущие
звуки, словно когти огромного хищника царапали кору.  Моему разгоряченному
воображению представлялся громадный зверь, скребущий когтями передних  лап
ствол моего дерева.  Сжав в правой руке нож, я наклонялся во все  стороны,
стараясь разглядеть, что делается внизу, но густые ветви закрывали  обзор.
Впрочем, под деревом и без того было темно как в погребе.  Потом наступила
тишина, меня одолел сон, и я перестал думать об опасностях  и  несчастьях,
утешая  себя  мыслью,  что  все  это,  быть  может,  лишь    плод    моего
разгоряченного воображения. Однако, когда после восхода солнца я осторожно
спустился с дерева, внизу на коре ствола виднелись совсем свежие  глубокие
царапины. Значит, все-таки это был какой-то крупный зверь! Мне стало не по
себе.  В вирджинских лесах я с детства привык иметь дело с хищным  зверем,
но здесь, в чужом краю, я оказался один на один с  неведомой  природой,  и
притом с каким оружием в руках? Смешно сказать - с ножом!
     Бегом помчался я к морю, настороженно всматриваясь в окружающую чащу,
и спокойно вздохнул, лишь когда почувствовал под ногами мягкий  прибрежный
песок, а соленый морской ветерок освежил мне лицо.


                               Я НА ОСТРОВЕ

     Как и на ужин предыдущего дня,  на  завтрак  я  собрал  моллюсков.  К
сожалению, теперь на песке их оставалось значительно меньше, чем прежде, а
многие стали портиться и были уже несъедобны.  Несмотря на это,  я  наелся
досыта  и  даже  пополнил  свой  завтрак  новым  блюдом:  неподалеку,  под
пальмами, среди сорванных  ветром  листьев  мне  удалось  найти  несколько
кокосовых орехов, упавших на землю  во  время  урагана.  Я  очистил  ножом
зеленую кожуру и, разбив  скорлупу  камнем,  напился  вкусного  кокосового
молока, а затем выгрыз и нежную мякоть. Насытившись, я сразу ощутил прилив
свежих сил и жажду деятельности. Видя, как моллюски быстро портились, лежа
на песке без воды, я решил обеспечить себе постоянный их запас  и  выкопал
на берегу с помощью большой раковины яму, настолько глубокую, что  на  дне
ее выступила из-под песка морская вода.  Затем,  собрав,  я  перенес  сюда
больше двухсот моллюсков - запас, достаточный на несколько дней, если даже
не найдется никакой другой пищи.  Дабы защитить свой "аквариум" от палящих
лучей солнца, я накрыл яму листьями кокосовых пальм.
     Внимание мое привлек не очень высокий холм, возвышавшийся  неподалеку
от берега. "А что, если взобраться на его вершину и осмотреть окрестности?
Вдруг сверху удастся обнаружить спасшихся матросов, а возможно, и признаки
человеческого жилья?" При всех  обстоятельствах  лучше  заранее  знать,  с
какой стороны может угрожать тебе опасность или прийти помощь.
     Путь наверх оказался  менее  тяжелым,  чем  я  предполагал,  и  после
получаса подъема мне  удалось  достичь  вершины.  Сгорая  от,  нетерпения,
осматривался я по сторонам.  Великолепная красочная  панорама  открывалась
подо мной.
     И вдруг - о ужас! - со всех сторон  меня  окружал  океан.  Я  был  на
острове.  На западе и севере суша  почти  сливалась  с  морем  и  небом  в
мглистой дали, но, несмотря на расстояние в несколько  миль,  и  там  ясно
просматривалась темно-голубая гладь воды.  Вода окружала меня безжалостно,
как узника тюремная решетка.  Итак, я в безвыходном положении. Нет  лодки,
нет инструментов  для  ее  постройки,  а  эти  края,  насколько  мне  было
известно, вообще никогда не  посещались  ни  одним  европейским  кораблем.
Значит, остров - кто знает, не роковой ли для меня, - мог оказаться местом
моего заточения на долгие годы.
     Тут впервые после крушения пиратского корабля я вспомнил о  Робинзоне
Крузо, и меня поразила схожесть моих злоключений с его судьбой.  Я, как  и
он, потерпел  кораблекрушение  и  тоже  выброшен  на  необитаемый  остров.
"Прожил двадцать восемь лет на необитаемом  острове",  -  вспомнились  мне
слова из названия его книги. Неужели и меня ждет такая же судьба?
     - Нет! Конечно же,  нет!  -  воскликнул  я,  воспрянув  духом,  когда
внимательнее осмотрелся по сторонам.
     В прозрачном воздухе море просматривалось далеко вперед.  Остров,  на
котором я находился, не был  одиноким  в  бескрайнем  водном  просторе.  С
севера на горизонте отчетливо вырисовывались  над  морем  контуры  другого
острова, значительно большего, чем мой. С противоположной стороны, на юге,
не далее, вероятно, чем в семи-восьми милях,  тоже  виднелась  обширная  и
совершенно плоская земля.
     Это мог быть материк или какой-нибудь большой остров.  Близость  этой
земли придала мне бодрости.
     Продолжая внимательно осматриваться, я отметил,  что  высокоствольный
темно-зеленый лес, там и тут перемежавшийся  бесплодно-рыжими  пролысинами
степи, рос лишь  в  центре  острова.  Остальная  его  часть  была  покрыта
кустарниковыми зарослями. Климат на острове был, судя по всему, сухим. Это
подтверждалось и отсутствием рек, и обилием колючего кустарника и  разного
рода агав и кактусов.  Ручей, найденный мной накануне неподалеку от  моего
ночлега, вытекал из леса посреди острова  и  был  единственным  источником
пресной  воды,  какой  я  сумел  заметить  с  холма.  Море  у  извилистых,
изрезанных берегов местами вклинивалось в глубь острова, образуя лагуны  и
бухты, радующие глаз, особенно там, где вверх взметались  веера  кокосовых
пальм. И если бы не сознание моего печального положения, вполне можно было
бы наслаждаться, обозревая великолепный пейзаж. Как ни напрягал я зрение и
как  внимательно  ни  осматривал  все  ближайшие  уголки  острова,  следов
присутствия индейцев я не обнаружил. Это меня порадовало.
     Холм, на котором я стоял, находился в восточной части острова.  С его
вершины на севере отчетливо видны  были  песчаные  дюны,  где  накануне  я
обнаружил остатки спасательной шлюпки.
     Окрестностей с противоположной, южной, стороны я еще не  обозревал  и
обратил теперь туда свой взор в надежде  найти  там  хоть  какие-то  следы
своих товарищей по несчастью.
     Зрение у меня острое, тренированное, но, тщательно осматривая пядь за
пядью пустынную однообразную чащу, я  довольно  долго  не  мог  обнаружить
ничего примечательного.
     Но вдруг что-то привлекло мое внимание.  Я до боли  в  глазах  напряг
зрение.  Далеко на юге, на прибрежном песке, что-то лежало.  Не  то  ствол
дерева, не то обломок корабля, во всяком случае,  предмет  странный,  явно
инородный, диссонирующий с фоном окружающего  пейзажа.  "Может  быть,  это
человек?" Всмотревшись внимательнее, я заметил вокруг  странного  предмета
какое-то движение:  темные  прыгающие  точки.  Минуту  спустя  у  меня  не
оставалось сомнений - это черные огромные птицы собирались вокруг  падали.
"Грифы", - мелькнула мысль.  А если это так, то не подбираются  ли  они  к
умирающему зверю, а то и человеку? Я сорвался с места и  помчался  вниз  с
быстротой оленя.  Пробравшись сквозь  заросли  к  морю,  я  побежал  вдоль
берега.  И вот уже ясно видно: это действительно грифы, а спустя минуту  я
увидел и лежавшего  без  движения  человека,  вокруг  которого  полукругом
расселись хищные птицы.  Сердце у меня колотилось  словно  молот,  готовое
выпрыгнуть из груди, но я не замедлял бега: по одежде было видно, что  это
матрос с нашего корабля.
     Он лежал навзничь и был мертв. Я определил это еще издали. Но, увидев
его лицо, я едва сдержал крик ужаса.  Это был наш капитан.  Глаза  у  него
страшно вылезли из орбит, словно не умещались в глазницах.  И хотя  в  них
отражались все  муки  предсмертной  агонии,  зрачки  еще  и  теперь,  даже
мертвые, впились в меня с леденящей душу мстительностью, почти  как  в  ту
минуту, когда этот злодей собирался меня убить.  Я попытался прикрыть  ему
веки; они отвердели и не поддались.  В левой руке капитан судорожно сжимал
пистолет, но пальцы так одеревенели, что  мне  пришлось  приложить  немало
усилий, прежде чем удалось вырвать из них оружие. Радость, охватившая меня
в  первое  мгновение  при  виде  пистолета,  длилась  недолго.  Ствол  был
наполовину забит мокрым песком, а порох подмочен морской водой. Прекрасное
оружие, но совершенно теперь бесполезное, поскольку  у  меня  не  было  ни
крупинки пригодного пороха.
     - Вот, Ян, и сбылась твоя мечта! - пробормотал я с горькой иронией. -
Оружие есть, но без пороха!
     Я был настолько раздосадован, что хотел было  зашвырнуть  пистолет  в
кусты, но все-таки сдержался и спрятал его, поскольку привык  с  уважением
относиться к любому, даже непригодному,  оружию.  Я  внимательно  осмотрел
труп.  На голове зияла рана,  которая,  по  всей  вероятности,  и  явилась
причиной смерти.  Рана образовалась от удара о какой-то твердый предмет  -
череп в этом месте треснул.
     - Вот тебе и на! - воскликнул я, осматриваясь. - Обо что  же  он  мог
так сильно удариться?
     В этом месте берег устилал мягкий песок, поблизости не было ни  одной
скалы, и лишь кое-где валялись небольшие камни.
     "Неужели он раскроил себе башку об один из этих камней?" -  одолевали
меня сомнения.  Вокруг трупа я заметил много неясных  следов,  похожих  на
человеческие.  Во всяком случае, мне показалось, что это следы людей, хотя
уверенности не было - на песке следы  едва  угадывались.  Возможно,  перед
смертью капитан метался, прежде чем упасть бездыханным.
     "Странно все это! - подумал я. - Загадочная рана на голове, пистолет,
зажатый в левой руке. Странно!"
     Пока я осматривал труп, грифы, отлетевшие  при  моем  приближении  на
какой-нибудь десяток метров, терпеливо ждали моего ухода, чтобы  приняться
за свою добычу.  Я не мог, понятно, питать особой симпатии к капитану,  но
мне  показалось  кощунством  позволить  омерзительным  хищникам  кормиться
человечиной.  Я оттащил труп к зарослям и руками закопал в песок. В голову
мне пришла мысль снять с трупа одежду, которая наверняка пригодилась бы на
этом безлюдном острове, но я не мог преодолеть отвращения и  закопал  труп
вместе с одеждой.  С пистолетом за поясом направился я  к  своему  дереву,
прихватив  по  дороге  доски  от  разбитой  шлюпки.  Снова  утолил   голод
моллюсками, напился воды из ручья, а когда предзакатное  солнце  коснулось
своим краем морской глади, влез на дерево.  В качестве ложа я  использовал
доску, положенную на две горизонтальные ветви.
     Едва  наступила  темнота  и  на  небо  выплыла  луна,  джунгли  снова
наполнились тысячами неведомых звуков.  Спал я в эту ночь почти  спокойно,
то ли оттого, что на доске было удобнее, то ли просто уже стал привыкать к
лишениям.  Один только  раз  меня  пробудило  кошмарное  видение:  мертвый
капитан.  Я проснулся весь в поту и, только протерев глаза и  окончательно
очнувшись, кое-как успокоился.
     В эту ночь меня не будило подозрительное рычание под деревом, а когда
утром я осмотрел ствол и близлежащие кусты, то не обнаружил никаких следов
появления хищников.
     Завтрак я съел такой же, как накануне, и оказалось, что этим исчерпал
все собранные запасы пищи.  Я съел последних  живых  моллюсков  из  своего
"аквариума" - остальные подохли и протухли - и расколол два оставшихся  на
земле кокосовых ореха.
     Высоко на пальмах висело много плодов, но я не представлял себе,  как
добраться до них по голым стволам.
     Вскоре  после  рассвета,  пользуясь  утренней  прохладой,  я    снова
отправился на южную часть острова с целью разведки.  Вооруженный  ножом  и
увесистой дубиной, вырезанной из твердого дерева, я двигался вдоль  берега
моря.
     С пищей дело обстояло скверно - ни моллюсков,  ни  каких-либо  других
даров моря в песке я не находил. Видимо, все, что шторм выбросил на берег,
исчезло в желудках птиц и лесных зверей.  Утрата этого  источника  питания
привела меня не в слишком веселое расположение духа.
     Проходя мимо места, где я захоронил останки капитана,  я  вспомнил  о
странной ране на его голове.
     "Черт, какая-то непонятная история!"
     Я снова внимательно осмотрел все вокруг.
     Слабые следы, замеченные мной накануне,  совсем  исчезли  на  сыпучем
песке.  Я не отыскал ничего, что могло бы приоткрыть хоть краешек тайны  и
пролить свет на загадочную смерть капитана.  Махнув на все  это  рукой,  я
направился дальше.  Мои надежды отыскать в этих местах какие-нибудь  следы
матросов с нашего корабля не оправдались. Все, вероятно, погибли в море, а
своенравные волны сюда их не вынесли.  Примерно через  час  ходьбы  далеко
впереди я снова увидел скопища грифов.  Описывая в воздухе круги,  они  то
садились на прибрежный песок, то взмывали вверх.  Подойдя ближе, я увидел,
что птиц привлекла огромная мертвая черепаха.  Грифы выклевывали из-под ее
панциря куски мяса.  При моем появлении они, как  и  прежде,  не  выказали
особого  страха.  Окружив  черепаху  тесным  кольцом,  они  позволили  мне
приблизиться на расстояние в несколько шагов и только тогда  стали  нехотя
взлетать.
     Изо всех сил я швырнул в их гущу свою палку и попал. Оглушенная птица
по смогла подняться вслед за другими. Мгновенно подскочив к ней, я схватил
ее за крыло и скрутил ей голову. Вся стая с шумом улетела.
     Убитая птица, величиной с нашего гуся, в  пищу  оказалась  совершенно
непригодной.  От нее отвратительно весло запахом падали, и невозможно было
проглотить ни куска ее мяса.
     Я осмотрел останки черепахи.
     Овальный ее панцирь в длину составлял три фута, а в ширину  был  чуть
поуже.  Грифы,  как  я  знал,  никогда  не  нападают  на  живых    зверей.
Следовательно, сам собой возникал вопрос: отчего черепаха погибла и кто ее
умертвил?
     Не требовалось особой проницательности, чтобы установить  истину.  На
песке, в этом месте плотном и слежавшемся, виднелись  округлые  вмятины  -
следы кошачьеобразных лап громадного хищника.  Это  он  убил  черепаху  и,
вероятнее всего, наносил удары сбоку, между верхней  и  нижней  пластинами
панциря, потом когтями вырывал куски мяса, а недоеденное  оставил  грифам.
Чья же это работа? Пума или грозный ягуар? Уж не  тот  ли  хищник,  что  в
первую ночь тревожил мой сон на дереве?
     Следы не казались свежими.  Скорее всего вчерашние. Взирая с  горечью
на жалкое свое оружие - нож и деревянную палку, я тешил себя надеждой, что
хищник находится сейчас за много-много миль  от  меня,  быть  может,  даже
где-нибудь на противоположном конце  острова.  Неподалеку  от  места,  где
лежали останки черепахи, росло с десяток кокосовых пальм. Я нашел под ними
три ореха.  Поскольку поблизости не оказалось подходящих камней,  которыми
можно было бы расколоть скорлупу, я связал плоды между  собой  оплетавшими
их волокнами и, перекинув добычу через плечо, отправился в обратный путь.
     На этот раз я шел по зарослям вдоль побережья. Рокот океана доносился
до меня лишь легким шумом.  Всюду здесь густо  росли  кактусы.  Местами  с
трудом  удавалось  пробраться  сквозь  колючий  кустарник,   переплетенный
лианами. Поражали богатство и разнообразие пернатого мира. Кроме попугаев,
в зарослях порхало множество других птиц,  и  часто  настолько  необычных,
что, впервые их видя, я не мог надивиться.  Одни, например, крупнее нашего
голубя, обладали громадными клювами длиной в три четверти их  собственного
тела'. Когда они перелетали с места на место, могло показаться, что летают
одни клювы.  Вид этих диковинных существ, неведомых в наших родных  краях,
лишний раз доказывал, насколько чужд мне был здешний мир.

     [' Речь идет, вероятно, о  туканах  -  типичных  обитателях  Южной  и
Центральной Америки (здесь и далее прим. пер.).]

     И при всем этом я ни на минуту не отрывался от реальности.
     "Да, - думалось мне, - сколько пищи летает здесь по воздуху!  Будь  у
меня хоть плохонькое ружье, недурное блюдо можно бы заполучить..."
     В одном месте я вспугнул в зарослях крупную черную птицу из семейства
куриных, которая, не поднимаясь в воздух, резво убегала от меня по  земле.
Я метнул вслед ей палку,  но  промахнулся.  Да,  без  ружья  я  был  здесь
бессилен, как младенец, несмотря на все богатство природы.
     Пробираясь дальше сквозь  чащу,  я  добрался  до  подножия  холма,  с
вершины которого накануне осматривал остров, и вышел на небольшую песчаную
поляну,  лишь  кое-где  поросшую  редкими  пучками  травы.  Выбираясь   из
последних кустов, я заметил на поляне какое-то движение и панику: ящерицы,
и притом  очень  крупные!  Они,  видимо,  грелись  на  солнце,  а  теперь,
напуганные моим появлением, бросились врассыпную.  Одна из  них,  довольно
большая, длиной, пожалуй, с мою руку, приостановилась шагах в двадцати  от
меня и, застыв, крохотными глазами  следила  за  неведомым  ей  врагом.  Я
осторожно поднял свою палку и метнул ее в  пресмыкающееся.  Палка  стрелой
просвистела в воздухе,  но  ящерица  оказалась  еще  быстрей.  Прежде  чем
тяжелый снаряд достиг цели, она скрылась, юркнув в нору.
     Здесь, на поляне, обитала целая колония этих рептилий! Тут  и  там  в
земле темнели входы в их норы,  очень  похожие  на  кроличьи,  разве  чуть
поменьше.  Мне сразу же  вспомнилось,  что  у  индейцев  Северной  Америки
ящерицы считались изысканным деликатесом.  Не отведать  ли  и  мне  по  их
примеру  мяса  ящерицы?  Стоя  на  поляне,  я  ломал  голову,  как  добыть
соблазнительную дичь. Попробовать выкопать? Но чем? Не исключено, что норы
очень глубокие. И тогда я перенесся памятью в далекие годы своего детства,
когда вместе со сверстниками охотился в нашей вирджинской долине на разную
мелкую дичь.  Из бечевки мы вязали тогда хитроумные силки и укладывали  их
на звериные тропы или у входов в норы.
     - О давние милые времена! - воскликнул я, исполненный горести,  когда
перед мысленным взором моим промелькнули картины далекого прошлого.
     Эти воспоминания заставили меня еще острее ощутить всю  бедственность
нынешнего моего положения и одиночества. Я срезал несколько длинных тонких
лиан, гибких, как шпагат,  смастерил  из  них,  как  в  детстве,  силки  и
разложил у нор.  Во время этих приготовлений прошел проливной дождь,  хотя
через  минуту  снова  засияло  солнце.  Расположившись    неподалеку,    я
прокараулил целый час; к сожалению, ни одна  ящерица  так  и  не  высунула
носа.  Солнце клонилось к западу, и, потеряв  на  сегодня  всякую  надежду
что-либо раздобыть, я решил вернуться сюда завтра.
     Еле волоча ноги, побрел я к своему дереву.  Самочувствие мое  заметно
ухудшилось.  Порой кружилась голова, докучала нарастающая боль  в  висках,
появился озноб. С ужасающей быстротой, буквально с каждой минутой, я терял
силы. Ко всем испытаниям последних дней добавилась какая-то болезнь.
     Я  едва  смог  вскарабкаться  на  дерево  и  привязаться  лианами.  К
принесенным орехам я так и не притронулся. К горлу подступала тошнота.


                               ЗАКОН ЖИЗНИ

     Это была ужасная ночь.  Я почти не спал. Меня мучили страшные кошмары
и видения.  Мне казалось, будто я лечу в пропасть, и я наверняка  свалился
бы  с  дерева,  не  привяжись  я  лианами.  В  лихорадочном   бреду    мне
представлялось, будто я черепаха, на которую  с  грозным  рыком  бросается
огромный хищник и рвет ее, то есть меня, на части. Когда наконец забрезжил
рассвет, я чувствовал себя настолько ослабевшим, что мне не хотелось  даже
спускаться вниз.  Всю ночь шел дождь. Я насквозь промок, и это  еще  более
усугубляло и без того бедственное мое положение.  Несмотря на сильный жар,
я  весь  дрожал  от  холода.  Восход  солнца  вселил  в  меня  надежду  на
облегчение, а по мере того, как наступал жаркий тропический день и  одежда
моя просыхала, я действительно почувствовал себя лучше.
     Со вчерашнего утра во рту у меня не было  и  маковой  росинки.  Около
полудня я спустился все-таки с дерева и с тремя кокосами поплелся к  морю,
чтобы отыскать там подходящие камни и разбить орехи.
     Как же я ослабел за одну эту ночь! Мне никак не  удавалось  расколоть
скорлупу кокосов.  Она оказалась слишком твердой для моих немощных ударов.
К счастью, острием ножа я сумел просверлить небольшое  отверстие  и  через
него  выпить  немного  кокосового  молока.  По-прежнему  снедаемый   диким
голодом, я побрел на поляну ящериц.  К неописуемой моей радости, в один из
силков ящерица попалась. Она была уже мертва.
     Новая забота! Как съесть ящерицу?
     Индейцы пекли их на углях.  У меня, к несчастью, не было ни огня,  ни
какого-либо способа разжечь костер. Я решил съесть добычу сырой и, вырезав
все мясистые части, на  гладком  камне  разбил  их  в  мелкое  месиво.  За
приготовленное таким образом блюдо  я  принялся  с  опаской,  но,  как  ни
странно, белое мясо оказалось довольно вкусным.
     Во время этой трапезы меня одолевали невеселые мысли.
     - О Янек, - говорил я себе с горечью, - как же  низко  ты  пал!  Даже
дикие индейцы, поедая ящериц, пекут их  на  огне.  Ты  же  лишен  и  такой
возможности! Ты живешь теперь хуже, чем дикарь, и уподобился зверю.
     Ясное  понимание  даже  самых  трагических    обстоятельств    всегда
пробуждало во мне инстинкт  самосохранения.  Оно  порождало  сопротивление
злой воле, вызывало к жизни скрытые силы и стремление вырваться  из  беды.
Так случилось и  теперь.  Я  не  хотел  поддаваться  злому  року,  подобно
немощному ягненку, во  мне  пробудилась  жажда  борьбы  -  вероятно,  мясо
ящерицы пошло мне впрок.  В этот день солнце  пекло  немилосердно,  стояла
страшная жара, и я беспомощно озирал окрестности в поисках тени, где можно
было бы прилечь.
     Недалеко от поляны ящериц, как я уже  упоминал,  возвышался  холм.  У
подножия его я и решил несколько часов поспать.  Пройдя сто шагов по чаще,
я оказался у, цели. В поисках тени я обнаружил в скале углубление, похожее
на пещеру, чему немало обрадовался.  Ведь это же  прекрасное  убежище!  Не
очень глубокая - всего шагов пять в глубину - пещера тем не  менее  вполне
могла укрыть от непогоды.  А от хищных зверей? Я нашелся и тут.  Поскольку
вход в пещеру был достаточно узким и невысоким - входя в нее, мне пришлось
согнуться, - достаточно загородить его  несколькими  досками  от  разбитой
шлюпки, и в пещере можно будет чувствовать себя хотя  бы  в  относительной
безопасности.
     Охотнее всего я тотчас же приступил бы  к  перетаскиванию  досок,  но
меня охватила такая слабость, что я рухнул на землю и тут же погрузился  в
глубокий  сон.  Спустя  несколько  часов  я  проснулся,   чувствуя    себя
значительно бодрее От места, где валялись  доски,  до  пещеры  было  около
тысячи шагов.  Мне трижды пришлось сходить туда и обратно, волоча за собой
по песку груз.  Нести его у  меня  недоставало  сил.  Солнце  клонилось  к
западу, когда все наконец  было  готово;  доски,  связанные  лианами,  так
плотно закрыли вход, что и сам дьявол не пробрался бы в пещеру.
     Днем в мои силки, увы, ничего  не  попалось.  В  этот  вечер  я  съел
последний кокосовый орех и, устроив в пещере  ложе  из  ветвей,  рано  лег
спать.  Совершенно лишенный  сил,  я  отупел  до  такой  степени,  что  не
испытывал даже голода.  У меня опять стало мутиться сознание и возвращался
прежний жестокий озноб.  Однако, лежа в пещере, отгороженный прочным щитом
от ночных звуков и всего, что творилось вокруг,  я  по  крайней  мере  мог
чувствовать себя спокойнее, чем прежде.
     Как долго я спал - не знаю.  Пробудило  меня  внезапное  предчувствие
какой-то близкой опасности.  Сердце, объятое непонятной тревогой, учащенно
билось. Я прислушался. "Что меня испугало? Быть может, какой-либо звук, от
которого страх обуял меня даже во сне?" Во мраке пещеры я  нащупал  нож  и
крепко сжал его рукоять. Но как ни напрягал я слух, ничего подозрительного
уловить не смог среди обычных ночных звуков джунглей. Сквозь щели в досках
виднелись ближайшие заросли, а по  серебристо  искрящимся  кактусам  можно
было определить, что взошла луна.
     И вдруг - что это? Чуть слышный шорох в траве,  колеблющаяся  тень  у
пещеры.  Молниеносный прыжок. Мощное тело с  грохотом  обрушилось  на  мой
деревянный щит. Треск досок, раздираемых страшными когтями.
     Две доски, сорванные с бешеной силой, вывалились  наружу,  загрохотав
по камням. От них в испуге отпрянул огромный зверь. Отскочив на три-четыре
шага, он остановился.  Длинное, гибкое, пятнистое тело.  Ягуар!  Сердце  у
меня замерло.  Хищник притаился, прижав плоскую морду к земле. Он  пожирал
меня зелеными горящими глазами и  щерил  пасть,  обнажая  громадные  белые
клыки.
     Парализованный ужасом, как зачарованный уставился  я  в  его  зрачки,
ожидая, когда он бросится.  В руке я сжимал  нож.  Ему  достаточно  одного
прыжка, чтобы достичь меня, одного удара  страшной  лапы,  чтобы  со  мной
покончить.  Ягуар яростно, приглушенно зарычал. Несмотря на потрясение,  я
отчетливо видел - бесплодная  реакция  перенапряженных  нервов!  -  да,  я
отчетливо видел, как хищник бьет хвостом по земле.
     "Когда он прыгнет?"
     Секунды казались вечностью. Неминуемая гибель, грозившая мне с минуты
на минуту, все еще не наступала.  Я едва не терял сознание:  когда  же  он
прыгнет?!
     Вдруг ягуар шевельнулся.  Потом, не сводя с меня горящих  глаз,  стал
медленно отступать.  Его мощное тело постепенно скрывалось в кустах и  вот
исчезло совсем.  Там, где минуту назад к земле  припадал  грозный  хищник,
теперь лишь темнела примятая трава.  С минуту еще слышался треск сучьев  и
удаляющийся шорох листьев. Потом тишина.
     Без сил упал я на свое  ложе  и  долго  лежал  не  двигаясь.  Наконец
мало-помалу стал приходить в себя.  А  вдруг  хищник  вернется?  Я  напряг
зрение, всматриваясь в заросли, - ягуар не  появлялся.  Вероятно,  владыка
джунглей хотел  лишь  продемонстрировать  свою  мощь  двуногому  существу,
осмелившемуся вторгнуться в его владения.  Он предостерег меня и скрылся в
чаще.
     Я не осмеливался выйти из пещеры,  опасаясь  засады.  Когда  же  силы
понемногу вернулись ко мне, я осторожно собрал оторванные доски и  укрепил
их на прежнем месте.  Теперь я знал, что это ненадежная защита,  но  пусть
лучше такая, чем вовсе никакой.
     Остаток ночи прошел спокойно.
     До рассвета я неплохо выспался и, проснувшись утром, чувствовал  себя
довольно бодро, во всяком случае, голова у меня не болела, озноб прошел, а
докучал мне лишь жестокий голод.
     Первая мысль была о ночном происшествии.
     - Ягуар! Ягуар! - повторял я с ненавистью я страхом.
     Будучи опытным  охотником,  я  отдавал  себе  отчет  в  грозящей  мне
опасности.  Приди хищнику, многократно  превосходящему  в  силе  человека,
желание  полакомиться  человечиной,  и  какая  участь  ждала   бы    меня,
вооруженного всего лишь ножом да деревянной палкой?
     В то же время я задавал себе вопрос, как попал ягуар на этот остров и
чем мог здесь питаться такой  прожорливый  хищник.  Хорошо  известно,  что
ягуары отлично плавают, значит, возможно, он переплыл  пролив,  отделяющий
остров от земли на юге. А если это так, то не следует ли предположить, что
земля на юге - Южноамериканский материк?
     С  раннего  утра  голову  мою  занимали  две  главные  проблемы:  как
обезопасить себя от ягуара и как добыть пищу.  Ягуар при свете  дня  редко
выходит на охоту, значит, время до вечера в полном моем распоряжении.  Как
бы там ни было, я твердо решил  оставаться  в  пещере  и  не  возвращаться
больше на ночлег на дерево.
     Голод.  Меня мучил голод, лишая последних сил. Хитроумные  петли  мои
опять оказались пустыми.  День наступал пасмурный, душный,  и  ящерицы  не
покидали своих нор.
     К полудню у меня хватило еще сил смастерить из упругой ветви и гибкой
тонкой лианы лук,  а  из  твердых  стеблей  тростника,  росшего  у  ручья,
нарезать с десяток стрел.  Будучи еще мальчишкой, я  нередко  забавы  ради
мастерил себе луки, видел и настоящие индейские луки,  так  что  дело  для
меня не было новым.  Небольшой лук, который я смастерил  теперь,  был  мне
всего по грудь, однако стрелы выпускал недурно  -  шагов  на  пятьдесят  с
лишним.  Птицы  стаями  порхали  в  зарослях  и  отнюдь   не    отличались
пугливостью, но  стрелок  оказался  ниже  всякой  критики.  Сколько  я  ни
стрелял, попасть в цель мне не удалось ни разу.
     В конце концов, устав, я прилег в своей  пещере,  но  ненадолго,  ибо
мысль о предстоящей ночи не давала мне покоя.  В глубине  моего  прибежища
была  осыпь  обломков  скалы  разной  величины.  Я  решил  перетащить  или
перекатить их к выходу и соорудить нечто вроде баррикады.
     Понимая, сколь много зависело от этой работы,  я  немедля  взялся  за
дело.  Перенести мелкие камни  не  составило  особого  труда,  зато  более
крупные требовали усилий, превосходивших мои возможности,  а  ведь  только
они и могли устоять под напором хищника.
     Сколько же пришлось затратить мне  сил  и  труда!  Лишь  используя  в
качестве рычага  принесенные  накануне  доски,  я  сумел  в  конце  концов
кое-чего добиться.  Теряя иссякающие  силы,  я  то  и  дело  вынужден  был
прекращать работу,  чтобы  немного  отдышаться.  Когда  же  дело  все-таки
подошло к концу, я был едва жив и около часа провалялся, не двигаясь.
     День тяжкого труда близился к исходу, а во рту у меня не было еще  ни
крошки.
     Солнце вышло из-за туч и, освещая сбоку деревья, отбрасывало  длинные
тени. Птицы, как обычно в предвечерние часы, оживились и заливались на все
голоса.
     Вдруг у самого входа в пещеру раздался пронзительный вопль:
     - Пьоонг!
     И тут же со всех сторон ему стали вторить:
     - Пьоонг! Пьоонг! Пьоонг!
     До ушей моих донесся шум крыльев.
     Я приподнялся на локте и стал прислушиваться.  Убедившись по  звукам,
что птицы находятся совсем рядом, я схватил  лук,  стрелы  и  выскочил  из
пещеры.
     Птиц было десятка  два.  Величиной  с  нашу  галку,  они  относились,
вероятно, к какому-то виду семейства вороновых,  были  сплошь  черными,  а
клювы у них, тоже черные, в верхней части имели  большой  выпуклый  горб'.
Заметив меня,  "вороны"  громким  "пьоонг"  выражали  свое  изумление  или
неудовольствие,  однако  и  не  помышляли  улетать.  Некоторые,   наиболее
нахальные, летели прямо на меня и при этом возбужденно кричали.

     [' Эти птицы, довольно распространенные в Южной Америке, охотно живут
вблизи человеческого жилья.  Индейцы  называют  их  "ани".  Название  это,
распространенное и среди португальцев в Бразилии,  перешло  в  официальную
терминологию орнитологии. Латинское их название Crotophaga ani.]

     Ближайшая птица была не более чем в десяти шагах. Широко расставив на
ветке лапы, она возмущенно кричала на меня своим пронзительным "пьоонг". Я
прицелился и выпустил в нее стрелу.  Цель была близко, однако стрела пошла
в сторону. Птица заметила что-то мелькнувшее неподалеку от нее, но на этом
острове ей неведом  был  человек,  и  она,  оставаясь  сидеть,  продолжала
надрываться.
     Вторая стрела  пролетела  значительно  ближе  к   цели,   третья,   к
сожалению,  взмыла высоко вверх,  зато четвертая - ура,  трубите, фанфары,
победу! - четвертая угодила прямо в цель, пронзив жертве крыло и свалив ее
на землю. Одним прыжком я настиг птицу и прижал ее к земле - попалась!
     Вся стая  подняла  сразу  невообразимый  крик  и,  кружа  надо  мной,
казалось, намерена была отомстить за гибель своего сородича.  Я посылал  в
гущу птиц стрелу за  стрелой,  но  впопыхах  позорно  промахивался.  Потом
стрелы у меня кончились, а птицы, наконец осознав опасность, улетели.
     Прежде чем убитая птица успела остыть, я ощипал ее  и  целиком  съел,
оставив только кости и внутренности.
     Ночь прошла без происшествии,  хотя  жестокие  спазмы  в  желудке  не
давали мне покоя.  На следующий день я встал ослабевшим, все мышцы ныли от
вчерашней работы.
     Болезнь и голод давали себя знать.  Я понял: если в  самое  ближайшее
время не произойдет коренных перемен, долго мне не  протянуть  и  придется
прощаться с этим  миром.  Правда,  мир  этот  в  последнее  время  немного
доставлял мне радости, но все-таки  уходить  со  сцены  так  бесславно  не
хотелось.
     "Прежде всего  надо  обеспечить  себя  запасом  пищи.  Нельзя  больше
топтаться на одном месте, надо отправляться дальше на поиски  еды".  Мысль
эта настолько захватила меня, что поутру, едва напившись воды из ручья,  я
отправился в путь, невзирая на пустой желудок.
     На этот раз я направился на  север,  туда,  где  на  берегу  валялись
остатки спасательной  шлюпки.  Я  пошел,  как  прежде,  берегом  моря,  и,
оказалось, не зря.  Мне попался новый предмет, выброшенный  волнами  после
крушения нашего корабля:  деревянный  сундучок,  в  каких  матросы  обычно
хранят свой нехитрый скарб. Сундучок был заперт и совершенно не поврежден.
     Я попытался открыть крышку, но  она  не  поддалась.  Тогда  я  потряс
сундучок - в нем что-то было. А вдруг там кресало, так необходимое мне для
разведения огня? Увы, я не мог пока в этом убедиться: разбивать  крышку  у
меня не было времени.  Я лишь оттащил свою  находку  подальше  от  моря  в
безопасное место, чтобы вечером вернуться, и двинулся дальше.
     В этой стороне острова растительность за  линией  песчаных  дюн  была
реже и просматривалась лучше, чем заросли вокруг  моего  холма.  Время  от
времени я отклонялся от своего пути, углубляясь на несколько сот  шагов  в
чащу,  и  делал  это  не  только  затем,  чтобы  попытаться    кого-нибудь
подстрелить.  Из книги о Робинзоне я  живо  помнил  главы,  в  которых  он
описывал, как исследовал свой  остров.  Он  отыскивал  полезные  для  себя
растения и плоды. А вдруг и я найду здесь какое-нибудь дикое поле кукурузы
или риса?
     Увы, поиски мои не увенчались успехом.  Вся растительность  была  мне
незнакома, а внешним видом своим внушала скорее опасения.  Я знал,  что  в
этих джунглях множество ядовитых растений со смертоносными плодами.
     Часто стрелял я из лука  в  птиц,  и,  хотя  постоянно  промахивался,
занятие это не пропало даром - постепенно приобретался навык.  И не  знаю,
быть  может,  мне  только  так  казалось,  но  после  нескольких  десятков
выстрелов стрелы как будто стали лететь точнее.  Подкрадываясь к птицам  и
наблюдая за их повадками, я напал на счастливую  мысль,  показавшуюся  мне
настолько важной, что в эти первые дни пребывания на  острове  я  счел  ее
решившей все проблемы дальнейшего моего существования.  Что с того, что  я
хорошо знал леса Вирджинии, если здешние джунгли -  я  повторяю  -  являли
собой для меня неразгаданную и зловещую тайну? Как же  мог  я,  без  риска
отравиться, определить, какие плоды съедобны, а какие нет? И  вдруг  ответ
пришел, как мгновенное прозрение.
     - Птицы! - торжествующе воскликнул я. - Птицы  мне  подскажут!  Птицы
наверняка не тронут ядовитых плодов.  Значит, все, что клюют  птицы,  могу
спокойно употреблять в пищу и я.
     Теперь я стал внимательнее приглядываться к возне  пернатых  существ.
Понадобилось немного времени, чтобы приметить, на какие  деревья  и  кусты
они охотнее всего  садятся,  лакомясь  их  плодами.  Особое  мое  внимание
привлекли невысокие, карликового вида деревца с красными плодами, похожими
на ягоды рябины.  Как видно, эти плоды представляли  собой  для  маленьких
гурманов изысканный деликатес, ибо привлекали к себе самые  разные  породы
птиц, а когда среди прочих я заметил и попугаев, то решился и сам отведать
это лакомство.
     Ягоды оказались на вкус  довольно  приятными,  чуть  сладковатыми.  Я
набросился на них с волчьим аппетитом, но на всякий случай  поначалу  съел
немного, всего горсти две, решив непременно нарвать их больше на  обратном
пути, а пока, неплохо подкрепившись и сразу повеселев, отправился дальше.
     Вот так птицы оказались первыми моими учителями на острове.
     Среди поредевшей чащи стали попадаться песчаные прогалины.  Часто  на
моем пути встречались  агавы  с  мощными  мясистыми  листьями,  утыканными
острыми иглами.  На некоторых кактусах виднелись прекрасные розовые  цветы
и, что того важнее, кое-где зеленые плоды, похожие  на  небольшие  яблоки.
Мякоть их имела приятный вкус, и я нарвал столько плодов кактуса,  сколько
уместилось в моих карманах.
     Здесь я обнаружил еще один ручей с широким,  хотя  и  мелким  устьем,
впадающий в море.  По его берегам тянулся небольшой лиственный лес, сплошь
переплетенный лианами.  Из него далеко окрест разносился оживленный птичий
гомон.  Издавали его попугаи, которых оказалось здесь  великое  множество.
Очутившись в тени первых деревьев на опушке леса, я был буквально  оглушен
воплями попугаев и тут же, подняв голову, увидел в ветвях множество гнезд.
Как только птицы меня заметили, они сразу же смолкли, но было поздно  -  я
обнаружил гнездовье попугаев.
     Многие птенцы были уже почти взрослыми, хотя и летали еще  с  трудом.
Они сидели на ветвях возле гнезд.  Подкравшись и выбрав удобную позицию, я
стал осыпать их стрелами.  Наконец мне удалось свалить  на  землю  сначала
одного попугая, а потом и  второго.  Тем  временем  на  вершинах  деревьев
возобновились прежние суета и крики, на меня же птицы не  обращали  больше
никакого внимания. Я мог бы свалить на землю еще не одного птенца, если бы
не оборвалась тетива лука.
     И тут меня заставил вздрогнуть  раздавшийся  вдруг  неподалеку  треск
сломанного сучка.  Шагах в двадцати я заметил в траве  рыжеватого  зверька
величиной с нашу лису.  У него была продолговатая морда и пушистый хвост'.
Зверек с нескрываемым вожделением поглядывал вверх на попугаев.  Потом  он
прыгнул на ствол и, помогая себе  острыми  когтями,  стал  ловко  по  нему
карабкаться.  Не имея под рукой ничего более подходящего, я швырнул в него
лук.  Мой снаряд стукнулся о ствол, а перепуганный зверек с тонким  писком
соскочил на землю и юркнул в заросли.

     [' Это, бесспорно, была красная  носуха  (Nasua  rufa)  -  зверек  из
семейства енотовых, широко распространенный в лесах  Южной  и  Центральной
Америки.]

     "Соперник!" - мелькнула у меня шутливая мысль.  Внимательно  осмотрев
гнездовье,  я  остался  доволен.  Гнезд  здесь  было  несколько  десятков,
практически неисчерпаемая кладовая. Конец моему голоду!
     - От голода я не погибну! Не погибну! - торжествовал я  и,  наверное,
впервые за  все  время  пребывания  на  этом  острове  сам  себе  радостно
улыбнулся.
     Как же переменился я за эти несколько  последних  дней!  Как  одичал,
балансируя на грани между жизнью и смертью! Чувство  простой  человеческой
признательности мешалось  в  моей  душе  с  дикой  кровожадностью,  когда,
наблюдая за стаей птиц, я строил планы, как лучше в последующие дни добыть
здесь побольше мяса.
     До моей пещеры  отсюда  было  часа  два  пути.  Боясь  преждевременно
растревожить попугаев,  я  решил  поскорее  убраться  восвояси.  Поскольку
красные ягоды не причинили мне вреда, я  набрал  их  с  собой  про  запас.
Нагруженный добычей, добрел я  наконец  до  спрятанного  мной  матросского
сундучка и, обвязав его лианами, потащил за собой по песку.
     Подходя к пещере,  я  благословлял  счастливый  день,  принесший  мне
столько удач.
     Силы мои иссякали; простой матросский сундучок  казался  пудовым,  но
сердце мое согревала надежда.


                              ОЗЕРО ИЗОБИЛИЯ

     Выброшенный на берег матросский сундучок надежд моих не оправдал:  ни
огнива, ни какого-либо полезного инструмента в нем не оказалось.  Там было
немного поношенной одежды: рубашка и кафтан,  а  также  горсть  английских
монет, кусок корабельной  веревки  и  небольшой  мешочек  с  кукурузным  и
ячменным зерном! Крепко сколоченный сундучок не пропустил ни капли морской
воды, и все предметы в нем оказались сухими  и  нисколько  не  пострадали.
Зерно я мог съесть, но мне не хотелось - у меня  в  достатке  было  теперь
свежих плодов.
     Один из матросов "Доброй Надежды" держал голубей -  вероятно,  ему  и
принадлежал этот сундучок с зерном.  Позднее я вспомнил, какую важную роль
в жизни Робинзона Крузо сыграл ячмень, который он с таким успехом сеял  на
своем острове, благодаря чему у него был хлеб и он в  течение  долгих  лет
смог жить на необитаемом острове.  В моем положении не было  необходимости
возделывать землю и сеять хлеб: я был убежден, что не пробуду  на  острове
так долго, как Робинзон, живший в этих краях более полувека назад.  С  тех
пор многое изменилось в водах Карибского моря. Здесь больше стало людей, а
значит, и больше  вероятности  перебраться  с  моего  острова  на  лежащий
неподалеку материк.
     На рассвете следующего дня я  поспешил  в  рощу  Попугаев  на  охоту,
главным образом в расчете наловить как  можно  больше  живых  птиц,  чтобы
выращивать их про запас. Лук я починил и подстрелил из него двух попугаев.
Потом, стараясь не шуметь, взобрался на дерево и длинным шестом  попытался
сбросить ближайших ко мне молодых попугаев на землю.  Однако старания  мои
поначалу не увенчались успехом - попугайчики крепко  держались  за  ветки.
Тогда я привязал к шесту петлю из гибкой  лианы  и  на  этот  раз  добился
успеха.  За полчаса ловли набрался целый десяток. Больше ловить  не  имело
смысла.
     Пока я привязывал пойманных попугайчиков к шесту, они  во  все  горло
верещали, а со всего леса им вторили крики  сотен  сородичей.  Я  счел  за
благо поскорее ретироваться и поспешил к своей пещере.
     По пути у меня было немало хлопот.  Хотя путы из лиан были достаточно
прочными, попугайчики легко перекусывали их острыми клювами, и,  чтобы  не
лишиться  добычи,  мне  то  и  дело  приходилось  унимать  их  страсть   к
уничтожению.  Попугаи, сплошь зеленого цвета, с желтыми и красными пятнами
на голове, были почти взрослыми и крупнее наших голубей.
     Вернувшись в пещеру, я не знал, как их  удержать.  Чем  бы  я  их  ни
связывал, они сразу же все перекусывали.  Не оставалось ничего иного,  как
закрыть их в пещере, а тем временем на скорую  руку  соорудить  клетку  из
толстых веток.  Работа эта - и заготовка нужных  веток,  и  связывание  их
лианами - заняла несколько часов. После полудня клетка наконец была готова
и стояла у входа в пещеру. Затем я принес - и для себя, и для моих узников
- гроздья красных ягод.  По дороге в лесу мне попалась весьма  полезная  в
хозяйстве посуда: вид тыквы, плоды которой,  с  твердой  кожурой  и  полые
внутри, представляли собой отличные сосуды для воды.  Я перенес попугаев в
клетку, набросал им туда  ягод,  поставил  для  питья  воду,  сам  недурно
поужинал, а до захода солнца все еще было далеко.
     Довольный сделанным за день, я весело поглядывал на свой  "курятник".
Подавленное настроение последних дней  вдруг  исчезло;  я  оживился,  стал
дышать  полной  грудью,  во  мне  пробудилась  надежда.  Освободившись  от
повседневных забот о пище, мысль моя раскрепостилась, заработала  живей  и
шире; вновь первостепенным стал вопрос: как выбраться с острова?
     День еще догорал, было светло, и я взобрался на вершину холма. Солнце
садилось в безоблачном небе,  воздух  был  чист  и  прозрачен.  Я  обводил
взглядом окрестности в надежде отыскать или признаки  человеческой  жизни,
или спасительный парус.  Но тщетно. Беспредельная ширь  океана  оставалась
пустынной.
     Когда я спускался с холма, солнце погружалось в море.  Птицы в клетке
уже спали, но я с  удовольствием  отметил,  что  большая  часть  ягод  ими
съедена.
     Ночью  меня  внезапно  разбудили  крики  переполошившихся   попугаев.
Высунувшись из пещеры, я заметил у клетки подозрительную тень.  Крикнув, я
швырнул туда камень.  Тень метнулась  и,  зашелестев  ветвями,  исчезла  в
зарослях.  С палкой в одной руке, с камнем в другой, с  сердцем,  бухающим
как молот, я выбрался из  своего  укрытия.  В  клетке  зияла  дыра,  но  -
насколько можно было рассмотреть в темноте -  попугаи  были  на  месте.  Я
заделал дыру, для вящей безопасности придвинул клетку  ближе  ко  входу  в
пещеру и сверх того обложил ее камнями.  До утра покоя моего ничто  больше
на нарушало.
     Однако утром оказалось, что не хватает четырех попугаев. Повсюду были
разбросаны перья.  Какой хищник устроил ночью набег, установить по неясным
следам мне не удалось.
     Визит ночного разбойника и понесенные  потери  не  охладили,  однако,
моего пыла выращивать попугаев.  Ошибку совершил я сам,  соорудив  слишком
слабую  клетку.  Ведь  есть  еще  доски  от  разбитой  шлюпки,  их   можно
использовать.
     Чтобы перетащить все оставшееся на берегу моря  от  разбитой  шлюпки,
понадобилось несколько часов.  Доски были разных размеров и в  большинстве
сломанные, поэтому, прежде чем приступить к сооружению клетки, пришлось их
тщательно подобрать и подогнать.  Для связывания досок  служили  лианы,  а
также длинные, тонкие и гибкие ветви росшего повсюду колючего  кустарника.
Меж досок я оставил щели шириной в  два  пальца.  К  полудню  клетка  была
готова. Восьми футов в длину и в ширину, четырех футов в высоту, она могла
вместить не менее  сотни  попугаев.  Но  главное  -  она  была  прочной  и
надежной.
     Я посадил в нее оставшихся шесть птиц и направился в  рощу  Попугаев.
На этот раз я подстрелил трех  взрослых  птиц,  а  девять  молодых  поймал
живыми.  Времени на это ушло много,  и,  когда  вечером  я  возвращался  в
пещеру, было уже темно.
     В этот день, особенно пополудни, стояла страшная жара, к  которой  я,
обитатель севера, совершенно не был привычен.  Спешка, с какой в этот день
приходилось все делать, снова подорвала мои силы.  Я долго не мог  уснуть,
мучимый ознобом и страшной головной болью.
     Несколько раз за ночь попугаи поднимали ужасный гомон.  Я вставал  и,
крича, швырял из пещеры в их сторону камни.  Выйти дальше в темноту  я  не
отваживался.  Утром я убедился, что ночью вокруг шныряли какие-то не очень
крупные зверюшки, но повредить клетку им не  удалось.  Я  был  горд  своей
работой.
     Но все-таки я  был  болен  и  очень  слаб.  Весь  день  мне  пришлось
пролежать в своем убежище и прийти  еще  к  одному  печальному  выводу:  в
жарком  климате,  особенно  под  солнцем,  нельзя  ни  бегать,  ни  вообще
перенапрягаться, а тем более выполнять  тяжелые  работы.  Все  здесь  надо
делать не спеша.
     На третий день,  почувствовав  себя  лучше,  я  побрел  неторопливым,
спокойным шагом в рощу Попугаев.  Было душно.  Шел  мелкий  дождь,  мокрые
птицы сидели на ветвях, их  было  легко  поймать.  И  вот  результат:  два
попугая убитых и двенадцать  живых.  Теперь  я  ежедневно  совершал  такие
походы и каждый раз возвращался с добычей.  Но  вскоре  попугаи  поумнели.
Взрослые поняли  опасность  и  держались  от  меня  подальше.  Молодые  же
подросли быстрее, чем я предполагал, и редко теперь сидели  на  месте.  На
пятый или шестой день мне удалось добыть только  две  птицы.  Ходить  сюда
больше не имело смысла.
     Кроме того, возникла и еще одна, более важная проблема, из-за которой
пришлось  отказаться  от  ловли  живых  попугаев:  корм.  Птицы   пожирали
немыслимое количество красных ягод.  За кормом  для  них  мне  приходилось
ежедневно ходить в лес не менее двух раз.  Так что в ближайшей округе  все
запасы ягод вскоре были исчерпаны.  Давал  я  своим  зеленым  пленникам  и
кактусовые "яблочки", однако всего этого было мало  и  хватало  ненадолго.
Следовало отыскать новый источник корма, и  я  решил  предпринять  дальний
поход в глубь острова.
     Тут следует упомянуть о  некоторых  событиях  этих  нескольких  дней.
Прежде всего я усовершенствовал свое оружие: смастерил больший по  размеру
лук, использовав для тетивы корабельную  веревку,  найденную  в  сундучке;
стрелы изготовлял по-прежнему из тростника,  но  стал  привязывать  к  ним
наконечники  из  твердого  дерева.  В  стрельбе  постепенно  приобреталась
сноровка.  Из твердого  же  дерева  я  изготовил  крепкое  копье  с  остро
заточенным концом.
     На ящеричной поляне в расставленные силки попалось несколько  ящериц,
доходивших размером до двух локтей.  Под сенью ближайшего дерева я  связал
их, радуясь пополнению моих продовольственных запасов.
     На рассвете одного из погожих дней  я  отправился  в  глубь  острова,
захватив с собой не только все свое вооружение, но и  вместительную,  хотя
несколько и неказистую на вид  корзину,  сплетенную  из  лиан.  Мой  запас
провизии состоял из одной ящерицы и  красных  ягод.  Я  шел  вдоль  ручья,
протекавшего неподалеку от пещеры, и,  не  удаляясь  от  него,  пробирался
сквозь чащу.  Растительность по берегам ручья была пышнее,  чем  в  других
местах. Здесь произрастали даже лиственные деревья с густым подлеском.
     Я шел, настороженно вслушиваясь в каждый шорох,  но  не  забывая  при
этом отыскивать взглядом какие-нибудь съедобные растения.
     Свежее раннее утро  вселяло  в  меня  бодрость  и  силы,  которых  за
последние дни значительно прибавилось.  Вдруг впереди, прямо передо  мной,
выскочили два коричневых зверька, очень похожих на зайцев, но, прежде  чем
я успел прицелиться в них из лука, проворные зверьки юркнули в чащу. Через
несколько сот шагов я заметил трех новых зайчиков'.  Они были  так  заняты
собой, что мне удалось незамеченным подойти к ним шагов на тридцать. Тогда
только они  почуяли  опасность,  мгновенно  замерли,  вытянув  вверх  свои
маленькие мордочки и наблюдая.  Я пустил в них стрелу. Мимо. Зверьки одним
прыжком скрылись в кустах.

     [' Из описания можно предположить, что это  были  известные  в  Южной
Америке грызуны - агуты (Dasuprocta aguti).]

     Меня удивила их пугливость - ведь остров необитаем.
     Я понимал, что был первым человеком, который появился в этих  дебрях.
Однако с каким испугом удирали от меня зверьки! Где же та райская идиллия,
какая согласно  устоявшимся  представлениям  должна  царить  на  безлюдном
острове?
     Ее не  было.  Она  существовала  лишь  в  моем  воображении.  В  этих
девственных  лесах  рыскали  разные  хищники,  пожиравшие  более    слабых
зверьков, здесь, как и всюду,  шла  постоянная  борьба  за  существование.
Поэтому появление дотоле не виданного двуногого существа породило всеобщий
переполох и страх. Лишь ягуара не испугала моя особа, да и он не отважился
напасть на человека и отступил.  Я поднял стрелу  и  осмотрел  место,  где
недавно сидели три зайца: должно быть, здесь немало этих зверьков. Повсюду
виднелись многочисленные следы.
     "Сюда стоит как-нибудь наведаться, - решил я,  -  и  поставить  здесь
силки, как на ящериц".
     Я не прошел и ста шагов от этого места и остановился  как  вкопанный.
Среди  кустов  кое-где  проглядывали  известковые   прогалины,    лишенные
растительности, на  одной  из  них  я  вдруг  заметил  прямо  перед  собой
свернувшуюся в клубок змею.  Она  грелась  в  лучах  утреннего  солнца  и,
видимо, спала.  Я хотел было выстрелить в нее из лука, но тут же отказался
от этого намерения.  Подкрался ближе. Когда разбуженный  гад  стремительно
поднял голову, шипя и пронзая меня злобным взглядом своих маленьких  глаз,
я копьем, словно молотом, нанес ему сильный  удар.  Он  дернулся,  но  уже
обессиленный. Еще несколько ударов, и все было кончено.
     У змеи длиной в несколько футов  было  сравнительно  толстое  тело  с
великолепным зигзагообразным черно-коричневым рисунком.  Я, разумеется, не
знал этого вида, но, когда с помощью двух прутьев разжал ей пасть,  увидел
меж других зубов два больших ядовитых клыка.  Я содрогнулся при мысли, что
произошло бы,  не  заметь  я  вовремя  эту  тварь.  Теперь  я  стал  более
внимательно смотреть себе под ноги.
     Два часа минуло от восхода солнца, когда  я  добрался  до  небольшого
озерка, из которого вытекал мой ручей.  Озерко шириной в четверть мили  со
всех сторон окружала топкая трясина, поросшая камышом и обычной прибрежной
растительностью.  В одном только месте был доступ  к  воде.  Вокруг  озера
тянулись настоящие тропические джунгли, непроходимые,  но  кончавшиеся  не
далее чем в ста шагах от воды.  Из прибрежных  зарослей  доносился  шумный
птичий гомон.  Дикие утки и похожие на них птицы, плавая, весело резвились
на середине озера, а в трясине на длинных ногах стояли полуукрытые зеленью
цапли, изумительно розовые, с изогнутыми клювами.
     Поблизости что-то зашелестело. Верхушки осоки на болоте в одном месте
сильно качались, слышался хруст сломанного тростника и  сухой  треск.  Там
возился какой-то зверь, явно не из мелких. Дерево, за которым я укрывался,
стояло на небольшом возвышении, но, как ни вытягивал я, словно цапля, шею,
любопытства своего удовлетворить так и не мог.  Карабкаться на дерево тоже
не имело смысла - я просто вспугнул бы  зверя.  Впрочем,  после  недолгого
ожидания счастье улыбнулось мне само.
     Раздвинулась  стена  зарослей  камыша.  Зверь  вышел  на  поляну    в
каких-нибудь пятидесяти шагах  от  меня.  Крупный,  величиной  примерно  с
полугодовалого поросенка.  У него была громадная голова какой-то  забавной
формы, а толстое тело покрывала бурая шерсть.  На первый  взгляд  какая-то
уродливая порода свиньи, но это был не кабан. За первым зверьком появились
еще четыре, из которых один взрослый, а три других - молодые поросята'.

     [' Не вызывает сомнения, что это были капибары, известные  также  под
названием водосвинки (Hydrochoerus capybara).]

     Все семейство не спеша покинуло прибрежное болотце  и  направилось  в
сторону леса, двигаясь прямо на меня. Я медленно натянул лук.
     Звери приближались, не догадываясь о присутствии человека.  От  стада
чуть отбился один поросенок и приблизился ко мне  едва  ли  не  на  десять
шагов.  Как только он повернулся боком, я выстрелил. Ловко пущенная стрела
попала в самое сердце,  пробив  тело  навылет.  Зверь  лишь  жалобно  тихо
хрюкнул и забился в последних судорогах. Остальные пустились наутек.
     Не помня себя от радости, я бросился к добыче. Славный выстрел! Зверь
был мертв.  По форме зубов я определил, что это грызун.  Весил  он  добрых
десять фунтов - в два раза больше, чем взрослый заяц.  Тут же на  месте  я
его освежевал и сунул в корзину за спину.
     "Добрый, славный лук!" - нежно взглянул я на свое оружие  и  погладил
его, будто живое существо.
     Стоило ли идти  дальше  с  таким  грузом?  Солнце  поднялось  высоко,
усиливался зной, с каждой минутой становясь все  невыносимее.  Я  повернул
назад, пообещав себе назавтра задолго до рассвета предпринять  сюда  новую
вылазку.
     Я размышлял, какое название дать вновь открытому озеру.  Не  подобает
такое богатое птицей и  дичью  место  оставлять  безымянным.  И  придумал:
"озеро Изобилия".
     ...К сожалению, проблема корма для моих попугаев ничуть не сдвинулась
с места. А это было делом неотложным.


                            ТАИНСТВЕННЫЙ ВРАГ

     Мне катастрофически не хватало огня! Убитый зверь оказался  жирным  и
был бы хорош поджаренным на вертеле.  Мне  же  пришлось  удовольствоваться
сырым мясом.  Съев изрядный кусок,  все  остальное  я  спрятал  в  глубине
пещеры, где было несколько прохладнее.
     Два или три дня назад мне попался на берегу  моря  небольшой  камень,
похожий на кремень.  Я сильно ударял им о другие камни,  но  безуспешно  -
искр не появлялось.
     На следующий день после открытия  озера  Изобилия  я  покинул  пещеру
очень рано и до заячьей поляны добрался; едва стало  светать.  С  собой  я
принес около двадцати  силков  и  разложил  их  на  тропинках  и  тропках,
проторенных зайцами в зарослях.
     Озеро  Изобилия  встретило  меня  по  всем    птичьем    великолепии:
разноголосым  предрассветным  концертом  всевозможных   трелей,    писков,
свистов, хлопанья крыльев.
     Я затаился, стараясь  по  вызвать  переполоха,  в  надежде  выследить
крупного зверя.  Но на этот раз  меня  ждало  разочарование,  хотя  свежих
следов было множество, а земля вокруг взрыта.
     Поистине озеро Изобилия! Обойдя его полукругом, я направился дальше в
ранее намеченном направлении.  Ручья тут уже не было, всюду стоял сплошной
девственный лес.
     Не прошел я и четверти мили, как сделал новое радостное открытие: мне
попались невысокие деревья, густо увешанные желтыми плодами, по величине и
форме напоминающими  яблоки.  У  плодов  была  мучнистая  розовая  мякоть,
настолько сладкая и нежная, что прямо сама таяла во рту.  Тут  же,  нарвав
побольше этого лакомства, я стал уплетать его за обе  щеки.  Этих  райских
деревьев росло здесь довольно много;  немало  зрелых  плодов  валялось  на
земле, а на ветках висели еще недозревшие, мелкие и зеленые.  Разное время
созревания позволяло надеяться, что пища мне здесь  обеспечена  на  многие
недели, а может, и месяцы.
     -  Райские  яблоки!  -  возбужденно  восклицал  я,   наблюдая,    как
питательное лакомство  привлекает  к  себе  всяческих  птиц  и  насекомых,
особенно крупных ос.
     Это  было  важное  для  меня  открытие,  возвещавшее  конец   прежним
трудностям и спасавшее меня от голода. Можно ли дивиться моей радости?
     Было раннее утро, день едва начинался,  и  я  двинулся  дальше,  горя
желанием узнать, что же ждет меня там, в глубине  острова.  Однако  ничего
особенного  я  там  не  обнаружил.  Лес   скоро    кончился,    сменившись
разбросанными  тут  и  там  густыми  бамбуковыми  рощами  и   травянистыми
полянами.  Потом  снова  потянулся  сухой  колючий  кустарник  и  кактусы,
доходившие, похоже, до самого западного побережья.  Я добрался до середины
острова, однако никакой дичи больше не встретил.
     На обратном пути я не  поленился  и  набрал  столько  яблок,  сколько
уместилось в мою корзину. Ноша была нелегкой для моих подорванных болезнью
сил, но в душе все пело от радости, а ноги  сами  несли  вперед.  Приятные
неожиданности в этот день сыпались на меня как из рога  изобилия:  проходя
мимо заячьей поляны, я обнаружил в расставленных  часа  два  назад  силках
двух отчаянно бившихся в бесплодных попытках вырваться зайчишек.
     Теперь я мог рассмотреть их вблизи.  Это были грызуны с  на  редкость
длинными лапками.  На наших зайцев они совсем не походили, но, коль  уж  я
окрестил их так, буду звать зайцами и дальше.
     Осторожно, стараясь не поранить,  я  связал  им  лапы  и,  приторочив
зверьков сверху корзины, с луком и стрелами  в  одной  руке,  с  копьем  в
другой, в приподнятом настроении направился к пещере.
     Итак, в моем хозяйстве стало три вида животных:  попугаи,  ящерицы  и
зайцы.  С содержанием грызунов опять  возникли  трудности.  Как  только  я
посадил их в одну клетку с попугаями, задиристые птицы  тут  же  бросились
клевать пришельцев, а клювы у них были  ого-го!  Зайчат  пришлось  срочно,
пока живы, вытаскивать.  Я пустил их пока к  себе  в  пещеру  и  тщательно
забаррикадировал вход.  На  изготовление  новой  клетки  у  меня  не  было
времени. "Надо выкопать для грызунов яму".
     Как только полуденный зной немного спал, я поспешил  берегом  моря  к
месту, где лежал панцирь погибшей от зубов хищника черепахи.  Нашел я  его
сразу.  Отбив часть панциря камнем, я насадил его в виде клина на крепкую,
расщепленную на конце палку, прочно  привязал  лианами  -  и  лопата  была
готова.  Я тут же ее опробовал, и - да здравствует смекалка! -  инструмент
оказался достаточно падежным.
     В пятнадцати примерно шагах от пещеры я выкопал яму.  Дело шло споро,
земля тут оказалась мягкой.  Яма представляла собой квадрат со сторонами в
двадцать пять футов и глубиной в человеческий рост. Поместив в нее зайцев,
я накрыл яму ветвями, чтобы грызуны не выскочили,  они  были  защищены  от
солнца и - пусть хоть как-то - от непрошеных гостей.  Зайчишки в  этот  же
день охотно принялись за  райские  яблоки,  которые  и  попугаям  пришлись
настолько по вкусу, что, не выдели я им небольшую порцию,  они  в  полчаса
склевали бы весь мой запас.  В яму к зайцам я поместил и ящериц,  учитывая
сходный характер их нравов.
     Только теперь,  справившись  с  первыми  трудностями  и  обеспечив  в
какой-то мере свое существование, я мог передохнуть.  По примеру Робинзона
Крузо я решил сделать календарь, но вспомнил  об  этом  слишком  поздно  -
почти  через  месяц  после  высадки  на  острове.  Дни  в   моей    памяти
перепутались, и я не знал, когда будни, когда праздник. Я помнил лишь, что
корабль потерпел крушение в первых  числах  марта,  а  мысль  о  календаре
пришла мне в голову где-то в начале апреля.  Я  наугад  установил  дату  -
десятое апреля - и с этого момента каждый день стал делать зарубки на коре
ближайшего дерева. Тут же вырезал: год 1726-й от рождества Христова.
     Устранив угрозы голода и почувствовав прилив сил,  я  все  чаще  стал
задумываться, как мне вырваться из заточения на  этом  острове.  Тоска  по
людям, по их миру охватывала меня остро, как  физическая  боль.  Теперь  я
каждый день взбирался на вершину холма и смотрел на  море.  Пусто,  всюду,
куда ни глянь, безбрежное море, и лишь на севере - очертания острова, а на
юге - какой-то земли, быть может,  даже  материка,  и  больше  ничего,  ни
малейшего признака человеческой жизни.
     Мой холм, как я уже упоминал, находился на восточном берегу  острова,
и я собирался предпринять дальнюю  вылазку  на  южную  его  оконечность  и
оттуда с  более  близкого  расстояния  постараться  детальнее  рассмотреть
материк.  Чтобы  выбраться  с  острова  и  преодолеть   морской    пролив,
понадобилась бы хорошая лодка, а как тут мечтать о лодке, не имея  никаких
инструментов, кроме охотничьего ножа?  Робинзон  Крузо  с  набором  всяких
инструментов, топоров, оружия и запасами продовольствия с разбитого  судна
в сравнении со мной был могущественным лордом.
     Но присутствия духа я не терял ни на  минуту.  Было  бы  здоровье,  а
выход найдется.  Время проходило в трудах. Апрель выдался  погожим,  дожди
шли редко, но становилось все жарче, а солнце,  прежде  стоявшее  на  юге,
поднималось в зенит.  Около двенадцати часов оно  находилось  почти  прямо
надо мной, так что тень моя пряталась под ногами.  Позже оно  перемещалось
дальше на север и - о чудо! - в полдень светило с севера.
     Я уже говорил - бездельничать не приходилось.  Ежедневные  походы  на
озеро  Изобилия  обеспечивали  нас,  меня  и  мою  живность,  пищей.  Лук,
становясь в моих руках все более метким, часто доставлял дичь, а  в  силки
время от времени попадались зайчишки.  В течение месяца в одном и  том  же
месте я поймал их около десятка.
     Когда зной усиливался, ходить в плотных  штанах,  рубахе  и  башмаках
было неудобно, и я часто их снимал, хотя и делал это неохотно,  поскольку,
не привыкнув к наготе, стыдился самого себя.  Приходилось  остерегаться  и
всяких насекомых: комаров, клещей, ос.  Лицо мое заросло косматой бородой,
и однажды, увидев свое отражение в стоячей воде, я едва не пришел  в  ужас
от разбойничьей своей физиономии.
     В конце апреля мне  довелось  пережить  дни,  полные  беспокойства  и
тревоги.  Поблизости объявился грозный хищник и стал  наведываться  в  мой
зверинец.  Делал  он  это  настолько  хитро  и  скрытно,   что    поначалу
представлялся мне какой-то нечистой силой, лишавшей меня по ночам сна.
     Началось все с того, что в один из дней я недосчитался зайца.  Должно
было быть двенадцать, а стало одиннадцать.  В  ветвях,  прикрывавших  яму,
виднелась небольшая дыра, но это могло быть и случайностью. Никаких других
следов поблизости я не обнаружил. Трава здесь была мной изрядно вытоптана.
     На следующий день считаю: десять зайцев.  Невероятно, чтобы заяц  мог
выскочить.  Вокруг опять никаких следов, и лишь стена ямы  в  одном  месте
слегка осыпалась, словно там кто-то неосторожно полз. Причем зайцы никогда
не пропадали ночью, а только днем,  когда  я  ходил  в  лес  за  пищей.  С
каким-то дьявольским постоянством почти за каждую отлучку мне  приходилось
расплачиваться одним, а то и двумя зверьками.  Таинственный враг  истрепал
мне нервы до такой степени, что я опять стал  всерьез  опасаться  за  свое
здоровье.
     Эта бестия постоянно держала меня в поле своего зрения, в  чем  я  не
раз имел возможность убеждаться. Знать, что враг неустанно следит за тобой
и притаился где-то рядом, а ты не можешь сказать, где он, не знаешь  даже,
как он выглядит и не бросится ли в следующую минуту тебе на спину,  -  это
поистине скверное чувство, дьявольская игра в  прятки.  Однажды  я  отошел
всего на каких-нибудь пятнадцать минут за водой к ручью, вернулся - одного
зайца уже недосчитался.  А вокруг все оставалось как прежде - ни малейшего
движения  в  кустах,  никакого  подозрительного  шороха.  Я  начинал   уже
сомневаться: в здравом ли я рассудке.
     Прожорливость  врага  была  под  стать  его  несвойственному   зверям
небывалому нахальству и  коварству.  Или  он  невидимка?  Я  с  величайшей
осторожностью осмотрел каждый куст, каждое дерево поблизости, не пропустив
ни одного дупла, ни одной норы, и все безрезультатно - нигде ни  малейшего
следа.  Тогда я окопал злосчастную яму широкой полосой, удалив с  нее  всю
траву, чтобы узнать, следы каких лап оставит за собой  хищник.  Вернувшись
после часовой прогулки, я обнаружил, что он появлялся.  И на этот  раз  он
утащил одного зайца, но четких следов не  оставил.  На  вскопанной  земле,
правда, что-то изменилось, появились какие-то  вмятины,  но  я  безуспешно
высматривал следы лап. Близкий к умопомешательству, я опрометью бросился в
пещеру, гонимый страхом, что враг бросится и  на  меня,  но  ведь  он  мог
затаиться в глубине моей пещеры. Ах, нервы, нервы!
     Придя в себя и вновь обретя присутствие духа, я дал  себе  клятву  не
знать покоя, отказаться от всего, чем дотоле занимался, пока  не  разгадаю
тайну и не схвачу дьявола за рога.
     На следующий день, в обычное время, вооруженный, как  всегда,  ножом,
луком и копьем, я покинул пещеру, но, не пройдя и двухсот шагов, припал  к
земле за одним из кустов. Ползком, стараясь не шуметь, как вор, направился
я к своей собственной обители.  До ямы оставалось шагов пятьдесят. На этом
безопасном расстоянии я притаился за кустом,  выбрав  позицию,  с  которой
хорошо просматривалась и пещера, и яма с зайцами, и  клетка  с  попугаями.
Враг мог быть поблизости, наблюдая за мной из ближайших зарослей, но я  об
этом уже не думал. Меня охватил гнев, и я не хотел отступать.
     Ждать  пришлось  недолго.  Я  заметил  какое-то  движение,  но  не  в
зарослях, где я укрывался, а на склоне холма.  Над  моей  пещерой  нависал
довольно крутой склон, который вел к вершине холма. Этот склон, изрезанный
расселинами и трещинами, был покрыт  осыпями  и  низкорослым  кустарником.
Оттуда-то и двигался мой  враг,  спускаясь  вниз.  Он  старался  держаться
расселины меж камнями, поэтому я не мог его толком рассмотреть.
     И только когда он сполз к самому подножию  холма,  я  разглядел  его.
Огромная змея медленно ползла, извиваясь, прямо к моей яме с зайцами.  Она
казалась  каким-то  адским  чудищем.  Тело  ее,  толщиной  почти  с  бедро
человека, выражало страшную силу  и  наверняка  могло,  опоясав  взрослого
вола, раздавить ему все ребра.  Как же против такой громадины выйти с моим
жалким оружием? Я заколебался в нерешительности.
     Тем временем змея подползла к яме  и  остановилась,  вытянув  голову.
Замерев в полной неподвижности, она довольно долго прислушивалась,  сверля
своими крохотными глазками заросли, в  которых  я  притаился,  словно  чуя
опасность.  Потом она раздвинула головой ветви настила и сунулась  в  яму.
Большая часть тела ее при этом осталась снаружи.
     "Сейчас она схватит моих зайцев!" - захлестнула меня ярость.
     Не владея более собой, я вскочил на ноги и бросился вперед. Змея, как
видно, меня учуяла: внезапным стремительным рывком она вырвала  голову  из
ямы и вскинула ее высоко над землей.  В пасти у нее  судорожно  трепыхался
зайчонок. Заметив меня, змея откинулась назад, выгнув тело широкой дугой и
готовясь то ли нападать, то ли обороняться.  Подбежав  шагов  на  пять,  я
отпустил тетеву - стрела пронзила ей шею навылет.  Удав чуть дрогнул,  как
бы дивясь, выпустил из пасти добычу и тут же, шипя, пополз на меня. Я едва
успел отбросить лук и схватить копье.  В тот миг, когда  враг  был  совсем
рядом,  я  изо  всех  сил  размахнулся  и  нанес  ему  удар  в  шею.  Змея
пронзительно  зашипела  и  закачалась,  неестественно  запрокинув  голову.
Кажется, я перебил ей шею.  Долго раздумывать не приходилось, я нанес  еще
один удар, сильнее прежнего.
     Этого оказалось достаточно - удав обратился в  бегство.  Стрела,  все
еще торчавшая в его теле, разлетелась вдребезги.
     Живучесть  чудовища  была  поистине  поразительной.  Извиваясь,  удав
мчался такими прыжками, что я едва поспевал за ним.  Лук  и  стрелы  снова
были у меня в руках.
     Если бы удав устремился вниз, в заросли,  ему  наверняка  удалось  бы
спастись.  Но он, повинуясь силе привычки, стал взбираться  на  холм  -  к
своей гибели. Тут я догнал его и, не слишком приближаясь - сил у него было
еще достаточно, - стал осыпать его градом стрел.  Чаще я промахивался,  но
несколько раз все-таки попал.  Он вновь сделал попытку броситься на  меня,
но силы его иссякли.  Я без труда отскочил в  сторону.  Схватив  копье  за
острие, я тупым концом ударил его  по  голове  раз,  второй,  третий.  Уже
бессильный, он все еще извивался, и я долго опасался к нему приблизиться.
     Потом я измерил его.  В длину он составлял пятнадцать футов, тело его
украшал великолепный рисунок из  линий,  зигзагов  и  пятен.  Цветов  было
несколько: светло- и темно-коричневый, черный и желтый.
     Я был так измотан борьбой, что вынужден был лечь  и  несколько  часов
отдыхать.
     Помятый удавом заяц сдох. В яме их осталось только четыре.


                                  ОГОНЬ

     После этих бурных событий наступили более спокойные дни.  Каждый день
утром, если только благоприятствовала погода, я отправлялся в лес и всякий
раз что-либо приносил: то  птицу,  то  зайца,  то  фрукты.  Одним  словом,
недостатка в пище я не испытывал, а это было сейчас самым важным.
     На заячьей поляне я, кажется, истребил всех зверьков:  они  все  реже
попадали теперь в мои силки.  Но я открыл в другой части  острова  хорошее
место  для  лова,  и  моя  яма  опять  стала  заполняться    четвероногими
обитателями.
     В окрестностях озера Изобилия мне часто попадались болотные свиньи. К
сожалению, мне ни  разу  не  удалось  приблизиться  к  ним  на  расстояние
выстрела.
     Становилось все жарче, под конец апреля солнце жгло  немилосердно.  Я
стал ломать голову, как одеваться.  Робинзон Крузо, мой  любимый  герой  и
предшественник на этих островах, защищался от солнца зонтиком, а когда его
европейская одежда пришла в негодность, Сшил себе  из  козьих  шкур  нечто
вроде кожуха, а на голову - меховую шапку.  На моем острове коз  не  было.
Имея,  однако,  столь  привлекательный  пример,  я  хотел  быть  верным  и
достойным последователем моего героя, хотя поначалу  мне  пришлось  немало
поломать голову.  Из пальмовых  веток  и  листьев  я  смастерил  роскошный
зонтик, но, когда попытался им пользоваться,  -  полное  фиаско.  С  таким
снаряжением оказалось совершенно  невозможно  продираться  сквозь  заросли
леса. В конце концов я зашвырнул бесполезную игрушку в угол и больше к ней
не возвращался.
     С одеждой дела обстояли не менее скверно.  Все, что было на мне после
кораблекрушения, включая и вещи, найденные в сундучке, быстро изорвалось в
чащобах, сплошь утыканных  колючками.  Близился  день,  когда  мне  вообще
нечего будет на себя надеть.
     Шкурок от съеденных зайцев у меня скопилось уже не менее двадцати,  и
при желании из них можно было бы сшить что-то похожее на  одежду.  Но  при
одной мысли - носить в такую жару меховую шубу, мне становилось дурно. Под
полотняной рубашкой пот лил с меня ручьями, что же будет под  шубой?  Нет,
не верю, что Робинзон ходил в шкурах и  в  этом  климате  чувствовал  себя
хорошо.
     Преодолевая ложный стыд и стремясь сберечь остатки  одежды,  я  ходил
раздетым, в одной набедренной повязке.
     Кожа моя, с течением времени  более  похожая  на  кожу  индейца,  чем
белого человека, становилась все более устойчивой к  солнечным  лучам.  На
голове у меня выросла буйная шевелюра, длинные волосы ниспадали на шею,  и
этой  естественной  защиты  оказалось  вполне  достаточно.  Днем  я  ходил
раздетым, а на ночь надевал рубашку, поскольку в пещере порой было изрядно
холодно.
     Мои кожаные башмаки тоже стали понемногу разваливаться.  Я попробовал
привязывать к ногам деревянные сандалии, но в них неудобно было ходить,  и
я вскоре их забросил. Почти все время теперь я ходил босиком, а когда кожа
на моих  подошвах  достаточно  загрубела,  без  сожаления  расстался  и  с
башмаками. "Дикарь!" - могут мне сказать. "Возможно, дикарь!" - отвечу  я,
но разве на острове я не жил в условиях дикого человека, не имевшего  даже
огня, и разве, чтобы дожить до лучших времен, не  следовало  прежде  всего
обрести именно черты человека, именуемого диким?
     Огонь! Отсутствие его я начинал ощущать все острее. Сырая пища давала
себя знать, и, хотя я оправился от болезней, одолевавших меня в первые дни
жизни на острове, я тем не  менее  понимал,  что  длительное  употребление
сырого мяса к добру не приведет.  И я все искал  и  искал  кремни,  стучал
камнями друг о Друга.  И все напрасно - ни одной живительной искры я так и
не добыл.
     И вот однажды, в какое-то счастливое утро,  меня  словно  осенило,  я
хлопнул себя по лбу и вскрикнул от радости.  За всеми своими  горестями  я
совершенно об этом забыл.  Ведь у меня же с самого  начала  было  отличное
кресало, стоило только протянуть руку, и притом какое кресало!!! Кремневый
пистолет, найденный мной возле капитана! Пороха у меня, правда, не было, и
стрелять из него я не мог, но разве, отводя и спуская курок, нельзя высечь
искру?
     Со всех ног я бросился в пещеру. В углу в пыли нашел пистолет, протер
его, проверил - пружина курка была цела и лишь заржавела.  Несколько раз я
отвел и спустил курок, пока не пошло легче. Когда я очистил железную полку
от ржавчины и спустил на нее курок, я чуть не  ошалел  от  радости:  искра
высеклась - яркая, веселая, жаркая искра.
     Второй вопрос: удастся ли найти трут для разведения огня? Сухая трава
не хотела заниматься, мелко наструганное сухое дерево - тоже нет.  Тогда я
нашел в лесу  старое  трухлявое  дерево,  выгреб  из  него  немного  пыли,
тщательно ее растер и высушил на солнце.  Потом  я  насыпал  ее  на  полку
пистолета.  Щелчок спущенного курка - и  искра.  Пыль  затлела!  Я  подул:
робкий голубоватый язычок пламени. Я добавил веточек - огонь!
     - Огонь! Огонь! - закричал я как ребенок.
     Я подложил сухих  веток  -  огонь  усиливался,  разрастался,  трещал.
Волнение душило меня.  Еще веток! Пламя выросло в рост  человека,  победно
гудело, сыпало искрами. Новый, животворный, могущественный союзник!
     Бегом таскал я сухие ветки, в избытке  валявшиеся  поблизости.  Когда
огонь набрал силу и я  убедился,  что  он  не  зачахнет,  я  забил  зайца,
освежевав, нанизал тушку на прут и  стал  медленно  вращать  над  костром.
Вскоре в воздухе разнесся восхитительный аромат печеного мяса.  Он был так
ошеломителен, что у меня закружилась голова и потекли слюнки.
     Я никогда не забуду вкуса этого первого пиршества. Пока костер трещал
и гудел все веселее, я стоял рядом, упиваясь и лакомством, и гордясь  тем,
что вырвал у сил природы такой бесценный дар.
     Снова сослужил службу опыт, приобретенный в лесах Вирджинии.  Я  умел
без особых усилий поддерживать костер так, чтобы он  не  затухал.  Правда,
теперь у меня  стало  больше  работы,  поскольку  к  прежним  обязанностям
добавилась новая - доставка из леса запасов топлива.
     Обладание огнем как бы расширило мой взгляд на мир,  вселило  в  меня
надежду, приумножило мои силы, придало мыслям моим смелости  и  полета.  Я
стал уже задумываться, как по примеру Робинзона обжечь посуду из  глины  и
готовить в ней пищу. Но тут подоспела Другая, более неотложная работа.
     В этот период, в первой половине мая, стала серьезно меняться погода.
Лохматые тучи, день от дня все более темные, громоздились над островом,  и
дожди шли с каждым днем  все  сильнее.  Не  приходилось  сомневаться,  что
приближается период дождей.
     На острове я жил уже два с лишним месяца.  Сколько раз за  это  время
взбирался я на вершину холма и  понапрасну  всматривался  в  даль!  Я  все
больше  свыкался  с  мыслью,  что  пробуду  здесь  дольше,  чем   поначалу
предполагал, и к этой  неизбежности  следовало  как-то  приспособиться.  В
мешочке у меня было немного кукурузных и ячменных  зерен.  Свежие  фрукты,
как и сырое мясо, начинали  вызывать  у  меня  отвращение.  Добытый  огонь
открывал передо мной возможность разнообразить свой стол  -  будь  у  меня
больше зерна, я мог бы растереть его в муку и испечь  хлеб.  Из  рассказов
Робинзона Крузо я помнил, что пора дождей - лучшее  время  для  посева,  а
поэтому решил немедля взяться за возделывание земли.
     В двухстах шагах от пещеры, на берегу  ручья,  я  отыскал  подходящее
место.  Почва здесь показалась мне плодородной,  трава  и  кустарник  были
особенно густы.  Со всей скрупулезностью приступил я к уничтожению  буйной
растительности.  Она испокон веков полонила  здесь землю,  глубоко  пустив
корни, и борьба с ней была тяжкой, а орудия мои более чем  примитивны.  Не
одна капля пота упала с моего лба, и прошла неделя, прежде чем  я  очистил
поле размером пятьдесят на пятьдесят шагов. Я хотел вскопать землю, но это
оказалось делом нелегким - она слежалась и сплошь проросла корнями. Лопата
моя из панциря черепахи сломалась, и пришлось от  этой  затеи  отказаться.
Выкорчеванные кусты и травы высохли, я их сжег и этим ограничился.
     Зерна я посеял на двух отдельных участках: на одном  -  кукурузу,  на
другом - ячмень.  Оказалось, что участок я приготовил больше, чем  у  меня
было зерен.  Закончив сев, я пробороновал поле веткой, чтобы не соблазнять
пернатых, и наконец  мог  разогнуть  натруженную  спину  и  с  облегчением
вздохнуть.
     - Дело сделано важное! - проговорил я  с  удовлетворением,  глядя  на
поле. - Любопытно, что из этого вырастет.
     Кончался  май.  Дожди  все  шли,  частые,  грозовые,  ливневые,    но
непродолжительные.  Солнце по нескольку раз в  день  выходило  из-за  туч.
Влажный воздух напоен был ароматом мокрой разогретой зелени.


                            Я ВИЖУ ДВУХ ЛЮДЕЙ

     Одиночество  давало  себя  знать  все  сильнее.  Я  все  чаще  громко
разговаривал сам с собой.  Личность моя раздвоилась, и стало  как  бы  два
Яна: один - горячий и нетерпеливый, другой - рассудительный и  сдержанный.
Если один, горячий, на чем-то настаивал, то второй ему перечил и возражал.
Очевидно, разум мой, привыкший к мышлению в человеческом обществе,  должен
был с кем-то общаться, пусть даже с  самим  собой.  Такие  вот  странности
порождало мое одиночество.
     Однажды,  как  и  много  раз  прежде,  я  стоял  на  вершине   холма,
наслаждаясь хорошей погодой и  чистым  воздухом.  Именно  теперь,  в  пору
дождей, если выходило солнце,  отдаленные  предметы  различались  особенно
четко и явственно, как на  ладони.  Суша  на  южном  горизонте  рисовалась
отчетливее, чем когда бы то ни было, и казалась удивительно близкой.
     - Янек! - заговорил во мне предприимчивый "я".  -  Ты  обошел  остров
вдоль и поперек, а там, на южной его оконечности, еще не был!
     - Ну и что, что не был? - буркнул в ответ тот, второй, сдержанный.  -
Мне хватало и другой работы!..
     - Пора подумать о том, как вырваться из этого заточения!  Прошло  уже
три месяца! Не стану больше ждать. Завтра же иду на южный берег! Интересно
посмотреть...
     - Нет, не пойдешь, тут еще дел много...
     - Интересно с близкого расстояния посмотреть на ту землю...
     - А костер?
     - Что костер?
     - Ты обязательно должен  построить  шалаш,  чтобы  укрыть  костер  от
дождя.
     - Хорошо, я построю шалаш. Но потом сразу же отправлюсь на юг!
     - Как хочешь...
     Порой мне казалось, что эти наивные беседы с самим собой помогали мне
оставаться в здравом уме, не давая рассудку помутиться.
     Костер горел перед пещерой, и дожди часто его гасили.  На  нескольких
высоких кольях, вбитых в землю вокруг костра, я устроил навес  из  больших
пальмовых листьев.  Он был достаточно высок, чтобы я мог свободно под  ним
ходить, и достаточно широк, чтобы ливни,  хлеставшие  сбоку,  не  загасили
огонь. Стены строить я не стал. Все это отняло у меня три дня.
     На четвертый день утром я оставил попугаям и зайцам еды на два дня  и
отправился на юг. Как обычно, за спиной я нес корзину с провизией, в руках
лук, стрелы и копье, а за поясом нож.  Взял я и пистолет, а  также  горсть
высушенной трухи для разведения огня.
     Насколько я мог установить со  своего  холма,  остров  имел  примерно
овальную форму, с неровными берегами, изрезанными бухтами  и  заливчиками.
От моей пещеры на восточном берегу кратчайший путь на юг вел  прямо  через
остров, но этот путь в то же время был и самым трудным, так  как  пролегал
через сплошной кустарник.  Поэтому я  предпочел  пойти  кружным  путем  по
берегу моря. Здесь и легче идти, и не было риска заблудиться.
     Вскоре я миновал место, где закопал труп капитана.  В последнее время
отчаянная борьба за жизнь и всяческие испытания,  выпавшие  на  мою  долю,
заставили меня начисто забыть о его таинственной смерти.  Теперь,  проходя
мимо его могилы, я невольно опять  вспомнил  все  обстоятельства  и  снова
задумался о загадочной ране.
     Продолжая путь, я вскоре добрался до  новой,  дотоле  незнакомой  мне
местности. Тут росло много кокосовых пальм, особенно у берега, и я легко и
с удовольствием шел под зеленым шатром их листьев. С вершин свисали зрелые
плоды.  Я смотрел на них с вожделением. Многие пальмы, поддавшись  в  свое
время напору вихрей, росли наклонно, и при случае можно  было  попробовать
взобраться на них обезьяньим способом, обхватывая ствол  руками  и  босыми
ногами.
     По утреннему холодку идти было легко. Я отмерял милю за милей и через
несколько  часов,  когда  солнце  стало  припекать,  добрался  до    южной
оконечности острова.  Пейзаж всюду  был  одинаковый:  по  берегу  песок  и
кокосовые пальмы, кое-где небольшие скалы, потом кустарниковые заросли,  а
дальше, в глубине острова, кое-где редкие деревья.
     Суша,  расположенная  южнее  моего  острова,  просматривалась  отсюда
несколько четче, чем с вершины холма, но  все  же  была  довольно  далеко.
Удастся ли переплыть разделяющий нас  пролив  на  плоту  или  на  чем-либо
подобном? Нет, тут, пожалуй,  нужна  хорошая  лодка.  Мысль  эта  развеяла
робкую мою надежду без труда добраться до материка. Но зато теперь я знал,
по крайней мере, на что можно рассчитывать.
     Берегом моря я пошел  дальше.  И  вдруг  остановился  как  вкопанный,
потрясенный  до  глубины  души:  на  песке  виднелся  четкий  свежий  след
человеческой ступни.  Это было  столь  неожиданно,  что  у  меня  едва  не
подкосились ноги.  Я всмотрелся внимательней. Сомнений не оставалось. И не
один след, а следы двух человек отчетливо отпечатались на песке и  в  моем
разгоряченном сознании.
     Инстинктивно я спрятался за ближайший куст и  настороженным  взглядом
обвел все вокруг.  Ветер с моря раскачивал  кусты,  и  в  этом  неустанном
движении трудно было что-либо различить.  А тут еще  шумели  волны,  ветер
шелестел в агавах, щебетали птицы -  и  все  это  вместе  создавало  такую
раздражающую какофонию звуков, из которой слух мой не мог ничего выловить.
     После  ошеломления  первых  минут   ко    мне    вернулось    наконец
самообладание.  Сидеть дальше под кустом не имело смысла. Если где-то  для
меня зрела опасность, ее следовало выявить, и чем быстрее,  тем  лучше,  а
выявив, приготовиться к сопротивлению.
     Я  еще  раз  осмотрел  следы.  Они  были  совсем  свежие.  Не   ранее
сегодняшнего утра тут прошли два человека  босиком,  а  значит,  вероятно,
индейцы. Они дошли до этого места и вернулись той же дорогой вдоль берега.
Я решил пойти за ними со всей осторожностью и узнать, кто они.  Матросы  с
пиратского корабля рассказывали  страшные  истории  о  жестокости  здешних
индейцев.
     Тут же я припомнил, как в подобной ситуации вел себя Робинзон  Крузо.
Едва он обнаружил след человеческой ноги  на  своем  острове,  им  овладел
такой панический ужас, что он как ужаленный бросился  в  свою  "крепость",
заперся в ней на несколько дней, от страха не спал и, хотя  молил  бога  о
помощи, долгое время но мог собраться с мыслями.  Даже от одного чтения об
этих ужасных переживаниях у меня мурашки пробегали по коже.
     "Почему же я не переживаю ничего подобного?" - подумалось мне.
     И я действительно не переживал.  Бдительность моя  была  доведена  до
предела, но это и все.  Я понимал,  что  с  того  момента,  как  обнаружил
присутствие индейцев, пришел  конец  моему  спокойствию  на  острове  и  в
тартарары полетела кажущаяся безмятежность мнимой идиллии, в какой я  жил;
пусть мнимой, но все-таки идиллии.  Люди, следы которых я обнаружил, всего
вероятнее,  были  врагами,  с  которыми  рано  или  поздно  мне   придется
сразиться. Если, несмотря на это, я не испытал страха, как Робинзон Крузо,
то, вероятно, потому, что был слеплен из другого теста  и  жизнь  в  лесах
Вирджинии научила меня смотреть прямо в глаза любой опасности. У Робинзона
на его острове было больше оружия, я же был вооружен большим опытом.
     Следы шли по самому берегу, а я, не  желая  подвергаться  риску  быть
замеченным издали на открытой местности, крался краем чащи вдоль  песчаных
дюн, зная по опыту, что рано или поздно следы свернут в эту сторону.
     И тут я остановился.  В голову мне вдруг пришла мысль о  капитане  со
странной раной на голове и пистолетом в руке. Казавшаяся прежде непонятной
причина его смерти не объяснялась ли теперь присутствием на острове чужих,
враждебно настроенных людей? Это они убили капитана, когда он добрался  до
острова, а следы, по которым я теперь шел, несомненно,  были  следами  его
убийц.  Сообразив все это, я понял, что ждет  меня  впереди,  и  стал  еще
осторожнее.
     Вскоре я добрался до  бухты,  довольно  далеко  вдававшейся  в  глубь
острова.  Противоположный ее берег белел прибрежным песком на фоне зеленых
зарослей примерно в четверти мили от меня.  Я укрылся за стволом кокосовой
пальмы, откуда открывался отличный обзор всей бухты.
     Внезапно я вздрогнул. Я увидел их. На той стороне бухты. Они бежали в
сторону чащи и, прежде чем мне удалось их рассмотреть, скрылись в  кустах.
Против солнца на таком расстоянии трудно было определить! кто  они:  белые
или индейцы.  Я успел только заметить, что на них  была  какая-то  одежда.
Значит, это, возможно, белые? Индейцы в этих краях одежды не носили, разве
лишь набедренные повязки.
     Я до такой степени отвык от людей, что при  виде  этих  двух  человек
почувствовал, как у меня сжалось горло  и  закружилась  голова.  В  равной
степени  меня  волновало  и  сознание  близкой  опасности,  и  необычность
появления здесь человека. Я еще раз проверил свое оружие, приготовив его к
бою.
     "Почему они так бежали? - задал я себе вопрос. - Заметили меня?"
     "Вряд ли! - тут же ответил я сам себе. - Ведь я и носа не высунул  из
укрытия..."
     "Но если это индейцы, у них острый глаз. Могли и заметить..."
     Скверно. Лишь внезапность давала мне шанс на победу, тем более что их
двое, а может, и больше.
     "Идти ли дальше? - возник вопрос. - Может, лучше вернуться в пещеру?"
     Нет, непременно надо идти дальше и выяснить, кто они и  какие  у  них
замыслы.
     Зная теперь приблизительно, где их искать, я отступил в глубь чащи  и
под ее покровом стал торопливо продираться сквозь кусты.  Обогнув бухту по
широкой дуге и оказавшись на противоположном ее берегу, я удвоил  внимание
и осмотрительность, какой научила меня лесная жизнь.  Если меня обнаружили
раньше, то моего появления, наверное, будут ждать со стороны бухты.  Желая
сбить их с толку, я еще больше углубился в  чащу,  чтобы,  описав  большой
круг, выйти им  в  тыл  со  стороны,  противоположной  бухте.  Оттуда  они
наверняка не ждут моего появления.
     Густые заросли здесь, к сожалению,  как  и  везде  на  острове,  были
сплошь в колючках, раздиравших мне кожу.  Нередко приходилось  пробираться
ползком. У меня была лишь одна цель: обнаружить их прежде, чем они меня, и
захватить врасплох.
     Но все произошло наоборот. Они увидели меня раньше, и, когда я меньше
всего был к этому готов, коварная стрела просвистела  возле  моего  уха  и
вонзилась в ближайший сук.  Я бросился на землю и тут же отполз в сторону.
Прошла минута, другая.  Тихо. Никто меня  не  преследовал.  Я  отполз  еще
дальше  и  прислушался.  Ни  шороха,  ни  звука.  Ничто  не   подтверждало
присутствия противника.  За мной не гнались. Я знал, в  каком  направлении
притаился тот, что выпустил в меня стрелу,  но  где  второй?  Может  быть,
где-то рядом?
     Не мешкая, я стал быстро  выбираться  из  засады,  и,  только  пройдя
полмили, смог наконец перевести дух.
     К пещере я пробирался кружным путем, по дороге петлял и несколько раз
устраивал засады, стремясь выявить намерения противника.  Но меня никто не
преследовал. Чтобы окончательно сбить со следа возможную погоню, в удобных
местах, где были бухточки и мелководье, я заходил в море и  шел  вброд  по
воде вдоль берега.  При подходе к пещере  я  замел  за  собой  все  следы.
Несколько часов, остававшихся до  вечера,  я  использовал  для  устранения
окрест всех признаков человеческого жилища.  Это была  работа  тяжкая,  но
необходимая.  Уверенный,  что  теперь  нелегко  будет    обнаружить    мое
пребывание, я лег спать.
     Обдумывая события дня,  я  хорошо  понимал,  что  в  самом  ближайшем
будущем предстоит решительная схватка с  пришельцами.  Но  я  был  слишком
утомлен, чтобы думать о каком-либо плане действий, и быстро уснул.


                              АРНАК И ВАГУРА

     Проснувшись ранним утром, я увидел мир  иным,  чем  прежде:  чужим  и
враждебным, с притаившимися за каждым кустом  неведомыми  опасностями.  Но
как только взошло солнце и орущие в клетке попугаи  по  обыкновению  стали
требовать пищи, а я накормил их и поел сам, я вновь воспрянул духом. Жизнь
диктовала свои права, требуя соблюдать установленный порядок  вещей.  А  к
ним прежде всего относились охота и заботы о хлебе насущном.
     Выйдя, однако, из пещеры и углубившись в  чащу,  я  шел  уже  не  так
беззаботно, как  прежде,  когда  внимание  мое  привлекали  лишь  дичь  да
четвероногие хищники. События вчерашнего дня не выходили у меня из головы.
Появление на острове таинственных людей как бы вводило военное  положение.
И в самом деле, направляясь к  озеру  Изобилия,  я  чувствовал  себя,  как
солдат на войне, со всех сторон окруженный опасностями.
     Тем не менее ничего особенного не случилось.  В пещеру я  возвращался
нагруженный корзиной желтых плодов, "райских яблочек", и подстреленным  из
лука зайцем.  По пути заглянул на свое поле. Кукуруза всходила  прекрасно,
как на дрожжах, и было радостно смотреть  на  ее  свежую  зелень,  зато  с
ячменем - горе. Появились, правда, какие-то робкие стебельки, но настолько
чахлые и рахитичные, что при виде их сердце обливалось кровью.
     Я размышлял, стоит ли разводить костер.  Спокойнее, конечно, было  бы
обойтись без костра.  Но, несмотря на это, я все-таки разжег его,  хотя  и
небольшой, чтобы поменьше было  дыма.  Обжаривать  зайца  пришлось  дольше
обычного, но мясо хорошо подрумянилось и было вкусным.
     День прошел в обычных заботах, разве что больше внимания  приходилось
обращать на соблюдение всяких мер предосторожности.  Я ни разу не  выходил
на открытое место, где  легко  было  бы  заметить  меня  издалека.  Внешне
оставался спокоен,  но  сколько  во  взбудораженной  моей  голове  роилось
планов, догадок, намерений и сомнений! Ясно было одно:  нельзя  медлить  и
колебаться, необходимо как можно быстрей выявить замыслы обнаруженных мной
людей и, если это враги, уничтожить  их.  В  противном  случае  они  могут
упредить меня и зарезать в пещере, как кролика в норе.
     Но что предпринять? Как к ним подобраться?
     На четвертый день после памятной моей вылазки  на  южную  оконечность
острова задолго до рассвета я вновь отправился туда с  твердым  намерением
вступить в решительный бой с пришельцами.  Я искал их в течение нескольких
часов в окрестностях бухты, у которой впервые их встретил.  Безуспешно. По
старым следам  ничего  установить  не  удалось,  а  свежие,  видимо,  были
затерты.  Во всяком случае, людей здесь не было: видимо, они  ушли.  Куда?
Быть может, на другую сторону острова, дальше на запад? А  может  быть,  у
них была лодка и они уплыли на юг, на материк? Я  совершенно  не  знал  их
намерений, и это больше всего меня тревожило. А вдруг в мое отсутствие они
обнаружили пещеру и сейчас, затаившись  где-нибудь  поблизости,  поджидают
меня?
     Я не  на  шутку  встревожился  и,  возвращаясь  к  пещере,  пошел  не
напрямик, а предварительно описав  большой  круг.  Настороженным  взглядом
ощупывал я каждый куст, каждую пядь земли.  Нет, чужих следов не видно.  Я
вздохнул с облегчением.
     На ночь я забаррикадировал пещеру валунами тщательнее, чем когда-либо
прежде.  Небольшое  отверстие,  оставленное  сверху  в  каменной   кладке,
позволяло мне обозревать всю поляну с  клеткой  попугаев  и  заячьей  ямой
посередине. Над островом опускались сумерки.
     "Поблизости их нет! - с облегчением  подумал  я,  запершись  в  своей
пещере, где чувствовал себя в относительной безопасности. -  Но  где  они?
Где их искать? Как до них добраться?" - мысленно повторял я.
     Неопределенность  неведомо  с  какой  стороны   грозящей    опасности
невыразимо угнетала.
     Двумя днями позже я внезапно проснулся  среди  ночи.  Разбудили  меня
странные звуки снаружи: крик перепуганных попугаев  и  треск  ветвей.  Мне
показалось или впрямь донесся приглушенный крик человека?  Выглянув  через
отверстие, я заметил над заячьей  ямой  какое-то  неясное,  подозрительное
движение. Я схватил попавшуюся мне под руку палку - лука впопыхах найти не
смог. Одним толчком развалил каменную стену и выскочил наружу.
     Кто-то - человек или  зверь  -  провалился  в  заячью  яму  и  теперь
отчаянно барахтался, пытаясь выбраться.  Он уже почти  вылез.  Человек!  Я
подбежал к нему в тот момент,  когда  он  уже  выкарабкался  и  готов  был
броситься в чащу.  Ударом дубины по голове я свалил его на  землю.  И  тут
меня пронзила острая боль в левом плече.  Стрела из лука впилась в  мышцу.
Вторым ударом я хотел размозжить противнику голову, но теперь было  не  до
этого:  вторая  стрела  могла  оказаться  роковой.  Я  мгновенно   схватил
лежавшего без памяти за ногу и бегом поволок его в пещеру.  Еще минута - и
я завалил вход камнями.  Отыскав в темноте куски лиан, я  связал  пленнику
руки и ноги,  а потом занялся перевязкой своей раны, использовав для этого
старую рубашку. К счастью, рана оказалась неопасной, и кровь удалось легко
остановить.  Я  непрерывно  поглядывал  сквозь  щели  в  камнях,  опасаясь
нападения со стороны второго противника. Но на поляне царила тишина.
     В томительном ожидании ползли часы.  Если пленник жив,  он  наверняка
пришел в сознание, но ничем этого пока не обнаруживал.
     Я оказался в странном положении: захватил пленника, но какая от этого
польза? Второй противник, притаившийся поблизости в чаще,  держит  меня  в
своих руках и, стоит мне попытаться выйти  из  пещеры,  легко  может  меня
застрелить. А в пещере у меня не было никакой провизии.
     Хотя уже рассветало, в моем убежище царила тьма, и я не знал  еще,  с
кем имею дело. Несколько раз я пытался заговорить с пленником, разумеется,
по-английски, ибо никакого другого языка, кроме нескольких польских  слов,
не знал, но он не отвечал, хотя и был жив - я слышал его дыхание.
     За стенами пещеры стало совсем светло,  когда  и  внутри  мрак  начал
постепенно редеть. Легко понять, какое любопытство снедало меня. Наконец я
различил черты лица пленника и не смог сдержать возгласа удивления:
     - Это ты?..
     Это был тот молодой индеец-раб, которому  по  воле  капитана  суждено
было умереть  медленной  смертью  у  мачты  "Доброй  Надежды".  Я  не  мог
вспомнить его имени.
     - Подожди-ка... Как тебя зовут? - спросил я.
     Юноша молчал,  неподвижно  глядя  в  свод  пещеры.  Я  знал,  что  он
несколько лет пробыл в рабстве у белых и неплохо владел английским.
     - Послушай, ты! - проговорил я более строгим голосом. - Посмотри  мне
в глаза! Ты меня слышишь?
     В ответ молчание.  Здоровой правой рукой я взял его за голову и резко
повернул лицом к себе.
     - Больно... - охнул он тихо.
     Я, видимо, коснулся ушибленного палкой места.  Сам виноват в том, что
я причинил ему боль.
     - Не упрямься! - предостерег я его. - Ты в моих руках! Я тебе  ничего
плохого не сделаю, если ты меня не вынудишь...  Как тебя  зовут?  -  снова
спросил я, на этот раз мягче.
     - Арнак, - пробормотал он вполголоса.
     - Ах да, действительно, - вспомнил я, - Арнак! А  тот,  второй,  твой
приятель, - указал я движением головы в сторону леса, - его как зовут?
     Молчание. Юноша отвернулся от меня и уставился в угол пещеры.
     - Кто он? - повысил я голос.
     Он не отвечал.
     - Смотри на меня! - крикнул я и подскочил к нему.
     Он решил, что я его ударю, и послушно повернул ко мне лицо.  В глазах
его читались беспокойство и страх, но в то же время и упрямство.
     - Не  бей,  господин!..  -  проговорил  он  не  то  умоляюще,  не  то
угрожающе.
     Я вспомнил, как наш изверг капитан издевался над юношей.
     - Арнак! - проговорил я менее суровым голосом. -  Я  сказал,  что  не
трону тебя, если ты не будешь меня  влить  своим  поведением.  Не  дури  и
отвечай мне честно. Кто тот, второй?
     - Вагура.
     - Индеец?
     Юноша утвердительно кивнул.
     - Это тот, твой приятель с нашего корабля?
     - Да, господин.
     - Как вы спаслись?
     - Мы плыли. Вода вынесла.
     - А кто уцелел, кроме вас?
     Арнак снова заколебался.  Веки его чуть приметно дрогнули. Он  закрыл
глаза, чтобы я не приметил его смущения.
     - Кто же еще спасся? - настаивал я.
     - Он, - шепнул юноша нерешительно. - Но...
     Снова молчание.
     - Что "но"?
     - Но... он умер.
     Я догадался, что речь идет о капитане, и решил не касаться щекотливой
темы, чтобы не смущать молодого индейца.  Выяснить эту историю можно будет
позже, в более удобную минуту. Важнее для меня сейчас было другое.
     - А кто еще спасся с корабля?
     - Больше никто, господин.
     - А на острове есть жители?
     - Нет, господин.
     - Ты уверен, что это необитаемый остров?
     - Да, господин.
     Сведения были утешительные.  Я верил в их правдивость, так как прежде
и сам пришел к тому же выводу.  Мне жаль было беднягу Вильяма, чего  я  не
мог сказать обо  всей  остальной  команде.  Это  была  банда  головорезов,
которых на корабле держал в повиновении безжалостный кулак капитана,  зато
на суше она  была  способна  на  любое,  самое  мерзкое  преступление.  На
необитаемом острове жить с ними было бы невозможно.
     И вот я оказался перед  лицом  новой  проблемы,  проблемы  двух  юных
индейцев.  Что они представляли собой в действительности,  я  не  имел  ни
малейшего понятия.  Целые годы провели  они  в  рабстве,  их  бесчеловечно
истязали, над ними глумился негодяй-хозяин.  В таких  условиях,  уродующих
характер,  что  доброе  могло  в  них  развиться?  Коварство,    хитрость,
вероломство, жестокость - как раз те качества, которые поселенцы и Считали
свойственными индейцам, - в  душах  двух  угнетенных  юношей,  несомненно,
должны были расцвесть полным цветом.
     Об индейцах у меня было сложившееся мнение.  С самого раннего детства
сохранил я в памяти рассказы о жестоких схватках с  краснокожими  воинами,
и, хотя в Вирджинии их давно уже  истребили,  до  нас  постоянно  доходили
страшные слухи из более отдаленных районов Запада.
     В истории  моей  семьи  имеется  немало  кровавых  эпизодов  войны  с
индейцами.  Моему прадеду, звавшемуся, как и я, Ян Бобер, через  несколько
лет после  прибытия  на  американскую  землю  лишь  волей  случая  удалось
избежать смерти, когда индейцы неожиданно напали на английские  поселки  и
поголовно уничтожили их обитателей.
     Отец мой, Томаш Бобер, в неполных двадцать лет добровольно вступил  в
армию прославленного Бэкона, очистившего от индейских  племен  всю  долину
реки Соскуиханны.  В памяти моей  свежи  были  страшные  рассказы  отца  о
нападении  диких  туземцев  на  землю    английского    пионера-поселенца,
поставившего свой  дом  слишком  глубоко  в  лесах,  в  стороне  от  своих
земляков.  Правда,  затем  индейцев  постигла  заслуженная  кара.    Отряд
мстителей, в числе которых был и мой отец, не знал покоя до тех пор,  пока
поголовно не истребил в округе всех краснокожих, всех, вплоть  до  грудных
младенцев.  Этот рассказ, впервые услышанный мной еще в детском  возрасте,
произвел на меня неизгладимое впечатление и породил  стойкую  неприязнь  к
индейцам.
     - Почему ты хотел меня убить? - спросил я Арнака.
     Юноша не понял и посмотрел на меня вопрошающе.
     - Там, на южном берегу, несколько дней назад ты выстрелил в  меня  из
лука, - пояснил я.
     - Это не я, - ответил он тихо. - Это Вагура.
     - Зачем он стрелял?
     - Ты - белый, господин.
     "Вот их благодарность! - с горечью подумал я. - Я спас его от смерти,
а мне - стрела в спину. Неужели белый цвет моей кожи достаточный повод для
убийства? Разве все белые одинаковы?"
     Но минуту спустя в голову мне пришла другая, более трезвая мысль:
     "А может быть, этих парней довели до такого состояния, что они уже не
способны отличать белого от белого и всех считают законченными негодяями?"
     Арнак, будто угадавший ход моих мыслей, нерешительно оправдывался:
     - Вагура молодой... горячий...
     Луч восходящего солнца пробился  в  пещеру  сквозь  дыру  в  каменной
кладке.  Время шло, надо было искать выход из неясной ситуации и энергично
брать инициативу в свои руки.
     - Арнак! - обратился я к индейцу. -  Когда  ты  стоял  привязанный  к
мачте, кто тебе ночью дал воду?
     Юноша смотрел на меня испытующе, но не отвечал.
     - Ты не помнишь?
     - Помню, - тихо проговорил он.
     - Так кто?
     - Ты, господин.
     - А ты знаешь, что из-за этого случилось?
     Он не совсем понял вопрос. Тогда я стал ему напоминать.
     - На следующий день был сбор команды на  палубе,  недалеко  от  твоей
мачты, разве ты не видел?
     - Видел.
     - Кого капитан хотел убить?
     - Тебя, господин.
     - Вот видишь, ты все помнишь. А кто тебе разрезал путы во время бури,
незадолго до крушения корабля?
     - Ты, господин? - вырвалось у него.
     - Да, я.
     - Я не знал... - прошептал он.
     Арнак смущенно заморгал. Я видел, что он взволнован.
     - А вы, - продолжал я голосом, полным укора, - вы хотели  меня  убить
из лука.
     Юноша, явно смущенный,  как  видно,  осознавал  недостойность  своего
поведения.  Значит, юный дикарь отнюдь не был туп и  обладал  способностью
понимать свою вину.  Более того, от моего внимания не ускользнуло, что  он
хотел что-то разъяснить, как-то загладить  свой  поступок,  доказать  свои
добрые намерения, но не знал, как это  сделать.  В  конце  концов  на  мой
вопрос, зачем они в меня стреляли, он в оправдание опять повторил  то  же,
что говорил прежде:
     - Ты - белый, господин!
     "Чья  же  вина,  что  у  этих  туземцев  сложилось  столь  искаженное
представление о нас, белых? Быть может, это вина не их, а самих белых?"
     Я склонился над ним и взмахом ножа рассек на нем путы.
     - Ты свободен! Иди!
     Растирая онемевшие ноги и руки,  он  не  сводил  с  меня  изумленного
взгляда и глотал слюну, словно у него вдруг пересохло в горле.
     - Ты голоден, - заметил я дружеским тоном.
     - Да, господин.
     - Давай-ка сейчас уберем камни от входа,  и  ты  иди.  Кстати,  скажи
Вагуре, чтобы стрелы поберег для  более  подходящего  случая...  Потом  вы
сходите в лес за хворостом для костра, и мы  приготовим  себе  на  завтрак
пару зайчишек...
     В одно мгновение выход из пещеры был разобран.  Арнак выскочил наружу
и с громким криком помчался в  глубь  кустарника.  Я  взял  лук  и-стрелы,
копье, нащупал у пояса нож и медленно вышел вслед за ним.  Яркий свет  дня
ударил  мне  в  глаза.  Остановившись  посередине  поляны,  я  прищуренным
взглядом внимательно осмотрел окружающие меня заросли.  Там никого уже  не
было, Арнак исчез, словно канул в воду, кустарник сомкнулся за ним плотной
стеной.
     Я занялся костром, присел возле него на корточки  и,  положив  оружие
рядом, начал раздувать угли, не успевшие еще остыть со вчерашнего  вечера.
Весь я был на виду, и всадить в  меня  без  промаха  стрелу  из  ближайших
зарослей не составило бы никакого труда. И потому, возясь с костром, я все
же внимательно поглядывал вокруг, готовый в любую минуту схватить оружие и
отразить нападение. Но вокруг все было тихо и спокойно.
     Когда первые угли в золе стали тлеть, из чащи появились юные индейцы,
тащившие огромные охапки сухого хвороста.  За Арнаком чуть в  стороне  шел
Вагура.  Шестнадцатилетний парнишка не скрывал своего страха и смотрел  на
меня так, словно я собирался его съесть.
     Занявшись приготовлением завтрака, я поторапливал и юношей.  Дел было
предостаточно: раздуть и поддерживать огонь, извлечь из ямы  и  освежевать
зайцев,  привести  из  ручья  воды  в  тыкве,  обстругать  два  прута  для
вертелов...
     - Держи! - крикнул я Арнаку, бросая ему нож.
     Поймав оружие и держа его  в  руке,  юноша  оторопел.  При  виде  его
растерянного лица я от души рассмеялся в объяснил, о чем идет речь:
     - Беги в лес, отыщи две прямые ветки и обстругай их!  Будем  печь  на
них зайцев!..
     Арнак оценил оказанное ему доверие и не мог скрыть своей радости.  На
лице его промелькнуло  что-то  похожее  на  улыбку.  Он  бросился  в  чащу
кустарника, а возвратившись с прутьями, тотчас же вернул нож.


                             "Я НЕ ПЯТНИЦА!"

     Итак, мы стали жить втроем.  Не зная нрава  юных  моих  собратьев  по
несчастью и вообще не будучи об индейцах особо высокого мнения, я старался
по возможности держать  их  от  себя  на  расстоянии.  Шалаш  я  велел  им
поставить от моей пещеры шагах в двадцати.  Я  не  настолько  им  доверял,
чтобы торопиться впустить их к себе.  Впрочем, индейцы  и  сами  проявляли
определенную настороженность и предпочитали спать отдельно.
     В хозяйстве моем прибавилось теперь ртов, но зато  несравненно  легче
стало добывать пищу и вообще выполнять любую работу.  В лице обоих я обрел
недурных помощников. Они отлично стреляли из лука, особенно Арнак, который
почти никогда не промахивался.  Им знакомы были породы  лиан,  куда  более
подходящих для тетивы и веревок, чем те, которыми прежде пользовался я.
     Существенные  выгоды  извлекал  я  из  превосходного    знания    ими
растительности острова. В первый же день Арнак отыскал в зарослях мясистые
листья какого-то вида агавы, повязки из которых с поразительной  быстротой
исцелили мою рану в плече, оставленную стрелой.  Значительно разнообразнее
стал и наш стол: юноши знали множество  дикорастущих  овощей  и  съедобных
кореньев.  Не  было  теперь  недостатка  и  в  кокосах:  проворные   парни
вскарабкивались на самые высокие пальмы и стряхивали с них плоды.
     Редкостное  знание  ими    здешней    растительности    неопровержимо
свидетельствовало  о  том,  что  родом  они  из  местности,  расположенной
недалеко от острова.  В один из первых  же  дней  нашей  совместной  жизни
разговор зашел именно на эту, столь важную для меня тему, поскольку  я  ни
на минуту не оставлял мысли о том, как выбраться с острова. Они рассказали
мне, что их племя зовется араваками и живет оно на берегу Большой земли, а
их деревня лежит на самом берегу океана.
     "Большой земли?" - пронеслось у меня в голове.
     - А не знаете ли вы большой реки, которую испанцы зовут Ориноко?
     - Я слышал о ней, - ответил Арнак, - в устье этой реки живут  индейцы
племени гуарани, наши враги.
     - Если они ваши враги, значит, живут недалеко от вас?
     - Далеко, господин.  Чтобы добраться до селений гуарани,  наши  воины
плывут на лодках вдоль берега моря столько дней, сколько пальцев  на  двух
руках.
     - А ты знаешь, в какую сторону плывут ваши воины?
     - Знаю, господин.  В сторону восходящего солнца и до пути переплывают
еще большой залив.
     Из всего этого напрашивался вывод, что родина юношей лежала где-то на
западе от устья реки Ориноко.
     Мне нравились ясные, толковые ответы Арнака. Я с симпатией смотрел на
его  темно-бронзовое  лицо,  правильные  черты  которого,   не    лишенные
своеобразной привлекательности, изобличали в нем, что ни говори,  существо
мыслящее.  У него были  тонкие,  слегка  поджатые  губы,  прямой,  красиво
очерченный нос  и  большие  черные  мечтательные  глаза.  Стройная  фигура
придавала  ему  присущую   многим    индейцам    горделивую    осанку    в
противоположность Вагуре.  Вагура, коренастый парень  с  толстыми  губами,
широкими ноздрями и живым  характером,  можно  сказать  некрасивый,  являл
собой тип, совершенно отличный от своего старшего товарища, хотя и был  из
одной с ним деревни.
     На  корабле  я  знал  их  как  запуганных,  забитых,  отупевших    от
нескончаемых истязаний зверенышей.  Этот тяжкий период  жизни  оставил  на
обоих неизгладимые следы: тела их  были  покрыты  глубокими  шрамами,  уши
изорваны.  Левое ухо у Вагуры было полностью отрезано. К счастью,  длинные
прямые волосы в какой-то мере прикрывали эти изъяны.  Тяжкие травмы с  той
поры остались и в их душах.  Правда, с каждым днем пребывания  на  свободе
состояние  подавленности  у  них  постепенно  рассеивалось,  и  хотя    от
постоянной настороженности они еще не избавились, в остальном как  же  они
преобразились за это время!
     Насколько я мог понять из их рассказов, юноши попали в рабство четыре
года назад.  Арнак был тогда в возрасте  Вагуры.  За  четыре  года  многие
детали, конечно, могли в его памяти стереться.
     Я обратил на это  его  внимание,  выразив  сомнение  в  достоверности
рассказанных им подробностей.
     - Нет, помню, - заверил меня индеец с непоколебимой  уверенностью,  -
помню все, как было.
     - А рядом с вашими селениями нет больших островов?
     - Рядом нет.  У нас широкое море, далеко" далеко; много дней плыть на
каноэ - островов нет.
     - Карибское море усеяно островами, - усомнился я, - а ваше  море  без
островов?
     - Да, господин.
     Оставалось лишь сожалеть, что  я  так  скверно  знал  географию  этих
мест...  Со слов Арнака у меня сложилась не очень ясная картина, но  я  не
отступал.
     - И в селении у вас даже не слышали о каких-нибудь островах?
     - О-о, слышали, господин.  Есть такой остров, на котором живут плохие
люди.  Испанцы. Это они напали на нашу деревню и захватили нас в  рабство.
Им нужно много рабов, чтобы ловить в море жемчуг. Рабы ныряют...
     - Как же ты оказался на нашем английском  корабле  "Добрая  Надежда",
если ты, как утверждаешь, попал в руки к испанцам?
     - Англичане напали на испанский корабль и захватили всех рабов.
     - А ты не помнишь, как назывался остров, на котором  ловят  жемчуг  и
живут плохие люди?
     Арнак коротко посовещался с Вагурой  на  своем  аравакском  языке,  а
затем уверенно сказал:
     - Маргарита, господин.
     Это название мне не раз доводилось слышать на пиратском судне. Остров
лежал в нескольких сотнях миль западнее устья Ориноко и острова  Тринидад.
На корабле знали о его богатствах и давно точили на него зубы.  На путях к
острову можно было перехватывать испанские корабли с богатой добычей.
     - Далеко этот остров от вашего селения?
     - Несколько дней быстро плыть на каноэ.
     - В какую сторону?
     - В сторону заходящего солнца.
     Картина стала проясняться.  Селение юношей  находилось  на  материке,
примерно на полпути между устьем Ориноко и островом Маргарита.
     - Большой это остров? - спросил я.
     - Люди говорят, большой, - ответил Арнак.
     У меня мелькнула мысль, а не Маргарита ли часом тот  обширный  остров
на севере, очертания которого видны с вершины моего холма?
     - Вы заметили остров на севере? - задал я индейцам вопрос.
     - Да, господин.
     - Может, это и есть Маргарита?
     В глазах юношей мелькнуло беспокойство.  Одной лишь мысли, что  столь
близко могут оказаться те самые  "плохие  люди",  было  достаточно,  чтобы
вселить в них тревогу.
     - Мы не знаем, господин, - пробормотал Арнак, - не знаем...
     - А на юге от нас тоже остров?
     - Нет, там не остров, господин, - живо возразил юноша.
     - Не остров?
     - Нет, это Большая земля.
     - Почему ты так уверен?
     Юноши были твердо убеждены, что там Большая земля, и убежденность  их
основывалась на различных приметах, и прежде всего на том, что наш  остров
время от времени навещал грозный владыка южноамериканских лесов  -  ягуар.
Ягуары живут только на материке.  А если ягуар здесь появлялся, значит, он
мог приплывать только с юга через пролив.  Это  подтверждают  и  следы  на
берегу, а однажды юноши даже видели, как он плыл.
     - Плыл? Разве он может переплыть такое расстояние по воде? -  перебил
я их недоверчиво.
     -  Он  плыл,  господин.  Мы  видели  своими  глазами.  Ягуар   хорошо
плавает...
     - Но зачем ему сюда плавать?
     - На западном берегу острова много-много черепах.  Ягуар  любит  есть
черепах.
     Индейцы слыли тонкими знатоками тайн природы  я  повадок  зверей.  Не
приходилось сомневаться, что наблюдения юношей были достоверными, а выводы
правильными.
     - Но если там Большая земля, отчего же вы не переплыли пролив,  чтобы
добраться к своим?
     - Мы пробовали, господин.  На плоту, - сказал Арнак, - но  в  проливе
очень сильное течение.  Нас вынесло в открытое море. Нужна лодка и хорошие
весла...
     К такой же мысли, помнится, пришел и я.
     Но как построить  лодку,  если  в  распоряжении  у  нас  единственный
инструмент - мой охотничий нож?
     Имея теперь больше свободного времени,  я  решил  заняться  гончарным
ремеслом.  Над костром мы могли печь мясо на вертеле, но из-за  отсутствия
посуды не могли его варить. Племя араваков владело искусством изготовления
посуды из обожженной глины.  При активной помощи юношей я  вскоре  добился
неплохих результатов.  Неподалеку от озера Изобилия мы отыскали подходящую
для дела глину, рядом с моей  пещерой  построили  из  камней  печь.  Затем
занялись лепкой и обжигом.  Мне припомнилось из книги о Робинзоне, с каким
трудом давалась ему эта работа.  Первые попытки оказались неудачными  и  у
нас - горшки поначалу лопались. Но потом дело понемногу наладилось.
     Возможность  варить  пищу  оказалась  весьма   существенной.    Мясо,
приготовленное теперь разными способами, обрело новые вкусовые качества, а
некоторые овощи из тех, что собирали  молодые  индейцы,  особенно  разного
рода коренья, вообще годились в пищу только в вареном виде.
     Воспоминание о Робинзоне Крузо оживило в моей памяти  многие  из  его
приключений, и особенно перипетии  отношений  с  Пятницей,  таким  же,  по
существу, индейцем,  как  Арнак  или  Вагура.  Робинзон  не  питал  против
краснокожих предубеждения, присущего мне,  уроженцу  приграничных  районов
Вирджинии, оттого ему не составило особого труда возлюбить своего Пятницу,
подобно тому, как добрый пастырь любит свою преданную паству.  К тому же и
Пятница был совсем не таким, как  мои  юные  товарищи.  Какой  восторг  он
испытывал оттого, что мог служить  своему  избавителю,  с  какой  радостью
ставил его ногу себе на темя в знак полной  покорности,  каким  неизбывным
глубоким  счастьем  наполняла  его  возможность  верного  служения  своему
господину до последнего вздоха!
     Идиллический образ столь преданного и благородного дикаря не оставлял
теперь меня в покое и порой в свободные минуты будил  во  мне  заманчивые,
но, признаюсь, несбыточные мечты.  Моим товарищам в отличие от Пятницы  не
свойственно было впадать в неистовый восторг, они не разражались то и дело
приступами буйного детского смеха; особенно сдержанным был  Арнак.  Однако
все работы они выполняли охотно, хотя, впрочем, без особого  энтузиазма  и
не слишком торопясь, но и без проволочек. "Вот бы, - точила меня мысль,  -
вот бы сотворить из этих парней этаких двух  новых  Пятниц!  Перевоспитать
их, превратить в  усердных,  преданных  мне  до  последнего  вздоха  слуг,
готовых всю жизнь следовать за своим господином неотступно как  тени,  как
псы, повсюду, даже в леса Вирджинии или Пенсильвании".
     Я был белым, они краснокожими.  Обычно принятым в этих краях  Америки
способом - грубой силой - я мог бы  превратить  их  в  рабов,  безответных
слуг.  Но мне хотелось не этого.  Мне  хотелось  взрастить  в  них  идеалы
служения мне, дабы они сами добровольно пошли за мной,  своим  господином,
бесконечно счастливые на манер Пятницы.
     Я приступил к осуществлению  своего  замысла  с  хитростью  человека,
наметившего себе определенную цель и стремящегося к ней любыми  путями.  В
один из дней, после захода солнца,  мы  сидели  у  костра,  умиротворенные
сытным ужином и довольные друг другом.
     - Я расскажу вам, - обратился я к юношам,  -  необыкновенную  историю
одного человека, англичанина, который,  как  и  я,  несколько  десятилетий
назад после кораблекрушения попал на необитаемый остров  где-то  здесь,  в
наших краях, и прожил на  этом  острове  половину  своей  жизни...  Хотите
послушать?
     Они не возражали, а Арнак спросил:
     - На необитаемом острове? Здесь, на нашем?
     - Нет, - ответил я, - тот остров прежде был необитаемым, а  потом  на
нем  обосновались  английские  и  испанские  поселенцы...   Попавшего    в
кораблекрушение англичанина звали Робинзон Крузо...
     И, стараясь подбирать наиболее простые и понятные слова, я поведал им
историю Робинзона Крузо, как она запомнилась мне самому по книге.
     Юноши слушали меня с большим интересом:  история  была  занимательной
сама по себе, происходила где-то здесь, неподалеку от  их  родины,  героем
был их земляк, похожий на них  самих  и  возрастом  и  родом.  Арнак,  как
обычно, сидел с непроницаемым лицом и спокойным взглядом, однако в  глазах
его мерцала искра, которой прежде не было.
     - Занятная  история,  правда?  -  прервал  я  затянувшееся  молчание,
которое воцарилось вокруг костра после того, как я кончил рассказ.
     Кивками они выразили свое согласие.
     - Этому Пятнице, - продолжал я, - посчастливилось  изведать  в  жизни
подлинное блаженство оттого,  что  он  имел  возможность  до  самозабвения
служить своему господину. Для него дни проносились словно в сказке. Многие
люди хотели бы оказаться на его  месте  и  завидовали  бы  счастью,  какое
выпало на его долю...
     Юноши молчали, устремив неподвижные взгляды в огонь костра.  На лицах
у них было какое-то неопределенное выражение.
     - Разве вы не разделяете моего мнения? - спросил я удивленно.
     Помолчав, Арнак едва слышно проговорил:
     - Нет, господин.
     - Нет?!
     - Нет, - повторил Арнак и бросил на меня испуганный взгляд.
     - Ты, вероятно, не понял моего рассказа.
     - Нет, я понял.
     - И ты не думаешь, что Пятница был счастлив?
     - Не думаю, господин...
     Он хотел добавить что-то еще, но  не  решился  и  замолчал,  опасаясь
моего гнева.
     -  Говори  все,  что  думаешь,  не  бойся,  -   подбодрил    я    его
доброжелательно.
     - Пятница... Пятница был рабом господина Робинзона, - выпалил Арнак.
     Признаться, в первое мгновение я опешил.
     - Рабом?
     - Да, господин. Жалким рабом.
     Мне становился понятным ход мыслей  Арнака.  Я  неплохо  знал  жизнь,
обычаи и психологию североамериканских индейцев, и теперь мне это  помогло
легче проникнуть в мир представлений моих товарищей.
     Первобытные, полудикие индейские племена, в том числе, безусловно,  и
араваки, являли собой слабо связанные сообщества взаимонезависимых  людей,
выполнявших лишь простейшие функции, необходимые для поддержания жизни,  и
не знакомых с теми сложными формами труда и зависимости одних  от  других,
какие характерны для нашего цивилизованного  общества.  На  войне  индейцы
захватывали пленников - да, конечно, - не затем лишь, чтобы допустить их в
свое племя на правах равных с равными либо убить для отправления  каких-то
своих темных религиозных обрядов.  Рабства - во  всяком  случае,  в  таких
формах, как у нас, - насколько мне известно, у них  не  существовало.  Его
впервые утвердили в Америке европейцы, и притом жесточайшими методами,  на
своих плантациях и шахтах.  Не существовало  у  индейцев  и  никаких  форм
прислуживания одних  другим,  будь  то  добровольное  или  принудительное.
Именно  поэтому  Арнаку  и  Вагуре  отношение  преданного  душой  и  телом
Пятницы-слуги к Робинзону представлялось чем-то  совершенно  непонятным  и
абсурдным.  Если Пятница всю  жизнь  работал  на  Робинзона,  значит  -  в
примитивном представлении моих  юных  товарищей  -  он  был  рабом  белого
господина, а если при том еще и радовался, значит, и вовсе был не в  своем
уме.
     Я понял, что в стремлении достичь цели и обратить  юных  индейцев  на
путь Пятницы мне предстоит преодолеть упорное сопротивление, но  это  меня
не смутило.  Напротив, это только разожгло мое нетерпение. Вероятно, и тут
давала себя знать гордыня достойного сына  своих  вирджинских  предков.  Я
превосходил юнцов и по уму, и по опыту, по возрасту и  по  крепости  своих
кулаков, не говоря уже о подавляющей силе моей воли.  Так отчего бы мне  и
не приспособить их для своих нужд?
     Я еще раз обрисовал им в самых привлекательных красках жизнь Пятницы,
растолковав в наиболее доступной форме всю разницу между свободным  слугой
и рабом.  Парни слушали рассеянно, погруженные в унылое молчание. Всячески
расхвалив завидные качества преданного Пятницы, я обратился к Арнаку:
     - Как и Робинзон Крузо, я тоже дам тебе новое имя.  Теперь ты  будешь
Пятница.
     - Я - Арнак, господин, - тихо ответил юноша, чуть заметно оживившись.
- Арнак - не Пятница!
     - Пятница! - произнес я настойчиво. -  Сегодня  Арнак  умер,  родился
Пятница.
     Он взглянул на меня внимательно, словно  пытаясь  проникнуть  в  суть
моих замыслов.  Минуту спустя с очень серьезным выражением лица он заверил
меня:
     - Нет, господин, Арнак не умер!
     - Неправда! - возразил я, повышая голос.  -  Арнака  больше  нет.  Ты
Пятница, и конец!
     Юноша решительно, но очень спокойно произнес:
     - А-р-н-а-к, господин!
     Его невозмутимое упорство начало меня раздражать.  Он открывался  для
меня с какой-то новой  стороны,  несвойственной  его  обычному  поведению.
Откуда бралось у этого краснокожего мальчишки такое упорство?
     Я решил провести пробу сил, пусть  бы  мне  даже  пришлось  при  этом
отхлестать его за непослушание.
     - Пятница! - обратился я к Арнаку в тоне приказа. - Подай мне вон  ту
тыкву с водой!
     Тыква лежала в нескольких шагах от костра.
     Парень понял, что это  вызов.  Он  замер,  в  нем  вспыхнуло  чувство
протеста.  Взгляд  его,  обращенный  прямо  на  меня,  был  тверд.  Однако
написанное на моем лице выражение твердой решимости, видимо, удержало  его
от готовой разразиться вспышки.  Он сник. Потом встал, медленно отошел  от
костра и принес мне тыкву с водой.
     Я дружелюбно улыбнулся ему. Отпил глоток воды.
     - Спасибо тебе, друг Пятница!
     Парень сел на прежнее место у  костра.  Нервно  пригладил  волосы  и,
глядя в огонь, пояснил мне вежливо, но твердо:
     - Арнак принес тебе воду, господин!
     "Вот упрямый бес!"  -  подумал  я  с  удивлением,  хотя  меня  так  и
разбирала злость.


     Пора дождей подходила к концу, ливни иссякали.  Солнце,  еще  недавно
стоявшее в дневные часы на севере, постепенно возвращалось в зенит. Зной с
каждым днем становился все нестерпимее. Тяжелые работы мы старались теперь
выполнять только по утрам, на рассвете, и вечерами, пока не стемнеет.
     Возделанное  поле,  предмет  моей  гордости,  доставляло  не   только
радости, но и огорчения.  Дело в том, что кукуруза взошла буйно и  дружно,
зато ячмень совсем зачах.  С ним происходило что-то непонятное. Мало того,
что  он  очень  медленно  прорастал,  но  и,  поднявшись  с  трудом,    на
какой-нибудь  вершок,  словно  испуганный   своей    дерзостью,    начинал
скручиваться, хиреть, сохнуть. Ему явно чего-то не хватало. Для меня так и
осталось неразгаданной загадкой, отчего  ячмень  на  острове  у  Робинзона
Крузо так прекрасно прижился и давал богатый урожай, а  у  меня  -  полная
неудача.  Жаркий  влажный  климат,  видимо,  все-таки  не  подходил    для
культивирования ячменя.  Мне  становилось  ясно,  что  ячмень  -  культура
умеренного климата - совершенно не переносит тропической жары.
     Зато кукуруза моя разрасталась на славу! Однако, когда она вытянулась
выше человеческого роста и початки ее, плотно  набитые  множеством  зерен,
стали созревать, на нас свалились новые заботы.  Многочисленное  пернатое,
да и четвероногое  племя  стало  точить  клювы  и  зубы  на  мое  поле,  с
необычайной прожорливостью разворовывая  урожай.  Поочередно  сменяя  друг
Друга, мы бдительно караулили поле с рассвета дотемна, а потом  и  круглые
сутки,  поскольку  обнаружилось,  что  любители  полакомиться    кукурузой
наведываются и по ночам.
     Я караулил наравне с индейцами. В один из дней в часы моего дежурства
мне понадобилось проверить участки леса, где я расставил новый вид  силков
на зайцев.  Арнаку, ничем  в  тот  момент  не  занятому,  я  поручил  меня
подменить.
     - Пятница! - окликнул я его. - Мне надо идти в лес проверить силки. А
ты покарауль пока кукурузу.
     Уверенный, что он понял меня, я ушел.  Каково же было мое  изумление,
когда, вернувшись из джунглей, я застал его сидящим на том же месте, где я
его оставил.
     - Ты почему здесь, а не на кукурузном поле? - возмутился я.
     Бросив на меня косой взгляд, он ничего не ответил.
     - А Вагура на поле? - спросил я.
     - Не знаю.
     - Кукуруза осталась без надзора?
     - Может быть.
     Меня охватил дикий гнев.
     - Что это значит? Я велел тебе идти на поле!
     - Нет, господин.
     - Что? Нет? Вдобавок ко всему ты еще и лжешь? -  вскипел  я  и  занес
руку, чтобы влепить ему затрещину. В ожидании удара он даже не шелохнулся.
     Я не ударил.  В его взгляде наряду с  упрямством  я  прочел  испуг  и
что-то похожее на мольбу.  Это была немая мольба пощадить его достоинство.
Рука у меня опустилась. Я опомнился.
     - Арнак, - проговорил юноша сдавленным голосом, - Арнак не лжет.
     - Не лжешь? - стиснул я кулаки. - Разве я  не  тебе  велел  караулить
поле?
     - Нет, господин. Не мне.
     - Кому же, черт побери?
     - Пятнице. - И тише добавил: - Я не Пятница, я - Арнак.
     Я стал прозревать. Мне открылись дотоле скрытые тайники его души: это
не было простое упрямство дикого индейца.


                          БУНТ МОЛОДЫХ ИНДЕЙЦЕВ

     Проходили недели  нашей  совместной  жизни.  Я  обретал  все  большую
уверенность, что индейцы не вынашивают против меня враждебных замыслов. Во
всяком случае, я не замечал в их поведении ничего подозрительного.  Скорее
наоборот: это я все  еще  вызывал  у  них  какие-то  опасения.  Нередко  я
подмечал, как они украдкой бросали на меня  пугливые  взгляды.  Я  не  мог
найти этому объяснения, поскольку жили мы  довольно  дружно,  а  от  мысли
навязать им новые имена я быстро отказался, натолкнувшись на столь упорное
с их стороны сопротивление.
     - Почему вы боитесь меня? - спросил я их как-то без обиняков.
     Они переглянулись и ничего не ответили.  Молчание их  служило  лучшим
доказательством того, что я не ошибался.
     Я всегда относился к ним  справедливо,  разными  способами  выказывая
свое расположение. Поэтому недоверчивость их меня удивляла.
     - Арнак! - допытывался я. - Ты старше и разумнее! Я  требую  ответить
мне, отчего вы меня боитесь! Потому что я белый, да?
     Арнак медлил с ответом. Он был явно смущен.
     - Причина в том, что я белый? - настаивал я.
     - Нет, господин, - ответил он наконец, - не только...
     - Да говори же толком, черт побери...
     - Ты был на корабле...
     - На корабле?
     - Да, господин.
     - Ну и что из этого? Ведь это я на корабле  пришел  тебе  на  помощь.
Разве ты забыл об этом?
     - Нет, господин.  Но корабль был плохой... Он  грабил  наши  деревни,
убивал индейцев, увозил людей в рабство, издевался над ними...  А ты был с
ними...
     - Значит, ты считаешь, что я такой же  злодей  и  пират,  как  и  все
остальные на корабле?
     - Не совсем, но...
     - Но все-таки пират, да?
     - Да, господин! - ответил индеец с подкупающей откровенностью.
     - Ты ошибаешься, Арнак! Я не пират и не злодей! Я попал на  пиратский
корабль по жестокой необходимости, а не по своей воле... Вы боитесь, что я
могу продать вас в рабство?
     - Нет, господин! Продать нас нельзя, мы будем драться  до  последнего
вздоха.
     - Ты напрасно все это говоришь. До этого дело никогда не дойдет. Я ни
за что не применю  против  вас  силы...  Если  мы  когда-нибудь  выберемся
отсюда, а ведь рано или поздно это случится, вы поплывете в свою  деревню,
а я - на свою родину, на север.
     Для придания этим  словам  вящей  убедительности  я  рассказал  им  в
доступной  для  их  понимания  форме  о  своих  последних  злоключениях  в
Вирджинии, объяснив, как  и  почему  я  совершенно  случайно  оказался  на
пиратском корабле.
     Индейцы слушали меня с напряженным вниманием, но,  когда  я  закончил
рассказ, по их замкнутым лицам невозможно  было  понять,  удалось  ли  мне
развеять их сомнения. Хотя казалось, что да.
     По вечерам у костра беседы наши нередко обращались к одной и  той  же
теме: как нам вырваться из нашего островного заключения.  Я решил, что мне
лучше всего было бы добраться вместе с  юношами  до  их  родного  селения,
местоположение которого мы предполагали где-то недалеко к востоку от  нас,
на побережье материка.  Я знал, что шторм, до того как  бросить  на  скалы
"Добрую Надежду", нес нас много дней кряду на юго-запад, и, значит, теперь
устье реки Ориноко и родную деревню моих  новых  друзей  следовало  искать
где-то на востоке. Попав в их деревню, я сумел бы затем с помощью индейцев
добраться до заселенных англичанами Антильских островов.
     В один из дней я отправился с Арнаком -  Вагура  оставался  караулить
кукурузу - на южную оконечность нашего острова, чтобы  еще  раз  осмотреть
пролив между островом и материком. Пролив был неширок, миль восемь-девять,
однако морское течение, как уверял  Арнак,  было  здесь  очень  сильным  и
устремлялось сначала с востока на запад, а потом поворачивало на север,  в
открытое море.  Мы нашли место, с которого удобнее всего было бы  отчалить
от острова, но на чем?
     - В том-то и дело - на чем? - произнес я вслух, скорее сам для  себя,
чем для своего спутника. - Вернее, всего было  бы  на  лодке.  Но  сколько
понадобится времени, чтобы изготовить лодку с помощью одного-единственного
небольшого ножа?
     - Можно выжечь дерево, господин, - подсказал идею Арнак.
     - Выжечь можно, но это тоже потребует многих месяцев.  Я думаю,  надо
еще раз попробовать на плоту. Как ты считаешь?
     - Сильное течение...
     - Плот построим попрочнее и с хорошим рулем, а кроме того, выстругаем
три прочных весла.  Поставим парус и пустимся в путь, когда ветер будет  с
севера в сторону земли. Я думаю, преодолеем течение.
     - Парус? - переспросил индеец.
     - Да, простой небольшой парус.  У нас нет для этого парусины, но зато
вокруг щедрая природа.  Сплетем из тонких лиан плотную циновку,  легкую  и
прочную, как полотно.  Покроем ее широкими листьями, и получится  парус  -
лучше не надо...
     Я был исполнен уверенности в успехе, и вера  эта  передалась  Арнаку.
Переплыть втроем пролив с тремя веслами и под парусом  представлялось  нам
теперь предприятием вполне осуществимым.  Я не  сомневался,  что  в  самом
скором времени нам удастся выбраться с острова.  К строительству плота  мы
решили приступить сразу же после сбора кукурузы.
     На южную оконечность острова мы добрались довольно быстро: до полудня
оставалось еще немало времени.  День,  довольно  пасмурный  и  не  слишком
жаркий, давал возможность идти сравнительно  быстро,  и,  воспользовавшись
этим, мы направились берегом  дальше,  на  западную  оконечность  острова,
которую я до сих пор совсем не знал.  Подтвердились  рассказы  юношей:  по
пути мы встретили много следов черепах, выходивших по  ночам  из  моря  на
сушу.  Настоящее черепашье царство  разместилось  на  выступающей  в  море
песчаной косе.  Здесь на каждом шагу встречались панцири черепах, нашедших
на суше свою гибель.
     - Сколько панцирей, - заметил я. - Много дохнет черепах...
     - Это его работа! - пояснил Арнак. - Он любит есть черепах.
     - Ягуар?
     - Да, господин.
     - Значит, правда,  что  ягуар  переплывает  пролив,  как  ты  однажды
рассказывал?
     - Конечно, правда.
     - Несмотря на течение?
     - Он сильнее течения.
     Мы обшарили прибрежные заросли, начинавшиеся сразу  же  за  песчаными
дюнами, и довольно быстро отыскали черепаху.  Средней величины, она весила
фунтов около пятидесяти.  Мы перевернули ее  на  спину,  прирезали,  затем
извлекли из панциря мясо и, завернув его В листья, уложили в две  корзины,
которые были у нас за плечами.
     Пора было возвращаться, и тут вдруг Арнак, ходивший неподалеку, издал
предостерегающий окрик. Я схватил лук и бросился к нему.
     - Он! - прошептал индеец, указывая на землю.
     На песке и на траве  отчетливо  вырисовывались  отпечатавшиеся  следы
ягуара. Присмотревшись к ним внимательнее, я понял предостережение Арнака:
следы были свежими. Хищник рыскал здесь не раньше сегодняшнего утра.
     Не двигаясь с места, мы внимательно  вглядывались  в  окружающие  нас
заросли.
     - Уйдем отсюда, господин! - прошептал Арнак.
     На его посеревшем лице отражалось сильное беспокойство.
     До берега моря было недалеко.  Два  десятка  прыжков  сквозь  колючие
заросли - и мы выбрались из чащи на более безопасное место.
     Держась ближе к воде, мы пустились в обратный путь.
     - Может, он спал недалеко от нас, - оправдывался Арнак, обретя  снова
свой прежний здоровый бронзовый цвет лица.
     - Очень может быть, - согласился  я.  -  Веселенькое  было  бы  дело,
разбуди мы его ненароком!
     Я взглянул на  наши  копья,  луки  и  стрелы,  которые  хотя  и  были
изготовлены из самых прочных  сортов  дерева,  однако  представляли  собой
слишком слабое оружие против такого мощного хищника, как ягуар.
     После  нескольких  часов  пути  мы  подошли  к  знакомым  местам    в
окрестностях нашей  пещеры.  Проходя  неподалеку  от  могилы  капитана,  я
отклонился в сторону от дороги, чтобы взглянуть на это место.  Арнак молча
следовал за мной. Могилы я не нашел. Дожди сровняли холм, смыв все следы.
     - Где-то здесь я его похоронил, - проговорил я, обращаясь к индейцу и
краем глаза следя за выражением его лица.
     Он  знал,  о  ком  я  говорю,  но  не  выказал  ни  беспокойства,  ни
замешательства.
     - Долго пришлось с ним драться? - неожиданно спросил я.
     - Нет, господин, - отвечал Арнак, глядя мне прямо в глаза.
     И здесь меня впервые поразило его необыкновенное прямодушие.
     - Когда вы на него напали? - продолжал я допытываться. -  Сразу,  как
он вышел из воды?
     - Нет.
     - Расскажи, как это было.
     Рассказ его был простым и потрясающим.
     Волны смыли Арнака с тонущего судна.  Из  последних  сил  держась  на
поверхности, невзирая на шторм, он доплыл до  острова  и  упал  на  песок.
Спустя какое-то время он увидел человека.  Это был Вагура,  которого волны
тоже выбросили неподалеку на берег.  Вдвоем они побрели дальше.  У  опушки
леса услышали голос, взывавший о  помощи.  Подойдя  ближе,  они  буквально
наткнулись на капитана, лежавшего на земле. Он был в сознании, но двигался
с трудом, кажется, вывихнул ногу.  Узнав их он  приподнялся  на  локтях  и
выхватил пистолет.  Видя что они собираются бежать,  он  грозным  голосом,
каким имел обыкновение орать на них на корабле, приказал:
     - Арнак, ко мне, скотина!
     Они убежали.  Однако, оправившись  от  первого  испуга,  решили,  что
должны убить его.  Тогда они не знали еще, что находятся на острове и  что
убийство капитана является для них неизбежной необходимостью.  В лесу  они
быстро вооружились двумя дубинами и вернулись к  капитану,  он  выполз  из
зарослей, опасаясь, очевидно, внезапного  нападения,  и  лежал  теперь  на
прибрежном песке у самой воды.
     Недолго думая, они бросились к нему.  Он встал. В левой руке  У  него
был пистолет, в правой - толстая палка.  Прицелившись в Арнака, он спустил
курок, но выстрела не последовало - порох,  вероятно,  отсырел.  Тогда  он
занес для удара палку, но  Арнак  оказался  проворнее  и  страшным  ударом
дубины по голове свалил капитана на землю.
     Увидев, что он мертв, они убежали на южную  часть  острова,  опасаясь
других пиратов, которые, могло статься, тоже спаслись.
     Арнак закончил свой рассказ.  Он устремил на меня внимательный взгляд
и, как видно, отнюдь не  чувствовал  себя  в  чем-либо  виноватым.  Минуту
спустя он спросил меня голосом, в  котором  звучала  гордая,  чуть  ли  не
вызывающая нота:
     - Ты удивлен, что мы его убили?
     Поставленный  в  тупик  такой  исполненной    чувства    собственного
достоинства позицией этого двадцатилетнего  индейца,  я  окинул  мысленным
взором все связанные с ним события.  Этот юный индеец развеивал в прах мои
былые представления о краснокожих, представления предвзятые, поверхностные
и, стыдно признаться, совершенно  ошибочные!  А  я-то,  глупец,  собирался
превратить его в подобие Пятницы, в этакого безответного херувима в образе
дикаря, счастье всей жизни для которого - служить своему белому  господину
в качестве верного раба.
     Поскольку я продолжал молчать, а он ждал, Арнак задал новый вопрос:
     - А ты, господин, на нашем месте поступил бы иначе?
     - Нет, - буркнул я.
     Я не забыл, что на корабле и сам вынашивал планы убийства капитана во
время шторма, считая это актом необходимой самозащиты.


     В поле дозрела кукуруза.  На следующий день после вылазки на южную  и
западную оконечности острова мы  приступили  к  уборке  урожая.  Крохотный
клочок земли доставил нам не слишком много хлопот: со  сбором  початков  и
лущением зерен мы управились за один неполный день. Урожай выглядел вполне
прилично, составив что-то около  полутора  мешков,  и  после  просушки  мы
наполнили зерном несколько корзин.
     Легко себе представить, как  вкусны  были  для  нас  первые  лепешки,
испеченные из кукурузной муки! С желтыми плодами, "райскими  яблочками"  и
печеным черепашьим мясом они казались нам  королевским  лакомством,  хотя,
думаю, что любой, даже не очень привередливый кулинар счел  бы  это  блюдо
более подходящим для собак, нежели для люден.  Однако нам  на  необитаемом
острове было не  до  привередливости,  и,  не  жалуясь  в  тот  период  на
здоровье, мы поедали все, что было хоть сколько-нибудь съедобным.
     Три или четыре дня спустя я испытал потрясение,  какого  мне  еще  не
приходилось испытывать на острове, разве что в ту ночь, когда  я  захватил
Арнака у заячьей ямы и взял его в плен.
     Втроем мы отправились за кокосовыми орехами, росшими в миле на  север
от нашей пещеры.  Парни взбирались на пальмы и срывали плоды,  а  я  стоял
внизу.  Бросив случайный взгляд на море, я остолбенел. Там, в каких-нибудь
четырех-пяти милях от нас, плыл большой корабль.  В лучах утреннего солнца
сияли белые паруса. В первый миг я решил, что это мираж.
     - Арнак! Вагура! - закричал я, указывая на корабль.
     Волна счастья захлестнула мне сердце.  Я давно готовился  к  этому  и
теперь знал, что нужно делать.
     - К пещере! - крикнул я своим товарищам  и  что  есть  мочи  помчался
вперед.
     Костер после утренней  трапезы  еще  тлел.  Мне  не  составило  труда
раздуть пламя и подбросить в него сухих веток.
     Индейцы явились вслед за мной, но несколько замешкавшись. Бежали они,
видимо, не слишком торопясь.
     - На гору! - крикнул я. - Тащите хворост, как можно больше!
     Сам я схватил пылающую головню и  стал  взбираться  с  ней  вверх  по
склону.  Холм, у  подножия  которого  находилась  пещера,  возвышался  над
уровнем моря саженей на сто - сто пятьдесят.  Когда я, обливаясь  потом  и
задыхаясь, достиг вершины, головня еще тлела.
     Повсюду вокруг, по склонам и на самой вершине холма, рос кустарник. Я
быстро наломал кучу веток и развел костер.  Он вспыхнул ярким пламенем, но
дыма почти не давал: кусты были сухими, без листьев и все в колючках.
     С вершины холма горизонт перед моим  взором  значительна  расширился.
Корабль в море был словно на ладони. Он шел под всеми парусами с востока и
держал курс прямо на большой остров, очертания которого вырисовывались  на
севере. Мне пришел на память наш разговор с индейцами об острове Маргарита
и наши предположения, что виднеющаяся на севере земля и есть этот  остров.
Теперь курс корабля, кажется, подтверждал наши тогдашние предположения. Не
Маргарита ли это на самом деле?
     Надо было быстрее подбросить в огонь зеленых веток, чтобы костер  дал
побольше густого дыма.  Я взглянул вниз, индейцы медленно  поднимались  по
склону.
     - Эй, там, быстрее! - крикнул я.
     Однако они словно не слышали.  Я крикнул еще раз. И тут с  удивлением
заметил, что они не тащили с собой веток для костра, как  я  им  велел,  а
держали в руках - я не поверил своим глазам - только луки и стрелы.  "Черт
побери! Ну, я вам покажу!"
     Когда  индейцы  приблизились,  я  поразился  непривычно    замкнутому
выражению их лиц. Не доходя до меня шагов двадцать, они остановились.
     - Господин, - произнес Арнак мрачно  и  решительно,  -  мы  не  хотим
костер!
     Меня словно поразило громом.
     - Арнак, что ты болтаешь?.. Без костра они нас не заметят.
     - И пусть!
     - Ты что, с ума сошел?
     - Нет, господин!.. Но костра не будет!
     Я онемел.  Воцарилось молчание. Тишину нарушал лишь треск догорающего
костра.  Упорство индейцев вызвало у  меня  недоумение.  Устремив  на  них
укоризненный взгляд, я двинулся в их сторону.
     - Господин! - торопливо выкрикнул Арнак. - Пожалуйста, не  подходи  к
нам!
     Луки  они  держали  натянутыми,  хотя,  правда,  с  опущенными   вниз
стрелами.
     Не обращая внимания ни на их слова, ни на луки, я продолжал идти. Они
стали медленно отступать, явно уклоняясь от стычки.
     - Что вам взбрело в голову? Говорите же, черт побери! -  вырвалось  у
меня в сердцах.
     - Мы не хотим быть рабами! - ответил Арнак.
     - Вы не будете! Кто вас заставит?
     - Ты ошибаешься, господин! Там плохие люди! - Арнак указал глазами на
корабль. - Они захватят нас в рабство.
     - Ты в этом так уверен?
     - Да, господин. Это испанский корабль.
     - А если не испанский? Если английский или голландский?..
     Арнак не произнес в ответ ни слова и лишь  грустно  покачал  головой,
будто говоря, что все это одно и то же.
     Парень был, кажется, прав и реально оценивал обстановку.  Уроки жизни
не прошли для него даром.  Да, было горькой правдой: сюда, в богатые  воды
Карибского моря, все европейские  морские  державы  слали  отбросы  своего
общества.  Историю здесь творили и острова во славу корон  своих  монархов
захватывали пираты или люди с пиратскими натурами и  склонностями.  Здесь,
не стихая, бушевала разбойничья война - всяк против каждого, чтобы вырвать
друг  у  друга  добычу,  захваченную  по  праву  кулака.  Однако  все  они
независимо от  национальной  принадлежности  сообща  преследовали  местное
индейское население, расценивая его повсюду  лишь  как  свою  добычу,  как
объект грабежа, истребления или обращения в рабство.  Матрос Вильям не раз
рассказывал мне и об этом, и о леденящих кровь жестокостях англичан.
     Охваченный неожиданной радостью появления -  после  стольких  месяцев
вынужденного плена - первой ласточки цивилизованного мира, я  не  подумал,
был ли это провозвестник доброго или злого  рока.  Для  моих  товарищей  -
скорее злого, а для меня - кто знает - доброго ли? Вероятнее всего,  судно
действительно было испанским.  Об этом свидетельствовали разные  признаки.
Но какая плачевная судьба ждала меня в руках испанцев, пусть бы мне даже и
удалось скрыть факт своей службы на каперском судне! Англичане и  испанцы,
как известно, с давних пор соперничая в этих водах, питали  друг  к  другу
непримиримую ненависть.
     Все это пронеслось в моей голове с быстротой молнии.
     - Хорошо.  Огня  не  будет!  -  решил  я,  к  видимой  радости  своих
товарищей, и ногой разбросал догоравшие остатки костра.
     Спускаясь с горы, я размышлял о поразительной  решимости,  сказал  бы
больше - несгибаемости юношей.  Не следствие ли это  на  редкость  суровой
жизненной школы?
     После стольких недель совместной жизни, протекавшей  почти  в  полном
согласии,  это  было  первое   по-настоящему    серьезное    столкновение,
столкновение открыто враждебное.  А ведь можно было найти  другой  путь  и
решить вопрос к общему согласию. Еще до возвращения в пещеру я высказал им
откровенно:
     - Нехорошо, ребята! Друзья так не поступают!
     Они взглянули на меня встревоженно.
     - Если у вас возникли какие-то сомнения, - продолжал я, -  придите  и
скажите честно, откровенно, по-человечески... - И добавил с  укором:  -  А
луки и стрелы Приберегите для врагов!
     Бронзовое лицо Арнака стало пурпурным, а Вагура глубоко вздохнул.
     - Да, ты прав, господин, - произнес Арнак.
     - Да, да, господин! - как эхо  повторил  вслед  за  ним  его  младший
собрат.
     До самого позднего  вечера  мы  наблюдали  за  кораблем.  Вне  всяких
сомнений, он шел к острову на  севере.  Значит,  там  все-таки  населенный
остров, и, вероятно, это  Маргарита.  Индейцы  теперь  ничуть  в  этом  не
сомневались, и одна эта мысль вселяла в них ужас: ведь, значит, это остров
беспощадных охотников за жемчугом и за индейцами.
     На следующий день корабля уже не было видно.  Пустынное море шумело и
билось волнами о наш остров.


                            СХВАТКА С ЯГУАРОМ

     Появление  у  наших  берегов  корабля  имело  и  свои   положительные
последствия: мне стало ясно, что нам не приходится уповать  на  помощь  со
стороны моря.  Помощь могла принести нам не радость, а уготовить  довольно
печальную судьбу, и потому первоначальный план  -  добраться  до  материка
собственными средствами - стал представляться наиболее верным.
     С  энтузиазмом  принялись  мы  за  работу.  Прежде  всего   следовало
построить нетяжелый, прочный, достаточно устойчивый и легкий в  управлении
плот.  Имея в качестве инструмента лишь охотничий нож,  не  приходилось  и
думать о рубке деревьев.  Впрочем, в этом и не  было  необходимости  -  мы
использовали  омертвевшие,  высохшие,  но  не   упавшие    еще    деревья;
использовать поваленные оказалось невозможным, ибо на земле они  мгновенно
загнивали.  Строительный материал собирали  по  берегам  ручья  в  глубине
острова, где лес был гуще и откуда небольшие бревна во время  прилива  без
труда удавалось сплавлять по воде вниз, к морю.  Здесь  мы  устроили  свою
"верфь".
     Заготовив достаточный запас бревен, я поручил юношам собирать  лианы,
в сортах  которых  они  великолепно  разбирались.  Длинное  лыко  из  этих
растений предназначалось  для  связывания  между  собой  стволов  и  долго
сохраняло в воде прочность  не  хуже  пеньковых  канатов.  Для  увеличения
плавучести мы решили  составить  плот  из  двух  настилов  бревен,  причем
верхние уложить поперек нижних.  Затем возник  вопрос,  не  лучше  ли  для
верхнего настила использовать не бревна, а доски от разбитой  спасательной
шлюпки, из которых я раньше соорудил клетку для попугаев.
     Но, прежде чем мы решили эту проблему,  произошли  события,  едва  не
стоившие нам жизни и задержавшие наше отплытие на долгие месяцы.
     Однажды ночью меня разбудил Вагура.  Он торопливо разбрасывал  камни,
которыми был закрыт вход в мою пещеру.  Парни, как и прежде, спали в своем
шалаше неподалеку.
     - Что случилось?! - крикнул я, вскакивая.
     Парень  был  так  перепуган,  что  едва  выдавил  из  себя   какие-то
нечленораздельные звуки.
     - Где Арнак?
     - Возле костра, - пробормотал Вагура.
     Я выглянул наружу.  Из-под пепла остывавшего костра выбивались  языки
пламени.  Арнак, раздув огонь и торопливо швырнув в него громадную  охапку
веток, со всех ног бросился к нам.  Вскочив в пещеру, он лихорадочно  стал
заваливать вход камнями. Я принялся ему помогать.
     - Он! - выдохнул Арнак.
     - Кто? Ягуар?
     - Да, господин.
     Сквозь щели в камнях теперь просматривалась  вся  поляна,  освещенная
пламенем костра.
     - Как вы его заметили?
     - Он подкрался к нашему шалашу.  Мы крикнули, он отскочил и притаился
в чаще. Сидит теперь там.
     Я не слышал их крика, вероятно, спал крепко.
     - А может, хищник вам только привиделся со сна? - спросил я полушутя.
- Вы, часом, не обознались?
     - Нет, господин, это был он! Он был! - вторили они друг другу.
     Тем временем костер почти догорел, оставив лишь тлеющие  угли,  и  на
поляне воцарилась непроглядная  темь.  Минуту  спустя  Вагура,  обладавший
превосходным обонянием, прошептал, тронув меня за плечо:
     - Понюхай, господин!
     Я принюхался и действительно уловил резкий запах,  время  от  времени
доносившийся до нас вместе с легким дуновением ветерка. Такой запах издают
хищные звери.
     И вдруг все сомнения сразу рассеялись - впереди, прямо перед нами, на
поляне показалась длинная громадная тень хищника. Он выскользнул из темной
стены зарослей и, припадая к земле, полз к клетке с попугаями.
     Потом раздался глухой удар и громкий треск ломающихся досок.  Это под
тяжкими ударами мощных лап хищника разлетелась клетка.  Тут же завопили  и
захлопали крыльями переполошившиеся попугаи.
     - Одни щепки остались от палубы нашего  плота,  -  с  горьким  юмором
проговорил я.
     Попугаи надрывались от крика.  Вероятно,  ягуар  рвал  их  на  части.
Однако  некоторым  удалось  все-таки  вырваться,  они  сначала  кружили  в
воздухе,  хлопая  крыльями,  потом  расселись  на  ближайших  деревьях   и
продолжали верещать.
     Спустя четверть часа все стихло.  Смолкла возня и  возле  клетки.  Мы
напрягли зрение - нигде никого. Ягуар как будто исчез.
     Тщетная надежда! Треск ломаемых сучьев и какой-то не то писк,  не  то
свист со всей очевидностью свидетельствовали,  что  ягуар  добрался  и  до
заячьей ямы.  Потом стих писк последнего зайца и хруст его костей в  пасти
прожорливого хищника, а ягуар все кружил поблизости, то и  дело  появляясь
на поляне, не далее чем в двадцати шагах  от  нас.  При  этом  он  ворчал,
шипел, испуская порой сдавленный раздраженный рык.
     - Ищет нас, - прошептал Арнак. - Чует, а как добраться, не знает.
     Неподалеку снова раздался треск и грохот.  Нетрудно было  догадаться,
что это разлетелся в щепки шалаш моих друзей.
     Потом все стихло до самого утра.
     Только после восхода  солнца  мы  набрались  решимости  выбраться  из
пещеры.  Перед нами предстала печальная  картина:  клетка  разбита,  доски
переломаны, яма разрушена, зайцев - ни  одного;  шалаш  разнесен  в  щепы,
земля вокруг разрыта.  Хищник в ярости разделался со всем, от чего исходил
наш дух, расколотил часть горшков, разгрыз даже готовое весло,  которое  с
таким трудом несколько дней кряду выстругивал ножом Арнак.
     Охваченные безотчетной тревогой, мы  бросились  к  ручью,  где  стоял
наполовину готовый плот. Он был не тронут. Ягуар, как видно, сокрушал лишь
то, что попадалось ему близ нашего жилья.  К счастью, корзины с  кукурузой
находились в пещере.
     Несколько  попугаев,  которым  удалось  пережить  ночное   нашествие,
вертелись поблизости. Наполовину ручные, они не улетали, и проворные юноши
сумели поймать их на деревьях.
     Ягуарам свойственно возвращаться на следующую ночь к  остаткам  своей
трапезы.  Решив помешать  этому,  мы  закопали  глубоко  в  землю  остатки
растерзанных зайцев и попугаев.  Потом взяли все целые доски  от  разбитой
клетки.  Их могло еще хватить на плот. Новый шалаш решили не строить -  те
немногие дни, что осталось провести нам на острове, парни  будут  спать  у
меня в пещере.
     Не откладывая, я тут же занялся работой  на  плоту  и  выстругиванием
весел, а индейцы отправились на охоту. Надо было не только добыть мяса, но
и насобирать таких корней и плодов, которые можно было бы взять с собой  в
путешествие. К вечеру мы снова собрались все в пещере.
     Как и следовало ожидать, ночью ягуар появился  опять.  Он  бродил  по
поляне, урчал, пугая нас то  хрустом  веток,  то  крадущимися  шагами,  то
грозным рыком.  Всю ночь мы не сомкнули глаз. Ближе к утру ягуар вспрыгнул
на утес, нависавший над нашей пещерой,  и  стал  когтями  рыть  землю.  Мы
отчетливо слышали его прямо над  собой  -  он  пытался  добраться  до  нас
сверху. Однако, ничего здесь не добившись, ягуар перестал царапать твердую
скалу и попробовал проникнуть к нам со стороны входа.  Но и тут  хитроумно
уложенные камни оказались  для  него  непреодолимой  преградой.  Злобность
четвероногого охотника, его кровожадное стремление добраться до нас  таили
в себе нечто жуткое.  Мы пытались отпугнуть его дикими воплями и стрельбой
из лука сквозь щели в камнях - детская забава.  Он обращал на это внимания
не более чем на комариный писк.  Спокойно, терпеливо и упорно он продолжал
добиваться своего.
     Лишь рассвет охладил его жажду отведать  человеческого  мяса.  Ягуар,
издав гневный рык, будто прощаясь, удалился и оставил нас наконец в покое,
скрывшись в чаще.
     После двух  бессонных  ночей  мы  поняли,  что  необходимо  принимать
решительные меры для своего спасения, иначе рано  или  поздно  нам  грозит
неминуемая гибель.
     Сидя утром у костра, мы разложили на земле все наше оружие и  оценили
его критически.  Ягуар был на редкость крупным и мощным, это признали даже
индейцы, а наше оружие - луки, стрелы,  копья,  дубины  и  нож  -  слишком
жалким.  С  грустью  глядя  на  примитивный  наш  арсенал,    я    пытался
воспроизвести в памяти, как охотились на крупных хищников южноамериканские
индейцы, о чем мне когда-то доводилось слышать.
     - А правда, что вы знаете яды,  -  спросил  я,  -  которые  мгновенно
убивают?
     - Да, господин, такие яды есть, - оживились юноши.
     - Вы отравляете ими стрелы, и задень такая стрела зверя - он сразу же
гибнет?
     - Да, господин, это правда.
     - А вы умеете готовить такие яды?
     - Я умею, - ответил Арнак.
     - Из чего они готовятся?
     - Из плодов одной лианы. Их варят...
     - А здесь, на острове, такие лианы растут?
     - Растут, господин, мы их видели...
     - Тогда бегом за ними!
     Парни охотно вскочили с земли, но энтузиазм их тут же угас.
     - Яд нужен сегодня? - спросил Арнак.
     - Конечно, сегодня ночью.
     - Не получится, господин. Плоды нужно варить несколько дней, иначе яд
не действует...
     Это,  к  сожалению,   было    непреодолимое    препятствие.    Вопрос
использования отравленных стрел отпадал, во всяком случае, на этот раз. Мы
стали искать другой выход. Я расспрашивал индейцев, как их племя охотилось
у себя в лесах на ягуаров.
     - Наше племя на них не охотится, - ответил  Арнак  серьезно.  -  Наше
племя боится их и считает священными... Мы приносим им жертвы...
     - Людей?
     - Нет, господин.  Собаку, если сдохнет, или часть зверя после удачной
охоты...
     - А этого ягуара вы мне поможете убить?
     - Да, господин, поможем.
     - Не побоитесь священного зверя?
     - Нет, мы в это не верим...
     Я посмотрел на парней с любопытством.  До сих  пор  мне  ни  разу  не
доводилось  касаться  предмета  их  религиозных  верований.  Похоже,   что
четырехлетнее пребывание в рабстве и знакомство с новым миром  оказали  по
крайней мере хоть то положительное влияние, что развеяли их предрассудки.
     - И никто из вашего племени не охотился  на  ягуаров?  -  старался  я
выяснить.
     Оказалось, что был шаман, которому требовались шкуры, кости  и  клыки
ягуаров для отправления обрядов, но сам он не охотился, а заставлял воинов
племени копать глубокие ямы-западни и привязывал возле  них  для  приманки
живую собаку.  Если ягуары рыскали поблизости, случалось, что и попадали в
ямы, из которых не могли выбраться. Тут их шаман и убивал копьем.
     - А ты, Арнак, копал такие ямы?
     - Копал, господин.
     - Интересно. Надо попробовать.
     После всестороннего обсуждения мысль  о  яме-западне  показалась  нам
превосходной.  Для приманки можно было откопать остатки зайцев, а  западню
соорудить, углубив  старую  заячью  яму.  Несколько  лопат  из  черепашьих
панцирей у нас имелось.
     Не откладывая, мы тут же принялись за работу.  Заячья яма  была  чуть
глубже человеческого роста. Ее предстояло углубить еще раза в три и притом
так, чтобы придать  ей  форму  резко  суживающейся  книзу  воронки.  Такая
глубокая и узкая внизу яма  должна  была,  по  нашим  замыслам,  сковывать
движения провалившегося в нее ягуара.
     Мы работали без отдыха, попеременно сменяя друг  друга,  почти  целый
день.  Сначала дело шло споро, но, когда места  внизу  осталось  лишь  для
одного человека, работа пошла медленнее.  Копать теперь мог  только  один,
два других, стоя наверху,  вытаскивали  на  лианах  корзины  с  выкопанным
песком на поверхность.  Вагура, как самый слабый из  нас,  работал  только
наверху.
     Незадолго до наступления  вечера  работа  была  почти  закончена.  На
первый взгляд яма казалась прямо бездонной: так она  была  глубока.  Мы  с
удовлетворением заглядывали в эту пропасть: кто в нее упадет  -  легко  не
выберется.
     Прикрыть сверху яму ветвями и разложить на них объедки зайчатины дело
недолгое.  Затем осталось запасти побольше хвороста для костра - и западня
готова.
     Примерно за час до захода солнца Вагура отправился  в  лес  проверить
расставленные на зайцев силки.  Едва он успел уйти, как тут  же  примчался
обратно, серый от ужаса, задыхающийся, с обезумевшими глазами.
     - Он! - с хрипом вырвалось из его горла.  -  Он  гонится  за  мной...
Бегите! - и сам тут же бросился к пещере.  Мы схватили оружие и притаились
в засаде, неподалеку от входа.
     Действительно, менее чем в ста шагах от поляны в  зарослях  мелькнуло
длинное желтое тело.  Открытая встреча с грозным хищником была бы  слишком
опасной. Пришлось признать свое бессилие и укрыться в пещере.
     - Если так пойдет и дальше,  -  заметил  я,  -  дело  для  нас  может
кончиться плохо... Он и днем уже охотится за нами!
     Свой расчет мы строили на  том,  что  ягуар  выскочит  на  поляну  и,
привлеченный разложенной приманкой, провалится в западню. Однако на поляну
он не вышел.
     Мы  съели  свой  ужин  в  темноте,  не   выходя    из    пещеры,    и
забаррикадировались  камнями.  Дежурили  попеременно.    После    полуночи
наступила моя очередь.  Вокруг по-прежнему все было  тихо  и  спокойно.  В
предыдущую ночь непрошеный гость к этому времени уже появился.
     "Неужели сегодня не придет?" - думал я разочарованно.
     Отдежурив положенное время, примерно около  двух  часов,  я  разбудил
Арнака и, едва лег на свое ложе, тотчас же уснул мертвым сном,  изнуренный
целым днем тяжелого труда и двумя предыдущими бессонными ночами.
     Внезапно меня разбудил какой-то странный звук, похожий на  сдавленный
рев. Индейцы вскочили тоже.
     - Он! - прошептал Арнак.
     Мы напрягли слух и зрение.  Бледнеющее  на  востоке  небо  предвещало
близкий рассвет.  Поляна и темные  заросли  за  ней  тонули  в  безмолвии;
доносился лишь обычный шелест  листвы  и  стрекотание  тропических  ночных
цикад.
     И вдруг со стороны западни - шумная возня и яростный рык!
     Ясно: ягуар провалился в яму.
     - За мной! - крикнул я сдавленным голосом.
     Как можно  тише  мы  разобрали  у  входа  камни,  схватили  оружие  и
выскочили из пещеры.  Крадучись, осторожно приблизились к краю ямы. Ночная
тьма по-прежнему окутывала все вокруг, того и гляди, один неосторожный шаг
- и сам угодишь в западню.
     Яма оставалась прикрытой ветвями, и лишь  в  одном  месте,  там,  где
провалился хищник,  зияла  черная  дыра.  Зверь,  вероятно,  услышал  наше
приближение и затаился.
     Я велел  разжечь  неподалеку  костер  и  при  свете  головни,  высоко
поднятой Арнаком, заглянул вниз.  "Попался,  разбойник!"  Стиснутый  узкой
ямой, грозный ягуар сверкал  горящими  зелеными  зрачками,  вытянув  вверх
лапы.  Даже в этой ловушке  он  вселял  ужас  и  повергал  в  трепет;  это
действительно был царь джунглей.  Сжавшись в комок и  глухо  ворча,  ягуар
скалил на нас страшные клыки.  Мороз пробегал  по  коже  при  одной  мысли
ненароком свалиться к нему в яму.
     - Посвети получше! - попросил я Арнака.
     До отказа натянув лук, я пустил вниз стрелу.  Ягуар взревел.  Стрелу,
вонзившуюся в шею, он тут же вырвал  когтями  и  зубами.  Разъяренный,  он
пытался выпрыгнуть, но безуспешно: земля осыпалась под его когтями.
     Вдруг он затих.  Я выбрал самое длинное копье из  имевшихся  в  нашем
распоряжении и изо всех сил всадил его в затылок зверю,  ощутив,  как  оно
глубоко вонзилось в тело.  Однако хищник одним ударом страшной лапы сломал
оружие, причем отскочившим древком меня так сильно ударило в плечо, что  я
откатился на несколько шагов и распластался на земле.
     Ягуар, изрыгая ужасающий рев, снова  заметался.  Вскоре,  однако,  он
опять утих, и тут мы с тревогой обнаружили, что неукротимый зверь, царапая
лапами стены ямы, осыпал вниз много земли.  Теперь он находился выше,  чем
поначалу.
     Пользуясь  минутной  передышкой,  мы  отступили  от   ямы.    Заметно
рассветало.  Плечо у меня сильно болело, и не знаю, как выглядел я, но  на
лицах и в глазах моих товарищей явственно  читались  крайнее  возбуждение,
страх и замешательство.
     - Так мы ничего не добьемся! - заметил я. - Если  его  сейчас  же  не
убить, он может выскочить и убежать.
     - Он не убежит, господин! Сначала он съест нас.
     - Вот именно!
     Ягуар, оставленный в покое, сидел в яме тихо.  Мы  решили  подождать,
пока совсем рассветет, а потом засыпать его градом  стрел  из  трех  луков
сразу.  Стрел у нас было около тридцати. Пускать их следовало с предельной
быстротой, чтобы лишить его сил прежде, чем он в ярости наскребет под себя
кучу земли и выскочит из ямы.
     Прошло полчаса. Взошло солнце. Воспользовавшись перерывом, мы, стоя с
луками наготове, наскоро подкрепились желтыми яблоками. Зверь затаился, не
издавая ни звука, но мы знали, что смертельной раны я ему не нанес.
     - Целиться только в глаза! - напомнил я. - Не в лоб - он у  него  как
железный. Сохранять спокойствие! От нашей меткости сейчас зависит все.
     Мы обступили яму с трех сторон и по моему сигналу сорвали  маскировку
из веток, открыв западню.
     Ягуар прищурил зрачки, пригнул  голову,  сжался,  словно  готовясь  к
прыжку, но не  прыгнул.  Горящий  его  взгляд  источал  такую  неукротимую
ненависть, что мы невольно содрогнулись. Шкура у него была желтая в черных
пятнах. Это был настоящий великан.
     Тетиву мы спустили почти одновременно. Удачнее всех выстрелил Арнак -
его  стрела  вонзилась  хищнику  прямо  в  глаз.   Душераздирающий    рев,
молниеносный скачок.  Стрелу зверь вырвал ударом лапы. Не достав в  прыжке
верхней кромки ямы, ягуар снова грузно рухнул вниз - дрогнула земля.
     - Еще! Стреляйте быстрее! - крикнул я возбужденно.
     Мы лихорадочно пускали стрелы, одну за другой, без всякого перерыва.
     - Во второй глаз! Во второй глаз! - кричали индейцы.
     Несмотря на то, что ягуар бешено метался, целиться было нетрудно.  На
таком небольшом расстоянии почти все стрелы вонзались в зверя. Большинство
из них попадало в затылок. Кровь хлестала из ран во все стороны. Ягуар был
буквально нашпигован-стрелами и  тем  не  менее  продолжал  с  неукротимой
яростью карабкаться вверх, разгребая когтями стены  ямы  и  сбрасывая  под
себя целые груды земли.  При этом  он  ревел,  визжал  и  шипел  так,  что
леденела кровь. Меня стало охватывать отчаяние: запас стрел был на исходе,
а зверь,  страшный  в  своей  неуязвимости,  продолжал  неистовствовать  с
прежним бешенством.  Еще несколько минут - он  полностью  засыплет  яму  и
выберется наверх.
     - Камни! Тащите сюда камни! - крикнул я индейцам, указывая на вход  в
нашу пещеру.
     Они поняли и бросились к пещере, а я тем  временем  продолжал  копьем
сталкивать ягуара вниз.  Притащили камни. Двумя руками я занес над головой
обломок величиной в три кирпича и, старательно прицелившись, изо всех  сил
метнул его в  голову  ягуара.  Зверь  издал  глухой  стон  и,  оглушенный,
свалился на дно ямы.  Вслед за первым полетел второй камень. Но, к  нашему
изумлению, зверь тут же пришел в себя, снова вскочил и стал бесноваться  с
прежней силой. Его живучесть вселила в нас такой ужас, что, остолбенев, мы
на минуту замерли.  Однако времени на  переживания  не  оставалось.  Ягуар
разрыл  стены  настолько,  что  вот-вот  мог  выскочить  из  ямы.  События
развивались с молниеносной быстротой.  В следующее мгновение  должна  была
наступить развязка. Оставалось еще одно-единственное средство: огонь.
     - Вагура! - крикнул я. - Разводи  большой  костер!  Здесь,  на  самом
краю!
     Куча сухих ветвей вспыхнула мгновенно,  и  высоко  вверх  взметнулись
языки пламени.
     - Мало, давай больше! -  подгонял  я.  -  Подбрасывай  еще  хвороста!
Арнак, помогай!
     С ожесточением человека, отстаивающего свое право на жизнь, смотрел я
на своего грозного врага.  Ему приходил конец.  Он  выстоял  против  наших
стрел, копий и камней, но перед силой огня ему не устоять!
     Общими усилиями мы столкнули в яму громадный пылающий  костер.  Огонь
накрыл дно ямы  вместе  с  ягуаром.  Оглушительный  рев.  Хищник  пружиной
взвился вверх в головокружительном прыжке и... уцепился  передними  лапами
за кромку ямы. Я подскочил и вонзил ему в затылок копье, стремясь сбросить
его обратно вниз.  Но огонь пробудил в звере бешеную силу. Я не  смог  его
удержать, и, прежде чем Арнак и Вагура успели подбежать ко мне на  помощь,
ягуар выскочил из ямы.
     Все остальное произошло в одно мгновение: ягуар  вышиб  из  моих  рук
копье, одним ударом лапы свалил меня на землю  и  придавил  всей  тяжестью
своего тела.  Безотчетно я выставил вверх  левую  руку,  пытаясь  прикрыть
горло и лицо от его клыков.  Он захватил мою руку своей страшной пастью  и
сжал челюсти.  Теряя сознание, я увидел, как Арнак с размаху всадил ему  в
бок копье и столкнул с меня.  Я видел еще, как зверь  прыгнул  на  Арнака.
Потом меня окутала тьма, и я потерял сознание.


                              ДРУЖБА КРЕПНЕТ

     Восхитительная музыка ласкает мой  слух.  В  эту  мелодию  вплетается
веселое щебетанье птиц. Вслед за тем баюкающий лепет не то ласкового моря,
не  то  теплого  ветерка,  напоенного  ароматом  цветов.  Роятся   краски,
возникают какие-то неясные образы, становясь все  яснее,  все  отчетливее,
пока постепенно у меня не раскрываются веки.  Раскрываются  на  один  лишь
миг, но достаточный, чтобы содрогнуться: прямо передо мной  страшное  тело
ягуара.  Преодолев режущий свет солнечного дня, я все-таки вновь  открываю
глаза и убеждаюсь: то не был сонный мираж.  Ягуар,  а  точнее,  его  шкура
висела распятой у входа в пещеру, между двумя агавами, просыхая на солнце.
     Я ощутил прилив острой радости.
     - Убит! - с удовлетворением шепнул я себе.
     - Да, господин, убит! - раздался  голос  у  моего  ложа.  Я  повернул
голову. Рядом со мной лежал Арнак. Я попытался было подняться, но не смог:
нестерпимая боль пронзила все тело.  Я огляделся. Мы  лежали  вдвоем  близ
пещеры. Судя по солнцу, было утро.
     - Где Вагура? - встревожился я.
     - Пошел в лес. На охоту и за травами...
     - А ты? Что с тобой?
     - Он разодрал мне ногу. Не могу ходить.
     В памяти моей всплыли последние минуты схватки с ягуаром, когда зверь
подмял меня под себя.
     Если бы не отвага Арнака, хищник, вне всякого сомнения, растерзал  бы
меня в клочья.  Я взглянул на смелого юношу с глубокой признательностью  и
уважением.
     - Ты успел вовремя! Еще одна минута - и мне бы несдобровать!
     - Это было последнее его усилие, господин, - ответил индеец просто.
     - Спасибо тебе, Арнак!
     Юноша указал рукой на группу кактусов, видневшихся в  чаще,  шагах  в
трехстах от нас.
     - Видишь? - спросил он.
     Там в воздухе кружили черные стервятники, другие расселись вокруг  на
кустах.
     - Теперь у них пир! - добавил Арнак. -  До  этого  места  он  кое-как
дотащился и там подох. Вагура заметил птиц... Пошел и увидел его мертвого.
Снял с него шкуру... Теперь птицы рвут его мясо, а мы живем...
     Арнак улыбнулся.
     - Давно мы лежим? - спросил я.
     - Пятый день, господин.
     - Пятый день! Так долго?
     Состояние мое было тяжелым.  Когтями ягуар нанес мне глубокие раны на
груди и перегрыз мышцу левой руки, не повредив, к счастью,  кости.  Однако
существовала реальная угроза заражения крови и  гангрены.  По  счастливому
стечению обстоятельств Вагура не пострадал в схватке, а поскольку прежде в
родном селении помогал иногда шаману, он знал кое-какой толк в травах. Эти
познания оказались теперь весьма кстати, и, кто знает, не им  ли  мы  были
обязаны жизнью.  Юноша приносил из леса разные лечебные травы, из  которых
одни  останавливали  кровотечение  из  наших  многочисленных  ран,  другие
предохраняли от заражения крови, третьи  -  в  виде  отвара  для  питья  -
способствовали  выведению  из  организма  разной  отравы.  Арнак,  хотя  и
пострадал не так тяжело, как я, проходил тот же курс лечения. В первые дни
жизнь моя висела на волоске, однако понемногу я начал выкарабкиваться,  и,
когда на пятый день пришел в сознание, стало  ясно,  что  худшее  осталось
позади.
     Схватка с ягуаром и ее  последствия  существенно  нарушили  все  наши
планы о скорейшем  отплытии  с  острова.  Раны  благодаря  заботам  Вагуры
затягивались довольно быстро, но до полного выздоровления было еще далеко.
Силы возвращались ко  мне  медленно:  шли  недели  и  месяцы.  Приходилось
запасаться терпением и лежать, лежать, не вставая.
     В пище недостатка у нас не было, хотя  на  охоту  теперь  ходил  один
только Вагура.  Природа в избытке снабжала нас фруктами и орехами, овощами
и съедобными кореньями.  Зайцев, правда, становилось все меньше:  в  нашей
части острова мы, кажется, почти полностью их истребили. Мяса в общем было
маловато,  но  мы  как-то  обходились  и  без  него.  Ходить  на  западную
оконечность острова за черепахами было  далеко,  а  гнезда  попугаев,  как
убедился Вагура, оставались пустыми: вероятно, не наступил еще сезон.
     За время недель своего вынужденного бездействия я о многом передумал.
Глядя на всюду поспевающего Вагуру, без помощи  которого  я  погиб  бы  от
голода, ведя частые  беседы  с  Арнаком  о  его  родном  племени,  я  стал
подмечать в своем  сознании  важные  перемены.  Во  мне  исчезала  прежняя
нелепая предвзятость против индейцев.  Теперь только я  начинал  понимать,
как был прежде не прав!  Как  несправедливы  были  вирджинские  поселенцы,
когда, беззастенчиво грабя местное  население  и  сгоняя  его  с  исконных
земель, в то же время  обливали  его  грязью  презрения  и  ненависти  для
успокоения своей нечистой совести.
     Еще раньше, много недель назад, я заметил, что оба  моих  товарища  -
существа отнюдь не темные и невежественные. Когда я стал присматриваться к
ним внимательней и ближе, мне начали открываться  в  них  те  же  черты  и
качества, которые присущи и нам, европейцам.  Юные индейцы подвержены были
тем же эмоциям, что и я, испытывали такие же огорчения и радости,  так  же
остро отзывались на всякую несправедливость и чтили те  же  достоинства  и
качества, какие и у нас принято считать заслуживающими уважения.
     А я-то пытался было превратить их в Пятниц, в  безропотных  и  верных
слуг.  Какое заблуждение! Они воспротивились этим поползновениям,  они  не
хотели превращаться в слуг, они не уступили мне,  но,  когда  пришла  пора
тяжких испытаний, они, как самые верные друзья, не колеблясь,  спасли  мне
жизнь, рискуя при этом своей собственной.
     Меня охватывал стыд за то, что я до сих пор так  несправедливо  судил
об индейцах, мне было совестно за моих английских  соплеменников  там,  на
севере.  С каждым днем я все отчетливее  осознавал  то  зло,  какое  белые
колонизаторы несли туземным народам. Я твердо решил, что если когда-нибудь
вернусь к цивилизованным людям, то приложу  все  силы,  чтобы  открыть  им
глаза на правду и пробудить их совесть, рассказав о незаслуженно трагичной
судьбе индейцев.  Я решил  в  будущем  углубить  свои  познания,  овладеть
писательским мастерством и попытаться описать свои нынешние впечатления, с
тем чтобы представить моих краснокожих друзей в истинном свете,  так,  как
они того заслуживают.
     Арнак оправился от ран значительно раньше, чем  я.  Теперь  он  часто
ходил на охоту вместе с Вагу рой, но при этом  не  забывал  о  главном:  о
постройке плота.  Ведь предстояло столько дел! И весла, и парус, и руль, и
уключины для весел, не говоря уже о  самом  плоте.  Одним  словом,  работы
впереди - непочатый край.
     Из головы у меня не выходила одна мысль.  После несчастья, постигшего
нас в схватке с ягуаром, я, как говорится, обжегшись на молоке, стал  дуть
на воду.  Почувствовав себя лучше, я в один из дней подозвал к себе юношей
и вернулся к разговору на тему, которой мы касались и  раньше,  когда  еще
только назревал вопрос о схватке с ягуаром.
     - Если бы  во  время  нападения  ягуара  у  нас  был  запас  стрел  с
отравленными наконечниками, - сказал я, - справиться с хищником для нас не
составило бы труда.
     - Это правда, господин! - согласились индейцы.
     - А кто знает, что ждет еще нас впереди, - продолжал я.  -  Доберемся
мы до Большой земли.  Там нас будет подстерегать немало опасностей. У  нас
должны быть отравленные стрелы! И чем быстрее, тем лучше!
     - Значит, другую работу отложить? - спросил Арнак.
     - Может, и отложить.  Вы говорили, что яд надо варить несколько дней,
пока он обретет силу? Не будем тогда терять время. Вы готовы идти?
     - Да, господин.
     Они собрались уходить.  Я задержал их. У меня было  к  ним  еще  одно
дело.  Общие радости и горести, и особенно последняя  схватка  с  ягуаром,
необыкновенно нас сблизили.
     - Послушайте, отчего вы все время  обращаетесь  ко  мне:  "Разрешите,
господин", "Нет, господин",  "Да,  господин"?  Мне  это  не  нравится.  Мы
друзья, и я для вас не господин.
     Они были несколько озадачены.  Арнак в замешательстве не  знал,  куда
деть свои руки, в которых держал Наполовину обструганное весло.  Лицо  его
покраснело.
     - Ну как, договорились? - спросил я.
     - Да... господин! - ответил он  робко  и,  заметив  свою  оплошность,
рассмеялся.
     - Ян, Ян! - воскликнул я, шутливо погрозив пальцем.
     Вагура встал между нами и, тыча поочередно в каждого пальцем,  словно
представляя нас друг другу, начал повторять:
     - Вагура, Арнак, Ян!.. Ян, Арнак, Вагура!
     Ядовитые лианы в эту пору плодоносили, и  юноши,  соблюдая  всяческие
меры предосторожности, собрали целую корзину их плодов, похожих  на  терн.
Поначалу их варили в горшке, а потом, когда  отвар  начинал  густеть,  его
переливали в каменную чашу и, накрыв черепашьим панцирем, продолжали греть
на медленном огне.  Затем в загустевший совсем отвар грязно-зеленого цвета
погружали на несколько часов пучки стрел.  Высохнув, стрелы готовы были  к
применению.
     Результаты  их  испытаний  превзошли  все  ожидания.  Большая  птица,
похожая на индейку, лишь слегка  подраненная,  пробежала  всего  несколько
шагов и упала как подкошенная.  Мгновение еще она  конвульсивно  подергала
ногами и тут же издохла.
     - Вот это да! Действует молниеносно!  -  поразился  я.  -  А  сколько
времени яд на стрелах сохраняет силу?
     - Много лун, - ответил довольный Арнак.
     Наконечники стрел, одинаково опасные как для зверей, так и  для  нас,
мои друзья держали завязанными в мешочках из заячьих шкурок.
     К этому времени я начал понемногу вставать  и,  хотя  был  еще  слаб,
пытался помогать при некоторых не  особенно  тяжелых  работах.  Еще  через
месяц не только зажили раны, но ко мне почти полностью  вернулись  прежние
силы. Правда, на груди и на левой руке остались глубокие шрамы.
     За ноябрем, изобиловавшим ливнями, наступил более  сухой  декабрь.  С
началом января совсем распогодилось.  Солнце стало клониться к югу и  хотя
изрядно припекало, но уже не палило таким зноем, как в предыдущие  месяцы,
когда стояло в зените.
     Приготовления к отплытию были завершены.
     Плот мы устелили не досками, как первоначально намечали,  а  стволами
бамбука, которые были достаточно  прочными  и  притом  значительно  легче.
Бамбук рос за озером Изобилия.  Совершив  несколько  небольших  выходов  в
море, мы  опробовали  детище  наших  многотрудных  усилий.  Плот  держался
хорошо.
     - Он лучше, чем тот, на котором вас  снесло  течением?  -  спросил  я
индейцев.
     - О, - отвечал Арнак, - значительно лучше!
     Наступили последние дни нашего долгого пребывания на  острове.  Почти
целый год провел я здесь и перед отъездом не мог  не  навестить  места,  с
которыми свыкся.  Признаться,  с  чувством  какой-то  грусти  взирал  я  в
последний раз на озеро Изобилия, на ручей, поивший меня пресной водой,  на
поляну, когда-то названную Заячьей, где мы давно уже истребили  последнего
зайца, и на скалу Ящериц, на которой вот уже  много  месяцев  не  было  ни
одной ящерицы.
     Мы не знали, как  поступить  с  попугаями,  которых  у  нас  осталось
восемь.  Они были совсем ручными, но брать их с  собой  в  путь  не  имело
смысла.  Мы выпустили их на волю.  Они  взлетели  на  деревья,  окружавшие
пещеру, и  расселись  на  вершинах,  пронзительно  вереща  и  не  помышляя
улетать.
     В один из безветренных дней мы  перетащили  припасы  на  плот  и  при
полном штиле совершили первый переход по морю вдоль побережья.  Высадились
мы примерно в трех милях южнее, на мысе, который выступал далеко в море  у
юго-восточной оконечности острова. Отсюда решено было переплыть пролив при
благоприятном ветре, то есть когда он будет дуть с севера на юг, в сторону
материка.
     Теперь, когда в любой из дней мы могли  покинуть  остров,  мысли  мои
нередко обращались в будущее, к испытаниям, которые  ждали  меня  впереди.
Мне были мало известны нравы и  обычаи  племени  араваков,  к  которым  мы
собирались  отправиться,  хотя  я  и  знал,  что  они  ненавидели    белых
колонизаторов  и  считали  за  грех  людоедство.  О  людоедстве  я  немало
наслышался леденящих душу рассказов и начитался все  в  той  же  книжке  о
Робинзоне Крузо.
     После того как мы прибыли на мыс и разбили лагерь, Я спросил у  своих
юных товарищей, а не случится ли так, что араваки встретят меня как  врага
и прирежут как зайца?
     Юноши вытаращили на меня глаза.
     - Почему они должны встретить тебя как врага?
     - Я белый...
     - Да, белый, но ты наш друг!
     - А если вас не послушают, что тогда?
     - Послушают, мы все расскажем вождю: и то, что ты  всегда  был  нашим
другом, и... и...
     - И этого будет достаточно?
     - Достаточно, Ян!
     После минутного раздумья Арнак поднял на меня  глаза  и,  не  скрывая
огорчения, проговорил:
     - Белые люди  считают  нас  жестокими  дикарями,  более  похожими  на
животных, чем на людей.  Они думают,  что  мы  глупые  существа,  лишенные
разума. Это не так, Ян!
     - Я знаю, Арнак!
     - Ты знаешь, другие не знают.  Если я объявляю тебя  другом  в  своем
племени, то и все араваки - и в лесах, и в прериях -  тоже  будут  считать
тебя своим другом.  Никто не посмеет даже пальцем тебя  тронуть.  Этим  мы
отличаемся от белых людей, - добавил Арнак с горькой улыбкой.
     - А людоедство? - не удержался я от вопроса. - Ну, скажи мне  честно,
есть оно или нет?
     - Есть, - ничуть не смущаясь, ответил Арнак, - вернее,  было  раньше,
но все это совсем не так, как хотят представить белые люди.  У нас поедали
поверженного врага, но не для утоления голода...
     - Религиозный обряд! - догадался я.
     - Да, Ян! У нас думали, что отвага врага перейдет к победителю,  если
съесть, например, сердце убитого...


                         КОВАРНОЕ МОРСКОЕ ТЕЧЕНИЕ

     Через три дня сложились благоприятные для нас погодные условия.  Море
было спокойным, дул легкий северный ветер. Спустя час после восхода солнца
мы вывели нагруженный плот из устья ручья в море  и  заняли  на  нем  свои
места.  Небольшой парус, сплетенный из тонких  лиан  и  натянутый  поперек
плота, хорошо взял ветер.  На левом весле сидел я, на правом -  Арнак,  на
руле - Вагура.
     Грести почти не приходилось - ветер нес нас прекрасно,  и  вскоре  мы
отдалились от берега на добрую четверть мили.  Все шло превосходно, мелкие
волны плескались о борта нашего плота.
     Легкая грусть охватила меня, когда  я  окидывал  прощальным  взглядом
берег, узнавая издали ставшие близкими моему сердцу места: холм с пещерой,
знакомые опушки леса, мелководное устье ручья, одинокие пальмы -  все  то,
что я так долго наблюдал с другой стороны, со стороны суши.
     - Интересно, - проговорил я, - есть ли у этого  острова  какое-нибудь
название?
     - Наверно, - ответил Арнак.
     - А может, и нет, он же  необитаем.  Мне  кажется,  мы  были  первыми
людьми, жившими здесь.
     - Возможно, Ян.
     - Вот и давай, Арнак, сами придумаем острову название.  Какое? А что,
если  -  остров  Робинзона?  А?  Неважно,  существовал  Робинзон  или   не
существовал, неважно, был он на этом острове или не был. Я ведь жил на нем
подобно  Робинзону  и  часто  вспоминал  здесь  книгу  о  его  необычайных
приключениях.  Да, пусть это будет наш остров  Робинзона!..  Вы  согласны,
Арнак, Вагура?
     - Согласны, Ян!
     Спустя час мы  отдалились  от  острова  настолько,  что  его  берега,
растительность и даже холм покрылись  легкой  голубоватой  дымкой.  Свежий
поначалу ветерок по мере выхода в открытое море, к сожалению, слабел  и  в
конце концов совсем стих.  Пришлось  взяться  за  весла.  Часа  через  два
нелегкой работы  нам  удалось  преодолеть  не  больше  трети  всего  пути.
Очертания берега, к которому мы направлялись, стали отчетливее.
     Море было так спокойно, что порой напоминало  гладь  большого  озера.
Но, достигнув примерно середины пролива, мы заметили впереди  себя  полосу
воды, покрытую какой-то странной рябью.  Это место отличалось от остальной
поверхности и более темным, синим, цветом. Индейцы забеспокоились.
     - Кажется, там ветер, - указал я вперед.
     - Нет, Ян, это не ветер, - ответил Арнак. -  Это  течение!  Мы  знаем
его.
     - Значит, скоро начнется кутерьма?
     - О-ей, начнется!
     Мы немного подкрепились  кукурузными  лепешками  и  сладкими  желтыми
плодами - нашими "райскими яблочками".
     Мы остались на прежних местах:  я на  левом  весле - с  этой  стороны
предстояло грести сильнее, чтобы противостоять течению, Арнак - на правом,
а Вагура - на корме плота у руля.  Плыли мы, естественно,  сидя  спиной  к
направлению движения и плохо  видели,  что  делается  впереди,  но  вскоре
почувствовали, что грести стало труднее.
     Будто невидимыми  лапами  вода  цеплялась  за  весла,  и  приходилось
налегать на них изо всех сил, а Вагура с трудом удерживал руль,  чтобы  не
сбиться с курса. Мы входили в полосу течения.
     Течение, словно мощная река шириной в несколько миль, устремлялось  с
востока на север вдоль берега земли, которую  мы  считали  материком.  Чем
глубже мы вторгались в его пределы, тем оно становилось  сильнее.  Вода  с
громким плеском билась о бревна плота.  Несмотря на нечеловеческие усилия,
нам не удавалось держаться выбранного курса. Течение не только сносило нас
в сторону, на запад, но раза два развернуло плот, как игрушку, вокруг оси.
     - Ничего! - крикнул я друзьям. - Не страшно, если течение снесет  нас
на несколько миль на запад! Главное - не терять  спокойствия  и  грести  к
материку, Рано или поздно мы пробьемся через это проклятое течение...
     - А плот выдержит? - спросил Вагура, глядя  на  Меня  с  тревогой.  -
Трещит!
     Плот и впрямь трещал, грозя рассыпаться, хотя для обвязки  бревен  мы
выбирали самые прочные лианы, и пока они держали неплохо.
     - Осталось мили три, самое большее - четыре! - прикинул я расстояние,
отделявшее нас от вожделенного берега.
     Друзья мои не отвечали и лишь  с  нескрываемой  тревогой  следили  за
стремительным дрейфом нашего плота на запад.
     Южная  оконечность  острова  Робинзона  осталась  уже  в  стороне,  а
западный его берег был у нас теперь на правом траверзе.
     - Прошлый раз тоже так было, - пробормотал Арнак. - А дальше еще хуже
будет...
     Увы, слова его вскоре  подтвердились.  Чуть  дальше  на  запад  берег
материка вдруг обрывался.  Линия его  круто  сворачивала  на  юг,  образуя
глубокий залив, из которого на север устремлялось другое  мощное  течение.
Сталкиваясь с нашим западным, оно вспенивалось водоворотами и мчало  затем
взбешенные массы воды дальше на север.
     Мы отчаянно налегали на  весла,  пытаясь  пробиться  на  юг.  Но  что
значили наши жалкие весла в сравнении с  бешеным  напором  океанских  масс
воды?! В этой адской круговерти наш плот выдержал экзамен на прочность, но
попытка  добраться  на  нем  до  материка,  увы,  не  удалась.  Течения  с
непреодолимой силой отбрасывали нас от цели и несли к северу.
     - Не удалось! - скрипнул я зубами, отбрасывая в сторону весло,  когда
бесплодность дальнейшей борьбы стала очевидной.  Я задыхался.  Пот  лил  с
меня ручьями.  Не легче было и моим  спутникам.  С  ненавистью  покоренных
проклинали мы враждебную стихию.
     Но медлить было некогда.  Если до сих пор мы стремились пробиться  на
юг, то теперь оказались перед лицом новой проблемы: встала  задача  -  как
вернуться на остров Робинзона? Он находился к востоку от  нас,  а  течение
неудержимо несло плот на север,  где  все  отчетливее  выступали  из  моря
берега предполагаемого острова Маргарита.  Это был, как  мы  теперь  могли
воочию убедиться, обширный остров, протянувшийся с востока на  запад  миль
на двадцать, а то и больше.
     - О-ей, плохо, плохо! - восклицали индейцы. - Там злые люди!
     Течение несло  нас  к  острову.  Мы  гребли  как  одержимые,  пытаясь
вырваться  из  цепких  объятий  стремительного  потока.  Наконец  нам  это
удалось. После получаса отчаянных усилий мы заметили, что течение ослабело
и грести стало легче.  Еще одно последнее усилие -  и  плот  закачался  на
спокойной волне. Мы издали радостный крик. До острова Робинзона оставалось
около двух миль. Море снова было ласковым и тихим.
     Неторопливо гребя, под вечер мы достигли северо-западной  оконечности
нашего  острова.  За  день  мы  обогнули  его    громадным    многомильным
полукольцом, были до предела измотаны, удручены  понесенным  поражением  и
все-таки ощутили радость, когда плот с шуршанием уткнулся в берег и мягкий
песок заскрипел под нашими ногами.
     Ночь  мы  проспали  на  месте  высадки,  а  на  утро  следующего  дня
переправили плот вдоль берега на восточную сторону острова, к устью нашего
ручья, и вернулись в свое прежнее жилище.
     Вблизи пещеры ставшие ручными и не  помышлявшие  разлетаться  попугаи
приветствовали нас радостными криками, что растрогало нас до  слез,  и  на
какой-то миг нам показалось, будто мы вернулись под родной кров.


                               МОРСКОЙ БОЙ

     - Мы совершили две ошибки, друзья, - сказал я индейцам, когда, сидя у
костра, мы обсуждали свое будущее  и  все  случившееся.  -  Совершили  две
ошибки и потому не сумели переплыть пролив.
     - Знаю! - воскликнул Вагура. - Плохой плот!
     - Ты угадал.  Нужно строить  другой  плот;  полегче,  поуже  и  лучше
управляемый.
     - Но как сделать легче? - спросил Арнак. -  Мы  и  так  брали  только
сухие бревна.
     -  А  теперь  сделаем  из  бамбука.  У  озера  Изобилия  его   вполне
достаточно. Бамбук легче бревен и достаточно прочен.
     Арнак выразил по этому поводу некоторые сомнения, и в конце концов мы
сошлись на том, что построим плот из бамбука, но борта укрепим  небольшими
сухими бревнами.
     - А вторая ошибка? - напомнил Арнак.
     - Мы слишком рано вошли в течение... В следующий раз нам надо отплыть
вдоль берега как можно Дальше на восток и только там начинать  пробиваться
через течение к материку, чтобы не попасть во встречное течение на западе.
     В этот момент хлынул проливной  дождь,  и  нам  пришлось  укрыться  в
пещере.  В последние дни ливни на остров обрушивались по нескольку  раз  в
сутки, обильные, но кратковременные, предвещавшие наступление поры дождей.
     Все последующие недели проходили в напряженной работе.  Мы охотились,
собирали плоды и коренья,  строили  новый  плот  и  расчищали  у  реки  от
кустарника и бурьяна небольшой клочок земли, решив, на  тот  случай,  если
нам опять не удастся выбраться с острова, засеять  его  кукурузой.  Теперь
нехватки в мясе у нас не было - возвращаясь как-то с западной  оконечности
острова, мы доставили на своем старом плоту десятка два крупных черепах  и
держали их живыми.
     В  один  из  дней,  пользуясь  благоприятной  погодой,  мы   засевали
кукурузой свое поле, как  вдруг  все  трое,  словно  по  команде,  бросили
работу.  Откуда-то издали  доносились  странные  громоподобные  звуки.  Мы
обратились в слух.  В ту пору  над  островом  нередко  громыхали  грозовые
раскаты, но доносившиеся сейчас звуки не были  обычным  громом.  В  чистом
небе ярко светило солнце, и тем не менее непрерывный гул сотрясал воздух.
     - Это не гроза! - воскликнул Арнак.
     - С моря идет! - поддержал его Вагура.
     Бросив лопаты, мы помчались к холму, и, когда, взобравшись по  склону
выше крон деревьев, взглянули на море, взорам нашим открылась  потрясающая
картина: не далее мили от острова два корабля, отстоя  друг  от  друга  на
четверть мили, вели ожесточенную орудийную перестрелку.  Ясно  видны  были
разрывы пушечных ядер, с плеском падавших в воду поблизости  от  кораблей.
Клубы порохового дыма окутывали оба корабля.
     С затаенным дыханием следили мы за боем. По оснастке я определил, что
это двухмачтовые бригантины, каждая со множеством пушек.
     Канонада была адская.
     Корабли  постоянно  меняли  свое  положение,  стремясь,  как   видно,
повернуться к противнику так,  чтобы  обрушить  на  него  всю  мощь  своих
орудий.  Многие ядра попадали в  борта  и  в  такелаж,  разрывая  ванты  и
парусную оснастку, но, несмотря на эти повреждения, не  особенно,  видимо,
опасные, бой продолжался с неослабевающей силой.
     - Кто это, Ян? - тревожно допытывались мои друзья. - Пираты?
     На грот-мачте бригантины, находившейся ближе  к  острову,  развевался
флаг, и, хотя клубы дыма ограничивали видимость, мне удалось  рассмотреть,
что это флаг испанский. На другом, чуть дальше отстоявшем корабле я ничего
не мог рассмотреть, и, похоже, флага там вообще не было.
     - Готов поклясться, что тот второй - пират! - произнес я. -  А  этот,
что ближе, - испанец.
     Непрестанно маневрируя, корабли постепенно смещались к северу в район
пяти небольших скал, торчавших из воды примерно  в  полумиле  от  острова.
Теперь они оказались ближе к нам, и сверху, как на ладони, были видны  все
перипетии сражения.
     Бой был жестокий.  Пиратский корабль, как я  его  окрестил,  пытался,
судя по всему,  подойти  к  борту  противника,  взять  его  на  абордаж  и
захватить в рукопашном  бою,  но  испанец  держался  настороже  и  искусно
уклонялся от сближения.  Стоило ему, однако, чуть отступить, как противник
еще  быстрее  бросался  вперед.  Был  момент,  когда  испанец,   казалось,
одерживал верх, сбив у пирата метким залпом фок-мачту  и  сразу  ограничив
его маневренность.  Но спустя несколько минут на палубе  испанца  раздался
страшный взрыв - взлетел на воздух пороховой  погреб,  -  я  весь  корабль
объяло пламенем. Это и решило исход боя в пользу пирата. Орудия смолкли.
     Испанцы с пылающей бригантины, спасаясь,  прыгали  в  воду.  С  борта
спустили две шлюпки.  Матросы, лихорадочно  гребя,  спешили  удалиться  от
места пожара, направляясь к нашему острову.
     Арнак судорожно сжал мою руку и, указывая на шлюпки, прошептал:
     - Горе нам. Это плохие люди!
     - Бежим отсюда! -  вскочил  и  Вагура,  готовый  мчаться  куда  глаза
глядят.
     - Спокойно, друзья, спокойно! - удержал я их. - Пока ничего страшного
нам не грозит.
     - Тебе - нет! - буркнул Арнак, хмуря лоб. - А нам - да!
     В сердцах я прикрикнул:
     - Не болтай глупостей! Между мной и вами  нет  разницы!  У  нас  одна
судьба! Что бы ни случилось, я вас не брошу  и  не  дам  в  обиду.  Вместе
живем, вместе будем и защищаться. Ваши враги - мои враги!
     В  глазах  Арнака  что-то  мелькнуло,  нечто   похожее    на    искру
благодарности, и он спросил:
     - А эти в лодках тебе враги?
     - Враги! - ответил я.
     Мы не спускали глаз с двух лодок, приближавшихся к берегу. В них было
около трех десятков матросов.  Они лихорадочно работали веслами, поминутно
оглядываясь назад, и так  спешили,  что  натянули  даже  какое-то  подобие
парусов.
     Не прошло и получаса, как лодки пристали  к  острову  в  полумиле  от
нашего холма.
     Матросы высадились, поставив одну,  большую  по  размерам,  лодку  на
якорь шагах в двадцати от берега. Мы опасались, что пришельцы отправятся в
глубь острова, но они расположились лагерем у самой воды и  с  напряженным
вниманием стали следить за происходящим на море.
     А там по-прежнему пылал их корабль.  Бригантина победителей подошла к
нему на расстояние  мушкетного  выстрела  и  спустила  с  борта  шлюпку  с
вооруженными  людьми.  При  виде  этого  высадившиеся  на  остров   крайне
обеспокоились,  предположив,  вероятно,  что  это  погоня  за  ними.   Они
заметались по берегу, выбирая подходящие для обороны позиции  и  готовя  к
бою оружие.  Мы заметили, что почти у каждого второго матроса был  мушкет.
Однако  страхи  их  оказались  напрасными.  Шлюпка  с  пиратского  корабля
осталась возле горящей бригантины, обходя ее вокруг. Убедившись, что пламя
не даст возможности подняться на палубу, лодка вернулась на свой  корабль,
который тут же распустил все уцелевшие паруса и стал удаляться в восточном
направлении. К вечеру он скрылся из виду за горизонтом.
     Итак, на нас  свалилось  новое  несчастье,  новая  грозная  опасность
нависла над нами.
     Важнее всего сейчас было разведать, что  это  за  люди  и  каковы  их
намерения.  Скрываясь в зарослях, мы подобрались к их лагерю шагов на  сто
пятьдесят и затаились в густом кустарнике.  Отсюда все было видно  как  на
ладони. На всякий случай мы прихватили с собой луки и отравленные стрелы.
     Пришельцев мы насчитали двадцать три.  По одежде я  сразу  определил,
что это не англичане и не голландцы.  Отплытие пиратского судна  несколько
их успокоило, но теперь они что-то оживленно обсуждали и  даже,  казалось,
ссорились.  Одни  кричали,  указывая  на  север,  где  вырисовывались   на
горизонте вершины  предполагаемого  острова  Маргарита,  другие  махали  в
противоположном направлении, в сторону материка. Нетрудно было догадаться,
о чем идет  у  них  спор,  и  нас  несказанно  обрадовало,  что  пришельцы
собираются покинуть остров.
     Чуть в стороне от группы спорящих в козлах стояло их оружие. Там было
десятка два ружей разного калибра и в том числе несколько крупнокалиберных
мушкетов.  Жадным взглядом пожирал я это богатство, о  котором  целый  год
бесплодно мечтал, и помимо воли стал размышлять, как бы им завладеть.
     Вопреки моему утверждению, что я считаю пришельцев своими врагами,  в
каких-то тайниках моего сознания бродила безумная мысль подойти  к  ним  и
поговорить.  Давно оторванный от людей своего мира, я, как пустыня  влаги,
жаждал общения с ними.  Меня ужасно занимало, как они  отнесутся  ко  мне.
Будь это англичане,  я  бы  ни  минуты  не  сомневался.  Но  это  были  не
англичане.  Их крики, доносившиеся до нашего убежища,  рассеяли  последние
сомнения: это были испанцы.  Люди, которых как огня  следовало  бояться  и
моим товарищам-индейцам, и мне самому.
     Завороженный притягательным видом  ружей,  я  внимательно  следил  за
поведением испанцев и не заметил, что Арнак тихонько толкает меня в бок.
     - Ян, - шепнул он наконец, - посмотри туда, на воду!
     - На воду?
     - Не видишь?
     - Вижу две лодки.
     - Правильно, две лодки!
     Он произнес это таким возбужденным голосом, что я сразу понял ход его
мыслей. "Толковый парень этот Арнак, ничего не скажешь!"  Пока  я  пожирал
взором соблазнительное оружие, он обдумывал дело куда  более  важное:  как
выбраться с острова.  У берега были  две  оснащенные  парусами  лодки,  из
которых меньшая словно специально была создана для наших целей.  Но как ею
завладеть? Наполовину вытащенная из воды на песок, она лежала у самых  ног
сидевших на берегу  людей.  Вторая,  большая,  шлюпка  качалась  на  якоре
саженях в двадцати от берега.
     - Лодка бы пригодилась!  -  проговорил  я  скорее  самому  себе,  чем
товарищам. - Но к ней не подобраться.
     День клонился к вечеру. На северо-востоке из-за горизонта над океаном
вырастала черная  грозовая  туча.  Пора  дождей  ежедневно  одаривала  нас
обильными ливнями.
     Как только испанцы  заметили  приближение  грозы,  они  очень  быстро
достали из лодки топоры, тесаки и  побежали  в  заросли.  Мы  едва  успели
скрыться.  Раздались удары топоров. Вскоре на  берегу  лежала  целая  гора
жердей и веток, из которых пришельцы соорудили три просторных шалаша. Едва
они закончили работу, как первые крупные капли  забарабанили  по  песку  и
листьям.  Испанцы мигом  перетащили  в  укрытие  оружие,  всякий  скарб  и
укрылись сами.
     Наступил вечер. Буря разыгралась вовсю. Море ревело, выл ветер. Лодки
остались без присмотра;  испанцы  не  выставили  никакой  стражи,  будучи,
очевидно, уверенными, что остров необитаем.  Шалаши стояли не далее чем  в
двадцати шагах от  берега,  но  нам  благоприятствовал  ливень.  В  быстро
сгущавшемся мраке невозможно  было  даже  на  таком  небольшом  расстоянии
рассмотреть, что делается возле лодок.
     Мы ждали  только  наступления  полной  темноты  в  надежде,  что  все
обойдется  как  нельзя  лучше.    При    этих    обстоятельствах,    когда
неосмотрительность испанцев играла нам на руку, похитить меньшую лодку  не
составляло особого труда.
     Дождь был холодным, и  мы  основательно  продрогли.  Медленно  ползли
минуты.  В терпеливом ожидании мы обдумывали, как поступить  потом,  после
похищения лодки.
     - Испанцы, - обратился я к товарищам, - не поймут,  кто  увел  у  них
шлюпку. Буря сотрет все следы. Подумают, что унесло волнами. А что дальше?
Вдруг завтра они начнут искать ее по всему берегу?
     - Давайте сразу уйдем в море! - предложил Вагура. - Убежим с острова!
     - Не болтай ерунды! - осадил его Арнак. - За  полночи  мы  далеко  не
убежим, а при свете испанцы сразу вас заметят. Да и погода видишь какая?
     - Что же делать?
     - Сразу выйти в открытое море нам не удастся, - мягко прервал я спор.
- Надо сначала научиться обращаться с парусами и веслами. Значит, придется
лодку спрятать...
     - Но куда?
     - Давайте переведем ее на другой конец острова, - предложил Арнак,  -
там испанцы искать ее не станут.
     - Зачем так далеко? Я думаю, можно перетащить  ее  вверх  по  течению
нашего ручья и там спрятать в зарослях.
     - Правильно! Это лучше всего! - обрадовались индейцы. - Затащим ее  в
ручей!
     - Мне казалось, что испанцы стремятся  поскорее  выбраться  с  нашего
острова. А если у них не окажется второй лодки, уплывут ли они тогда?
     - Уплывут, Ян, уплывут! Поместятся все в большой лодке!
     Я в этом был не особенно уверен. Вопрос: уплывут или не уплывут - был
для нас едва ли не вопросом жизни и  смерти.  Если  испанцы  останутся  на
острове,  они  рано  или  поздно  нас  обнаружат.    Этому    надо    было
воспрепятствовать любой ценой.
     - Единственный выход, - заявил я, - переждать  в  укрытии  завтрашний
день, а с наступлением ночи сразу же покинуть остров.
     Тем временем погода стала меняться неблагоприятным для  нас  образом.
Бури на нашем острове, как я уже упоминал,  носили  характер  сильных,  но
непродолжительных шквалов.  Так и на этот раз - гроза быстро прошла,  небо
стало очищаться, меж тучами заблестели звезды.  После шторма ветер вздымал
еще высокие волны, и грохот стоял сильный, но видимость и на  земле  и  на
море стала лучше, чем была прежде, в начале ночи.
     Мы приступили к осуществлению своего плана. В операции вместе со мной
принимал участие только Арнак; Вагура должен был ждать на берегу.  Сбросив
с себя одежду, в нескольких шагах от шалашей мы вошли в воду, погрузившись
по самую шею, и направились вдоль берега, где  по  дну,  а  где  и  вплавь
преодолевая глубокие места. Я прихватил с собой охотничий нож и почти весь
путь держал его в зубах.
     Небо все больше очищалось от туч, и, хотя луны но  было,  яркий  свет
звезд  позволял  нам  ориентироваться.  Когда  впереди  замаячили  контуры
шлюпок, мы удвоили осторожность.
     Сначала подобрались к большой  лодке,  стоявшей  на  якоре  вдали  от
берега.  В ней никого не было, на дне после шторма набралось много воды. В
носовой части возвышалась  груда  свернутых  парусов.  Перебравшись  через
борт, мы торопливо обшарили всю лодку в поисках чего-нибудь полезного.
     - А под парусом? - шепнул я Арнаку. - Пошарь-ка там!
     Минуту спустя я услышал радостный возглас.
     - О-ей! - ликовал  мой  юный  друг,  радостно  размахивая  в  воздухе
найденным топором.
     - Отлично! Забирай его с собой! - прошептал я. - Сгодится.
     Ничего более  не  обнаружив,  мы  осторожно  соскользнули  в  воду  и
повернули к берегу.  На мелководье нам пришлось встать  на  четвереньки  и
дальше ползком добираться до лодки, лежавшей на берегу.
     Издали она казалась нам не особенно большой  и  тяжелой,  но  теперь,
когда надо было стащить ее с песка на воду, пришлось  немало  потрудиться.
Наконец нам удалось ее сдвинуть.
     - Посмотри, есть ли в ней весла и парус! - шепнул я Арнаку.
     - Есть, - ответил тот, продолжая толкать лодку.
     Мы были  так  поглощены  своим  занятием,  что  совершенно  забыли  о
приближающемся рассвете.  И тут я вдруг услышал характерный  скрип  песка.
Повернув голову, я  с  ужасом  увидел  приближающегося  к  нам  от  шалаша
человека. Заметив лодку не на своем месте, испанец на мгновение застыл как
вкопанный.
     - Каррамба! - закричал он  во  все  горло  и  еще  крикнул  несколько
испанских слов, а затем одним прыжком, как ягуар, бросился в  воду,  чтобы
удержать уплывающую лодку.  Нас, вероятно, он до сих пор не заметил и  лез
вперед как очумелый.  Арнак, изловчившись, хватил его топором  по  голове.
Испанец охнул и без чувств рухнул в воду.  Однако поднятый им  перед  этим
крик разбудил людей в шалашах. Они выскочили и мчались теперь к нам.
     Не оставалось ничего другого, как бросить лодку и спасаться бегством.
Мы  нырнули  и  незаметно  быстро  отплыли  от  лодки.  Сзади    слышались
возбужденные  голоса  испанцев.  Отплыв  на  безопасное  расстояние,    мы
остановились, чтобы посмотреть, что  делается  в  лагере  противника.  Там
разожгли на берегу костер, вытащили на песок лодку, приводили  в  сознание
лежавшего без  чувств  испанца.  Складывалось  впечатление,  что  о  нашем
существовании там не догадываются.
     - Прощай, лодочка! - скрипнул я зубами.
     Меня разбирала злость: мало того, что не удалось похитить лодку,  так
еще вдобавок ко всему я уронил в воду свой охотничий  нож,  служивший  мне
верой и правдой.
     Вагуру мы нашли в условленном  месте,  шагах  в  трехстах  от  лагеря
испанцев.  Вместе с ним мы снова  подкрались  к  шалашам  и,  укрывшись  в
кустах, стали наблюдать за испанцами.
     Оглушенный Арнаком испанец к этому времени  пришел  в  себя,  и,  как
видно, рассказывал своим  товарищам  ужасающие  подробности  нападения  на
него, поскольку в лагере поднялось заметное возбуждение. На большую шлюпку
тотчас же выслали двух вооруженных  караульных,  а  меньшую  оттащили  еще
дальше от воды.  Опасаясь, видимо, нападения, остаток ночи никто в  лагере
не спал.
     - Пронюхали, собаки! - проговорил Арнак. - Как бы утром они не  стали
нас искать.
     - Побоятся - они же не знают, сколько нас тут.
     - И думаешь, оставят нас в покое?
     - Конечно.
     Все произошло даже лучше,  чем  я  предполагал.  Перед  рассветом  мы
заметили в лагере оживленную беготню и испытали немалую  радость:  испанцы
готовились к отплытию.  Они лихорадочно носились по берегу и спешили  так,
словно сам Люцифер наступал им на пятки.
     Первые лучи восходящего солнца осветили два  развернутых  паруса  уже
далеко на горизонте.  Они двигались курсом на север,  в  сторону  острова,
который  мы  считали  Маргаритой.  С  облегчением  вздохнув,  мы  тут   же
отправились к месту, где недавно лежала на песке лодка, в надежде отыскать
мой нож. Нам повезло: Вагура нашел его на мелководье, и я так обрадовался,
что обнял и крепко расцеловал парнишку.
     Но было бы ошибкой считать, что на этом наши приключения  окончились.
Оказалось, что вчерашний ливень погасил пожар на испанской  бригантине,  а
буря выбросила ее остов на одну  из  пяти  скал,  близ  которых  произошло
морское сражение.  Нос корабля,  сгоревший  дотла,  развалился,  а  корма,
казалось, уцелела, хотя из глубины ее все еще валил дым.
     В то утро мы занимались обычными делами.  Около полудня меня  осенила
мысль.  Поразительно, как она не пришла мне в  голову  раньше.  Остов!  На
останках бригантины, конечно же, немало  крайне  нужных  нам  вещей,  быть
может, даже доски, молотки и гвозди, с  помощью  которых  можно  соорудить
неплохую лодку.  До остова, торчавшего в полумиле от берега, нетрудно было
добраться на нашем плоту.
     Сразу же после обеда мы все вместе отправились в путь.  С собой взяли
топор, нож и несколько пустых корзин.  Море  было  довольно  спокойным,  и
переправа не представляла трудностей.
     Из глубины корпуса через все щели  валил  еще  дым,  однако  кормовые
надстройки, высоко торчавшие над водой, казались не слишком пострадавшими.
     Мы подплыли к самой палубе.  Куда ни  глянь,  всюду  печальные  следы
опустошения.  Однако  огонь  уничтожил  не  все.  Некоторые  балки  только
обуглились. Паруса, правда, сгорели дотла, но мачты частично уцелели. Да и
такелаж был уничтожен не полностью.
     - Смотри, Ян, сколько здесь всяких канатов! - радовались юноши.
     Я не представлял пока себе  ясно,  чем  нам  удастся  поживиться,  но
добыча обещала быть богатой.
     Привязав плот к мачте, мы вскарабкались на круто накренившуюся палубу
и, цепляясь за разные поручни и канаты, добрались до кормы.  Огонь  как-то
пощадил заднюю часть судна, быть может, потому, что  путь  ему  преградили
кормовые надстройки из дуба.  В них  находились  каюты,  куда  можно  было
заглянуть  через  иллюминаторы.  Но  чтобы  проникнуть  внутрь,   пришлось
разбивать двери топором. Усилия наши окупились. Здесь, судя по всему, жили
офицеры бригантины, и, спасаясь, они почти ничего с собой  не  взяли.  Все
это валялось теперь в хаотическом беспорядке и  казалось  мне  после  года
дикой жизни на острове таким богатством, что я не знал, на  чем  в  первую
очередь остановить свой пораженный взор.
     Мы радовались и смеялись как дети.  Индейцы напяливали на себя всякие
одеяния, будто на маскараде, я же надел какой-то парадный  мундир,  богато
расшитый золотыми  галунами,  а  на  голову  возложил  великолепную  шляпу
испанского гранда.
     - Ты настоящий капитан на параде! - восклицали индейцы, глядя на меня
с восхищением и оттенком страха.  Им столько довелось претерпеть от людей,
носивших такие мундиры, что теперь один вид этой одежды  пробуждал  в  них
чувство тревоги.
     - Ну хватит дурачиться! - утихомиривал их я. - Раздевайтесь!
     - Одежду не возьмем? - в их голосах звучало разочарование.
     - Нет. Нам нужны вещи более полезные.
     А более  полезным  было  оружие  и  инструменты.  Я  нашел  пистолет,
заброшенный в угол, но он оказался неисправным - у  него  не  было  курка.
Наше внимание привлек мешочек, спрятанный под  койкой.  Когда  я  заглянул
внутрь, мне стало жарко от охватившего меня волнения: в  мешочке  оказался
порох! Несколько фунтов пороха.  Пистолет, спрятанный  у  меня  в  пещере,
послужит теперь не только для разжигания огня! Нашли мы  и  большой  запас
пуль.  Давно уже не испытывал я такой радости, как в этот  момент.  Словно
тяжелый камень свалился с моей души.  Я  знал  подлинную  цену  настоящему
огнестрельному оружию - недаром же я был охотником.
     И вот новая радость.
     Продолжая рыться в каюте, которая, несомненно, принадлежала капитану,
я наткнулся на подзорную  трубу.  Длиной  в  полтора  фута,  она  обладала
многократным увеличением, и, когда я,  наведя  резкость,  направил  ее  на
остров, листья далеких кокосовых пальм стали видны так  отчетливо,  словно
были на расстоянии полета стрелы. Мои друзья, дотоле никогда не смотревшие
в подзорную трубу, буквально онемели и готовы  были  верить  в  колдовские
чары.  Я от души над ними посмеялся, осторожно уложил  трубу  в  футляр  и
отдал Вагуре, велев беречь ее как зеницу ока.
     В капитанской каюте ничего интересного  мы  больше  не  нашли.  Зато,
вскрыв остальные - а их было четыре, - мы обнаружили в последней настоящий
арсенал.  Там лежало десятка два ружей самого разного калибра, от  изящных
нарезных до тяжелых мушкетов, несколько  бочонков  с  порохом  и  мешки  с
пулями.
     У меня задрожали руки.
     - Зачем было им столько оружия? - удивился Арнак.
     - Думаю, - высказал я предположение, - что и они тоже были пиратами.
     Указав на оружие, я сказал:
     - Все это - на плот!
     Арнак удивленно вытаращил на меня глаза.
     - Все? - спросил он. - Ведь нас только трое!
     - Все! - решительно махнул я рукой. - Все до единого ружья.
     - Зачем нам столько? Зря будем таскать! Все равно с острова мы все не
сможем увезти!
     - Неважно! - настаивал я. - Если  брать  оружие,  его  надо  брать...
Понесли!
     Должен признаться, оружие было моей слабостью, но что поделаешь, я не
был намерен уступать.
     Арнак согласился, но выдвинул свое условие:
     - Хорошо, Ян, пусть будет по-твоему! Но тогда разреши  нам  взять  на
остров всю одежду!
     - Всю? И этот мундир с золотыми галунами?
     - Да. И мундир, и шляпу.
     Я махнул рукой: ладно, плот у нас вместительный.
     Погрузка трофеев заняла немного времени. Я осмотрел палубу, отыскивая
доски,  пригодные  для  постройки  лодки,  но  подходящего   строительного
материала не оказалось. Зато мы вытащили из кают несколько скамеек, столов
у стульев и, бросив их в воду, привязали канатом К плоту, чтобы тащить  за
собой.
     На корабле мы пробыли около  трех  часов.  К  концу  дым,  шедший  из
трюмов, усилился.  Он душил нас, глаза слезились. Некоторые участки палубы
раскалились от разгоравшегося внизу огня.
     Мне хотелось отыскать еще какие-нибудь инструменты, но, кроме топора,
ничего  не  нашлось.  Тогда,  отчалив  от  корабля,  мы  направили    свой
нагруженный  плот  в  сторону  острова.  Погода  стояла  прекрасная.    По
спокойному морю мы благополучно добрались до берега.
     Ночью красное зарево осветило небо над пятью скалами.  Огонь вырвался
на палубу и пожирал остатки бригантины.


                        ВЫСАДКА ТАИНСТВЕННЫХ ЛЮДЕЙ

     Мы продолжили работу там, где ее прервали, встревоженные  отголосками
морского сражения, - на  кукурузном  поле.  Оставшимся  у  нас  зерном  мы
старательно засеяли плодородный участок земли у ручья, хотя в душе  каждый
из нас надеялся, что  нам  удастся  покинуть  остров  раньше,  чем  урожай
созреет.
     Из скамеек и столов, захваченных с бригантины в надежде сколотить  из
них лодку, ничего не вышло. Нам не хватало необходимых инструментов: пилы,
рубанка, молотка, гвоздей,  кроме  того,  строительный  материал  оказался
неподходящим - слишком твердым, и  пришлось  вернуться  к  первоначальному
варианту - к плоту.  Мы несколько раз его переделывали и, выходя  в  море,
проверяли его пригодность. В этой работе у нас был уже некоторый опыт.
     Не забывали мы упражняться и в стрельбе.  Важно было  научить  юношей
отлично стрелять.  За время своей неволи они немало  нанюхались  пороха  и
привыкли к грохоту пушек, но никогда не держали в руках оружия.  Теперь  я
быстро научил их заряжать, целиться, стрелять и чистить  оружие.  Стреляли
мы обычно по мишени из двух установленных одна за другой досок от  столов.
Таким образом, мы сохраняли пули, которые после стрельбы  выковыривали  из
дерева.
     После проверки всех ружей два пришлось выбросить как негодные,  а  из
остальных одиннадцати я отобрал три лучших: два легких ружья для юношей  и
мушкет для себя.
     Юным моим друзьям так понравилось стрелять по мишени, что они, дай им
волю, только тем  бы  и  занимались,  но  я  вскоре  положил  конец  этому
развлечению.  Как только индейцы добились того, что без промаха попадали в
цель с расстояния в сто шагов, я счел  учебу  законченной,  не  желая  зря
расходовать порох.  Из заячьих шкурок мы смастерили себе по два мешочка на
дорогу - один для пороха, другой для пуль.
     Собственно, ничто больше не мешало нашему выходу в море.  Период бурь
миновал, погода установилась, наступили жаркие дни,  а  готовый  уже  плот
ждал у выхода из ручья. Но нам жалко было расставаться с кукурузным полем.
Урожай и на этот раз  обещал  быть  отменным.  Еще  три-четыре  недели,  и
початки полностью дозреют.  Мы решили ждать и покинуть остров только после
сбора урожая.  Как и в прошлом году, поле пришлось охранять. При  этом  не
одна прожорливая птица пала жертвой наших стрел.  Я стрелял теперь из лука
ничуть не хуже Арнака и Вагуры.
     Невероятные и потрясающие события, на много дней нарушившие покой  на
острове Робинзона, нежданно обрушились на нас в один  из  солнечных  дней,
когда ни одна туча не омрачала голубого неба, а свежий ветерок с моря  был
полон неги. В тот день утром Вагура отправился в рощу Попугаев посмотреть,
не вывелись ли молодые птенцы.  Спустя три часа он,  задыхаясь,  примчался
обратно с выражением ужаса в глазах.
     - Люди...  Люди... - заикался он, с трудом переводя  дыхание,  и  как
безумный тыкал пальцем куда-то назад, откуда только что прибежал.
     - Что "люди"? Какие люди?
     - Много людей... Много... Много...
     - На море?
     - Нет!.. Высадились!
     - Далеко отсюда?
     Вагура ловил ртом воздух, губы у него дрожали как в лихорадке, и лишь
спустя минуту он смог ответить:
     - Около леса, где попугаи...
     - Сколько их?
     - Не знаю. Много... Целая туча!
     - Они гнались за тобой?
     - Нет.
     - А заметили тебя?
     - Нет.
     - Это хорошо. А кто они? Испанцы?
     - Да, испанцы!
     - Как ты определил, что это испанцы?
     Вагура не смог на это ответить,  но  продолжал  утверждать,  что  это
испанцы.
     Внезапно в голову мне пришла мысль, что  это,  возможно,  карательный
отряд испанцев с острова  Маргарита,  посланный  против  нас.  Мы  тут  же
бросились в пещеру за оружием.  Три наших ружья были готовы к бою.  Восемь
остальных мы быстро зарядили и поставили у стены, чтобы иметь под рукой.
     Потом мы быстро вскарабкались на холм, но даже с самой  вершины  и  с
помощью  подзорной  трубы  нам  не  удалось  обнаружить  никаких    следов
пришельцев.  Роща Попугаев, находившаяся на расстоянии примерно трех миль,
скрывалась от нас за мысом, образованным здесь изогнутой линией побережья.
     До полудня было еще далеко, а  день  обещал  быть  тяжелым  и  полным
неведомых  опасностей.  Мы  решили  отправиться  навстречу  неизвестности,
прихватили с собой в путь немного провизии, тщательно проверили ружья, а я
еще сунул за пояс заряженный пистолет.  Кроме  огнестрельного  оружия,  мы
взяли и несколько луков: может случиться, что надо будет стрелять,  но  не
выдавая своего присутствия.
     Поначалу я решил оставить Вагуру у пещеры на  случай  обороны  ее  от
внезапного нападения, но парню это  пришлось  не  по  душе,  и  он  совсем
приуныл.
     - Ты что? Не хочешь оставаться? - удивился я.
     - Лучше я пойду с вамп!
     - Боишься остаться один? - спросил я раздраженно.
     Мой тон его задел.
     - Я не трус, Ян, - воскликнул он горячо. - Я не трус.
     Я устыдился, что так неосмотрительно задел его честолюбие.  Да и  что
удалось бы ему сделать одному против целой оравы врагов, а вместе  с  нами
он мог бы оказаться полезным.
     - Хорошо, Вагура! Пойдешь с нами!
     Оставшееся оружие мы на всякий случай спрятали так надежно,  что  его
не нашел бы и сам черт.
     Поскольку мы отправились на разведку  и  не  собирались  ни  на  кого
нападать, а лишь в худшем случае обороняться, если нападут на нас, тяжелый
мушкет был мне ни к чему.  Вместо него я взял легкое ружье. Заменили мы  и
заряды.  Пули вынули, а в ружья набили свинцовую картечь, чтобы  в  случае
нападения поражать сразу нескольких противников.
     Молча покидали мы пещеру.  Каждый с самого начала был настороже.  Шли
по  опушке  зарослей  гуськом  -  первым  я,  замыкающим  Вагура.    Часто
останавливались, вслушивались в звуки, но, кроме шума  морского  прибоя  и
голосов лесных птиц, ничего до нас не доносилось.
     Обойдя мыс, мы увидели незваных гостей на расстоянии мили. Я приложил
к глазу подзорную трубу.  Некоторые из  пришельцев  лежали  на  прибрежном
песке в тени кокосовых  пальм  и  спали,  словно  их  свалила  смертельная
усталость.  Другие бродили вокруг в поисках, видимо, чего-либо съедобного,
а двое-трое забрались на пальмы и рвали  орехи.  Всего  я  насчитал  около
тридцати человек, но могло оказаться, что значительно больше их скрывается
в чаще.  Поразило меня, что на море не видно  было  никакого  корабля,  на
котором они сюда приплыли, и только три лодки лежали на берегу.
     Я передал подзорную трубу Арнаку, пожав плечами.
     - Ослеп я, что ли? Присмотрись-ка получше! Как они сюда попали?
     Индеец внимательно всматривался в даль.  На его  лице  было  написано
удивление, когда он отвел трубу от глаз.
     - Корабля не видно! - произнес Арнак.  -  Может,  он  высадил  их  на
остров и уплыл?
     - Сомневаюсь! Тогда бы у них было не три лодки,  а  в  лучшем  случае
одна...
     - Ты считаешь, что они приплыли на этих трех лодках издалека?
     - Трудно сказать! Лодки небольшие, а людей много.
     - О-ей, даже парусов нет! На одних веслах плыли. Откуда - вот вопрос?
     - Полагаю, с острова Маргарита...
     - Значит, это испанцы?!
     Все это казалось нам странным  и  загадочным.  Кому  могло  прийти  в
голову пускаться в открытое море с таким  скудным  снаряжением,  на  таких
утлых лодках,  к  тому  же  явно  перегруженных  людьми?  Погода,  правда,
благоприятствовала гребцам, но, случись, что спокойное дотоле море  слегка
бы вдруг разыгралось, и катастрофы не миновать. Странное легкомыслие!
     - А может быть, это индейцы? - вмешался Вагура.
     Мы еще раз рассмотрели пришельцев в  подзорную  трубу.  Нет,  они  не
походили на индейцев.  Правда, с такого расстояния мы не могли  разглядеть
их лиц, но на них были - по крайней мере, на некоторых - рубашки или брюки
- явное свидетельство того, что это не индейцы: туземцы в  этих  краях  не
носили такой одежды. Да и лодки были явно европейского происхождения.
     - Ты заметил у них ружья или какое-нибудь другое оружие? - спросил  я
у Арнака.
     - Пока ничего не заметил, - ответил тот.
     - Может, у них вообще нет оружия?
     - Похоже на то, Ян...
     Вдруг Арнак, пристально смотревший в подзорную трубу,  издал  возглас
удивления. Быстро передавая мне трубу, он прошептал:
     - Посмотри сам!
     Я взглянул.  Один из спавших под пальмами встал.  Это  была  женщина.
Рядом с ней появилась совсем маленькая фигурка:  ребенок.  Новая  загадка!
Что все это значит?!
     Как бы там ни было, следовало добраться до сути и  установить,  зачем
они сюда пожаловали.
     Не забывая об  осторожности,  мы  двинулись  вперед,  как  и  прежде,
держась края зарослей.  Шагах в пятистах  от  бивака  пришельцев  сплошной
стеной поднимались громадные  кактусы,  давая  нам  отличное  укрытие.  Мы
притаились.
     Отсюда открывался прекрасный вид на ручей, впадавший здесь в море, на
высокоствольный лес, на рощу Попугаев, зеленевшую чуть дальше от берега, и
на лагерь пришельцев, расположившихся тут же  за  ручьем,  на  другом  его
берегу.
     Внимательно наблюдая теперь в подзорную трубу за всем происходящим  в
лагере, я не упускал из виду ни одной мелочи и тотчас  же  делился  своими
наблюдениями с друзьями.
     - Среди спящих есть женщины и дети...
     - Много? - спросил Арнак.
     - Немного. Три или четыре - и столько же детей...
     - А оружия много?
     - Не вижу вообще...  О, есть! У одного длинный нож, он сейчас срезает
им ветки... Второй ему помогает, у него тоже нож...
     - Может, они оружие спрятали?
     - Зачем и от кого им прятать оружие на необитаемом острове? Оружие  в
таких случаях обычно держат под рукой.
     Продолжая разглядывать  пришельцев  в  подзорную  трубу,  я  внезапно
подскочил от удивления.
     - Постойте! Невероятно! Что за странное сборище?! Среди  них  нет  ни
одного испанца! Ни одного белого!
     - Как это?
     - Нет, и все! Там одни индейцы и... негры!
     - Негры?!
     - Ну да, негры!
     Я передал трубу Арнаку. Он подтвердил мое открытие.
     - Что заставило их забраться сюда? - задумались мы.
     - Во всяком случае, они приплыли из мест, где живут белые,  -  заявил
я.
     - Почему ты так думаешь?
     - Посмотри, на них жалкие лохмотья, какие носят обычно невольники  на
плантациях, а кроме того, тут еще и негры! А ведь негры в  этих  краях  не
живут.
     - Правда.
     Присутствие среди пришельцев индейцев вызвало у моих товарищей вполне
понятное  волнение.  Эти  индейцы  могли  оказаться  друзьями,  по   могли
принадлежать и к враждебному племени. Рознь между некоторыми племенами так
уродливо и глубоко калечила души туземцев, что порой даже жестокое рабство
не могло ни вытеснить,  ни  заглушить  у  них  чувства  вражды.  Отсюда  и
беспокойство моих друзей.
     Внимательнее рассмотрев бивак,  я  пришел  к  выводу,  что  эти  люди
прибыли  сюда  не  со  злыми  намерениями.  Они  выглядели   до    предела
измученными, подавленными и часто обращали  беспокойные  взоры  на  север,
туда, откуда, несомненно, прибыли.  Они  словно  боялись,  что  оттуда  им
грозит какая-то опасность.
     - Они боятся погони! - высказал предположение Арнак.
     Такое же впечатление сложилось и у меня.
     Один из мужчин, статный и мускулистый, подошел к  ручью,  напился  из
пригоршни, потом снял рубашку и стал мыться.  Арнак, следивший в подзорную
трубу за его движениями, схватил вдруг за плечо Вагуру и  прижал  трубу  к
его глазу.  Оба возбужденно заговорили между  собой  по-аравакски,  чем-то
крайне взволнованные, то с чем-то  соглашаясь,  то  выражая  сомнения,  то
споря; потом снова хватались за подзорную  трубу,  словно  желая  еще  раз
убедиться.  Я уловил лишь часто повторяемое слово: Манаури. Их необычайное
оживление возбудило мое любопытство.
     - Что это за Манаури или как его там? - спросил я.
     - О-ей, Ян! - сказал Арнак. - Вон тот, что купается, очень  похож  на
Манаури.
     - А кто такой Манаури?
     - Манаури - это брат матери Вагуры и один из вождей нашего племени.
     - Значит, ваш близкий родич!
     - Мы не уверены, что это он. Мне кажется, он, а Вагура сомневается...
Мы четыре года не виделись. Можно ошибиться.
     - Это не Манаури! - тряс головой Вагура.
     - А я думаю, Манаури! Наверняка Манаури, - настаивал на своем Арнак.
     Я велел им перестать препираться и сказал:
     - Нам очень важно знать точно.  Поэтому ныряйте в кусты и подойдите к
нему еще на сто шагов,  вон  туда,  к  тем  зарослям.  Может,  оттуда  его
узнаете.
     Прихватив подзорную трубу, парни юркнули в кусты и поспешили к ручью.
Резвости им было не занимать, и все-таки они  не  успели.  Прежде  чем  им
удалось подойти достаточно близко, индеец вышел из воды, повернулся к  ним
спиной, надел рубашку и вернулся к своим.
     Когда я подошел к юношам, они все еще были взволнованы и не пришли  к
единому мнению.
     В чаще кактусов мы, чуть не касаясь друг друга  лбами  и  не  спуская
глаз с бивака, стали совещаться, что делать дальше.
     Следовало предпринять что-то решительное, ибо  пришельцы,  как  можно
было понять по их поведению, не собирались скоро покинуть остров.
     У нас давно уже вошло в обычай перед каждым важным  шагом  устраивать
общий совет. Мнение ребят стоило выслушать, коллектив у нас был сплоченный
и дружный, а кроме того, такое  уважение  к  юношам  страшно  им  льстило.
Впрочем, они вполне его заслуживали - ведь мне не раз доводилось следовать
их на редкость разумным и верным советам, особенно Арнака.
     Вот и теперь мы совместно порешили, что лучше  будет,  если  мы  сами
объявимся пришельцам, до  того,  как  они  обнаружат  наше  присутствие  и
предпримут какие-либо враждебные по отношению к  нам  шаги.  Эти  люди  не
казались нам опасными, может быть, даже они нуждались в  нашей  помощи,  а
возможно, и нам бы пригодилась их помощь, ведь у них было три лодки.
     Собираясь выйти из кустов, я положил ружье на землю, не желая  пугать
людей его видом.  Мне достаточно было и  пистолета,  сунутого  за  пояс  и
наполовину скрытого.
     - Мы тоже пойдем без ружей? - спросил Арнак.
     - Вы не пойдете вообще!
     - Как? Что ты  говоришь,  Ян?  Нет,  мы  тоже  пойдем!  -  попытались
возражать юноши.
     Я посмотрел на них с чуть иронической улыбкой, что сразу их смутило и
несколько охладило их пыл.
     - Нам нельзя раскрывать все свои карты.
     - Что значит, Ян, "раскрывать карты"?
     - Нельзя показывать все наши силы. Сначала пойду я один, и посмотрим,
как они поведут себя.  Вы - мое войско, останетесь в укрытии до  тех  пор,
пока я не подам знак. Лучше если они не будут о вас знать... Понятно? Вы -
мой скрытый резерв. Ну, я пошел!
     Чтобы не выдать укрытия Арнака и Вагуры,  я  сделал  в  чаще  крюк  в
четверть мили и только потом вышел на берег. Не спеша, будто прогуливаясь,
приближался я к биваку. Впереди росли кокосовые пальмы, скрывавшие меня от
глаз  пришельцев.  Потом  я  вышел  на  открытое  место.  С  этой  стороны
пришельцы, вероятно, никого не ждали, и я прошел изрядную часть пути, пока
они наконец меня заметили почти у самого устья ручья.
     Поднялся страшный переполох! Женщины, крича, бросились врассыпную. На
бегу они хватали детей.  Мужчины, заметив, что  я  один,  не  побежали,  а
схватились за оружие: кто за ножи, кто за тяжелые дубинки,  -  и  остались
стоять каждый на своем месте как вкопанные, пожирая меня  взглядом.  После
паники первых минут наступила зловещая тишина.
     Тем же шагом, что и прежде, я шел  вперед.  Вот  и  устье  ручья.  От
ближайших мужчин меня отделяло не более тридцати-сорока шагов.
     Я  сделал  дружеский  жест  рукой  и  громко  поприветствовал  мужчин
по-английски:
     - Welcome! - Привет!
     Они не шелохнулись.
     - Good day! - Добрый день! - крикнул я  и  приветливо,  во  весь  рот
улыбнулся.
     В ответ на мое "Добрый день!" снова глухое молчание.
     - Никто из вас не понимает по-английски? - спросил я.
     Матрос Вильям научил меня нескольким испанским словам.  Я перебрал их
в памяти и крикнул:
     - Buenos dias! - Добрый день!
     С той стороны тишина, ни гугу.  По выражению лиц трудно было  понять,
понимают ли они испанский язык.
     Я попробовал еще раз.
     - Amigo! - Друг! - Bueno amigo! - Добрый друг!
     При этом, ударяя в  грудь,  я  указывал  на  себя  пальцем,  дабы  не
вызывало сомнений, что "добрый друг" - это я и есть.
     Но  те  словно   превратились    в    каменные    изваяния.    Такого
недоброжелательного приема я не ожидал. Неужели их так страшно поразил вид
обросшего бродяги, что они оцепенели и лишились дара речи?
     Но я не сдавался.
     - Amigos! - Друзья! - произнес я и  широким  жестом  обвел  их  всех,
давая тем ясно понять, что всех их Считаю друзьями.
     В их толпе раздался кое-где приглушенный шепот, но тут  же  смолк,  и
снова никакого ответа.
     Я исчерпал уже свой запас и слов и шуток.  Что  же  предпринять  еще,
чтобы их расшевелить и убедить? Я догадывался, что, судя  по  бороде,  они
распознали во мне европейца и этим объяснялось их недоверие.
     Оставался еще один способ, но тоже не очень надежный.
     - Манаури! - позвал я.
     Откуда-то сбоку до меня донесся возглас  удивления.  Я  ухватился  за
него, как за последнюю соломинку.
     - Манаури! - повторил я, произнося имя как можно отчетливее.
     - Хо! - ответил рослый индеец,  выходя  из-за  пальмы.  Это  был  тот
человек, что недавно купался в ручье.
     Волна  радости  охватила  меня.  Значит,  это  земляк  моих   юношей,
родственник Вагуры.
     - Манаури? - еще раз повторил  я  вопросительно,  чтобы  окончательно
убедиться.
     - Si, si - Да, да! Манаури! - ответил индеец.
     Огромное удивление отражалось на его лице.  Я живо  представил  себе,
что творилось в  душе  этого  человека:  он  бежал  вместе  с  другими  на
необитаемый остров, и вдруг тут перед ним  вырастает  призрак  незнакомого
бородатого мужчины, европейца, которого он никогда  в  жизни  в  глаза  не
видел, и обращается к нему по имени!
     Манаури  с  застывшим  на  лице  выражением    удивления    собирался
приблизиться ко мне,  но  тут  к  нему  вдруг  подбежал  огромный  негр  и
остановил его.  Негр что-то возмущенно доказывал индейцу, грозно показывая
в мою сторону. Он явно предостерегал его.
     Манаури был высокого  роста,  но  негр  возвышался  над  ним  еще  на
полголовы.  Это был настоящий гигант: на широких плечах и  выпуклой  груди
его играли мощные узлы мышц.  Как мне удалось рассмотреть издали,  у  него
были живые пронзительные глаза, резкие движения и властная,  повелительная
манера держаться. Вероятно, это был вождь.
     Разговор между Манаури и негром носил бурный характер.  Они  спорили:
негр - резко,  Манаури  -  сдержанно.  Я  чувствовал,  что  негр  пытается
задержать индейца, а тот хочет подойти ко мне и поговорить.
     - Манаури, amigo! - кричал я во всю глотку индейцу, рассчитывая,  что
он не поддастся уговорам негра - Amigo Манаури!
     Но тут я заметил, что негр отдал какое-то  распоряжение  и  несколько
человек бросились в заросли явно с целью отрезать мне путь к  отступлению.
Поняв их намерение, я голосом, движением рук и головы выразил  протест,  а
потом бросился бежать. Преследователи отставали от меня шагов на сто.
     Я повернулся к ним и попытался дать понять, чтобы они оставили меня в
покое, но они лишь прибавили скорость.  Их было шестеро или  семеро.  Если
они наконец не опомнятся, будет скверно: прольется кровь, их кровь.
     Направляясь к группе кактусов, за которыми укрывались мои товарищи, я
еще издали стал кричать:
     - Арнак! Вагура! Выходите... С ружьями! Покажите им ружья!
     Все сейчас зависело от того, насколько правильно поймут меня друзья и
проявят  расторопность.  От  этого  зависела    жизнь    и    семи    моих
преследователей, а если прольется их кровь, то и наша жизнь!
     К  счастью,  все  обошлось  благополучно.  Юноши  правильно   оценили
происходящее.  Они выскочили  из  укрытия,  не  только  грозно  размахивая
ружьями, но и крича так пронзительно, что могли  бы  нагнать  страх  и  на
более многочисленного противника.
     Когда я подбежал к ним, Арнак бросил мне в руки приготовленное  ружье
и крикнул:
     - Они испугались! Отступили!
     Появление на сцене ружей, как и  следовало  ожидать,  выполнило  свою
задачу - преследователям расхотелось рисковать.  Они  пустились  наутек  и
скрылись в зарослях.
     Кружа и путая, насколько было возможно, следы, мы вернулись в пещеру.
Солнце уже пересекло зенит.  В этот день мы не ждали непрошеных визитеров,
плотно поужинали, а я  принялся  точить  на  камне  охотничий  нож,  решив
попытаться сбрить свою бороду и хоть как-то привести в порядок прическу.
     После долгих трудов и непередаваемых  мучений  с  помощью  ребят  мне
кое-как удалось принять человеческое обличье.
     При виде моего лица индейцы прыснули веселым смехом. Я никогда еще не
видел их столь веселыми.  Даже всегда мрачный Арнак развеселился. Они были
уверены, что вскоре независимо от злой или  доброй  воли  огромного  негра
встретятся со своим сородичем Манаури, и  это  вселяло  в  них  радость  и
располагало к шуткам.
     - Ты стал не  таким  красивым,  -  с  притворным  сожалением  заметил
Вагура, - не похож теперь на тигра!
     - Зато он больше понравится им! - подхватил Арнак.
     - Кому?
     - Ну тем женщинам! Ты что, разве их не заметил?
     Я добродушно посмеивался.  Но шутки шутками, а нам следовало спрятать
все ценнейшие вещи на тот случай, если пришельцы  появятся  здесь  в  наше
отсутствие.  Оба плота мы перевели в укрытие, где густые  ветви  смыкались
над ручьем непроницаемым шатром. Запасные ружья закопали в углу пещеры под
копной сена.  Что  можно  было,  спрятали  в  ближайших  зарослях  и  даже
привязали там несколько живых черепах, остававшихся еще в нашем хозяйстве.
     Спокойные теперь за свое имущество, мы снова отправились  в  путь,  к
биваку пришельцев. Солнце уже заходило, когда мы добрались до места.
     На этот раз в укрытии остался я с двумя  ружьями  под  рукой,  а  мои
товарищи направились в лагерь.  Для острастки они взяли с собой ружья,  но
оба неисправные, да к тому же и незаряженные: если  бы  ребят  схватили  и
отняли у них оружие, оно не сослужило бы службы против нас.
     Перед расставанием я дал моим юным друзьям последние напутствия:
     - Идите и поговорите с Манаури! Ни за  что  на  свете  не  выдавайте,
сколько нас. Даже Манаури не должен этого знать.
     - А если спросят?
     - Скажите, что я запретил вам говорить, - и конец! Не рассказывайте и
сколько у нас оружия!..  Убедите Манаури и великана негра, что я  надежный
человек, хорошо отношусь и к индейцам и к неграм и с радостью  им  помогу,
если они нуждаются в моей помощи.
     - Так и скажем, Ян! - заверил меня Арнак. - Все это чистая правда.  А
если негр надумает нас убить?
     - Это маловероятно, все-таки там Манаури. Но если он станет угрожать,
скажите, что я нахожусь поблизости  в  засаде,  и  прежде  чем  он  успеет
причинить вам зло, я всажу ему пулю в лоб. Стоит вам только крикнуть...
     - Ладно, Ян! Мы будем держаться возле костра, чтобы тебе  лучше  было
нас видно.
     - Отлично!.. Если что-нибудь случится, я буду защищать вас как самого
себя. Я уже говорил вам, что никогда не оставлю вас в беде.
     - Мы помним об этом, Ян!
     Они пошли.  Тьма густела, и я смог прокрасться вслед за ними почти до
самого берега ручья, где и залег в  кустах.  Бивак  находился  от  меня  в
нескольких десятках шагов, и я не только слышал громкую речь, но  и  видел
все там происходящее, несмотря на ночь, так как в центре лагеря горели два
костра.
     Вскоре до меня донеслись громкие  отрывистые  голоса.  Это  в  лагере
появились юноши. Я видел, как они шли к костру и как вокруг них собиралась
толпа.
     Из-за сутолоки трудно было рассмотреть, что с ними происходит:  толпа
загораживала их от меня. Я осмотрелся. В нескольких шагах от меня наклонно
росла кокосовая пальма.  Босиком я легко на нее взобрался и сверху отлично
видел весь лагерь.  Юноши стояли  у  костра,  как  мы  и  условились.  Нас
разделяло шагов восемьдесят - расстояние порядочное  для  стрельбы  ночью.
Одно ружье я взял с собой наверх, а второе положил на землю возле ствола.
     Я  видел  Манаури,  понял,  что  он  узнал  юношей  и  радостно    их
приветствовал.  Сердечно обнимали их и другие индейцы, очевидно, из их  же
племени.  Стоявшие рядом негры выражали не  меньшую  радость,  и  даже  на
голову возвышавшийся надо всеми великан приветливо встретил юных гостей. У
меня отлегло от души, и я с надеждой ожидал дальнейшего развития событий.
     Арнак предложил  окружающим  сесть,  и  те  охотно  расселись  вокруг
костра. Стоять остались только он, Вагура, Манаури и негр-великан.
     "Молодчина", -  отдал  я  должное  сообразительности  юного  индейца,
поняв, что он намеренно усадил прибывших, чтобы я  лучше  мог  видеть  все
происходящее.
     Разговор у костра, затянувшийся до глубокой ночи, был бурным  и,  как
видно, нелегким.
     Наконец там о чем-то договорились, наступило  заметное  оживление,  и
Арнак направился в мою сторону, по дороге окликая меня.
     Я отозвался. Подойдя, Арнак кратко обрисовал положение:
     - Все в порядке, Ян! Индейцы верят тебе. Негры тоже, но...
     - Что "но"?
     - Они боятся всех белых. Но мы их убедили.
     - Ты уверен?
     - Пожалуй.
     - А зачем они сюда приплыли? Что говорит Манаури?
     - На севере действительно остров Маргарита, мы не ошиблись. Там много
негров и индейцев живет в страшном рабстве.  Недавно были  волнения.  Рабы
восстали против испанцев.  Но  их  разгромили  и  теперь  жестоко  карают,
убивают, вешают.  Нашим удалось похитить три лодки и ночью тайком  уплыть.
Через два дня они добрались до нашего острова.
     - И что они собираются делать дальше?
     - Бежать на материк, а до того немного передохнуть и запастись  едой.
У них мало пищи...
     - Значит, они пробудут здесь несколько дней?
     - Ну да.
     - И не боятся погони?
     - Они бежали ночью, никто их не видел.  Пока погони нет. Им  кажется,
что все обойдется и они сумеют добраться до материка.
     - А что они знают о течении?
     - Об этом мы не говорили.
     Закинув ружье за спину, я последовал за Арнаком. Мы перебрались через
ручей и направились прямо к костру.
     - Buena noche! - Добрый вечер! - приветствовал меня Манаури.
     - Buena noche! - ответил я и, приблизившись, протянул ему руку.
     Мы обменялись крепким  рукопожатием.  Манаури  было  лет  сорок,  его
спокойное, умное лицо невольно вызывало чувство уважения.  На его улыбку я
ответил такой же открытой улыбкой.
     Вокруг костра  стояло  несколько  индейцев  и  негров.  Я  поочередно
подходил к  каждому  и  приветствовал  его  пожатием  руки.  Негр-великан,
стоявший чуть в стороне, хотел было незаметно отойти, но  я  протянул  ему
руку и произнес:
     - Buena noche, amigo!
     Все смотрели на нас, и волей-неволей ему пришлось протянуть мне  руку
в ответ.  С удивлением я отметил, что негр довольно молод,  самое  большее
лет двадцати пяти и, значит, чуть моложе меня.
     - Amigos! - обратился я к  присутствующим  и  перешел  на  английский
язык. - Я попал на остров год назад и сердечно вас  приветствую.  Я  готов
оказать вам посильную помощь в обретении полной свободы...
     Обращение сразу ко всем присутствовавшим оказалось  делом  непростым:
сначала Арнак переводил мой английский на аравакский язык, а потом Манаури
с аравакского на испанский.
     Индейцы встретили мои слова с нескрываемой  радостью,  а  Матео,  так
звали негра-великана, лишь сдержанно поблагодарил.
     -  Давайте  обсудим  план  дальнейших  действий,  -   предложил    я,
присаживаясь к костру. - В восточной части острова у нас есть жилище, и мы
приглашаем всех быть нашими гостями.  День-два отдохнете, а  затем  решим,
что делать дальше.
     Я  ожидал  проявлений  радости  и  благодарности,  И   действительно,
Манаури, прижимая руку к груди, сказал, что араваки охотно  принимают  мое
предложение.  Они знают, что я хорошо знаком с островом, и во  всем  будут
следовать  моим  советам  и  указаниям.  Зато  негр-великан  Матео    явно
колебался.  В глазах его читались сомнения и неуверенность. Затем он встал
и, сказав, что  должен  посоветоваться  со  своими  людьми,  направился  к
пальмам, где расположилась группа негров.
     У костра воцарилось  молчание.  Отсутствовал  Матео  довольно  долго.
Из-под пальм доносились возбужденные голоса.  Потом они стихли, и в  кругу
света, отбрасываемого костром,  появилась  фигура  Матео.  Теперь  он  был
спокоен и решителен.
     - Мы благодарим белого человека за гостеприимство,  но  не  можем  им
воспользоваться.  Мы разобьем свой лагерь в западной части острова. Так мы
решили.
     Я понял, что спорить бесполезно.
     - А ты, Манаури? - повернулся я к индейцу.
     - Слово аравака - твердое слово. Мы пойдем с тобой.
     Светало.  Четче обозначился горизонт. Я поднялся на ближайшую дюну  и
осмотрел океан.  Кругом, куда ни кинь взгляд, пустынный простор. Погони не
было.
     В большую лодку индейцев уместилось одиннадцать человек -  женщины  с
детьми и шесть гребцов.  Остальные вместе с нами пошли  пешком.  Матео  на
двух лодках собирался со своей группой обогнуть  остров  с  севера,  но  я
попытался ему отсоветовать: путь с  противоположной,  восточной  и  южной,
стороны был несколько короче, а  главное,  безопасней  на  случай  погони,
которая может появиться с севера, со стороны острова Маргарита.  Но  Матео
лишь упрямо качал головой и повторял, что все равно  поплывет  с  северной
стороны.
     Когда женщины садились в лодку, мне показали  жену  Матео.  Это  была
молоденькая и необычайно красивая индианка, державшая на руках  годовалого
малыша.  Матео с удивительной заботливостью, какой я никак не  мог  в  нем
предположить, взял у нее из рук ребенка и помог ей сесть в  лодку.  Взгляд
его, когда он смотрел на жену и ребенка, был полон любви и нежности.  Я не
мог надивиться.
     Манаури подошел ко мне с вопросом, не  следует  ли  уничтожить  следы
бивака.
     - Конечно, - согласился я.
     С помощью веток все мы за десять минут навели порядок.
     Когда чуть позже мы шли уже вдоль берега к пещере  и  я  взглянул  на
море, то увидел, что не только большая лодка индейцев, но и  обе  лодки  с
неграми плыли на юг. Значит, Матео прислушался все-таки к моему совету.
     "Странный человек!" - подумал я.


                         ТЕНЬ С ОСТРОВА МАРГАРИТА

     Всю предыдущую ночь мы не спали, но отдыхать было некогда. Предстояло
немало дел.  Накормить  двадцать  шесть  ртов  в  наших  условиях  -  дело
нешуточное.
     Как только мы совместными усилиями переправили тяжелую лодку вверх по
течению ручья во время прилива и надежно укрыли ее в кустах, я поспешил на
кукурузное поле, оставшееся со вчерашнего утра без надзора.  Со мной был и
Манаури, перед которым мне хотелось похвастаться нашим урожаем.
     Как и следовало ожидать, множество  попугаев  сидело  на  дозревающих
початках, и проказники с удовольствием склевывали спелые зерна.  На  земле
лакомилась стая черных птиц, похожих на кур.  Я  собрался  было  распугать
обжор, но Манаури остановил меня.
     - Устроим охоту, - шепнул он мне по-испански.
     - Верно, - согласился я.
     Не выходя из зарослей, мы повернули  обратно  и  побежали  к  пещере.
Каждый вооружился чем попало: кто схватил лук  и  стрелы,  кто  палку  или
дубинку, а кто и нож.  Охотники цепочкой  расположились  по  опушке  леса,
вокруг поля, загонщики пошли со стороны ручья.  Нам редкостно повезло.  Из
попугаев, с криком взмывших в воздух, жертвами наших стрел пали только две
птицы.  Зато кур, бежавших по земле, мы сумели добыть не  меньше  десятка.
Все это сопровождалось веселыми криками и смехом.  Такой успех мы сочли за
доброе предзнаменование.
     Женщины тут же занялись приготовлением  птицы  и  вскоре  подали  нам
роскошный завтрак.  За едой мы не тратили времени даром и  обсуждали,  как
лучше распределить между всеми предстоящую работу.  Решили так: две группы
охотников, одна под предводительством Арнака,  другая  -  Вагуры,  немедля
отправятся к озеру Изобилия, в глубь острова на север,  к  роще  Попугаев;
два рыбака, вооруженных копьями, выйдут на плоту в море на рыбную ловлю  к
скалам,  у  которых  сгорела  испанская   бригантина;    самый    старший,
пятидесятилетний индеец, останется в лагере и вместе с женщинами  займется
постройкой шалашей; лучший лучник будет сторожить кукурузное поле; индеец,
занимавшийся на острове Маргарита плотничеством, расширит  второй  плот  и
сделает к нему новые весла, а  я...  Меня  больше  всего  волновал  вопрос
безопасности и защиты от возможного нападения.  Пусть даже с Маргариты  не
будет погони, все равно высадка на Южноамериканский  материк,  захваченный
испанцами, потребует большой осмотрительности.  В запасе у нас было восемь
исправных ружей.  Бесценное это богатство следовало разумно  использовать.
Восемь ружей в надежных руках, а вместе с нашими одиннадцать - это  в  тех
условиях большая огневая сила.  Надо только суметь ее обеспечить - научить
людей стрелять. Я обратился к Арнаку:
     - Спроси у них, кто умеет обращаться с огнестрельным оружием!
     Не все сразу поняли мой вопрос.
     - Кто раньше стрелял из ружья? - более понятно поставил я вопрос.
     Назвались трое.
     - Вы умеете обращаться с оружием? Заряжать, целиться, чистить?
     - Умеем.
     - Мне нужно еще пятерых, которых я научу стрелять. Кто хочет?
     Вызвались все.  Все  горели  желанием  овладеть  этой  наукой.  Стать
обладателем ружья было мечтой индейца.  Манаури отобрал четверых, сам  был
пятым.
     Поскольку я  считал  важным,  не  теряя  времени,  взяться  за  дело,
пришлось  изменить  состав  ранее  предложенных  групп,  главным   образом
охотничьих.  Когда все разошлись, я с восемью учениками остался неподалеку
от пещеры.
     Меня поражал энтузиазм индейцев.  Зная  беспечную  леность  некоторых
северных племен, немало наслушавшись россказней о сонливых туземцах  Южной
Америки, я не переставал дивиться усердию  моих  новых  товарищей.  Передо
мной открывался какой-то совершенно новый, прежде неведомый мне человек.
     Трудно было предположить, что ужасы рабства, выпавшие  на  долю  этих
людей, могли привести к столь разительным переменам их натуры.  Рабство  у
жестокосердых  испанцев  могло  скорее  уничтожить    в    человеке    все
человеческое, превратить его в ничтожество.  Здесь  же  наблюдалось  нечто
совершенно противоположное: жажда свободы - непобедимая сила человеческого
духа.  Эти люди хотели обрести свободу - вот отчего они не знали устали, а
глаза их горели неукротимым огнем.  Они узрели путь к свободе, им виделось
светлое завтра, и это вселяло  в  них  энтузиазм,  делало  их  сильными  и
смелыми.
     И как в тот раз, когда я лежал, изодранный когтями ягуара, и думал об
Арнаке  и  Вагуре,  так  и  теперь  я  вновь  вспомнил   своих    северных
соплеменников.  И снова меня охватило горькое чувство досады.  Сколько  же
там людей, одержимых ненавистью к  индейцам,  и  притом  не  только  среди
яростных пуритан! О, если бы эти слепцы оказались на моем месте и  увидели
индейцев Манаури, стремящихся к свободе!
     В ходе учебы особое внимание я уделял умению быстро  заряжать  ружье,
целиться и сохранять на полке порох сухим.  Лишь после этого мы приступили
к самой  стрельбе.  Каждому  я  позволял  стрелять  два  раза,  сначала  с
небольшой порцией пороха, чтобы не пугать стрелка звуком выстрела, а потом
с нормальным зарядом. Ученики оказались прилежными и через несколько часов
муштры кое-что усвоили. Их нельзя было считать еще отборными стрелками, по
под надзором стрелять они уже могли.
     - Будем ежедневно заниматься хотя бы по часу, но без  стрельбы.  Надо
экономить порох! - пояснил я.
     До захода солнца оставалось еще несколько часов, и  Манаури  с  двумя
своими людьми отправился в лес нарезать веток и лиан для луков и тростника
для стрел.  Я был этому рад, поскольку луки оставались  все-таки  основным
оружием нашей группы и их не мешало иметь побольше и хорошего качества.
     Находясь весь день вблизи пещеры, я чуть ли не каждый час  поднимался
на вершину нашего холма или посылал туда кого-нибудь  из  оказавшихся  под
рукой.  Море сверкало приветливо и безмятежно:  на  огромном  пространстве
ничего  тревожного.  Я  старался  соблюдать  все  меры   предосторожности,
чувствуя себя ответственным за судьбы этих людей и как старожил острова, и
как честный человек, которому они без колебания вверили свои жизни.
     К вечеру охотники стали возвращаться. Добычу несли самую разную: были
здесь и зайцы, и птицы, и ящерицы, и даже змеи.  Ягод и  фруктов  принесли
несколько корзин, хотя последних, к сожалению, у нас было маловато. Особым
лакомством  почитались  макушки   некоторых    пальм,    срезанные    выше
одеревеневшей части ствола; и впрямь, в  вареном  виде  они  пришлись  мне
очень по вкусу.
     Рыбаки, выходившие в море к Пяти скалам, рыбы наловили,  но  немного,
всего несколько штук. Зато им пришлось пережить волнующие минуты схватки с
тюленем или каким-то подобным существом: еще немного - и они принесли бы в
лагерь гору мяса. Но в последний момент раненное копьем животное сорвалось
и скрылось под водой.
     За ужином мы обсудили план  на  следующий  день  и  решили  выставить
постоянный дозор на вершине холма, а кроме охотничьих  групп,  выслать  на
западный берег острова плот  с  несколькими  людьми  для  отлова  черепах.
Заодно они посмотрят, как устроился Матео со своими людьми.
     Мне интересно было узнать подробности о жизни на  острове  Маргарита.
Индейцы рассказали, что там  много  испанцев,  владеющих  плантациями,  но
живущих в основном за счет ловли жемчуга. У берегов острова скалистое дно,
на котором селятся особые раковины, образующие жемчуг - редкость,  несущую
радость избранным и горе угнетенным.  Далеко не каждая  раковина  содержит
жемчужину, и надо достать их сотни со дна Моря, чтобы напасть  на  одну  с
драгоценным плодом.
     В качестве ныряльщиков используются  исключительно  рабы.  Труд  этот
настолько тяжел, что даже самые сильные и выносливые через год погибают от
разрыва легких.  Ныряльщик в этих условиях приговорен к неизбежной смерти,
а недолгая его жизнь - сплошное мучение.  Из-за высокой  смертности  рабов
испанцы  на  Маргарите  постоянно  испытывают  в    них    недостаток    и
систематически устраивают охоту на людей на  берегах  островов  Карибского
моря, а известных своей  силой  негров  покупают  за  бешеные  деньги  где
придется.  При всем этом испанцы одержимы каким-то бесом  жестокости.  Они
издеваются над рабами на каждом шагу, при  любой  возможности.  Изощренные
пытки доставляют им садистское наслаждение.
     Когда индейцы рассказали  мне  все  это,  на  лице  у  меня,  видимо,
отразилось сомнение. Они заметили его и тут же стали показывать свои раны,
спины с рубцами от плеток, руки с обрубленными пальцами, глубокие язвы  на
ногах, руках и груди. Где их только не было...
     Впервые я так непосредственно столкнулся с чудовищным миром  рабства.
Рабство существовало и на севере; надо сказать, и в  моей  Вирджинии  одни
притесняли и угнетали других, но я не видел  этого  собственными  глазами.
Живя в лесах далеко на западе среди вольных поселенцев, я  прежде  нечасто
над этим задумывался.  Теперь же меня словно поразило громом. Я смотрел на
этих людей, и в голове моей не укладывалось, что для  других  они  служили
исключительно рабочим скотом и безжалостно обрекались на гибель по чьей-то
злой воле.
     В этот вечер у костра на своем острове Робинзона я  впервые  в  жизни
болезненно ощутил всю несправедливость, царящую в мире  людей.  Как  можно
было ее терпеть?
     - Хочешь послушать, - обратился ко мне  Манаури,  -  как  погиб  брат
Матео?
     - Расскажи.
     Брат Матео был ловцом жемчуга и работал у самого богатого на  острове
испанца дона Родригеса, одно имя которого вселяло  в  сердца  людей  ужас.
Хозяин требовал добывать со дна моря все больше раковин, но ловец не мог -
он проработал десять месяцев, и силы его были на исходе. Хозяин, видя, что
многого  от  него  не  добьешься,  и  стремясь  запугать  других   ловцов,
приговорил его  к  смерти.  Приговор  исполнить  должны  были  собаки.  На
Маргарите во множестве содержались огромные, специально обученные  собаки.
В день казни дон Родригес пригласил нескольких  своих  приятелей-испанцев,
согнал всех своих рабов, даже маленьких детей, и устроил кровавое зрелище.
На специальной арене на приговоренного натравили огромного пса. Брат Матео
отбивался как мог - хотя и он, и  все  остальные  знали,  что  минуты  его
сочтены, - и держался на ногах, защищая свое горло.  Когда испанцы вдоволь
насладились ужасом  и  отчаянной  борьбой  негра,  хозяин  велел  спустить
второго пса.  Против двух собак негр устоять не смог. Пока он отбивался от
первого пса, второй набросился на него, повалил на землю и разорвал горло.
Это были страшные псы, такие же, как и их хозяева.
     - Идите отдыхать! - предложил я  индейцам  в  наступившей  тишине.  -
Завтра нам предстоит  много  работы...  И  знайте  -  здесь  вы  в  полной
безопасности! Спите спокойно!
     Пожелав им спокойного сна, сам я долго  ворочался,  прежде  чем  смог
уснуть.  Горькие минуты, которые я  пережил,  очевидно,  подействовали  на
нервы.


                            ЗНАК ХИЩНОГО ГРИФА

     Наутро, едва рассвело, все были  на  ногах,  и,  наспех  позавтракав,
каждый отправился по своим делам.  Я пошел посмотреть на кукурузное  поле,
как вдруг ко мне примчался индеец, стоявший в дозоре на  верху  холма,  и,
задыхаясь, стал что-то торопливо объяснять, указывая на север.
     - Hispanos! Hispanos! - только и понял я, но и этого было достаточно.
     Я бегом бросился к лагерю и в  один  миг  взобрался  в  сопровождении
индейца на вершину холма.
     - Там, - показал индеец рукой.
     С севера приближался корабль. Он был еще в десяти-двенадцати милях от
нас, но курс держал прямо на остров и через  два-три  часа  мог  оказаться
здесь.  Это была, как я определил, двухмачтовая шхуна под двумя парусами -
судно, значительно меньшее по размерам, чем распространенные в этих  водах
бригантины, и очень быстроходное.
     - Собрать всех людей! Вернуть охотников! - крикнул я индейцу,  забыв,
что это не Арнак и не Вагура, знавшие английский.
     В лагере  оставалось  четверо  взрослых:  индеец,  сообщивший  мне  о
корабле, две женщины и я. Охотники отправились четырьмя группами, и каждую
следовало предупредить.  Арнак  повел  людей  в  глубь  острова,  к  озеру
Изобилия, Вагура на север - в район рощи Попугаев, Манаури на плоту отплыл
на юг за черепахами, а рыбаки на втором плоту  снова  отправились  к  Пяти
скалам.  Жестами, показывая руками и называя имена, я растолковал, кто  за
кем должен бежать, а сам отправился за Арнаком.  Охотники покинули  лагерь
четверть часа назад, и мы надеялись быстро их нагнать. К сожалению, рыбаки
ушли намного раньше и давно уже ловили рыбу у Пяти скал.
     Мы  двинулись  каждый  в  своем  направлении.  Обе    женщины    были
сравнительно молоды и здоровы, и на  них  вполне  можно  было  положиться.
Спустя примерно час одна из них привела группу Вагуры, а другая - Манаури,
который плыл недалеко от берега и вовремя заметил женщину, подававшую  ему
знаки. Пока они тщательно укрывали в зарослях плот, вернулся и я с группой
Арнака.
     - Рыбаков еще нет! - заметил я с беспокойством.
     К ним отправился индеец, дежуривший на холме. Он был хорошим пловцом,
как дал понять мне жестами, и обещал быстро вплавь добраться до Пяти скал.
     На приближавшемся корабле наверняка имелась подзорная труба,  поэтому
я запретил кому бы то ни было показываться на берегу и вообще на  открытых
местах. Особенно это касалось дозорных на холме. Костры были погашены.
     Я осмотрел оружие.  Как я был рад, что накануне  успел  ознакомить  с
ружьями нескольких индейцев и хоть немного  научить  их  стрелять.  Теперь
каждому из них я вручил по  ружью,  причем  те,  кто  посильнее,  получили
тяжелые мушкеты.  Раздав порох и пули  на  десять  выстрелов,  я  приказал
зарядить ружья и предупредил, что  каждый  должен  беречь  свое  оружие  и
снаряжение как зеницу ока.
     - Рыбаки еще не вернулись? - спросил я.
     - Нет.
     Не было сомнений,  что  шхуну  интересовал  именно  наш  остров.  Она
приблизилась на четверть мили  к  берегу  и  на  этом  небольшом  удалении
дрейфовала вдоль восточного побережья.  Укрывшись за  валунами  на  склоне
холма, мы прекрасно ее видели.
     - Они подплывают к Пяти скалам, - шепнул Арнак.
     - Смотрите! - воскликнул я. - Они спустили главный парус.
     - Похоже, хотят причалить, - выдохнул Вагура.
     - Похоже! - ответил я.
     Нет,  они  не  причалили,  но  сбавили  ход.  Видимо,  им    хотелось
внимательно, не торопясь рассмотреть остров.  Наведя  на  судно  подзорную
трубу, я различил у борта группу людей, у одного из них в руках тоже  была
подзорная  труба.  Да,  сомнений  не  оставалось  -  это  были  испанцы  с
Маргариты, отправившиеся в погоню  за  беглыми  рабами.  Я  постарался  их
пересчитать: человек пятнадцать.
     Не подавая вида, в душе  я  содрогнулся.  Полтора  десятка  до  зубов
вооруженных испанцев, да еще, возможно,  со  сворой  злобных  псов,  легко
могли одолеть нашу группу, хоть и более многочисленную,  но  зато  гораздо
хуже вооруженную.  Теперь я уже не возлагал такой, как прежде, надежды  на
наших свежеиспеченных стрелков, и,  кто  знает,  не  надежней  ли  в  этой
ситуации был бы в их руках простой лук.  Своими опасениями я  поделился  с
находившимися рядом Манаури, Арнаком и Вагурой.
     - Я думаю, - возразил Арнак, - что те трое, что раньше уже  стреляли,
нас не подведут.
     - А остальные?
     - Не знаю.
     - А ты что думаешь, Манаури?
     - С тремя все в порядке, а другие - трудно сказать.
     - Хорошо, в таком случае надо всем им дать, кроме ружей, еще и луки.
     - Из луков все хорошо стреляют, - сказал Манаури.
     - А может, сделаем так: стрелять будем только мы вшестером - те трое,
Арнак, Вагура и я, а трое других будут лишь заряжать ружья и подавать нам?
     - Так и правда лучше! - согласились они.
     Корабль тем временем миновал Пять скал и медленно приближался к  нам.
Второй, неспущенный парус все явственнее вырисовывался на  фоне  лазурного
океана.  Белизной он напоминал голубя, но при столь неподходящем сравнении
я содрогнулся, и горестная улыбка тронула мои губы: это не знак голубя,  а
знак  хищного  грифа  -  олицетворение  притаившейся    смерти,    призрак
кровожадных угнетателей! Корабль плыл медленно. Он словно крался, и в этом
таилось столько глухой угрозы, что невольно пробирала дрожь.
     - У них могут быть собаки! - сказал я. - Сколько  у  нас  отравленных
стрел?
     - Около тридцати.
     - Яд на них не испортился?
     - Неизвестно. Надо проверить.
     Минуту спустя Арнак добавил с особой интонацией в голосе:
     - У них могут быть собаки, но сами они хуже собак!
     - И что?
     - Нужно убить их, иначе они убьют нас.
     Шхуна находилась теперь напротив холма, все в той же четверти мили от
берега и примерно в полумиле от нас.  Благодаря подзорной  трубе  ни  одна
мелочь на палубе не ускользнула от моего внимания.  Я  проверил  еще  раз:
испанцев было пятнадцать.  Собак я не видел, если они и были, то где-то  в
трюме.  Все испанцы сгрудились на палубе и по-прежнему не спускали глаз  с
острова.  По  их  неторопливым  движениям  я    заключил,    что    ничего
подозрительного они не  заметили  и  вообще  не  собирались  приставать  к
берегу.
     По мере движения корабля  на  юг  отлегло  от  сердца  и  у  нас.  Мы
спустились вниз, оставив наверху только  двух  наиболее  зорких  индейцев.
Каждый час они должны были доставлять нам донесения.
     Яд на стрелах не потерял  своей  силы:  слегка  раненный  заяц  через
несколько минут был мертв.
     Вернулись наконец  рыбаки  и  посланный  к  ним  индеец.  Их  рассказ
возбудил беспокойство.  Корабль они заметили поздно, когда он  был  уже  в
полумиле от скал. Они тут же бросились наутек. Но, чтобы их не обнаружили,
плыли возле плота, пряча за ним головы и  слегка  его  подталкивая.  Таким
образом они добрались до берега,  спрятали  плот  и  укрылись  сами  среди
прибрежных скал.
     - Вы безмозглые растяпы, - обрушился Манаури на  рыбаков.  -  Как  вы
могли так близко подпустить к себе врагов?!  Они  заметили  вас?  Плот  не
щепка, его далеко видно!
     - Нет, не заметили. На Пяти скалах много водорослей. Мы забросали ими
плот, и он стал похож на плавучий островок... Они не заметили нас.
     Перед  лицом  опасности  в  индейцах  пробудился  воинственный   пыл,
проснулся дремавший дух воинов.  Единый порыв вступить в бой с ненавистным
врагом охватил весь лагерь.
     Три группы охотников сами собой преобразовались в три  отряда  воинов
под предводительством Манаури, Арнака и Вагуры.
     А шхуна  тем  временем  шла  все  дальше  на  юг.  Однако,  достигнув
юго-восточной оконечности острова, она  не  повернула  на  запад,  как  мы
надеялись, а отдалилась от берега и под  полными  парусами  направилась  в
открытое море, сначала на восток, потом на юг, в сторону материка.
     - Кружит, как гриф! - заметил я. - Ищет теперь беглецов в море.
     - Не найдут там и, может, оставят нас в покое, вернутся на Маргариту,
- оживился Манаури.
     Тщетная  надежда!  Корабль,  убедившись,  что  море  пустынно,  вновь
направился к нашему острову и стал обследовать южное его побережье с  того
места, от которого ушел в море.  Стало ясно, что испанцы намерены обогнуть
весь остров.
     День клонился к вечеру. До темноты оставалось около двух часов.
     Шхуна шла теперь курсом на вест, а значит, туда, где Матео и его люди
расположились лагерем на берегу моря.  Их не предостерегли, а сами они  не
могли, конечно, заметить корабля, поскольку он шел вдоль восточной стороны
острова.
     Манаури полностью разделял мое беспокойство.
     - Надо их предупредить, - заявил он коротко.
     Всесторонне взвесив положение группы  Матео,  я  встревожился  не  на
шутку.  Приблизительно мы знали, где он расположился, ибо  Арнак  подробно
описал ему Черепаший мыс. Там был источник пресной воды - ручей, впадавший
в небольшой залив.  У этого залива,  безусловно,  и  расположилась  группа
Матео.  Но разве испанцы, проплывая мимо, не могут заглянуть именно в  это
укрытие и обнаружить негритянские лодки?
     - Идем сейчас же! - заторопился я. - Нельзя терять  ни  минуты!  Надо
предупредить Матео.
     - Идем! Кто пойдет? - спросил Арнак.


                          ЭХО ДАЛЕКИХ ВЫСТРЕЛОВ

     До тех пор, пока  испанская  шхуна  будет  плыть  по  другую  сторону
острова, наш лагерь в безопасности.  Здесь достаточно  оставить  небольшой
отряд.  Но на западе, заметь испанцы беглецов, дело может дойти до стычки.
Там нужны будут наши силы.
     На поспешно собранном совете, в котором приняли участие все  мужчины,
я предложил созревший у меня план действий.  Суть его состояла в том,  что
Манаури с отрядом, вооруженным тремя ружьями, останется на месте, а Вагура
и Арнак со своими людьми пойдут со мной на запад.  Форсированным маршем  я
надеялся за ночь добраться до Матео  прежде,  чем  это  удастся  испанцам,
которые с наступлением темноты наверняка станут на якорь.
     Но с этим планом не согласился Манаури.  Человек смелый, честолюбивый
и деятельный, в расцвете сил, один из вождей своего племени, он  не  хотел
оставаться в тылу, когда предстояло решение столь важных дел.
     - Там будет бой, ты сам говорил, -  обиженно  произнес  он,  -  а  ты
хочешь, чтобы я сидел в лагере с женщинами и детьми.
     Я понял ненароком допущенную бестактность и нанесенную воину обиду.
     - Прости меня, Манаури! Возможно, там будет бой, но, может, и нет!  Я
надеюсь, нам удастся своевременно предупредить Матео и укрыть его лодки. В
то же время у испанцев очень быстроходный корабль, и они  могут  вернуться
сюда раньше нас. Женщины и дети не могут оставаться без защиты.
     - Зачем испанцам возвращаться сюда, в наш лагерь?
     - Манаури, ты хорошо  слышал,  что  говорили  рыбаки  сегодня  утром?
Корабль подошел к ним у Пяти скал на полмили, прежде чем они его  заметили
и скрылись.  А что, если испанцы их видели? Они могли не пуститься за ними
в погоню, решив отыскать сначала всех беглецов.  Не найдя их, разве они не
могут опять вернуться сюда? Ну ладно, не будем об этом... Хорошо, Манаури,
ты пойдешь с нами, но кого-то оставить здесь все-таки надо.
     Манаури с удовлетворением принял мои объяснения и обратился  к  своим
людям с вопросом, кто добровольно хочет остаться  в  лагере.  Не  вызвался
никто, все хотели идти.  Тогда Манаури сам  назначил  четырех  человек,  и
среди них двоих с ружьями. Его уважали и не ослушались.
     Я выделил стрелкам по двадцать зарядов на ружье, провизии мы взяли на
два дня и, не задерживаясь более, двинулись в путь.  Ружья  и  отравленные
стрелы равномерно распределили по всем трем отрядам.
     Ускоренным шагом, чуть не  бегом,  двинулись  мы  вдоль  берега  моря
цепочкой, след в след, по индейскому обычаю.  Всего в  трех  отрядах  было
шестнадцать человек, девять ружей и мой старый, но безотказный пистолет.
     Преодолев до темноты большую часть пути, у ручья мы устроили короткий
привал и немного перекусили. Пользуясь случаем, я поставил вопрос, который
считал слишком важным, чтобы оставлять  его  невыясненным:  кто  руководит
походом.
     - Я тоже думал об этом, - воскликнул Арнак. - Ты!
     - Нет!  -  возразил  я.  -  По  старшинству  руководство  принадлежит
Манаури. Пусть руководит он.
     Манаури, для приличия помолчав, бросил на меня  дружеский  взгляд,  в
глазах его сверкнули лукавые искорки.
     - О-ей, ты мудрый человек! Но я тоже неглупый...
     - Я говорю серьезно, - стоял на своем я.
     Индеец беззвучно рассмеялся.
     - Слушай, Ян, тебе не надо задабривать меня.  Мы и так любим тебя как
брата и верим тебе!
     Потом он обратился к остальным индейцам,  указывая  на  меня  большим
пальцем:
     - Мы на этом острове всего два дня, он - целый год.  Он  знает  здесь
каждую тропу.  В лесах своей родины он был великим охотником. Он добыл нам
огнестрельное оружие. Кто лучше поведет нас против испанцев? Скажите?
     - Он! Он! Он! - дружно отозвались индейцы.
     Манаури изобразил на лице притворное огорчение человека, вынужденного
подчиниться решению большинства.
     - Ты слышишь? - обратился он ко мне. - Они  сами  решили!  Они  хотят
тебя! Ты не станешь противиться?
     - Нет, - ответил я, смеясь.
     Прежде  чем  отправиться  в  дальнейший  путь,  я  счел  нужным  дать
несколько общих указаний:
     - Повторяю еще раз: если испанцы высадятся на  остров,  главная  наша
задача - как можно дольше не обнаруживать себя. Вы опытные воины и знаете,
как  важно  захватить  врага  врасплох.  Поэтому,  пока    можно,    будем
пользоваться ножами, дубинками, луками, отравленными  стрелами  и  лишь  в
крайнем случае - ружьями.
     Опустилась ночь.  Туч не было,  и  мириады  звезд  тропического  неба
рассеивали тьму.  Мы без помех продвигались берегом моря, дорогой, вдоль и
поперек исхоженной мной, Арнаком и Вагурой.  Час пролетал за часом,  время
мы определяли по звездам.  Около полуночи выплыла  луна,  и  стало  совсем
светло.
     В зарослях  оглушительно  стрекотали  цикады,  сверчки  и  кузнечики,
упоенные знойной ночью; с моря доносился приглушенный шум волн;  волшебная
чарующая прелесть кокосовых пальм навевала сладкие грезы.
     Мы давно уже миновали залив, где я впервые встретил Арнака с Вагурой,
и приближались к цели. Еще миля полторы отделяли нас от Черепашьего мыса.
     Вдруг  шедший  впереди  Арнак  резко  остановился  так,  что  я    от
неожиданности наткнулся на него.
     - Тише, - прошептал он. - Тише! Стойте!
     Все остановились, вслушиваясь.
     Минуту спустя до нас  донесся  издали  странный  звук,  раскатившийся
эхом.  Потом еще и еще,  пауза  -  ив  наступившей  тишине  снова  грохот.
Сомнений не  оставалось:  это  отдаленные  звуки  выстрелов.  Они  неслись
откуда-то со стороны Черепашьего мыса.
     - Высадились! - прошептал Арнак.
     - Мы опоздали, - выдохнул кто-то.
     Да, свершилось.  Раньше, чем мы предполагали, настала минута  грозной
опасности, решавшая нашу судьбу.
     Впереди все еще разносилось эхо одиночных редких  выстрелов.  Команда
была не нужна. Все бросились вперед.
     Стрельба, как ни странно, все не прекращалась,  хотя  и  стала  реже.
Подойдя ближе, мы стали различать, что выстрелы доносились  не  из  одного
места, а неслись с разных сторон.  Они раздавались то прямо перед нами, то
ближе, то дальше, то справа, то слева, откуда-то из глубины острова.
     Бежать дальше сломя голову  не  имело  смысла,  это  могло  кончиться
трагически: запыхавшиеся и уставшие, мы не выдержали бы боя с испанцами. Я
приказал остановиться и отдышаться.
     Внезапно выстрелы прекратились.
     - Похоже, они преследуют их по всему лесу! - проговорил Арнак.
     Кто-то из индейцев высказал мысль, что нам, быть может, не стоит идти
дальше, поскольку группа Матео уничтожена.
     - А что делать? Вернуться в лагерь? - ужаснулся я.
     - Вернемся и спрячемся.
     - Вся ли группа Матео уничтожена - еще вопрос! Возможно, кто-то бежал
и скрывается в зарослях. Им надо помочь.
     Арнак тут же поддержал меня, обрушившись на малодушного сородича:
     - Твой ум съела собака! Ты  надеешься  спрятаться  от  них?  На  этом
острове? Они найдут тебя!
     - Они не узнают, что мы здесь!
     - Не узнают? Думаешь,  они  не  заставят  силой  говорить  тех,  кого
схватят из группы Матео?
     Я не хотел предпринимать ни одного шага, не  убедившись  в  поддержке
всех людей, и обратился к ним с вопросом, что они думают делать дальше.
     - Отступать сейчас неразумно! - ответил Манаури. - Выход один -  идти
вперед!
     - А твои воины? Они все думают так?
     - Все! - выкрикнул кто-то из стоящих сзади.
     Вдруг мы насторожились: где-то неподалеку раздались довольно странные
звуки.  Среди обычных  шорохов  В  отзвуков  этой  душной  ночи  явственно
различался совсем особый отрывистый звук. Слух не обманул нас: это был лай
собак, басовитый, злобный лай больших собак.
     - У них собаки! - пронеслось по нашим рядам, как дуновение  холодного
ветра.
     Я снова напомнил людям:
     - Только луки, копья, дубины и ножи! Ружья - лишь по моему приказу!..
Испанцы не должны знать, что у нас есть ружья!
     Марш наш сквозь заросли, хотя и покрытые сплошь  колючками,  проходил
довольно успешно.  Чаща не была здесь непролазной, редкие кусты то тут, то
там уступали место  безжизненным  прогалинам  и  полянам.  Арнак  вел  нас
прекрасно, я с удовольствием, да что там, с  удивлением  наблюдал  за  его
действиями.  В эту тяжелую минуту он не обманул надежд, которые я на  него
возлагал.
     Яркий свет луны облегчал  нам  движение,  но,  с  другой  стороны,  и
демаскировал нас, поэтому мы старались по  возможности  держаться  в  тени
деревьев.
     Собаки лаяли где-то впереди и все ближе к нам.  В  любую  минуту  они
могли нас обнаружить.  Меня стали грызть сомнения. Я повел этих  людей  на
опасное дело, но, поступая так, не шел ли я наперекор собственной совести?
Меня неотступно преследовала удручающая мысль о слабости нашего вооружения
в сравнении с тем, чем располагали испанцы.
     Я оценивающе взглянул на  своих  товарищей.  Арнак  во  главе  отряда
прокладывал дорогу. Лицо его выражало мрачную отвагу и решимость, в каждом
движении его ощущалась непреклонная воля.  В плотно сжатых  губах  Манаури
застыло такое упорство, какого никогда прежде я не подмечал  у  степенного
индейца.  Вагура с напряженным вниманием вслушивался в доносившиеся до нас
спереди звуки и наложил уже на тетиву,  вынутую  из  колчана,  отравленную
стрелу.  Следующий воин, по имени Раисули, был из тех  трех,  кому  прежде
доводилось иметь дело с огнестрельным оружием.  С мушкетом  за  спиной,  с
луком,  стрелами  и  дубиной  в  руке  он   был    живым    олицетворением
воинственности и горящим взглядом окидывал чащу, отыскивая врага.
     Прочь сомнения! Мне стало ясно, что  никакая  сила  не  удержит  этих
людей.  Они шли вперед, ибо это был единственный для них путь к свободе. Я
устыдился того, что мог хоть на миг усомниться в них.
     Перед нами открылась поляна, залитая лунным светом.  Поросшая  чахлой
травой, с песчаными прогалинами, шагов сто в ширину, она  тянулась  прямой
длинной полосой почти от самого  моря  на  верную  тысячу  шагов  в  глубь
острова.  Мы размышляли, пересечь нам открытое пространство или обойти его
стороной, как вдруг в зарослях на противоположной стороне  раздался  треск
ветвей и близкий лай собаки.
     - Бежит сюда! - предостерег Арнак.
     - В укрытие! - шепотом приказал Манаури.
     Из чащи напротив нас на поляну выбежала  не  собака,  а  человек.  Он
упал, но тут же вскочил и двинулся вперед, прямо на нас. Заметно было, что
бежит он  из  последних  сил,  еле  передвигая  ноги.  Это  была  женщина.
Негритянка из группы Матео.
     Едва она успела достичь середины поляны, как из  чащи  вслед  за  ней
выскочила собака.  В несколько прыжков она настигла женщину и прыгнула  ей
на спину. Несчастная даже не вскрикнула и рухнула наземь.
     Все дальнейшее произошло с быстротой молнии.  Индеец из отряда Вагуры
выскочил на поляну и, прежде чем  собака  успела  вонзить  клыки  в  горло
женщины,  выпустил  стрелу.  Пронзенный  насквозь  пес  злобно   захрипел,
перегрыз стрелу и тут же упал бездыханным.  Индеец  подхватил  чуть  живую
женщину и, взвалив ее себе на спину, в несколько прыжков вернулся к нам.
     Шепот восторга вознаградил поступок смельчака.  Стоявший  сзади  меня
Раисули  впал  в  экстаз.  Он  прыгал,  приплясывая,  и  что-то    яростно
выкрикивал. Ему зажали рот, повалили на землю и наконец успокоили.
     - Что он кричал? - встревоженно обратился я к Арнаку.
     - Ничего. Только то, что собака убита. Радовался.
     Внезапно  наше  внимание  опять   переключилось    на    заросли    с
противоположной стороны  поляны.  Там  продирался  сквозь  кусты  какой-то
человек. Он явно шел следом за собакой и время от времени звал ее свистом.
Выйдя на поляну, он остановился, осмотрелся и тут заметил лежащую собаку.
     - Испанец! -  воскликнул  кто-то  из  наших  сдавленным  от  волнения
голосом.
     - Тихо! - зашипел Манаури.
     Испанец, подойдя к собаке, вскрикнул  от  удивления,  наклонился  над
животным и перевернул его.  Тут он, очевидно,  заметил  стрелу,  мгновенно
выпрямился и внимательно посмотрел в нашу сторону.
     Несколько  стрел  сразу  просвистело  в  воздухе.  Расстояние    было
небольшим, и почти все они угодили  в  цель.  Испанец  упал.  Одна  стрела
пронзила ему горло.
     Прежде чем мы  успели  опомниться,  Раисули  выскочил  на  поляну  и,
размахивая  палкой,  стал  исполнять  вокруг  убитого  какой-то    бешеный
ритуальный танец победы. Казалось, он совершенно обезумел.
     Мы стояли в немом изумлении,  беспомощно  взирая  на  дикое  зрелище.
Арнак отложил в сторону ружье и собрался броситься к Раисули, чтобы  силой
утащить его с поляны.  Но не успел. С той стороны из чащи грохнул выстрел.
Раисули зашатался, словно  продолжая  свой  безумный  танец,  и  упал  как
подкошенный. Пуля оказалась смертельной.
     На поляну вышли два испанца.  В руках  они  держали  ружья.  Ствол  у
одного, как мне показалось,  еще  дымился.  О  нашем  присутствии  они  не
подозревали.  Все их внимание сосредоточилось на темневших впереди трупах.
К ним они и направились.  Они так далеки были  от  мысли  о  грозившей  им
опасности, что по пути переговаривались и даже, похоже,  спорили  довольно
громко и возбужденно.
     - Спроси у Манаури, о чем они говорят? - прошептал я Арнаку.
     Мы стояли близко друг от друга и могли не опасаться,  что  наш  шепот
услышат. Через минуту Арнак склонился к моему уху:
     - Манаури говорит, что один ругает другого за плохой выстрел.
     - Но ведь он попал! Раисули убит.
     - Да, но тот, что стрелял, должен был только  ранить  в  ногу,  а  не
убивать...
     - А... им нужен живой невольник.
     - О-ей!
     - Значит, возможно, других они тоже не убили?
     Это вселило в нас кое-какую надежду, что выстрелы, которые мы  прежде
слышали, могли и не означать смерть людей Матео.  Однако раздумывать  было
некогда.
     Двое испанцев подошли к убитым и - мы видели  -  остолбенели.  Только
теперь они узнали в лежащем своего.
     Надо было  действовать  быстро  и  покончить  с  ними,  пока  они  не
опомнились.
     - Арнак! - поторопил я. - Пора!
     - О-ей! - кивнул юноша головой.
     Несколько отрывистых коротких слов, и лучшие стрелки натянули  тетивы
луков. Свистнули стрелы.
     Увы, результат  не  оправдал  моих  расчетов.  Упал  на  месте,  едва
вскрикнув, только один испанец.  Второй же, разобравшись  в  происходящем,
пустился наутек.  В него попало две стрелы,  но  ни  одна,  как  мы  потом
убедились, не была смертельной.  И вот теперь он  как  безумный  мчался  в
сторону зарослей и неистово орал.
     Если он успеет оповестить своих о нашем присутствии,  это  сулит  нам
верную гибель.  Все теперь решали  мгновения:  успеет  он  или  не  успеет
добежать до зарослей.  Я молниеносно схватил ружье, прицелился. Была ночь,
но свет луны рассеивал мрак.  На мушке прыгала спина убегавшего: то  выше,
то ниже.  Вот он в пятидесяти шагах от нас, теперь в шестидесяти.  Сколько
еще до зарослей? Пятнадцать, десять шагов?
     Я затаил дыхание, переводя ствол мушкета  в  такт  его  движениям  то
вверх, то вниз.  Всю  душу  вложил  я  в  этот  выстрел.  Когда  убегавший
подпрыгнул особенно высоко и мушка оказалась у него на  спине,  прямо  под
левой лопаткой, я спустил курок. Грохот, сноп огня, удар приклада в плечо.
Сквозь вспышку мне показалось,  что  испанец  резко  взмахнул  руками,  но
густой дым тут же скрыл его от меня.
     - Готов! - выкрикнул Вагура. - Убит! Ты попал в него!
     Отгремело эхо выстрела, стих шум  в  ушах,  дым  рассеивался.  Теперь
лежавшего увидел и  я.  Он  не  шевелился  и  уткнулся  в  землю  всего  в
нескольких шагах от темной стены зарослей.
     - Выстрел нас не выдал? - подошел ко мне встревоженный Арнак.
     - Думаю - нет! Как в лесу отличишь, кто стрелял - я или кто-нибудь из
них?
     - Да, но испанец кричал...
     - Вот это действительно плохо! Они наверняка его слышали.
     - Не могли не слышать! Он вопил как бешеный! - подтвердил Вагура.
     - Впрочем, и это не страшно! Пока  нас  не  увидят,  они  не  поймут,
отчего он кричал.
     - Три врага погибли! - хихикнул Вагура. - Трое могли  нас  видеть,  и
души троих ушли к праотцам!
     После моего выстрела на поляне воцарилась тишина,  безмолвствовала  и
чаща на противоположной стороне.  Лай собак и, казалось, даже голоса людей
доносились откуда-то  издалека.  Очевидно,  главные  силы  преследователей
направились в другую сторону леса.
     Не обнаруживать себя, и притом  как  можно  дольше,  -  в  этом  наше
главное преимущество.  Трупы на поляне, как и  следы  схватки,  могли  нас
выдать. Их надо было скрыть.
     - За дело! - скомандовал я.
     Манаури и Арнак быстро распределили обязанности:  одни  переносили  и
укрывали трупы, другие  собирали  стрелы  и  трофейное  оружие,  третьи  с
ружьями в руках залегли на страже.
     Я перезарядил мушкет и присоединился к стрелкам.
     Не прошло и пяти минут после моего выстрела, как  поляна  вновь  была
девственно чиста и пуста.
     Край чащи с противоположной стороны тонул в глубокой тиши, нарушаемой
лишь однообразным стрекотанием цикад  и  кузнечиков.  Теплая  лунная  ночь
источала тропическую негу и, наверное, навевала бы сладкие грезы, если  бы
запах крови да изредка доносившийся лай собак не нарушали  этой  кажущейся
волшебной идиллии.


                                  НЕГРЫ

     До рассвета было  еще  далеко.  На  небе  появились  редкие  перистые
облака, порой закрывавшие луну, и  тогда  вокруг  воцарялась  непроглядная
темень. После пережитых потрясений наступила некоторая передышка.
     Пользуясь затишьем,  я, как обычно, через Арнака
обратился к Манаури:
     - Где спасенная негритянка?
     Индеец качнул головой назад.
     - Далеко?
     - Нет!
     - Не знаешь, она пришла в себя?
     - Не знаю.
     - Идем к ней.
     Приказав людям,  оставшимся  во  главе  с  Вагурой  на  краю  поляны,
соблюдать в наше  отсутствие  особую  осторожность,  Манаури,  Арнак  и  я
двинулись назад.
     - Надо пройти шагов сто, - пояснил Манаури.
     - Что будем делать дальше? - спросил Арнак.
     - Как и решили, пойдем на помощь Матео.  Только сначала  поговорим  с
негритянкой. Возможно, от нее узнаем что-нибудь важное.
     Негритянка сидела, прислонившись спиной к стволу  небольшого  дерева.
Услышав приближающиеся шаги, она  быстро  вскочила,  готовая  бежать,  но,
узнав нас, тут же успокоилась.
     - Долорес, как ты себя  чувствуешь?  -  приветливо  обратился  к  ней
Манаури по-испански. - Тебе лучше?
     - Лучше, - вздохнула женщина.
     - Тебя накормили?
     - Да.
     Заметив меня, Долорес задрожала всем телом.
     - Успокойся, глупая! - ласково произнес Манаури. - Это наш  друг.  Он
спасет Матео.
     - Матео убит, - прошептала негритянка.
     - Что ты говоришь? Ты уверена?
     - Да. Я видела, как его убили.
     - Где это произошло?
     - Там...
     Она замолчала, не в силах продолжать.  Манаури осторожно потряс ее за
плечи, заклиная взять себя в руки и не задерживать нас.
     Индеец уверял меня, что Долорес было лет тридцать, но  выглядела  она
на все пятьдесят: так изнурило ее долголетнее рабство. Увезенная из Африки
еще ребенком, она знала только испанский язык.  Испанцы дали ей  имя,  они
же, взваливая на нее непомерную работу, лишили ее молодости.
     Кое-как женщина наконец вновь пришла в себя и стала  отвечать  яснее.
События, насколько мы могли  понять  из  ее  сбивчивых  слов,  развивались
примерно так: Матео со своей группой по нашему совету расположился лагерем
неподалеку от Черепашьего мыса.  В этот вечер их костер, как всегда, горел
на берегу, а примерно через час после захода солнца все отправились спать.
Никто не заметил корабля,  появившегося  в  сумерках  на  горизонте,  зато
испанцы сразу обнаружили горевший костер.  Они высадились где-то  недалеко
от мыса и стали подкрадываться к спящим.  Но одна из находившихся  с  ними
собак преждевременно  залаяла  и  всполошила  лагерь.  Прежде  чем  палачи
приблизились,  люди  Матео  убежали  в  заросли.  Тяжелее  всего  пришлось
женщинам с маленькими детьми. Пытаясь отвести от них погоню, Матео с тремя
или четырьмя товарищами выступил против преследователей и весь удар принял
на себя.  У них были только палки и копья; против них - разъяренные собаки
и превосходящие силы  испанцев  со  шпагами,  копьями,  ружьями.  Матео  и
товарищи защищались отчаянно и долго - очевидно, враг хотел  захватить  их
живыми, - и, прежде чем они пали под ударами  превосходящих  сил,  беглецы
смогли рассеяться по всему лесу.  Долорес сразу же потеряла своих и бежала
одна куда глаза глядят. В нее два раза стреляли, но не попали.
     Наконец она добежала до поляны, где  ее  настигла  собака  и  где  мы
пришли ей на помощь.
     - А почему ты думаешь, что Матео погиб? - спросил я.
     -  Потому  что  все  испанцы  бросились  на  него!  Я  видела,  когда
обернулась. Его окружили со всех сторон.
     - Они могли его ранить, могли взять живым.
     Но Долорес была твердо уверена в гибели Матео, как  и  тех  трех  или
четырех мужчин, которые сражались вместе  с  ним,  хотя  и  не  могла  это
убедительно доказать.
     - Испанцам нужны живые рабы, а не мертвые, - заметил Манаури.
     -  Жив  Матео  или  мертв,  -  заметил  я,  -  его  последний  бой  и
самоотверженность говорят, что он настоящий герой.
     - У Матео всегда было мужественное сердце, - подтвердил Манаури.
     Чуть слышный треск сломанного сучка со  стороны  поляны  прервал  наш
разговор. Появилась расплывчатая фигура быстро бегущего человека.
     - Наш, - шепнул Арнак.
     Это был один из индейцев, находившихся в карауле.  Он принес какую-то
важную новость и торопливо излагал ее, обращаясь к Манаури. Арнак перевел:
     - Какие-то люди пересекли поляну... и перешли на эту сторону.
     - В каком месте?
     - Справа от нас, ближе к середине острова, шагах в трехстах...
     - С собаками?
     - Нет, собак не было.
     - Сколько их?
     - Четверо или пятеро.
     Это была тревожная весть.  Мы оказывались в клещах.  Враг  был  перед
нами, и какие-то люди, вероятнее всего, тоже враги, зашли нам в  тыл.  Эти
четверо или пятеро в тылу  могли  доставить  нам  немало  хлопот.  От  них
следовало избавиться как можно быстрее, если понадобится, даже  с  помощью
огнестрельного оружия.
     Возвращаясь с соблюдением всех мер предосторожности назад к отряду, я
шепотом отдавал на ходу распоряжения.  Манаури  и  его  отряду  поручалось
остаться на месте и внимательно следить за  поляной.  Арнак  и  Вагура  со
своими людьми пойдут со мной. Мушкеты с длинными стволами, малопригодные в
чаще, мы заменили на легкие ружья, зарядив их картечью.  Но луки, копья  и
ножи - три отличных охотничьих ножа достались нам  от  убитых  испанцев  в
качестве трофея - останутся главным нашим оружием.
     - Готовы? - спросил я юношей.
     - Готовы, - ответили они.
     Задача  наша  казалась  нелегкой.  Противник  затаился    где-то    в
непроглядной чаще, быть может, совсем рядом, в какой-нибудь  сотне  шагов.
Надо полагать, он, как и мы, держался настороже, напрягая зрение и слух, и
все-таки нам предстояло не только приблизиться к нему, но и  захватить  его
врасплох, чтобы ни один не ушел с поля боя живым.
     Сначала мы шли по краю поляны.  Тучи закрыли луну, и это было нам  на
руку.  Все мы обратились в слух и зрение. Тишина стояла полная - противник
ничем не выдавал своего присутствия.
     Пройдя более двухсот шагов, Арнак, как обычно, шедший впереди,  вдруг
остановился и предостерегающе  поднял  руку.  Мы  прислушались.  Откуда-то
сбоку доносился лай собак. Он приближался, казалось, с той стороны, откуда
прибыли эти пятеро.  Вскоре послышался  треск  ломаемых  на  бегу  сучьев.
Сомнений не было: собака, нет, две собаки неслись через  кусты  следом  за
людьми, незадолго перед тем перешедшими поляну.
     - Похоже, они их преследуют? - прошептал Вагура.
     Собаки изредка издавали короткий призывный лай, характерный для псов,
идущих по свежему следу зверя.  Вскоре они выскочили  на  поляну  шагах  в
двухстах  от  нас  и  мчались  вперед  с  опущенными  к  земле    мордами.
Принюхиваясь, они явно шли по следу.
     - Да, они их преследуют! Двух мнений быть не может! - заметил я.
     К счастью, псы, увлеченные погоней, нас не учуяли. Они нырнули в чащу
с нашей стороны, и вскоре лес огласился их бешеным лаем.
     - Они их нашли! - крикнул Вагура.
     - Значит, там негры! - обрадовался Арнак.
     - На помощь к ним! - вскочил Вагура.
     - Подожди, - остановил я его. - За собаками могут бежать испанцы.
     - Что же делать?
     - Арнак, укройся со своими людьми в том месте, где  собаки  пересекли
поляну.
     - Хорошо, Ян!
     - И чтоб ни одна живая душа не проскользнула!
     - Понятно!
     Собаки заливались таким злобным лаем, что казалось они обезумели.
     - Вагура! Скорее! Туда!
     Мы бросились напрямик сквозь чащу, не думая больше  о  том,  что  нас
услышит. Дикий лай собак все еще оглашал воздух.
     - Они разорвут их прежде, чем мы добежим! - крикнул на бегу Вагура.
     - Вперед! Быстрее!
     Мы пробивались сквозь колючий кустарник, ориентируясь на лай собак. И
вот мы у цели.  Негры, сбившись в  кучку,  стояли,  прислонясь  спинами  к
раскидистому дереву, и палками отбивались от разъяренных псов.
     Мы подошли на какой-нибудь десяток шагов, но и люди и  животные  были
так  захвачены  борьбой,  что  нас   не    замечали.    Убедившись,    что
непосредственная опасность людям пока не грозит,  индейцы  стали  спокойно
выбирать удобные позиции,  окружая  сражавшихся  полукольцом,  так,  чтобы
случайно не ранить людей.
     - О-ей! - громко  крикнул  Вагура,  когда  все  были  готовы  и  луки
натянуты.
     Псы, словно пораженные громом, умолкли и на  мгновение  замерли.  Это
были громадные доги.  Один  из  них,  заметив  нового  врага,  ощетинился,
готовый прыгнуть на ближайшего индейца.  И тут сразу три стрелы - в пасть,
в шею и в грудь - свалили его на месте.  Второй пес струсил и  хотел  было
удрать, но, прыгнув, нарвался  на  крайнего  в  полукольце  индейца.  Удар
палкой по голове  сначала  оглушил  его,  а  несколько  стрел  потом,  как
первого, поразили насмерть.
     - Хорошая работа! - порадовался я.
     Описать изумление и радость негров, когда вместо испанцев перед  ними
появились избавители, невозможно.  Спасенных было пятеро: три негра и одна
молодая индианка, жена Матео, с ребенком. Сын на ее руках надрывно кричал.
     На небо снова выплыла луна, стало светлее. Я подошел к индианке. Меня
опять поразила  ее  необыкновенная  красота,  черты  лица,  полные  нежной
прелести, несмотря на все выпавшие на ее  долю  переживания  и  усталость.
Внимательнее присмотревшись к ребенку, я едва  не  вскрикнул  от  тревоги:
личико его залито было кровью. Понятно, отчего он так кричал.
     - Что с ним? Он ранен? - спросил я.
     - Да, господин, - прошептала мать.
     На лбу у ребенка виднелась глубокая длинная ссадина, из  которой  все
еще сочилась кровь.
     - Отчего это?
     - Колючки на кустах...
     К счастью, на мне была выстиранная за день до того  рубашка,  добытая
со сгоревшей испанской бригантины.  Недолго думая, я оторвал от нее рукав,
разорвал его на лоскуты и ловко перевязал  головку  ребенка.  Я  говорю  с
некоторым бахвальством "ловко", ибо это полезное искусство  постиг  еще  в
лесах Вирджинии.
     После перевязки малыш тут же  перестал  плакать,  а  получив  сладкое
яблоко, и вовсе успокоился. Я потрепал его по щечке - ребенок улыбнулся.
     - Видишь? - весело подмигнул я матери. - Он меня не боится.
     - Я тоже! - ответила она тихо и спокойно.
     В ее больших глазах светилась  благодарность,  но  вдруг  они  как-то
померкли и подернулись печалью, на лбу пролегла морщинка.
     - Что с Матео? - спросила она.
     Я растерялся, не  зная,  что  ей  ответить.  Она  взглянула  на  меня
проницательно. Спросила:
     - Он убит?
     - Не знаю! - ответил я. - Надеюсь, нет.
     - Где же он?
     - Мы точно не знаем.  Но будь уверена, Матео настоящий  герой,  и  ты
можешь им гордиться!
     Индианка всхлипнула, судорожно прижала к себе ребенка.
     - Как ее зовут? - спросил я у Вагуры, переводившего наш разговор.
     - Ласана, - ответил юноша.
     - Ласана, - произнес  я  твердо,  -  ты  должна  нам  верить.  Мы  не
успокоимся, пока не уничтожим бандитов или не погибнем  сами.  Если  Матео
жив, он будет свободен.
     Обеих освобожденных женщин - Ласану и Долорес - я хотел  отправить  в
лагерь к нашей пещере под охраной двух негров.  Но они воспротивились: все
негры требовали оружия и хотели сражаться вместе с нами.  Ласана  тоже  не
захотела уходить.  Она просила дать ей лук и нож и  оставить  с  нами:  ее
место там, где решается их судьба.
     От фигуры ее веяло решимостью и отвагой.  В конце концов  я  разрешил
женщинам остаться в укрытии у моря в полумиле от  поляны,  а  трое  негров
присоединились к нам.
     Короткий совет с  участием  новых  союзников,  который  мы  устроили,
вернувшись  к  Манаури,  ничего  существенного  не  дал.    Считая,    что
единственное  спасение  от  испанцев  в  бегстве,  трое  негров  вместе  с
женщинами и другими бросились бежать из  лагеря  сразу  же  после  сигнала
тревоги, и хотя слышали голос Матео, но не догадались, что  это  призыв  к
бою. В зарослях они отстали от своих и теперь не знали, где те находятся.
     - Сколько у испанцев собак? - спросил я.
     Этого они тоже точно  не  знали,  но  предполагали,  что,  во  всяком
случае, больше трех.
     - Вы сможете провести наш отряд к лагерю, где на вас напали испанцы?
     - Сможем.
     - Надо идти туда! Если Матео жив и они держат его  где-то  связанным,
то, вероятнее всего, там, где его схватили.
     Негры не умели стрелять ни из луков, ни из ружей, зато хорошо  метали
копья, и я распорядился выдать каждому из них, кроме ножей и дубин, по два
копья.  Старший, по имени Мигуэль, подошел ко мне со смущенным  выражением
лица и спросил, может ли он просить меня о чем-то важном.
     - Говори! - сказал я, приветливо на него взглянув.
     - Мы трое!.. - Он показал на себя и двух своих товарищей  и  смущенно
умолк. - Нас трое... - начал он опять. - Понимаешь!
     - Ничего не понимаю! - ободрил я его улыбкой.
     - Нам стыдно! Мы не  трусы!..  Поверь  нам!..  Мы  правда  не  поняли
призывов Матео!
     - Вас никто за это не осуждает, - заверил я его.
     - Нам стыдно, что он погиб, а мы убежали.
     - Что делать! Так случилось!
     - Мы хотим искупить...
     - Искупить? Как?
     - В бою! Своей кровью! Приказывай, что надо сделать!  Дай  нам  любое
задание!
     Теперь я, в свою очередь, с немым волнением смотрел на  возбужденного
Мигуэля и его товарищей.  Меня взволновал  этот  простой  порыв  душевного
благородства, которого в этом человеке не смогла  убить  даже  многолетняя
каторга тяжкого рабства.  Это ли не утверждало веру в человека, в человека
вне зависимости от цвета его кожи!
     Мысль была мимолетной, неуместной в эту  тяжелую  минуту.  Я  тут  же
пришел в себя и вернулся к реальной действительности.
     В этот момент к нам подполз индеец из охранения и сообщил, что на той
стороне поляны слышится какая-то подозрительная возня - похоже,  скулит  и
рвется сдерживаемая на поводке собака.
     - Ты не ошибаешься? - пытливо взглянул на него Манаури.
     - Все рядом со мной тоже слышали, - заверил индеец.
     Я поднес к глазам подзорную  трубу.  Было  темно,  луна  скрылась  за
тучами, и все-таки я заметил в зарослях с противоположной стороны,  правее
нас шагах в ста, какое-то неясное движение.
     - Внимание! - поднял я руку.
     От стены зарослей отделилась  фигура  человека,  бегом  пересекавшего
поляну. Я поймал его в фокус подзорной трубы. По одежде я распознал врага.
     - Испанец! - предупредил я товарищей.
     На нашу сторону  поляны  перебежал  только  один  человек.  Если  там
скрывались и другие испанцы, то, вероятно, это был разведчик.
     - Его надо немедленно уничтожить! - прошептал я.
     - Я! - Мигуэль стремительно повернулся ко мне. - Я беру его на себя!
     - Отлично! - согласился я. - Но не один! Идите втроем!
     - Хорошо!
     - Помни, это их разведчик, он осторожен  и  хорошо  вооружен.  С  ним
будет нелегко!
     - Мы постараемся!
     - И, главное, без шума!
     После их ухода мы остались на прежней позиции, внимательно  следя  за
поляной, ожидая, не появятся ли новые враги. Никто не появился.
     Сдавленный короткий хрип возвестил о безмолвной драме,  разыгравшейся
в чаще  кустарника.  Вскоре  вернулись  и  негры.  На  их  лицах  читалось
торжество.
     - Все! - выдохнул Мигуэль и положил  передо  мной  на  землю  добытое
ружье и пистолет, не забыв и мешочки с порохом и пулями.
     - Отлично!
     - А это мне!  -  проговорил  Мигуэль  и  показал  сверкнувший  сталью
кинжал. Я кивнул головой в знак согласия.
     - Это наш четвертый нож! - хохотнул Вагура.
     В этот момент резкий лай неподалеку разорвал воздух и ударил по нашим
нервам. Две собаки выскочили из кустов в том месте, откуда раньше появился
испанец.  Но они пошли не по его следу, а бросились наискось через  поляну
прямо к нашему укрытию. Вероятно, они давно уже учуяли нас.
     - Стрелы! Отравленные стрелы! - прошипел Арнак индейцам.
     Едва собаки добежали до первых отделявших нас от поляны  кустов,  как
бешеным лаем тут  же  возвестили  о  найденной  добыче.  Пораженные  сразу
несколькими стрелами, они взвыли и на всем  бегу  грохнулись  наземь,  но,
увы, поздно - мы были обнаружены.
     И тут я совершил грубую ошибку,  первую  за  весь  поход.  Зная,  что
находящиеся поблизости испанцы, выпустив  собак,  точно  определили  место
нашего нахождения, я должен был тотчас скомандовать отход.  Но я этого  не
сделал и позволил сначала нескольким индейцам собрать выпущенные  в  собак
стрелы.
     - Быстрее, - торопил я их.
     Вдруг прямо против нас, с той  стороны  поляны,  ослепительный  блеск
разорвал тьму, и воздух потряс грохот нескольких выстрелов. Их было восемь
или десять, а может быть, даже одиннадцать - целый залп. Под градом свинца
зашелестели кусты, в которых мы  прятались.  Ружья  врагов  были  заряжены
картечью.
     Лежа на земле, я почувствовал жгучий удар в левую лопатку. К счастью,
заряд прошел выше, лишь слегка задев кожу.
     Справа  и  слева  раздались  приглушенные  вскрики  и  стоны  раненых
товарищей.
     Я  рассчитывал,  что  после  залпа  испанцы  бросятся  в  атаку.  Но,
очевидно, они не  рискнули.  Во  всяком  случае,  из-за  дыма,  окутавшего
противоположную сторону поляны, никто не появился.
     - Будем стрелять из ружей? - спросил Вагура.
     - Нет! - решительно возразил я. - Не стрелять! Ни  в  коем  случае!..
Всем тихо отступить на сто шагов от поляны! Подобрать раненых! Быстрее!
     Оказалось, что, кроме меня, было еще  пятеро  раненых,  и  среди  них
один, раненный в голову, в безнадежном состоянии потерял  сознание,  когда
его переносили в тыл.
     - Что делать с собаками? - обратился ко мне Арнак.  -  Забрать  их  с
собой?
     - Заберите.
     Я решил до конца выдерживать принцип - не оставлять  никаких  следов.
Испанцы могут предполагать что угодно, но чем меньше будут  о  нас  знать,
тем лучше.  До сих пор они были в  неведении,  кем  был  и  каким  оружием
располагал их противник...
     Отступив от поляны шагов на сто, мы  остановились.  Расставленные  на
всех направлениях дозорные сообщали, что врага не видно и не  слышно.  Это
нас  тревожило  и  заставляло  предполагать,  что  испанцы  тайком  что-то
затевают.  Я дал команду отходить  дальше.  Тем  временем  раненый  индеец
скончался. Его похоронили рядом с Раисули. Трупы испанцев и собак затащили
в такие заросли, что и среди белого дня  их  не  отыскал  бы  сам  дьявол.
Раненым, в том числе и себе, я наспех  кое-как  сделал  перевязки.  Одного
тяжело раненного и неспособного больше сражаться  мы  отправили  в  тыл  к
женщинам, а сами двинулись в сторону  моря,  выслав  вперед  на  несколько
десятков шагов разведку.  Теперь нас с учетом трех присоединившихся негров
опять было шестнадцать, а оружия стало даже больше, чем прежде.
     Более всего меня  в  эти  минуты  радовала  твердость  людей.  Первая
неудача не подорвала их духа.  Они горели жаждой боя  и  мести.  Это  были
прирожденные воины, не раз выходившие на тропу войны.


                           ЗАПАХ ПОРОХА И КРОВИ

     Добравшись до берега моря, мы перешли на другую сторону поляны  и  по
ее краю осторожно  двинулись  к  месту,  где  засели  испанцы,  так  метко
накрывшие нас огнем. Но там мы их не застали. Заросли были пусты.
     - Куда они могли деваться? - расстроился Арнак.
     - Трудно сказать, - проворчал я, - можно предположить, что  вернулись
в лагерь. Будем искать.
     От поляны, где мы находились,  до  лагеря  было  добрых  полмили.  Мы
прошли уже больше половины пути,  когда  заметили  впереди  подозрительное
движение.  Соблюдая всяческие меры  предосторожности,  несколько  испанцев
прокладывали себе путь в том же направлении, что и мы.  При свете лупы  их
фигуры ясно различались шагах в двухстах от нас.
     - Догоним их! - загорелся Вагура.
     - Нет, слишком близко их лагерь, - остановил я его.
     - Мы их убьем быстро-быстро! Пойдем!
     - Нет! Бой здесь не обойдется без шума.
     - Ну и пусть, мы быстро их убьем!
     - Рядом могут оказаться другие и напасть на нас сзади. Нет, нельзя!
     Испанцы тем временем скрылись из  вида.  Опасаясь  засады,  я  выслал
вслед за ними двух разведчиков, а мы двинулись дальше, но несколько другой
дорогой, держась ближе к берегу.
     Небо на востоке начинало отливать свинцом, предвещая скорый  рассвет,
хотя в глубине острова царила еще  глубокая  ночь.  И  тут  я  вдруг  ясно
осознал, что в ближайший час неизбежно решится наша  дальнейшая  судьба  и
лишь десятки минут  отделяют  нас  от  последнего  боя.  Воздух  был  тих,
безветрен, чуть слышно плескались о берег волны.  Луна, переплыв на запад,
искоса взирала на землю.
     Какой-то темный предмет замаячил на море. Это была шхуна, стоявшая на
якоре не дальше чем в двух-трех ружейных выстрелах от берега.
     - Стоит прямо против лагеря, - прошептал Мигуэль.
     Стали слышны неясные звуки, долетавшие откуда-то спереди, видимо,  из
лагеря.
     - Похоже, - обратился я к негру, - испанцы расположились  на  том  же
месте, где был ваш бивак.
     - Да, - согласился Мигуэль.
     Несмотря на  все  напряжение,  я  не  мог  скрыть  довольной  улыбки:
предусмотрительность, с какой мы укрывались, приносила свои плоды  -  враг
все еще не представлял, с кем имеет на острове дело, и вел себя  свободно,
как дома.
     Хотя время шло и звезды на небе уже померкли, нельзя было  торопиться
и в спешке упустить хоть какую-нибудь  мелочь,  от  которой  мог  зависеть
благополучный  исход  всего  дела.  Прежде  всего   следовало    разведать
обстановку, и, отложив ружья, мы впятером, Арнак, Манаури, Вагура, Мигуэль
и я, отправились на разведку.
     Заросли колючего кустарника по мере  приближения  к  лагерю  испанцев
редели.  Почва становилась каменистее, и чем  ближе  к  морю,  все  больше
попадалось камней и валунов. Здесь не было даже кокосовых пальм - обычного
украшения других берегов острова.  Лагерь Матео лежал на  открытом  месте.
Тут виднелись еще остатки трех шалашей, поставленных неграми и разрушенных
во время событий последней ночи.
     Из-за отсутствия укрытия подойти к лагерю ближе чем на сто шагов  нам
не удалось.  Испанцы из отряда, несколько минут назад шедшего перед  нами,
только что вернулись в лагерь  и  с  явным  возбуждением  делились  своими
впечатлениями о пережитых приключениях с оставшимися здесь сородичами.  На
костре что-то варилось.
     - Сколько их? Считайте! - распорядился я.
     Считали все. Их было одиннадцать.
     - Кажется, все здесь! - сказал я.  -  Четверо  убиты,  значит,  всего
пятнадцать. Столько мы и видели их на шхуне.
     Это был важный факт.  Следовательно, в лесу за спиной у нас никого не
осталось.
     - А собак не видно?
     - Нет, не видно. Наверно, их было только пять и все убиты.
     Испанцы пребывали в состоянии крайнего возбуждения.  К сожалению,  мы
находились слишком далеко, и Манаури не мог разобрать, о чем они  спорили.
Впрочем, это нетрудно было понять по их жестам.  Одни возбужденно убеждали
в какой-то опасности, другие с ними не соглашались.
     В конце концов они разделились на две группы, и одна группа отошла  в
сторону.
     Мы напрягли зрение... и сердца наши забились сильнее.  Там, на земле,
лежали связанные люди. Одного из них испанцы подняли и поставили на ноги.
     - Матео! - прошептал Мигуэль.
     К сожалению, Мигуэль ошибся.  Это был не Матео, а другой негр из  его
группы.
     Испанцы, как видно, добивались от него ответа на какие-то вопросы, но
он молчал, и они подтащили его ближе к костру.
     Там, чуть в стороне от других, сидел  молодой  человек,  отличавшийся
богатым  убранством,  -  без  сомнения,  их  предводитель,  поскольку  все
обращались к нему с подчеркнутым почтением.  Я  навел  на  него  подзорную
трубу.  Это был юноша лет двадцати, не более, с черными тонкими усиками  и
такими нежными и правильными чертами лица, что в первый миг его можно было
принять за красивую девушку, если бы не усы.
     Юноша встал, вытащил из костра горящую головешку и с жуткой усмешкой,
какую я никогда бы не смог себе представить на  столь  прекрасном  на  вид
лице, приблизился к связанному негру и стал  жечь  его  тело,  прикладывая
пылавшую головню то к щекам, то к животу и ногам несчастного.
     Тут я понял грозившую нам опасность: враги хотели вырвать у  пленного
показания. Если им это удастся, мы будем раскрыты.
     - Нельзя терять ни минуты! - Я резко оторвал трубу от глаз.
     Мои  спутники  и  сами  видели,  что  творится  в  лагере,  и  поняли
обстановку.  Не  понадобилось  много  слов,   чтобы    разъяснить    план,
напрашивавшийся сам собой.
     - Срочно за подмогой и быстрее обратно! Окружим  испанцев,  чтобы  ни
один не смог уйти в заросли.  Здесь со мной будет Арнак со своим  отрядом!
Справа - Вагура, слева - Манаури! Ударим все вместе по  моему  сигналу!  Я
крикну или выстрелю...
     - Хорошо! - с мрачной решимостью буркнул Вагура.
     - Не забудьте мой мушкет, - бросил я вслед уходящим.
     Мы остались вдвоем с Мигуэлем.  Испанцы продолжали пытать несчастного
негра.  Потом юнец приказал подвести к нему другого пленника и подверг его
еще более тяжким пыткам. Этот оказался менее стойким и начал кричать.
     Я  оглянулся:  индейцев  не  было.  Начинало    сереть,    отчетливее
становились контуры валунов, обретали окраску ближайшие кусты. Светало.
     Мигуэль  бормотал  под  нос  испанские  слова,   полные    отчаянного
нетерпения.  Там,  у  костра,  испанцы  плотным  кольцом  окружили  негра,
внимательно вслушиваясь в его слова.
     "Если бы дать сейчас по ним  залп,  -  подумалось  мне,  -  можно  бы
уничтожить сразу всю банду".
     Испанцы, видно, узнали от пытаемого любопытные вещи,  ибо  среди  них
поднялся  настоящий  переполох.  Одни  тут  же   бросились    к    оружию,
составленному неподалеку в козлы.  Другие стали лихорадочно совещаться.  Я
содрогался при мысли, что они успеют уйти в лес.  Тогда нам не  только  не
видеть победы, но сомнительно, удастся ли вообще спастись.
     Шорох за спиной.  Арнак. За ним его отряд. Камень свалился у  меня  с
сердца.
     - Где Вагура? - прошептал я.
     - По пути к месту, как ты велел.
     - Ага!
     - Вот два мушкета и еще ружье.
     Вагуре, направленному на правый  фланг,  идти  было  дальше  всех,  и
приходилось ждать, пока он доберется до места.
     Все теперь решали и могли оказаться роковыми секунды.
     О  благословенная  болтливость  испанцев!  Стоя  у  костра,  они  все
совещались, размахивая руками и  часто  поглядывая  на  небо  в  ожидании,
видимо, полного рассвета.  Было уже настолько светло, что я взял для пробы
на мушку красавчика юнца, и он великолепно просматривался в прорезь.
     Будь на месте испанцев славные охотники  из  вирджинских  краев,  они
давно бы уже заняли оборону или двинулись на врага.  Испанцы  же  в  своей
безмерной гордыне не могли осознать, что вместо забитых рабов встретили на
острове организованного противника. И медлили.
     - Вагура добрался до места, как ты думаешь, Арнак? - спросил я.
     - Давно!
     Слова эти прозвучали словно приговор.  Я тщательно выбирал  цель  для
сигнального выстрела, но тут в лагере  вдруг  началось  движение.  Испанцы
пришли наконец к какому-то решению, и часть  из  них  с  ружьями  в  руках
быстро двинулась влево от нас, к позиции Манаури.
     - Арнак! - прошептал я. - Крикни, да погромче! - А сам  прицелился  в
ближайшего испанца, находившегося  от  меня  в  каких-нибудь  восьмидесяти
шагах.
     Боевой клич юноши заставил испанцев остановиться как вкопанных. Этого
мгновения оказалось достаточно, чтобы выстрел из  моего  мушкета  попал  в
цель - еще не рассеялся дым, а я уже видел падающего врага.
     И сразу же с трех сторон раздались грохот  выстрелов  и  воинственные
клики индейцев.  К сожалению, огонь их не дал ожидаемых мной  результатов.
То ли они плохо целились, то ли  -  и  это  наиболее  вероятно  -  слишком
большим было расстояние, но никто из  испанцев,  кроме  убитого  мной,  не
упал.  Возможно, были легкораненые, но серьезного урона врагу наши пули не
нанесли.
     После залпа индейцы сразу же ураганом  ринулись  на  врага.  Испанцы,
придя в себя, открыли ответный огонь. Но стреляли они торопливо и в спешке
тоже промахивались.  Тем не менее урон нам они все-таки нанесли: двое  или
трое индейцев упали.  Испанцы тут же отбросили ружья и схватились за шпаги
и пистолеты.
     Неудачу залпа из ружей индейцы с лихвой восполнили стрелами.  Лук был
верным их оружием. Лук и решил исход сражения.
     С воинственными воплями в неудержимом  порыве  индейцы  бросились  на
врага, окружив его с трех сторон, и  с  расстояния  в  несколько  десятков
шагов выпустили стрелы.  Убийственные  стрелы:  трое-четверо  испанцев  со
стоном рухнули на землю.  Остальные, видя свое поражение, бросились назад.
Несколько человек бежали к  морю,  и  преследовать  их  не  имело  смысла.
Большинство же пыталось пробиться к лесу.  Напрасно. Их  догоняли  стрелы,
копья. Ярость охватила мстителей, ничто не могло устоять перед их порывом.
     Хрипы умирающих, стоны раненых, проклятия сражающихся, клубы  дыма  и
пыли, заслонившие поле, едкий  запах  пороха  и  крови  -  все  слилось  в
страшную картину боя.
     Ни одному из врагов уйти в лес не удалось.
     Я подозвал Арнака, старавшегося быть все время поблизости от меня,  и
поручил ему собрать  людей.  В  этот  момент  раздался  возбужденный  крик
Мигуэля:
     - Туда убежали! Туда убежали!
     Действительно,  несколько  испанцев,  спасаясь  от  стрел   атакующих
индейцев, убегали к морю.
     - За ними! - вскричал  Мигуэль  и  первым  бросился  вперед.  За  ним
последовали остальные.
     Примерно в  ста  шагах  от  лагеря  трое  убежавших  испанцев  успели
добраться до лодки и с лихорадочной  поспешностью  столкнули  ее  в  воду.
Когда мы добежали до берега, они плыли  уже  вне  досягаемости  для  наших
выстрелов.
     Лодка испанцев устремилась к выходу  из  небольшой  бухты,  горловина
которой суживалась до  нескольких  десятков  шагов.  С  одной  ее  стороны
поднимались  невысокие  скалы,  противоположная  сторона  была  пологой  и
песчаной.
     Все наши бросились к скалам.  Однако Манаури быстро оценил обстановку
и часть индейцев направил на  противоположную,  пологую  сторону  пролива,
чтобы лодка оказалась между двух огней.
     Испанцы  опередили  нас  на  порядочное  расстояние  и  гребли    как
одержимые, стремясь добраться до пролива раньше нас. Поначалу казалось, им
удается осуществить это намерение.  Но долго грести в таком бешеном  темпе
было невозможно.  Вскоре они  устали,  и  лодка  продвигалась  вперед  все
медленнее.
     Когда первые индейцы добрались до  скал,  испанцы  как  раз  вошли  в
теснину, шагах в пятидесяти от берега.  В воздухе мелькнули первые стрелы,
выпущенные из луков.  Несколько индейцев в запальчивости бросились в воду,
чтобы вплавь добраться до врага.  Стрелы, как я успел  заметить  на  бегу,
метко попадали в цель.
     Испанцы прилагали лихорадочные  усилия,  пытаясь  уйти  от  проклятой
скалы,  но  неосмотрительно  близко  подплыли  к  противоположному  берегу
пролива. А сюда тем временем подоспела погоня, высланная Манаури.
     Раздался выстрел.  Это один из  испанцев  выстрелил  из  пистолета  в
пловцов.  С правого, пологого берега тотчас же прозвучал ответный ружейный
выстрел.  В лодке -  стоны  и  крики.  Картечью,  словно  серпом,  скосило
гребцов. Их постигла судьба, какую они заслужили.
     Когда я добежал до скалы, лодку подтягивали уже к берегу.  На дне  ее
лежали испанцы, и среди них - красавец юнец.  Трупы стали  вытаскивать  из
лодки, и тут оказалось, что хитроумный юнец лишь  слегка  ранен  и  только
притворился мертвым.  Индейцы узнали его и буквально впали в  неистовство.
Они хотели тотчас же его убить, но я решительно этому воспротивился.
     - Почему ты его защищаешь? - разъяренно набросились они на меня.
     Я заслонил испанца своим телом. В необузданном бешенстве они схватили
меня за руки и пытались оттащить силой.
     - Арнак! Вагура! - крикнул я.
     Арнак подбежал ко мне. Вагура был на противоположной стороне пролива.
     - Что случилось? - На лице юноши отразился испуг.
     Концом лука Арнак с такой силой  ткнул  ближайшего  воина,  что  тот,
отпустив меня, зашатался.  При  этом  Арнак  разразился  какой-то  гневной
тирадой по-аравакски. Вероятно, речь шла о почтении ко мне, ибо воины хоть
и с явной неохотой, но отступили от меня на несколько шагов. Однако они не
успокоились и, гневно указывая на молодого испанца, требовали его смерти.
     - Почему ты не хочешь, чтобы его убили? - обратился ко мне Арнак.
     -  Сначала  надо  его  допросить!  Нужно  узнать,  что  замышляют  на
Маргарите. Возможно, там готовят еще одну погоню.
     - Твоя правда, Ян! Но потом ты позволишь его убить!
     - Черт с ним! Делайте с ним потом что хотите!..
     Арнак растолковал индейцам мои намерения относительно  пленного,  но,
как видно, не встретил у взбешенных собратьев  особого  понимания.  Теперь
только Прояснилась наконец причина их возбуждения и  упорства:  оказалось,
что этот юнец был сыном самого жестокого из рабовладельцев Маргариты, дона
Родригеса,  того  самого  дона  Родригеса,  который  приказал  отдать   на
растерзание  псам  брата  несчастного  Матео.  А  сам  юнец,   такой    же
бесчеловечный и жестокий, как и его отец,  всегда  зверски  измывался  над
рабами.
     К счастью, Манаури сумел  разрядить  обстановку,  заверив  всех,  что
преступника не минует справедливая кара. И воины понемногу остыли. Испанца
связали по рукам и ногам, бросили обратно в лодку, и два индейца,  сев  на
весла, повели ее к лагерю.
     Все еще стоя на вершине скалы, мы  со  сжатыми  кулаками  следили  за
шхуной.  Оказалось, на  ней  оставались  два  не  замеченных  нами  прежде
испанца.  Теперь они подняли якорь и распустили паруса.  Всходило  солнце,
дул легкий утренний ветерок.  Его порывы надули паруса, и стройный корабль
поплыл. Нечего было и думать догнать его на лодках, стоявших в бухте.
     - Корабль удирает! - мрачно заметил Арнак.  -  Если  бы  его  удалось
захватить, мы легко добрались бы на нем на Большую  землю.  Двое  все-таки
уцелели!
     Для меня же их бегство являлось причиной более серьезной тревоги, и я
не стал скрывать своих опасений от Арнака и Манаури.
     - Эти два испанцы поплывут, конечно, на Маргариту.  Там они  поднимут
тревогу, и через два-три дня сюда явится такая сила, что вмиг  разделается
с нами... Для нас остается одно спасение...
     - Я знаю!
     - Ну?
     - Бежать на Большую землю!
     - Верно! Нельзя терять ни минуты! У нас четыре лодки и два плота...


                           ПОСЛЕДНИЙ БОЙ И СУД

     Вернувшись в лагерь, мы первым  делом  занялись  спасенными  неграми.
Трое из них, сильно покалеченные, были живы, четвертый, к несчастью, мертв
- Матео.  Испанцы зверски надругались над его телом, его просто невозможно
было узнать.  Каждую минуту в лагерь могла вернуться его жена, за  которой
уже послали, и потому я велел поскорее  захоронить  останки  Матео,  чтобы
избавить молодую женщину от страшного зрелища.
     Из группы Матео недосчитались еще двух  негров.  Манаури  отправил  в
заросли нескольких индейцев обыскать окрестности, и вскоре были обнаружены
их трупы. Теперь, по крайней мере, мы знали, что никого из заблудившихся в
лесу не осталось.
     Пока  индейцы  готовили  к  отплытию  две  лодки  -  мы    собирались
переправить на них раненых в мою пещеру, - я в присутствии Манаури, Арнака
и Мигуэля допрашивал пленного.  Сколько же дерзости,  цинизма  и  наглости
было в этом молодом выродке! На мои вполне корректные вопросы  он  отвечал
лишь отборными ругательствами и гнусностями.  Я не переставал  удивляться,
как из этих нежных уст мог изливаться поток таких мерзостей.
     Надменность его не знала предела.  Когда я заметил, что ему следовало
бы вежливее отвечать человеку, который как-никак спас  его  от  неминуемой
смерти, он только издевательски расхохотался мне в лицо.  В  самонадеянной
его башке не укладывалось, что кто-то может посягать на его жизнь.
     - Похоже, ты совсем обезумел! - проговорил  я.  -  Взгляни  на  трупы
своих товарищей.
     - Ха!.. Не забывай, кто я!
     - А кто ты?
     - Сын губернатора! Никто из этих рабов не смеет коснуться меня. А ты,
паршивый предатель нашей расы, будешь первым болтаться на веревке.
     Меня так и подмывало влепить этому негодяю  пощечину,  но  я  вовремя
удержался.
     - Значит, ты думаешь, что сын губернатора неприкосновенен?
     - Да! - Он презрительно скривил лицо.
     Удивительное лицо! Даже эта гримаса не могла лишить  его  невыразимой
привлекательности. Невероятно: страшный демон в обличье ангела.
     - Ошибаешься! - заметил я. - Жизнь твоя висит на волоске.
     Юнец нагло расхохотался.
     - Завтра сюда явятся люди, которые покажут вам, мерзавцам, кто  здесь
господин, а кому висеть на суку...
     - Какие люди?
     - Не знаешь какие? С Маргариты.
     - Зачем им сюда являться?
     - Ты что, ослеп? Разве ты не видел нашего уплывшего корабля?  Как  ты
думаешь, куда он направился, а?
     Вот, значит, на чем основывалась его самоуверенность! Упования,  надо
сказать, не иллюзорные и  не  призрачные,  хотя  он  и  не  ведал  о  моих
намерениях относительно его будущего. Дело в том, что я решил защищать его
жизнь любой ценой, пусть бы даже все индейцы ополчились против меня,  -  и
защищать,  конечно,  не  ради  его  прекрасных  глаз,  а  ради  нашей   же
безопасности.  Он был сыном именитого испанца - это не подлежало сомнению,
- и, значит, жизнь его в наших  руках  как  заложника  могла  оказать  нам
неоценимую  услугу  в  случае  нашествия  на  остров  преследователей    с
Маргариты. Это могло стать ключом к нашей свободе.
     Во время этого дознания со стороны моря раздались вдруг крики. Оттуда
к нам бежало несколько индейцев.
     - Корабль! - кричали они. - Корабль!
     Мы было подумали,  что  легки  на  помине  преследователи  с  острова
Маргарита, но не это явилось источником шума.  Напротив, новость оказалась
сверх ожиданий радостной.
     Утром, на восходе солнца, в море поднялся ветер, но продержался он не
более получаса, а потом совсем стих.  На море установился полный штиль. На
острове случались иногда такие минуты, но длились они не больше часа-двух,
а около полудня всегда поднимался сильный ветер.
     Шхуна не успела проплыть и мили, как паруса  ее  безжизненно  повисли
при полном безветрии, и корабль потерял ход. Лагерь наш забурлил. Известие
об остановке корабля пробудило серьезную надежду, что нам удастся еще  его
догнать.  Все, кто только мог, хватали первое попавшееся под руку оружие и
со всех ног мчались к лодкам.
     Среди всеобщего возбуждения и суматохи не  следовало  терять  головы.
Подозвав Арнака, Вагуру и Манаури, я предложил им  следующий  план:  берем
две лодки, на которых прибыл сюда Матео с отрядом; на большую сажусь  я  с
Арнаком, на меньшую - Вагура.  Грести будут все здоровые, кроме нас троих,
- мы будем стрелять, и потому руки  у  нас  не  должны  дрожать.  С  собой
заберем все дальнобойные мушкеты, а для повышения  дальности  их  стрельбы
увеличим заряд пороха. Часть мушкетов зарядим пулями, а часть - картечью.
     - Остальным вообще не брать оружия? - спросил Вагура.
     - Пусть берут, это не повредит,  но  лишь  бы  не  мешали  нам  троим
целиться.
     - О-ей! - вскричал Арнак. - Хорошо прицелиться - самое главное!
     Манаури выразил полное согласие и тотчас принял на себя  командование
гребцами, рассадив их по двум лодкам. Мы тем временем зарядили ружья, взяв
с собой восемь мушкетов.
     - Прихватим и маленькую  шлюпку  испанцев,  -  решил  я  в  последний
момент, - пусть отвлечет на себя внимание.
     Для этой шлюпки хватило трех человек.
     Не прошло и четверти часа, как мы отчалили от берега. Гребцы изо всех
сил работали веслами - только мелькали смуглые  спины.  Я  встал  на  носу
лодки, Арнак - на корме.  Выйдя из бухты, мы оказались  в  открытом  море,
тихом и спокойном, как озеро в погожий день.  Шхуна стояла как  вкопанная,
будто на якоре. Паруса ее бессильно свисали.
     Едва испанцы нас заметили, они как ошалелые заметались по палубе,  то
хватаясь за паруса, то что-то перетаскивая. В подзорную трубу я видел, как
они заряжали мушкеты.
     Расстояние между нами быстро сокращалось.  Гребцы не жалели сил.  Пот
ручьями стекал по их спинам. Зной становился все нестерпимее. Тела гребцов
истощены были долгой  неволей,  здоровье  подорвано,  но  эта  решительная
минута придала им новые силы.
     До корабля оставалось четверть мили.  На море по-прежнему ни ветерка.
Теперь не оставалось сомнений, что мы достигнем цели и  шхуна  от  нас  не
уйдет.  Два испанца могли, защищаясь, нанести нам урон,  но  окончательная
победа должна быть за нами.
     Я переглянулся с Арнаком и велел ему еще раз напомнить  гребцам,  как
себя вести: едва только мы подойдем на расстояние выстрела, поднять весла,
лечь на дно лодки и не шевелиться.
     По  носу  шхуны  шел  высокий  борт,  зато  корма  была   низкой    и
незащищенной.  Поэтому мы обошли корабль  сзади.  Испанцы,  предвидя  этот
маневр, установили на корме два ящика, за которыми и укрылись.
     - Внимание! - крикнул я Арнаку. - Применю небольшую военную хитрость,
возможно, они поддадутся.
     Я решил  выстрелить  по  испанцам  картечью  с  большого  расстояния,
рассчитывая вывести их из равновесия и заставить тоже выстрелить.  Тогда у
них не останется времени перезарядить ружья.  Так  я  и  сделал.  Шагов  с
двухсот от кормы шхуны я выстрелил из мушкета, целясь высоко над  головами
противника.  Было ясно видно, как картечь  ударила  по  парусам  и  палубе
корабля.  Тут же я схватил второе ружье  и  прицелился,  словно  собираясь
стрелять вторично.  Испанцы, и  без  того  возбужденные,  не  выдержали  и
опрометчиво выстрелили.  Пули их, как  я  и  предполагал,  не  долетели  и
ударили по воде в нескольких десятках шагов от нас.
     - Гребите! Быстрее! - крикнул я индейцам. - Теперь прямо на них!
     Несколько сильных ударов веслами приблизили нас к кораблю  на  нужное
расстояние.
     - Внимание! - закричал я. - Буду стрелять!
     - Я тоже? - спросил Арнак.
     - Только когда увидишь цель.
     Гребцы повалились на дно лодки, продолжавшей по  инерции  плыть.  Она
шла плавно, как по маслу, ни чуточки не качаясь.
     У испанцев,  как  видно,  было  только  два  ружья,  из  которых  они
выстрелили, и теперь, прячась за ящиками, они торопливо  их  перезаряжали.
Из-за укрытия время от  времени  появлялась  то  макушка,  то  локоть,  то
колено,  но  лишь  на  короткое  мгновение,  не    дававшее    возможности
прицелиться. Несмотря на спешку, противник был начеку.
     Но вот  чуть  больше,  чем  прежде,  появилась  спина,  и  я  тут  же
выстрелил, целясь под лопатку.  Пуля попала в цель. Испанец  вскрикнул  и,
потеряв над собой контроль, вскочил. Грохнул еще один выстрел, на этот раз
из ружья Арнака, и противник упал смертельно раненный.
     Тем  временем  второй  испанец,  воспользовавшись    замешательством,
выстрелил.  Ружье его было заряжено картечью. Двое индейцев,  лежавших  на
дне лодки, оказались раненными в спину. Теперь ружье противника вновь было
разряжено, и я решил взять корабль на абордаж. Но это не удалось. Со шхуны
снова  прозвучал  выстрел.  Очевидно,  испанец  воспользовался  заряженным
ружьем погибшего.  К счастью, секундой раньше в него выстрелил  со  второй
лодки Вагура, и хотя не попал, но испанец в испуге тоже промахнулся.
     Решив теперь быть осторожнее, мы не спускали глаз со шхуны и стреляли
всякий раз, как только враг хоть  чуточку  появлялся  из-за  ящика.  Таким
путем мы обрекли его на неподвижность и рассчитывали, что рано или  поздно
наша пуля его настигнет.
     Не знаю, сколько минут мы так его выслеживали, стреляя раз за  разом,
как вдруг развязка наступила совершенно неожиданно.  Увлеченные  боем,  мы
совсем забыли о маленькой шлюпке  с  тремя  гребцами.  За  ними  никто  не
следил.  А они тем временем обошли шхуну и, пока мы привлекали к себе  все
внимание испанцев, подплыли к кораблю  со  стороны  носа  и  незамеченными
вскарабкались на борт.  Каково же было наше удивление  и  даже  изумление,
когда на шхуне раздался вдруг воинственный клич трех индейцев, бросившихся
на противника. Луки и копья вмиг решили исход борьбы. Шхуна была паша.
     Возможно ли описать мою радость, да  что  там  -  безмерный  восторг,
охвативший меня, когда, взбираясь на палубу испанского корабля, я  осознал
всю значительность этой минуты? Подойдя к верным  своим  друзьям,  Арнаку,
Вагуре, Манаури и остальным индейцам, я взволнованно пожал им руки.
     - Победа! - только и мог я проговорить.
     - Путь открыт! - добавил Арнак, окидывая взором горизонт на юге,  где
в дымке вырисовывалась линия материка.
     - Да, теперь открыт!
     Несколько  индейцев,  обученных  в  неволе  управляться  с  парусами,
остались на корабле, чтобы, дождавшись ветра, подвести его ближе к лагерю,
остальные разместились в трех лодках и направились на них к берегу.
     Когда мы вошли в бухту, Манаури знаками дал  мне  понять,  что  хочет
говорить  со  мной  наедине,  в  присутствии  одного  только  Арнака   как
переводчика, и, выйдя на берег, мы тут же отошли в сторону.
     - Воздух стал чистым, - начал вождь, - путь свободен. Как ты думаешь,
когда мы покинем остров?
     - Как можно скорее. Через два-три дня.
     - А может, раньше? Разве ты не боишься,  что  с  Маргариты  приплывут
новые люди?
     - Сейчас пока нет.  Но позже, через неделю, дней через десять, это не
исключено.
     - Значит, чем скорее мы отсюда уплывем, тем для нас лучше?
     - Конечно.
     Я вопросительно взглянул на Манаури, ибо не мог себе представить, что
он отзывал меня в сторону для того лишь, чтобы обсудить время  отъезда.  И
оказался прав. Речь шла о жизни молодого пленника.
     - Ты защищал его, - сказал Манаури, глядя  мне  в  глаза  с  каким-то
особым  выражением,  -  поскольку  хотел  добиться  от  него  сведений   о
Маргарите.  Он оскорблял и тебя и нас и  ничего  не  сказал.  Ты  думаешь,
что-нибудь изменилось и теперь он заговорит?
     - Давай попробуем.
     Манаури прищурил глаза и с непоколебимым упорством покачал головой.
     - Нет, Ян! Не надо пробовать, он ничего не скажет! Да теперь это и не
нужно!.. Убьем его!
     Впервые здесь Манаури высказался  с  такой  твердостью.  В  сражениях
последней ночи, бесспорно, достигнута была и еще одна победа -  моральная:
в Манаури умер раб и возродился вождь.
     Я изложил ему свои  мысли  насчет  юнца,  заметив,  что  нам  выгодно
держать молодого испанца в качестве заложника как можно дольше.
     - Заложника?
     - Именно.
     - Разве ты не сказал сейчас, что мы отплывем в ближайшие два-три дня,
а за это время враг нас не найдет?
     - В наших обстоятельствах  может  случиться  любая  неожиданность,  а
мудрый вождь должен предвидеть всякие возможности!
     У Манаури вообще было скорее доброе, даже мягкое выражение лица, но в
эту минуту черты его казались твердыми, словно высеченными из гранита.
     - Мудрый вождь прежде всего считается с тем, что думают и говорят его
воины. Поэтому, Ян, выход только один: пленника надо убить!
     - А тебе не кажется, что это будет похоже на убийство беззащитного?
     - Убийство? Беззащитного? - Манаури возмущенно подчеркнул это  слово.
- Справедливую кару ты называешь убийством? Нет, Ян! Мы учиним над пленным
честный суд.  Мнение сможет высказать каждый, и ты тоже - если захочешь, в
его защиту, -  но  справедливость  должна  восторжествовать.  -  Потом  он
язвительно добавил: - Белые люди тоже ведь устраивают суды, но у  них  это
очень далеко от справедливости.
     И к чему я так вступался за молодого испанца, создав впечатление, что
питаю к этому преступному выкормышу какое-то особое пристрастие? Не о  нем
ведь я пекся, а о нашей общей безопасности!
     В бою за лагерь погибли два индейца и один  негр.  Мы  похоронили  их
рядом с Матео.  Над могилой великана насыпали громадный холм, отдавая дань
уважения бесстрашному человеку.  В этой работе  я  принял  самое  активное
участие, чтобы все видели, что не был на него в  обиде.  Его  обоснованная
неприязнь к белым находила у меня полное понимание.
     По мере того как солнце поднималось  выше,  ветер  стал  усиливаться.
Около полудня шхуна  вошла  в  бухту  и  бросила  якорь.  Теперь  все,  за
исключением трех дозорных, были в лагере.  Манаури тотчас потребовал  суда
над пленным.
     Неподалеку от лагеря одиноко стояло невысокое дерево, под  которым  и
собрались все наши люди.  Подле меня по бокам сидели  Арнак  и  Вагура.  У
ближайших кустов лежал связанный испанец. Горделивый юнец, почувствовав, к
чему клонится дело, скис, не осыпал нас больше ругательствами и подавленно
молчал.
     Манаури в скупых словах обрисовал его преступления  перед  рабами  на
острове Маргарита и предложил присутствующим решить его  судьбу.  Все  без
исключения, здоровые и раненые, мужчины  и  женщины  -  а  их  было  двое:
негритянка  Долорес  и  вдова  Матео,  индианка  Ласана,  -    единогласно
высказались за смерть.
     Затем Манаури  обратил  взгляд  в  мою  сторону  и  предложил  мне  в
заключение высказать свои соображения.
     - Зачем тебе мое мнение? - спросил  я.  -  Все  требуют  его  смерти,
значит, будет так, как того хочет большинство. Мое мнение здесь ни к чему!
     - Ошибаешься, Ян! Мы ценим твое мнение.  Тебе мы обязаны победой  над
испанцами! Мы ценим твое мужество и ум.  Ты наш друг и  товарищ.  А  кроме
того, ты тоже белолицый, и, значит, твой суд будет самым праведным.
     - Так чего ты от меня хочешь?
     - Скажи, заслужил этот молодой испанец смерть или нет?
     - Заслужил! - ответил я без колебаний.
     Мой ответ, переведенный присутствующим Арнаком, вызвал бурную радость
и всеобщее ликование.  Я попросил тишины  и  сказал,  что  должен  кое-что
добавить.
     - Пожалуйста, говори!
     - Молодой испанец заслуживает смерти, и смерть от нашей руки  его  не
минует. Но умереть он должен не сейчас и не здесь.
     - А где и когда?
     - Позже, после нашего благополучного прибытия в ваше родное селение.
     В ответ на эти  слова  разразилась  целая  буря  протеста.  Нет,  они
требовали его немедленной смерти! В сердцах их накопилось столько горечи и
желчи, что они как одержимые отметали всякий голос рассудка  и  возмущенно
отвергали мысль о заложнике.  Я понял, что бури  этой  не  удается  унять.
Вопрос о немедленной смерти пленника был предрешен.
     Едва страсти утихли, как разразился новый спор по поводу того,  какой
смертью должен умереть осужденный.
     - Нет, нет, никаких пыток! Никаких мучений!  Если  честному  человеку
приходится убивать, он убивает, не обрекая виновного на муки! Так умрет  и
испанец!
     Опять поднялась целая буря.  Но я твердо стоял на своем  и  не  думал
уступать. Когда крики немного утихли, я повысил голос:
     - Только бесчеловечные чудовища издеваются над беззащитными! Если  вы
хотите остаться моими друзьями, вы должны вести себя по-человечески.  Если
вы хотите сохранить мою дружбу, будьте настоящими воинами! Пусть  вернется
к вам разум! Слушайте, что я вам говорю! Это мое последнее слово!
     Арнак, Вагура и Манаури активно меня поддержали, но несколько горячих
голов продолжали настаивать на своем и настраивали против  нас  других.  Я
оставался непреклонным,  хотя  последствия  и  могли  оказаться  для  меня
пагубными.
     И вдруг воцарилась тишина.  Слова попросила женщина. Да, вдова Матео,
Ласана.  Она приблизилась ко мне и, указывая на меня пальцем, стала что-то
говорить.  Она отличалась от других необыкновенной выдержкой  и  обаянием,
голос у нее был глубокий и сильный, приятного тембра.
     - Что она говорит? - шепнул я Арнаку.
     - Она говорит, что правда на твоей стороне...  Что  они  должны  тебя
слушать, и она, жена Матео, этого требует... И еще... хо-хо!
     - Что: хо-хо? - спросил я тихо.
     - Интересные вещи мы о тебе узнаем!
     Арнак посмотрел на меня искоса, и, что бывало редко,  лукавая  улыбка
появилась на его лице.
     - О-ой! - воскликнул и Вагура, поглядывая на меня.
     - Да говорите же вы наконец, в чем дело!
     - Она говорит - ты великий человек... и дружбу такого  человека  надо
ценить, еще она говорит...
     Я не был уверен, не преувеличивают ли мои друзья, Но, как бы  там  ни
было,  слова  индианки  произвели  сильное  впечатление  на  слушателей  и
оказались решающими. Я издали поблагодарил женщину улыбкой.
     Дальше все происходило спокойно и в полном согласии.
     Было решено  повесить  испанца  на  том  самом  дереве,  под  которым
вершился суд.  Ему развязали путы на ногах и подвели под дерево.  Глаза  у
него от страха остекленели, он хотел что-то крикнуть  и  не  успел  -  суд
свершился. И тут с лицом его произошла разительная перемена: черты, прежде
столь  прекрасные  и  нежные,  вдруг  обрели   отвратительное    выражение
изуверства - качества, которое, видимо, составляло при жизни всю суть  его
мерзкой натуры.
     Вся сцена эта могла бы произвести гнетущее впечатление, если бы я  не
оценил верно основной ее смысл: это была не  просто  месть  двух  десятков
униженных и оскорбленных индейцев и негров - это  была  заслуженная  кара,
справедливое возмездие угнетенных.


                           Я ОТКРЫВАЮ ЧЕЛОВЕКА

     После свершения этого тягостного акта мы переправили своих раненых из
лагеря на борт шхуны и пустились в путь вдоль острова. Ветер дул с севера,
и, плывя поначалу на восток, мы имели его с левого борта, а потом -  прямо
по носу.  Шхуна была маневренной и хорошо слушалась руля. Удачная парусная
оснастка позволяла, перекладывая галсы, неплохо идти и под ветер.  Все три
лодки мы укрепили за кормой.
     Еще задолго до вечера нас приветствовали ставшие родными окрестности,
и вскоре мы бросили якорь в четверти мили от берега прямо против холма.  В
пещере все  оказалось  в  полном  порядке.  Индианки,  обрадованные  нашим
возвращением, тут же приготовили пищу, а раненых перевязали.
     Всех способных двигаться я собрал на краткий совет,  чтобы  обсудить,
когда нам лучше покинуть остров.
     - Как можно скорее! - заявил Манаури. - Лучше всего завтра утром!
     - Хорошо, завтра утром! До захода солнца остается три часа, и  работы
у нас хоть отбавляй.
     Прежде всего надо было собрать с  поля  кукурузу.  Правда,  на  шхуне
обнаружились большие запасы  провизии,  но  жаль  было  бросать  созревшую
кукурузу, которую мы столько недель лелеяли и холили, оберегая как  зеницу
ока.
     Все дружно принялись за уборку урожая, и вскоре около  двух  десятков
корзин наполнились золотистым зерном.
     Еще забота: у нас было теперь  четыре  шлюпки  -  флотилия,  пожалуй,
великоватая.  Что делать с самой большой лодкой,  которая  своей  тяжестью
наверняка лишь снижала бы маневренность шхуны?  Порешили  оставить  ее  на
острове, а чтобы защитить от непогоды - затащить в пещеру и  заложить  там
камнями.
     Незадолго до захода солнца общими усилиями  мы  переволокли  лодку  в
пещеру.  Когда, трудясь в поте лица, мы наконец справились и с этим делом,
дневной свет еще не померк.  И тут меня осенила мысль оставить о  себе  на
острове память и вырезать ножом на борту лодки свое имя.
     На носу лодки я выдолбил слова: John Bober - и  тут  же  заколебался:
почему John, а не Ян? Однако сделанного было уже не поправить, и потому  я
добавил еще одно слово: Polonus. А под ним год: 1726.
     За ужином Манаури с торжественным  видом  попросил  минуту  внимания.
Обращаясь к неграм, он выразил сомнение, сумеют ли они сами,  без  помощи,
устроиться на Большой земле и не попадут ли вновь в  руки  к  испанцам.  В
связи с этим он предложил им не только гостеприимство и приют в  индейском
селении, но и принятие их в племя араваков на равных правах со  всеми  его
членами.  Негры встретили  эти  слова  с  глубокой  благодарностью.  Потом
Манаури обратился ко  мне  и  заверил,  что  племя  окажет  мне  всяческое
содействие, чтобы помочь благополучно добраться до островов, расположенных
неподалеку от устья  реки  Ориноко  и  заселенных  англичанами.  Затем  он
добавил:
     - Но если сказать по совести, то нам хочется, чтобы  ты  оставался  у
нас гостем как можно дольше, и даже на вею жизнь! В дружбе, уважении и еде
ты, Ян, не будешь знать у нас недостатка!
     Я от всего сердца  поблагодарил  его  за  добрые  слова  и  искреннее
приглашение.
     В последний день пребывания на  острове  мы  пробудились  задолго  до
рассвета и принялись перевозить на шхуну имущество и раненых.  Имевшееся у
нас огнестрельное оружие я решил подарить индейцам  после  прибытия  в  их
селение и с особым вниманием следил, чтобы его ненароком не  повредили.  У
нас было около тридцати мушкетов и ружей с большим запасом пороха и пуль -
мощь, разумное использование которой могло гарантировать  свободу  и  само
существование араваков на много-много лет вперед.  Арнаку и Вагуре,  лучше
других понимавшим значение этого оружия, я доверил его сохранность.
     Якоря мы подняли лишь около полудня, когда  посвежел  ветер,  и  курс
взяли прямо на восток, стремясь подольше не приближаться к материку, с тем
чтобы не попасть во встречное течение.  Всего нас на шхуне  было  тридцать
человек: нападение испанцев стоило жизни  одиннадцати  несчастным,  в  том
числе одной женщине и трем детям. Дорого-доставался нам путь к свободе!
     Стоя на палубе, опершись о борт, Арнак, Вагура и я провожали взглядом
удаляющийся остров, остров  Робинзона,  как  я  его  когда-то  назвал.  Мы
прожили на нем более четырехсот дней, тяжких и напряженных,  дней  упорной
борьбы с болезнями, с дикими животными и с людьми, дней почти непрерывного
изнурительного труда и лишений, а порой и отчаяния.
     Прощаясь с пальмами, тающими в голубой дали, глядя на  исчезающий  за
горизонтом холм, с которого я столько раз тщетно искал взглядом спасения в
пустынном море, я не слал проклятий острову, узником которого столь  долго
был.  На необитаемом острове, как ни странно, я открыл бесценный клад -  я
открыл человека в себе самом и в своем ближнем.
     Именно здесь с незрячих глаз моих спала пелена предубеждений к  людям
иной расы, здесь сердце мое изведало тепло подлинной человеческой дружбы.
     Нет, я не поминал лихом безлюдного острова!
     Кто-то сзади подошел к нам и остановился рядом со мной. Ласана. Одной
рукой она прижимала к себе ребенка, а другой, как и мы, оперлась о борт. С
минуту она смотрела в сторону острова, потом перевела взгляд на меня.  Мне
показалось, что ее огромные агатовые зрачки излучали тепло.
     Я положил свою ладонь на ее руку. Индианка не отстранилась.


                              Аркадий Фидлер

                       БЕЛЫЙ ЯГУАР - ВОЖДЬ АРАВАКОВ


                    Авторизованный перевод с польского

                               Вл. Киселева


                                 ОРИНОКО



                               ГОРА ГРИФОВ

     В течение двух суток после того, как мы покинули остров, корабль  наш
держал курс строго на восток.  Океан был пуст - нигде ни одного корабля, и
это немало нас радовало.  Ветер дул с  северо-востока,  и,  хотя  парусами
управляли руки неопытные, а встречные морские течения затрудняли плавание,
шхуна легко скользила по волнам и заметно продвигалась вперед.
     Все два дня мы не теряли из виду  материка,  простиравшегося  на  юге
волнистой линией; побережье этой части Южной Америки, а  говоря  точнее  -
Венесуэлы, было гористым.
     Вождь Манаури и его воины  старались  рассмотреть  на  далекой  земле
знакомую вершину, у подножия которой, как они уверяли, лежали их  селения.
Вершина эта именовалась горой Грифов.
     - Разве можно узнать ее на таком расстоянии? - выразил я сомнение.  -
От  Большой  земли  нас  отделяет  много  миль.  Все  горы  там    кажутся
одинаковыми.
     - Мы узнаем, Ян, нашу  гору,  мы  сразу  узнаем!  -  ответил  Манаури
по-аравакски, а мои юные друзья, Арнак и Вагура, как обычно, перевели  мне
слова вождя на английский.
     - Не подойти ли нам ближе к берегу? - предложил я.
     - Не надо! Ближе могут быть подводные скалы. Вершину Грифов мы узнаем
и отсюда.
     Надо ли говорить, с каким усердием  высматривали  мы  эту  вершину  -
предвестницу лучших дней,  рассчитывая,  что  там,  в  селениях  араваков,
придет конец нашим бедам.  Там мои друзья-индейцы окажутся среди своих,  а
шестеро негров найдут у дружественного племени защиту и гостеприимство.  А
я? Я уповал на то, что, оказавшись  на  Южноамериканском  материке,  смогу
легко с помощью индейцев добраться до английских островов Карибского моря.
Я надеялся, что индейцы не обманут моих надежд и помогут  мне  охотно,  от
чистого сердца; тяжкие испытания последней недели связали нас  верной,  до
гробовой доски, дружбой.
     Солнце клонилось к западу, когда на шхуне  поднялся  вдруг  радостный
переполох.  Все бросились на нос корабля и  оттуда  всматривались  вперед,
указывая руками куда-то вдаль.  В синей дымке  далеко  впереди  на  берегу
вырисовывались очертания горной вершины причудливой формы.  Крутой склон с
одной стороны и пологий - с противоположной делали ее похожей на огромный,
устремленный ввысь клюв какой-то хищной птицы.
     - Гора Грифов! - раздавались возбужденные голоса.
     Ко мне, стоявшему на руле, подошел вождь  Манаури,  а  вслед  за  ним
толпой и все остальные: Арнак, Вагура, Ласана,  индейцы,  негры.  Лица  их
выражали столько радости, столько счастья, что и мне  невольно  передалось
всеобщее возбуждение.
     -  Правь  к  ней!  -  только  и  смог  вымолвить  Манаури.  -  Ян!  -
торжественным тоном произнес он. - Ты наш брат, и мы любим тебя!  Тебе  мы
обязаны своим спасением на острове. Твой разум и твои ружья победили наших
преследователей-испанцев.  Дружба твоя вернула нас к  жизни.  Ты,  великий
воин своего народа, не можешь пока вернуться к своим, и мы просим тебя  от
чистого сердца: останься у нас! Останься навсегда!
     Среди всеобщего радостного оживления все присутствующие встретили его
слова горячим одобрением.
     - Сердечно благодарю  вас  за  даруемое  мне  гостеприимство,  но,  к
сожалению, я не могу им воспользоваться, - ответил я твердо. - Я пробуду у
вас не дольше, чем потребуется для подготовки моего отъезда на  английские
острова. Могу ли я рассчитывать па вашу помощь, Манаури?
     - Ты - наш брат! -  ответил  вождь.  -  Мы  сделаем  все,  о  чем  ты
попросишь...
     Вершину Грифов мы увидели, когда до нее оставалось еще немало миль, и
лишь после многих часов плавания приблизились наконец  к  ее  подножию.  К
этому времени солнце уже заходило и близился вечер.  До ближайшего селения
араваков, лежавшего на берегу лагуны в устье реки  по  той  стороне  горы,
оставалось плыть  еще  добрых  два  часа  при  попутном  ветре  и  хорошей
видимости, а тут, как назло, и  ветер  под  вечер  стих,  и  стали  быстро
сгущаться сумерки. Не оставалось иного выхода, как подплыть поближе к горе
и бросить вблизи от берега на ночь якорь.  Индейцы знали здесь каждую пядь
морского дна, но предпочитали дождаться рассвета  я  лишь  при  свете  дня
ввести шхуну в залив.
     Совсем стемнело, и  лишь  звезды  светили  нам,  когда  мы  покончили
наконец со всеми делами и встали  на  якорь.  Никто,  кроме  детей,  и  не
подумал отправляться на отдых - предстоящий день будоражил всех одинаково:
и негров, и индейцев, и меня.
     Еще до наступления темноты индейцы надеялись обнаружить в море или на
берегу хоть какие-нибудь признаки  человеческой  жизни  -  хотя  бы  лодки
рыбаков, вышедших на ловлю, - но зрение они напрягали напрасно.
     - Это непонятно, - поделился со мной недоуменном Манаури. - Я  хорошо
помню, как было прежде, - под вечер рыбаки всегда выходили в море.
     -  Вероятнее  всего,  они  выходили  и  сегодня,   -    высказал    я
предположение.
     - Мы их не видим.
     - Просто они, наверно, заметили нас раньше, чем мы  их,  и,  опасаясь
чужих людей на шхуне, укрыли свои лодки в бухте.
     - Может ли так быть? - задумался вождь.
     И тут я вдруг заметил, что в волнении говорю с Манаури  по-аравакски.
Наверно, я безбожно коверкал слова, по, как бы  там  ни  было,  говорил  и
совсем  неплохо  понимал  все,  что  говорит  Манаури.  Как  же  так,   я,
англичанин, точнее говоря, вирджинский англичанин польского происхождения,
- и вдруг по-аравакски! Как это? Откуда? Ни разу до  этой  минуты  мне  не
приходило  в  голову,  что  я  знаю  аравакский  язык.  Впрочем,  никакого
колдовства тут, вероятно, не было, и все объяснялось  очень  просто:  живя
вместе с Арнаком и Вагурой на необитаемом острове более года, я  постоянно
изъяснялся с ними на английском языке, которым достаточно  хорошо  владели
оба юноши.  Но между собой молодые индейцы говорили исключительно на своем
родном языке, притом ничуть не смущаясь моим присутствием.  Бессознательно
я улавливал чужую речь, и притом так успешно, что постепенно,  не  отдавая
себе даже в этом отчета, стал понимать отдельные слова, а  потом  и  целые
фразы.  Я мало придавал всему  этому  значения  и  потому  знания  обретал
незаметно, исподволь,  как  бы  скрытым  путем,  но  вот,  когда  возникла
потребность,  знания  эти  пробились  наружу  и  полностью  проявились.  В
обстановке всеобщего  возбуждения  никто  этого  не  заметил,  кроме  меня
самого.
     Люди  на  палубе,  привольно  расположившись  группами,    вполголоса
переговаривались, впадая порой в долгое молчание. И тогда чуткое ухо легко
выхватывало звуки, доносившиеся с  материка.  До  берега  было  не  больше
пятидесяти-шестидесяти  саженей,  и  до  слуха  долетали  голоса    ночных
джунглей, а чуть ближе - шум ленивой морской волны, ласково бившей изредка
о прибрежный песок. Еще при свете дня я убедился, что растительность здесь
была очень похожа на ту, среди которой мне довелось жить  на  острове:  не
сплошной  непроходимый  лес,  а  высокий  кустарник,  сухой  и    колючий,
перемежающийся зарослями знакомых мне кактусов и агав, среди которых  лишь
изредка кое-где  возносились  стройные  пальмы  и  другие  высокоствольные
деревья.  Отзвуки ночной жизни природы, доносившиеся  оттуда,  были  почти
такими же, как и в дебрях моего острова, но насколько же глубже  проникали
они в  душу!  Непередаваемым  волнением  теснили  они  сердце,  будоражили
воображение.  И я понимал отчего -  звуки  эти  исходили  от  таинственной
огромной  земли,  покрытой  где-то  в  глубине  непроходимыми   джунглями,
изрезанной руслами громадных рек, от земли, по которой  бродили  неведомые
племена диких туземцев, где  жестокие  испанцы  и  португальцы  основывали
города и беспощадным мечом утверждали свои законы и  свою  религию.  Одним
словом, это были звуки земли, сулившей грозное будущее,  полное  неведомых
приключений и опасностей.
     Вождь Манаури, Арнак  и  Вагура  сидели  рядом  со  мной.  Сгорая  от
любопытства поскорее узнать, что ждет меня завтра,  я  стал  расспрашивать
вождя о селениях араваков.  С удивлением я узнал, что деревень здесь  было
немного, всего пять.
     - Только пять селений? И больше нет?
     - Здесь нет.
     - Зато, наверное, это очень большие селения?
     - Есть и большие, есть и маленькие.  В моей деревне, одной  из  самых
больших, при мне жили почти три раза по сто человек.
     - Триста воинов?
     - Нет, триста всего. И воинов, и стариков, и детей, и женщин.
     - Сколько же примерно человек во всех пяти деревнях?
     - Почти десять раз по сто.
     - Вместе с женщинами и детьми?
     - Да, вместе с женщинами и детьми.
     Я едва верил собственным ушам.
     - Значит, вас так мало?! Ты не шутишь, Манаури?
     - Нет, Ян, я не шучу.
     - И это все племя араваков? Я думал, вас больше.
     - Ты не ошибался.  Араваков намного больше - это  великое  племя,  но
живет оно не здесь, а далеко на юге, в краю,  который  зовется  Гвиана,  в
месяце пути от нас.
     - Месяц пути - это примерно пятьсот миль?
     - Возможно, пятьсот, возможно,  больше.  Чтобы  попасть  туда,  нужно
перейти великую реку Ибириноко и еще много-много дней идти на юг  от  этой
реки. Там находятся селения нашего народа.
     - Реку Ибириноко?
     - Это индейское название реки, которую испанцы зовут Ориноко.
     - Значит, здесь живет только небольшой род племени араваков?
     - Небольшой род, правильно.
     Известие это в первый момент встревожило меня: если  здесь  так  мало
людей,  то,  возможно,  не  найдется  даже  охотников  доставить  меня  до
английских островов Карибского моря.  Но Манаури уверял, что мне не о  чем
беспокоиться: люди найдутся - это его забота.
     Обстоятельства появления здесь, на севере, вдали от основных селений,
небольшой части араваков вождь объяснил мне так.  Пять или шесть поколении
назад, а значит, примерно лет сто тому назад, между племенами араваков  на
юге произошел резкий раскол и  вспыхнула  братоубийственная  война.  Из-за
чего  -  теперь  неизвестно.  Племена  по  берегам  реки  Эссекибо,  более
многочисленные, чем другие,  одержали  верх  и  жестоко  притесняли  своих
противников.  Особенно страдали племена, жившие по берегам реки Померун. И
вот однажды они погрузили свой скарб на лодки и  в  поисках  новой  родины
Отправились вдоль морского побережья на север.  Искать пришлось долго:  то
негостеприимным оказывался берег, то мешала враждебность чужих племен,  но
в конце концов они нашли все-таки то, что искали, у подножия горы  Грифов.
Здесь и осели.  С двух сторон соседями у них  оказались  два  воинственных
племени карибов.  Но жили они довольно далеко и после нескольких неудачных
стычек оставили пришельцев в покое и больше не тревожили. Лишь в последние
годы на араваков свалились новые беды: на деревни стали устраивать  набеги
испанские пираты и торговцы невольниками.
     - А ты, Манаури, - прервал я рассказ,  -  был  вождем  всех  араваков
здесь, на севере?
     - Нет.  Каждая из пяти здешних деревень  имела  своего  вождя,  главу
рода, а я был одним из них.
     - А главного вождя у вас не было?
     - Был.  Его звали Конесо. Но власть у него ограниченна, и  он  решает
только самые общие дела.
     - Кто же пользуется у вас полной властью?
     - Вождь рода или деревни, но и он подчиняется решениям общего совета,
в котором участвуют все взрослые мужчины рода.
     - А если совет решит, что мне не надо помогать, поскольку я  белый  и
чужеземец?
     Манаури возмутился:
     - Ты наш брат, Ян, и спаситель, а индейцы имеют разум и  сердце,  они
не покроют себя позором и не допустят неблагодарности!
     - А предположим, что  за  годы  твоей  неволи  твой  преемник  вкусил
сладость власти и встретит тебя теперь как  врага,  а  меня  тем  более...
Разве это невозможно?
     Вероятно, это  было  возможным,  поскольку  Манаури  вдруг  умолк.  В
темноте я не  видел  его  лица,  но  почувствовал,  что  оно  нахмурилось.
Какие-то сомнения, видимо, тревожили и его. Минуту спустя он проговорил:
     - Не думай об этом.  У нас тебя не ждет обида или неблагодарность.  А
если - хотя это и невозможно - племя решит отказать тебе в  гостеприимстве
и помощи, одно не вызывает сомнений, как существование этого моря  и  этой
вершины: мы твои друзья, мы тебя любим и не оставим в беде.  Все,  кто  на
этом корабле, будут стоять за тебя не на жизнь, а  на  смерть!  Прими  эти
слова, как я их тебе говорю: не на жизнь, а на смерть! Даже  вопреки  воле
всего племени!
     Он высказал все это с такой  глубокой  искренностью,  что  невозможно
было усомниться в добрых чувствах ко мне со стороны этих людей.
     И впрямь нас связывали крепчайшие узы, какие только  могут  связывать
человека с человеком: братство, рожденное в совместной смертельной  борьбе
за жизнь.
     Арнак и Вагура, переводившие мне слова вождя, от себя  добавили,  что
никогда не оставят меня ни в какой беде, а зная юных своих друзей как свои
пять пальцев, я мог им верить.  Они пошли бы за мной хоть на  край  света.
Бок о бок с такими друзьями можно было противостоять любым  опасностям  на
неведомом материке, который все продолжал неустанно нашептывать нам что-то
таинственное и тревожное.
     Вскоре из-за моря вышла луна и осветила окрестности  вокруг  корабля.
Очертания горы Грифов  на  фоне  неба  стали  отчетливее  и  резче.  Яснее
проступили пятна зарослей на горном склоне, который при лунном свете вдруг
как-то удивительно к нам приблизился.
     Эта картина вызвала среди  индейцев  необычайное  оживление,  дав  им
реально почувствовать близость родных селений.  Ночь обещала быть светлой.
Пользуясь этим, Манаури, Арнак, Вагура и еще несколько человек решили,  не
ожидая  рассвета,  отправиться  на  лодках  на  берег,  посетить  одну  из
ближайших деревень и сообщить о нашем прибытии,  а  к  утру  вернуться  на
корабль.
     - Я с вами! - решил я.
     Индейцы хотели было отправляться немедля, но Манаури отложил отплытие
на чае в ожидании полного восхода луны.
     - Оружие будем брать? - спросил меня Арнак.
     - Мушкеты, пожалуй, не стоит, - ответил я, - а вот ножи  и  пистолеты
возьмем.
     - Хорошо, я заряжу три пистолета: тебе, себе и Вагуре...


                            БЕЗЛЮДНОЕ СЕЛЕНИЕ

     По спокойному морю переправа па берег не представляла трудностей. Нас
было одиннадцать, и мы свободно разместились в двух лодках. Высадившись на
берег, гуськом, след в след, двинулись вперед.  Дорога шла все время вдоль
подножия горы Грифов, сначала по самому берегу, а потом свернула вправо, в
заросли.  Продравшись  сквозь  колючий  кустарник,  мы  вышли  к    бухте.
Собственно, это была не бухта, а  скорее  лагуна  длиной  в  полмили  и  с
довольно широким выходом в море.
     Манаури, указав рукой на противоположный берег, спокойно произнес:
     - Там деревня.
     Далеко впереди у самой воды темнело  что-то  похожее  на  хижины,  но
рассмотреть яснее с такого расстояния было трудно даже при свете луны.
     Через несколько минут быстрой ходьбы мы преодолели половину  пути  до
деревни и уже стали различать отдельные  хижины,  разбросанные  по  берегу
небольшой речушки. Но до сих пор нигде ни малейшего признака жизни. Тишина
показалась  мне  до  такой  степени  неестественной,  что  я   дал    знак
остановиться.
     - Людей здесь нет! - заявил я. - Тут что-то неладно.  Надо  соблюдать
осторожность. Подкрадываться тихо!
     Теперь я сожалел, что мы взяли с собой мало огнестрельного  оружия  и
совсем не прихватили луков, но было поздно - делу уже не поможешь.  Прежде
всего надлежало выяснить тайну безмолвной деревни.
     Ко мне подошел Вагура и сдавленным от волнения шепотом спросил:
     - Ты думаешь, здесь случилось какое-то несчастье?
     - Не знаю.  Во всяком случае, что-то здесь не в  порядке,  это  ясно.
Жителей нет.
     - Может быть, всех увели испанцы?
     - Узнаем, когда доберемся до хижин.
     Еще на шхуне меня предупредили, что здесь  множество  ядовитых  змей,
заставив надеть добытые у испанцев башмаки, от ходьбы в  которых  я  давно
отвык и теперь испытывал от них немало неудобств.  Змеи змеями, но  сейчас
следовало  подкрадываться,  соблюдая  полнейшую  тишину,  и  я   не    без
удовольствия поспешил  сбросить  проклятую  обувь  и  наконец  вздохнул  с
облегчением.  Сколь приятно холодила  земля  босые  ноги!  Вагура  спрятал
башмаки в дупло дерева, росшего на берегу озера.
     Дальше  мы  двигались,  прячась  под  сенью  кустарника,  и   наконец
добрались до первой хижины.  Стены ее были сплетены  из  тростника,  крыша
покрыта листьями кокосовых пальм.
     Одного взгляда было достаточно, чтобы определить,  что  хижина  давно
покинута и полуразвалилась: тростниковые стены  местами  прогнили,  сквозь
дыру в крыше заглядывала луна.
     - Проверь, что там внутри! - поручил Манаури Арнаку.
     Укрывшись в чаще кустарника, мы ждали возвращения юноши.
     - Ты не помнишь, кто жил в этой хижине? - спросил я у вождя.
     - Помню. Мабукули, мой друг.
     - Когда испанцы напали на вас, он не попал в плен?
     - Нет. Во время нападения его здесь не было, как и многих других.
     - Значит, после нападения он  мог  возвратиться  и  продолжать  здесь
жить?
     - Мог.
     Арнак вернулся и сообщил, что  ничего  подозрительного  в  хижине  не
обнаружил; некоторые мелкие предметы обихода, например сосуды из тыкв  для
воды, валялись  еще  на  земле,  а  сама  хижина  производила  впечатление
оставленной хозяевами добровольно.
     - Никаких следов борьбы или насилия  ты  не  заметил?  -  допытывался
вождь.
     - Нет.
     Вокруг нас царила мертвая тишина; все указывало на  то,  что  деревня
пуста.  Пораженных этим индейцев охватило глубокое  уныние,  передавшееся,
естественно, и мне.  Зловещая тайна окутывала вымершее индейское  селение.
Когда всей группой мы  приблизились  к  покинутой  хижине,  я  посоветовал
спутникам без крайней нужды в  нее  не  входить:  изгнать  жителей  из  их
обиталищ могла какая-нибудь заразная болезнь.
     Продвигаясь дальше, мы миновали пепелище другой хижины.  Но тут  один
из индейцев припомнил, что она сгорела еще во  время  нападения  испанцев,
захвативших его в рабство.  Следовательно, пожар уничтожил ее давно, тогда
как жители оставили селение значительно позже - год или два тому назад,  -
о чем свидетельствовали многие приметы,  обнаруженные  нами  возле  других
хижин.
     Эта  невыразимо  тягостная  картина  покинутых  и  заброшенных  жилищ
сопровождала нас на всем пути к противоположному концу деревни.  Хижины  и
шалаши  стояли  не  друг  подле  друга,  а  были  разбросаны  на  довольно
значительном  расстоянии.  Наконец  путь  нам  преградила   широкая,    но
мелководная река, впадавшая в лагуну. На берегу ее мы присели на землю под
сенью развесистого дерева и стали совещаться.
     -  Одно  ясно,  -  проговорил  я  полушепотом,  -  ни  нападения,  ни
кровопролития здесь не было.
     Все с этим согласились.
     - Нигде никаких следов борьбы, хотя бы сломанное копье или  стрела  -
ничего, - добавил Манаури.
     - Куда же они могли уйти? - задумчиво проговорил Арнак.
     - Думаю, куда-то в глубь материка, подальше от побережья, -  высказал
я предположение. - У моря им, видимо, постоянно угрожали белые пираты.
     Мысль эта пришлась всем по душе, и за нее ухватились;  она  оставляла
надежду, что на деревню  не  свалилась  какая-то  ужасная  катастрофа  или
повальный мор.
     - Наверно, они ушли от моря не очень далеко, - предположил Манаури, -
и завтра мы легко их найдем.
     - А где находятся остальные четыре деревни? - спросил я.
     - На этой же реке, но выше по течению.
     - Далеко отсюда?
     - Недалеко. Ближайшая деревня - два раза по десять выстрелов из лука.
     - Двадцать выстрелов из лука, - подсчитал я, -  это  значит  примерно
полчаса ходьбы. Совсем близко!
     - Близко.
     Вождь, заметив мое оживление, тотчас же понял его причину.
     - Я знаю, о чем ты думаешь! - проговорил он. - Надо  посмотреть,  что
делается там.
     - Конечно! Возможно, ваши именно в тех деревнях!
     Мы взглянули на небо.  До полуночи было еще далеко.  На  рассвете  мы
должны вернуться на шхуну, но до того следовало  по  возможности  выяснить
положение дел в остальных аравакских селениях.  Манаури не мешкая  выделил
четырех индейцев, хорошо знавших местность, и направил их вверх  по  реке,
велев не жалеть ног. Мы остались ожидать их возвращения здесь, у реки.
     На берегу   почва   была   сырой,   болотистой,    поросшей    густой
растительностью.   Воздух   насыщен   был  нестерпимым,  просто  одуряющим
зловонием   прелых   листьев   и   гниющих   корней.   Полоса   прибрежной
растительности  была  сравнительно неширокой,  всего каких-нибудь тридцать
или  сорок  шагов  в  глубину,  но  из  ее  чащи  доносились   невероятные
душераздирающие звуки!  Там что-то щелкало,  верещало,  квакало, стонало и
вопило,  но более всего вселяло  ужас,  заставляя  стыть  в  жилах  кровь,
свирепое  шипение.  Казалось,  разверзлись  врата  ада  и страшные чудища,
вырвавшись на свободу, предавались теперь дикому разгулу на этом крошечном
клочке джунглей.
     Ночи в далеких вирджинских лесах тоже  имели  свои  голоса;  не  было
недостатка в разных звуках ночной порой и в зарослях  колючего  кустарника
на острове, недавно нами покинутом, но все это не шло ни в какое сравнение
с дикой оргией звуков, раздававшихся здесь, у этой реки.
     Индейцы, привыкшие к таким концертам, не обращали на них ни малейшего
внимания.
     - Это ужасное шипение издают, наверно, цикады, - проговорил я.
     - Да. Цикады и разные насекомые, - ответил Манаури.
     Какая-то тварь грозно замяукала.
     - Дикий кот? - невольно вздрогнул я.
     - Нет, древесная жаба.
     Потом раздался стук, словно кузнец ковал молотом косу.
     - А это кто? Птица?
     - Тоже жаба, но водяная.
     Вдруг - глухое хрюканье и потом всплеск.  Манаури с минуту  задумчиво
прислушивался.
     - Не знаю, что  это,  -  признался  он.  -  Похоже,  большая  водяная
крыса...
     - А крупные хищники здесь бывают?
     - Наверное, бывают.
     Вождь  спокойно  огляделся,  окинул  невозмутимым  взором  заросли  и
заверил:
     - Но сейчас их здесь нет...
     Зато примечательной особенностью этого места, истинным его проклятьем
были целые тучи комаров, тысячи, миллионы комаров.  Они облепляли человека
и впивались в него как  одержимые.  Индейцы,  как  видно,  более  к  этому
привычные, мужественно переносили это бедствие, лишь лениво отмахиваясь. Я
же близок был к умопомрачению и в конце концов, отойдя  шагов  на  сто  от
прибрежных зарослей, взобрался на песчаный  пригорок  и  здесь  лишь  смог
наконец вздохнуть свободно: в  воздухе  ни  одного  комара.  Довольный,  я
расположился поудобнее в стал ждать.
     Вскоре  вернулись  наши  разведчики.  Принесенные  ими  вести    были
неутешительны  и  подействовали  на  нас  удручающе:  все  четыре  селения
араваков оказались покинутыми так же, как и деревня на берегу лагуны.
     - Нигде ни одной живой души, а хижины и шалаши почти все развалились,
- сообщили прибывшие,
     Не мешкая более, мы отправились в обратный путь к шхуне,  оставив  на
берегу Вагуру и с ним двух индейцев ждать, когда  на  рассвете  мы  введем
корабль в лагуну.  Мы оставили им три пистолета и поручили держать глаза и
уши открытыми, дабы  утром  нас  не  подстерегла  на  берегу  какая-нибудь
неожиданность.


                          ХРОМОЙ ИНДЕЕЦ АРАСИБО

     Едва рассвело, мы подняли якорь.  Горловина залива, или - как бы  это
сказать  -  протока  с  моря  в  лагуну,  была  достаточно  широкая,    но
мелководная, и Манаури с его индейцами пришлось  смотреть  во  все  глаза,
чтобы отыскать среди подводных скал и мелей достаточно надежный  фарватер.
К счастью, шхуна имела небольшую осадку и прошла без помех, а когда первые
лучи солнца позолотили склоны  горы,  мы  уже  входили  в  спокойные  воды
залива.
     - Ни одной бригантине сюда не проскользнуть, - заметил Арнак.
     - Ты прав.  Со стороны моря в бухте нам ничто не грозит, - согласился
я.
     Вдали,  на  юго-западе,  чернели  хижины  безлюдной    деревни.    Мы
внимательно всматривались в берега лагуны в надежде отыскать хоть какие-то
признаки жизни... и отыскали. Четыре человека у самой кромки воды подавали
нам руками знаки.
     - Вот наши! Вагура! Я узнал его! - воскликнул Манаури.
     - Но их, кажется, четверо, если я не ошибаюсь! - удивился я.
     - Четверо. Один прибавился.
     В подзорную трубу я отчетливо рассмотрел трех  наших  товарищей  и  с
ними кого-то четвертого, совершенно незнакомого.  Это был индеец. Судя  по
всему, наши держали себя. с ним по-дружески. Я протянул трубу Манаури.
     - О-ей! - воскликнул он возбужденно, едва взглянув в окуляр.
     - Ты его знаешь?
     - Знаю. Это человек из нашего рода. Арасибо.
     - Значит, все-таки какой-то след от ваших остался?
     - Остался.
     Мы подплыли к месту, где нас ждали четыре индейца.  Бухта здесь  была
глубокой, и нам удалось бросить якорь в  каких-нибудь  десяти  саженях  от
берега
     Радость от неожиданной  этой  встречи  была  огромной  но  по  своему
обыкновению индейцы не выражали ее ни словом, ни жестом, и лишь  глаза  их
горели от волнения.
     Арасибо, коренастый, невысокий индеец средних лет, заметно хромал  на
одну ногу.  В глазах его таилась не то хитрость, не то скрытность, но,  не
желая без повода думать  о  нем  дурно,  я  решил,  что  такое  невыгодное
впечатление от его внешности создается, вероятно,  из-за  его  Уродства  и
какого-то злого выражения глаз, слишком близко друг к другу посаженных и к
тому же сильно косивших.
     Рассказ  Арасибо  частично  подтвердил  наши  ночные   предположения.
Араваки действительно без борьбы оставили свои селения, но  все  же  и  не
вполне по доброй воле.  Они пошли на этот шаг из-за  боязни  нападений  со
стороны испанцев.  Ловцы рабов нападали на индейские селения не только  со
стороны моря.  Милях в двадцати на запад от  залива  в  горных  и  степных
районах  несколько  лет  назад  возникло  испанское  скотоводческое  ранчо
названное Ла-Соледад.  Основатели его, явившиеся  туда  со  стадами  скота
из-под города Куманы, опираясь на закон меча и кулака, объявили,  что  все
окрестные земли принадлежат им, а вместе с землями  и  все  живущие  здесь
индейцы.  Непокорных, которые посмеют не  подчиниться  новой  власти,  они
грозили  беспощадно  уничтожить.  Это  были  не  пустые  угрозы.  Аравакам
предстояло первыми оказаться под ярмом конкистадоров.  У индейцев, слишком
малочисленных и плохо вооруженных чтобы принять  открытый  бой,  оставался
один путь к спасению - бегство.  И вот два года назад  они  ушли  из  этих
мест.  Ушли на  юг,  в  давние  селения  араваков  в  Гвиане.  Большинство
отправилось посуху через степи к реке Ориноко и дальше  к  родным  берегам
Померуна.  Другие погрузили свой скарб в лодки и  поплыли  вдоль  морского
побережья, и хотя кружным путем, но тоже добрались по морю  к  устью  реки
Померун.
     - А как же случилось, что ты остался здесь совсем один? -  спросил  я
Арасибо.
     Лицо индейца исказила гримаса, придавшая ему еще более  отталкивающее
выражение.  Мне стало жаль  этого  человека,  имевшего  столь  безобразную
внешность, хотя, кажется, он был далеко не таким плохим,  как  казался  на
первый взгляд.
     - Перед самым уходом племени я охотился у реки, -  стал  рассказывать
он печальным голосом. - На берегу большой-большой кайман схватил  меня  за
ногу.  Я долго с ним боролся и сумел все-таки вырваться. Я  потерял  много
крови и долго лежал без сознания.  Сколько лежал?  Никто  не  знает.  Меня
нашли в последний вечер перед уходом.  Лодки уже ушли в море. Со сломанной
ногой я не мог идти. Старый шаман Карапана ненавидел меня, потому что...
     Он в нерешительности умолк, как бы сомневаясь, смеет ли продолжать.
     - Говори! - потребовал Манаури.
     Арасибо махнул рукой, всем видом своим выражая, что об этом не  стоит
говорить.
     - Нет, говори! Почему тебя ненавидел Карапана, ну? - настаивал вождь.
- Ты же знаешь, мы тоже его не любим!
     - Он ненавидел меня потому, что я знаю многие его хитрости и  уловки.
Он боялся за свою власть  и  подговорил  против  меня  Конесо.  Конесо  не
позволил меня нести и оставил одного, надеясь, что я  умру.  Все  ушли,  а
меня бросили... Родственники оставили мне немного еды. Но я не умер и даже
могу ходить!
     - Значит, Конесо все еще главный вождь? - В голосе Манаури  прозвучал
гнев. - И Карапана с ним?
     - Да, главный. И Карапана с ним.
     Итак, положение наше прояснилось.  Прояснилось?! Никогда, вероятно, в
этом  слове  не  звучало  столько  злой  иронии,  как  сейчас,  при  наших
обстоятельствах.  Прояснилось, что мы оказались  одни,  что  мы  не  можем
рассчитывать на чью-нибудь помощь, а все араваки  ушли  неведомо  куда,  и
теперь ищи ветра в поле.  Обстановка вокруг неясная,  а  соседство  алчных
испанцев более  чем  опасно.  Оставаться  в  этом  месте  дольше  означало
навлекать на свою голову новые  беды.  Арасибо  в  самых  мрачных  красках
описывал жестокость испанцев из Ла-Соледада: силы у  них  несметные,  всех
они хотят подавить железной пятой, разбойничают повсюду, а на службе у них
много куманагото...
     - Кто это такие? - поинтересовался я.
     - Куманагото - это соседнее  племя  индейцев  на  западе,  -  пояснил
Манаури. - Кровожадные людоеды.
     - Людоеды? Возможно ли?
     - Я тебе говорю! - заверил вождь. - Прежде у нас немало было  с  ними
хлопот. Это настоящие карибы.
     - А карибы плохие?
     - Плохие и дикие.  У карибов много разных племен, на все они любители
пограбить, а трудиться и обрабатывать землю не любят.
     - А разве вы не карибы? - спросил я недоверчиво.
     Манаури, Арасибо и все присутствующие индейцы ужасно  оскорбились  от
одной лишь мысли, что их могли принять за карибов.
     - Нет! - выкрикнул Манаури. - Мы араваки, мы совсем другое племя.  Мы
обрабатываем землю, а не только бродим по лесам...
     - Ага, так я и думал, - попытался я тут же исправить свою оплошность.
     Тем временем женщины приготовили  нам  обильный  завтрак,  первую  на
Большой земле трапезу. Арасибо, заядлый, как видно, охотник на крокодилов,
обогатил его мясом каймана. Признаюсь, оно показалось мне отменно вкусным,
напоминая телятину, и разве что чуть припахивало тиной.
     Сразу после завтрака все, в том числе и женщины, собрались под  сенью
одной из хижин на общий совет.
     По основному вопросу все были единодушны - эти края надо покинуть как
можно скорее и отправляться вслед за земляками на юг.  Но тут же выявились
и разногласия - каким путем: по морю или по суше.  Я высказался за первый:
мне жаль было оставлять превосходный, с отменными  мореходными  качествами
корабль, который позже мог  еще  сослужить  мне  добрую  службу  и  помочь
добраться с берегов реки Померун на английские  острова.  В  конце  концов
после долгих споров и препирательств мое мнение одержало верх.
     Ночь мы провели на берегу, выставив часовых.  После нескольких  часов
крепкого  сна  задолго  до  восхода  солнца  мы  проснулись   бодрыми    и
отдохнувшими. На темном небосклоне еще сверкали звезды, предвещая рассвет,
когда мы подняли якорь и, буксируя шхуну тремя  лодками,  стали  осторожно
выбираться  из  бухты.  Восход  солнца  застал  нас  уже  в  море.  Свежий
северо-восточный ветер надул паруса нашей шхуны, и  мы  взяли  курс  вдоль
побережья строго на восток, рассчитывая плыть  так  в  течение  нескольких
дней.
     Когда подняты были все паруса, когда ветер  посвежел  и  корабль  наш
стал рассекать волны, я собрал всех на палубе и произнес речь.
     - Я благодарен вам за доверие и горжусь вашей дружбой, - примерно так
я начал. - Мы одержали славную победу над испанцами. Но надо, чтобы победы
и дальше сопутствовали нам.  Этот материк,  как  вы  убедились,  жесток  и
безжалостен к людям слабым, и, если мы не хотим погибнуть, мы должны  быть
сильными, очень сильными и уметь за себя постоять!
     - О-ей! Это правда! - воскликнул вождь Манаури.
     - В нашем распоряжении много огнестрельного оружия, - продолжал я,  -
достаточно пороха и немалый запас пуль! Но какой прок от всего этого, если
совсем немногие из нас умеют обращаться с оружием и стрелять? Кроме  меня,
у нас только два неплохих стрелка - Арнак и Вагура, а ружей почти сорок  и
столько же пистолетов. Какой из этого вывод?
     - Все должны научиться стрелять! - ответил Арнак.
     - Правильно, это я и  хотел  сказать!  Каждый  должен  стать  хорошим
стрелком и как можно быстрее, уже теперь, во  время  плавания.  Для  учебы
будем использовать каждый спокойный день.
     Необходимость в такой учебе  не  вызывала  ни  малейших  сомнений,  и
Манаури встретил мое  предложение  с  энтузиазмом.  Однако  нашлись  и  не
пожелавшие обучаться.  Мне  вновь  пришлось  столкнуться  с  поразительной
чертой индейцев, знакомой мне еще по тем временам, когда я жил в  Северной
Америке, в вирджинских лесах: с  полным  отсутствием  у  этих  первобытных
людей дара предвидения возможных  событий  и  вопиющей  беззаботностью  по
отношению к будущему. Это меня удручало.
     Незадолго до полудня произошло событие,  сильно  меня  взволновавшее.
Арнак, перебиравший в каюте оружие, примчался ко мне возбужденный, держа в
руках довольно большой лист пергамента.
     - Ян, посмотри!
     Я взял у него лист и едва не вскрикнул от радости.  Это  была  карта!
Карта Карибского моря и северного побережья Южной Америки.
     - Где ты ее взял?
     - Там, в каюте, в углу под тряпками.  И еще там много чистой  бумаги,
перья и черная вода. Белые этой водой пишут па бумаге.
     Действительно, находка оказалась редкостной. Осматривая прежде шхуну,
мы второпях, вероятно, не обратили внимания  на  кучу  сваленного  в  углу
какого-то  ненужного  тряпья.  Правда,  при   внимательном    рассмотрении
оказалось, что карта выполнена от руки и, очевидно, не  отличалась  особой
точностью, но, как бы там ни было, она давала общее представление об  этом
районе. Передав руль Арнаку, я тут же углубился в ее изучение.
     Линия побережья на карте шла строго на восток еще примерно  миль  сто
двадцать, а затем круто сворачивала  вглубь  материка  и,  образуя  залив,
тянулась на юго-восток до самого  среза  карты.  В  месте  ее  изгиба  был
нарисован большой остров Тринидад, прикрывающий залив со стороны океана  и
образующий своеобразную громадную лагуну с двумя выходами в море: на юге и
на севере.
     Основное русло реки Ориноко в дельте проходило южнее острова Тринидад
миль на сто пятьдесят, а сама река тянулась из глубины материка  почти  по
прямой линии с запада на восток.  Но примерно в ста  пятидесяти  милях  от
устья многочисленные рукава начинали  отходить  к  северу.  Часть  из  них
впадала в залив, а часть  -  в  океан.  Огромное  множество  этих  рукавов
образовало массу островов, составляя дельту реки Ориноко.
     Хотя я и гордился кое-каким образованием, научившись в детстве читать
и писать, однако,  воспитываясь  в  дебрях  вирджинских  лесов,  сколь  же
мизерными  познаниями  о  мире  я  обладал!  На  карте   было    множество
таинственных обозначений островов, рек,  заливов,  составлявших  для  меня
книгу за семью печатями, и я с трудом догадывался об их смысле и значении.
     - Ба! - Просвещеннее  в  этой  области  оказались  даже  индейцы,  и,
разглядывая карту из-за моей спины, они  совершенно  для  меня  неожиданно
узнавали знакомые места и шепотом восхищения подтверждали ее верность.
     Индейцы отыскали на карте свою реку Померун. Это была небольшая река,
впадавшая в море между дельтой Ориноко и устьем большой реки Эссекибо.
     - Это правильно! - воскликнул Манаури.
     Устье Эссекибо обозначено было миль на  двести  юго-восточнее  дельты
Ориноко,  а  Померун  -  миль  на  пятьдесят  севернее  Эссекибо.  Индейцы
единодушно это подтвердили.
     Внимательно  всматривался  я  в  карту.  Она  хоть  в  какой-то  мере
открывала мне глаза на тот мир, в котором в ближайшие  месяцы  ждала  меня
неведомая судьба.
     Я отыскал занятый англичанами остров  Барбадос,  лежавший  строго  на
север от Тринидада. До него от материка было никак не меньше двухсот миль,
и я с тревогой подумал, сколько трудностей придется мне преодолеть,  чтобы
до него добраться.
     Манаури, с большим  интересом,  чем  другие,  рассматривавший  карту,
ткнул вдруг пальцем куда-то в устье Эссекибо и проговорил:
     - Здесь живут англичане...
     Я так и подпрыгнул.
     - Ты не ошибаешься?
     - Нет, Ян, не  ошибаюсь.  Мы  знаем,  что  здесь  они  передрались  с
испанцами, с голландцами и хотели  переманить  на  свою  сторону  соседние
индейские племена.
     Только значительно позже узнал я, что вождь был прав,  в  этих  краях
действительно обосновались не  только  испанцы:  но  в  устье  Эссекибо  -
англичане, а чуть дальше по берегам реки Куюни - голландцы.  Испанцам  это
очень  не  нравилось,  но  справиться  с  незваными  пришельцами  у    них
недоставало сил - края эти лежали в стороне от главных испанских поселений
в Венесуэле, а на Гвиану власть их не распространялась.  Кроме того, между
собственно Венесуэлой и районами, захваченными  голландцами,  простиралась
сплошная  стена    труднопроходимых    тропических    лесов,    населенных
воинственными индейскими племенами, в том  числе  неустрашимыми  акавоями.
Племена эти уничтожили не  одну  экспедицию  испанцев.  Причем  голландцам
удалось переманить акавоев на свою  сторону  и  найти  в  их  лицо  верных
союзников. Так или иначе, испанцам пришлось смириться.
     Известие о том, что в устье Эссекибо, неподалеку от Померуна, куда мы
направлялись, живут англичане, немало  меня  порадовало  и  вселило  новые
надежды.  Во всяком случае,  это  известие  коренным  образом  меняло  мои
прежние планы о путях возвращения на родину.
     На ночь мы, как обычно, приблизились к берегу и стали на якорь, с тем
чтобы чуть свет снова пуститься в путь.  На следующий день  около  полудня
пейзаж на материке резко изменился: убогие доселе заросли сухого  колючего
и преимущественно безлистого кустарника сменились  высокоствольным  лесом,
густым, зеленым и сплошь перевитым лианами.  Это были  джунгли,  настоящие
знаменитые  джунгли  полуденных  стран,  поражавшие  буйной  пышностью   и
великолепием растительности, порожденной жарким солнцем и обильной влагой.
Я не  мог  оторвать  глаз  от  подзорной  трубы,  очарованный  неукротимым
буйством растительного мира, я, знавший прежде лишь  леса  своей  холодной
северной отчизны.
     - Теперь, - пояснил Манаури, заметив мой восторг, -  пойдет  сплошной
лес и лес. Ничего больше, повсюду только лес.
     - Повсюду?
     - Повсюду.  И на Эссекибо, и на Померуне, и на Ориноко, и между этими
реками, и на острове Каири, который испанцы называют Тринидадом...
     Весь этот край покрыт сплошными лесами.  Испанцы называют их гилеями.
Лесам этим нет ни конца ни края.  Человеку не хватит, наверно, и полжизни,
чтобы пробраться через эти дебри. Не счесть здесь громадных рек, не счесть
индейских племен, живущих в глубине лесов.  Племена есть разные - добрые и
жестокие, порой больше похожие на диких  зверей,  чем  на  людей,  племена
могущественные и нищенские, кроется там  и  племя,  у  которого,  говорят,
золота больше, чем у нас кукурузы, и даже хижины у них из золота...
     - Ты говоришь, наверно, об инках, - прервал я Манаури. -  Но  испанцы
давно уже истребили это племя и отобрали у него все золото.
     - Значит, это не инки.  Племя, о котором я говорю,  не  уничтожено  и
называется маноа, как и главный их город, построенный из золота.
     - Что-то мне кажется это сказкой!
     - Трудно сказать...  В нашем племени  араваков  сохранились  предания
прошлых лет о разных испанских походах.  Испанцы  рвались  вверх  по  реке
Карони, чтобы захватить маноа и золото. Но почти все они гибли.
     - А эта золотоносная Карони и правда существует?
     - А как же, Ян, конечно, существует. Она впадает с юга в Ориноко... В
лесах здесь много всяких тайн...
     Сентябрь в этих краях - начало сухого сезона, характерного  тем,  что
менее проливными, чем в другие времена  года,  становятся  дожди,  реже  и
слабее бури.  Поэтому  море  было  довольно  спокойным,  путешествие  наше
протекало без приключений, и мы ежедневно по утрам и под вечер упражнялись
в стрельбе из ружей. К моей радости, индейцы делали заметные успехи.
     Судя по  карте,  мы  тогда  приближались  к  оконечности  мыса  Пария
напротив острова Тринидад. На юге открывались широкие воды залива Пария, в
который нам предстояло войти и плыть затем  дальше  на  юг.  Но  когда  мы
подошли к проливу, оказалось, что оттуда в неверном  направлении  в  океан
устремляется настолько сильное течение, что нам  никак  не  удавалось  его
преодолеть.  Всякий раз, как мы приближались к входу в залив, течение  тут
же отбрасывало нас как щепку назад и выносило далеко в море.
     "Boca del Drago" - по-испански был обозначен  на  карте  этот  пролив
между мысом Пария и островом Тринидад, а Манаури, глядя на карту, пояснил:
     - "Пасть Дракона". Тут могут проплыть только большие корабли, и то не
всегда.
     Не оставалось ничего иного, как отказаться от намерения войти в залив
Пария и, обогнув проклятую Пасть Дракона на приличном  расстоянии,  дальше
на восток плыть уже вдоль побережья Тринидада.  Этот крюк вокруг  большого
острова удлинял наш путь более чем на сто  миль.  К  счастью,  погода  нам
благоприятствовала.  Ни испанских, ни других кораблей не  встречалось.  Не
было видно и туземцев, хотя каждый вечер мы подплывали к берегу  пополнять
запасы пресной воды. Наконец мы достигли восточной оконечности Тринидада и
отсюда взяли курс строго на юг.  Проплыв два дня вдоль острова,  мы  снова
подошли к материку.
     Сколь же иной встретил нас здесь ландшафт! Куда ни бросишь  взгляд  -
всюду плоская низина без малейшей  возвышенности.  Это  была  дельта  реки
Ориноко, раскинувшаяся в ширину почти на двести  миль,  край  бесчисленных
рукавов и проток, пойм и заливов, край тысяч островов и мелей.  Здесь, как
и на мысе Пария, как и на острове Тринидад, стояли вековые леса,  но  если
там возвышались холмы и горы, то здесь всюду лишь топи, болота и  трясины.
На огромных пространствах деревья стояли в воде,  опираясь  на  обнаженные
корни, переплетенные меж собой в невообразимом хаосе.
     - Людей здесь, наверно, нет? - спросил я.
     - Есть. Здесь живет племя гуарауно!
     - Где же они живут?
     - На сухих островах или на сваях. Занимаются рыболовством...
     Море здесь изменило свой обычный цвет, утратив синюю  прозрачность  и
став мутным и желтым от речной воды.  Вообще от этой могучей реки  Ориноко
исходила какая-то таинственная сила, влиявшая на все стихии природы.
     День  за  днем  плывя  мимо  необозримых  болот,  окутанных  какой-то
неуловимой таинственностью, мы сами  под  чарами  мрачного  величия  этого
дикого царства не забывали тем не менее обычных своих занятий: я с помощью
Манаури пытался  хоть  как-то  изучить  испанский,  а  тайком  от  всех  и
аравакский языки,  товарищи  мои  продолжали  упражняться  в  стрельбе  из
огнестрельного оружия и делали заметные успехи.
     Как я уже упоминал, мы ежедневно по вечерам высаживались на берег для
пополнения запасов питьевой воды, и, едва перед  нашими  глазами  открылся
широкий простор главного русла Ориноко, мы тут же решили  подняться  вверх
по течению в расчете найти там источники пресной воды.
     Был час прилива,  течение устремлялось вспять к суше,  и шхуна  легко
скользила  по  волнам,  минуя  какой-то большой остров.  Часа через два мы
вошли в боковую протоку и бросили якорь среди зарослей у самого берега.
     Несколько человек, высланных  нами  на  разведку,  вскоре  примчались
обратно, несясь со всех ног, словно за ними гналась  сама  нечистая  сила.
Они размахивали руками,  подавая  нам  с  берега  предостерегающие  знаки.
Торопливо вскарабкавшись на борт шхуны, они  сообщили,  что  совсем  рядом
здесь находится большое индейское селение, укрытое в зарослях.


                               У ВАРРАУЛОВ

     Одни из нас тут же бросились к оружию, другие стали поспешно выбирать
якорь.  К сожалению, мы стояли под самым берегом, а укрывавшая его  густая
зелень нависала далеко над водой, едва не касаясь нашей  палубы.  Надеясь,
что индейцы  нас  не  обнаружили,  мы  рассчитывали  незаметно  отплыть  и
перебраться к противоположному берегу протоки, прежде чем на нас  свалится
какая-нибудь новая беда.
     Но случилось не так.  Индейцы заметили нас. Вдруг из  зарослей  прямо
напротив нашего корабля раздался громкий окрик.  Кричавший, судя по  звуку
голоса, был буквально в нескольких шагах от нас, но в буйной зелени  густо
переплетенных ветвей мы не видели его, равно как и  не  понимали  значения
его слов.  Внезапно откуда-то сверху, скорее всего  с  вершины  ближайшего
дерева,  раздался  второй  голос.  Мы  подняли  головы,   но,    как    ни
всматривались, так и не смогли никого обнаружить.
     - Это, наверно, варраулы! - встревоженно шепнул мне Манаури.
     - Варраулы, или гуарауно. Это одно и то же, - пояснил Арнак.
     Обращенные к нам на незнакомом языке слова повторились раза два-три и
звучали вполне мирно,  как  вопрос,  кто  мы  такие.  Тогда  Манаури  стал
отвечать то по-аравакски, то по-испански, объясняя, что  мы  араваки,  или
локоно, как называли себя сами  араваки.  Слово  "аравак"  наши  невидимые
собеседники, кажется, поняли, ибо несколько раз  его  повторили,  а  потом
стали громко кричать, словно призывая кого-то.
     После нескольких минут тишины из зарослей раздался вопрос  на  вполне
понятном нам языке - аравакском:
     - Значит, вы араваки?
     - Да, араваки, - ответил Манаури.
     - Что вы здесь делаете?
     - Возвращаемся в родные края, на реку Померун.
     - Откуда возвращаетесь?
     - Из-под горы Грифов.
     В чаще наступила тишина, словно укрывшийся там человек размышлял  или
шепотом совещался с другими. Минуту спустя раздался его гневный голос:
     - У тебя лживый язык! Ты лжешь!
     - О-ей! Зачем так говоришь?
     - Все араваки из-под горы Грифов давно вернулись на юг! Вы не  из-под
горы Грифов.
     Незнакомец, видно, располагал точной информацией. Это определенно был
аравак, но из какого-то другого племени.
     - Вождь Манаури никогда не  лжет,  запомни  это!  -  ответил  Манаури
укоризненно. - Мы бежали с испанских плантаций и никого не застали в своих
селениях, Теперь мы возвращаемся на Померун. А кто ты?
     - Меня зовут  Фуюди,  я  с  берегов  Эссекибо,  -  ответил  невидимый
собеседник более мягким тоном.
     - А что ты делаешь здесь, в устье Ориноко, так далеко от Эссекибо?
     - Я ушел с Эссекибо в прошлый сухой сезон.  Сейчас я в гостях у своих
друзей из племени варраулов.  Я перешел в племя вождя Конесо и живу теперь
в устье реки Итамаки...
     - Конесо? Не тот ли это Конесо, что был вождем у горы Грифов?
     - Тот самый.
     - Где он теперь, где его племя? Мы плывем к ним!
     - Конесо теперь на Ориноко, недалеко отсюда.
     - Он не ушел на Померун?
     - Нет. Там сейчас тревожно, акавои вышли на тропу войны! Конесо решил
остаться на Ориноко, в устье реки Итамаки...
     - Далеко отсюда эта река?
     - Четыре-пять дней пути на лодке по течению...
     Это известие, столь важное для  нас,  взволновало  всех  на  корабле.
Значит, нам не  надо  плыть  к  реке  Померун;  цель  нашего  путешествия,
оказывается, здесь, совсем рядом, на берегах Ориноко.
     Словоохотливый доселе Фуюди - как  он  себя  назвал  -  вдруг  умолк,
пересказывая, видимо, кому-то в  зарослях  содержание  наших  переговоров.
Там, судя по всему, возникли относительно нас какие-то новые подозрения, и
после долгой паузы Фуюди вновь спросил:
     - На вашем корабле не только араваки. Кто с вами еще?
     - Негры.  Они, как и мы, бежали с плантаций и  будут  теперь  жить  с
нами, - объяснил Манаури.
     - А яланауи?
     - Яланауи, - шепнул мне на  ухо  Манаури,  -  по-аравакски  значит  -
белолицый. - Повернувшись затем в сторону берега, он громко ответил:
     -  Это  паранакеди  (англичанин),  великий  и  богатый  вождь  своего
племени, отважный охотник и воин. У него бесстрашное сердце, зоркий глаз и
мудрый ум. В бою нет ему равных!
     - О-ей!
     - Он близкий наш друг и брат, он могучий вождь, у него  много  ружей,
он победил испанцев и захватил их большой корабль!
     - Как его имя?
     - Белый Ягуар! - не задумываясь, ответил Манаури.
     Позже только узнал я, что с легкой руки Ласаны индейцы давно уже дали
мне это имя и меж собой втихомолку так меня звали.  Непомерное восхваление
сейчас моей особы было не беспричинным и - как  я  догадывался  -  служило
скрытым целям вождя. Щедро наделяя меня небывалым могуществом и всяческими
достоинствами, он рассчитывал, вероятно, на некую выгоду и для  себя,  как
для моего друга и союзника:  горе  тому,  кто  рискнет  с  ним  ссориться.
Манаури, не зная, как примут его в родном племени, и рассчитывая скорее на
прием  недоброжелательный,  стремился  распространить  молву    о    нашей
непобедимости и могуществе.
     - Ты говоришь, он богатый, - с сомнением в голосе проговорил Фуюди. -
А почему же он ходит голым, как и все мы?
     Вот тебе и на! Туземцы, оказывается, не представляли себе  европейцев
иначе как одетых, обутых, разряженных, в шляпах,  да  к  тому  же  еще  со
шпагой на боку.  В их сознании сила  и  власть  отождествлялись  с  пышным
убранством. Но Манаури не растерялся.
     - Так ему нравится и такова воля великого вождя! - пояснил он важно.
     Как видно, на берегу в конце концов  сложилось  благоприятное  о  нас
впечатление.  Фуюди крикнул, что хочет подняться к нам на палубу и  просит
лодку.  Пока  он  выбирался  из  чащи  на  берег,  заросли  на   мгновение
раздвинулись, и мы успели заметить множество индейцев с  луками  в  руках,
укрывшихся за ближайшими деревьями и кустами.  Несладко бы  нам  пришлось,
дойди дело до схватки!
     Фуюди, коренастый, мускулистый воин в расцвете сил, с быстрым, хотя и
несколько  настороженным  взглядом  и  уверенными  движениями,  производил
впечатление человека, стоявшего на довольно  высоком  уровне  развития.  Я
впервые видел индейца в  полном  парадном  облачении.  На  голове  у  него
красовался роскошным убор из разноцветных перьев, с шеи на  грудь  свисали
три богатых ожерелья из разного цвета  орехов,  рыбьих  зубов  и  звериных
когтей.  Никакой одежды, кроме набедренной повязки, на нем не  было,  зато
все тело его и особенно лицо были богато разукрашены  черными  и  красными
полосами.
     Спутники мои, изнуренные неволей, оборванные и жалкие, при виде этого
великолепия не могли прийти в себя от восхищения, граничившего с завистью.
Лишь теперь, узрев этого своего сородича, они,  пожалуй,  впервые  ощутили
подлинный аромат свободы и до конца осмыслили все значение своего бегства.
     С понятным волнением расспрашивали они, как живут теперь их родичи на
реке Итамаке, но Фуюди неохотно и скупо отвечал, что все в  порядке,  зато
сам дотошно выпытывал подробности наших злоключений.
     Товарищи мои ничего не утаивали.
     Затем Фуюди обратился ко мне:
     - Мои соплеменники хвалят тебя, Белый  Ягуар,  за  помощь  и  дружбу.
Поэтому  я  тоже  приветствую  тебя  как  друга  и  брата.  Екуана,    мой
гостеприимный хозяин и вождь варраулов, приглашает тебя и  всех  других  в
свое селение.  Сегодня у него большое торжество, и он хочет  достойно  вас
встретить!
     - Охотно принимаю приглашение! -  ответил  я.  -  А  какое  предстоит
торжество?
     - Муравьиный суд. Сын вождя женится...
     Я плохо понял, о каком муравьином суде идет речь, но все мои спутники
встретили это известие с радостным возбуждением, и я не стал  вдаваться  в
подробности.
     В этот момент несколько больших лодок с множеством гребцов  вынырнуло
из-за поворота реки и устремилось к нам.  Шхуну взяли на буксир, и в таком
строю совместными усилиями мы двинулись  к  селению  варраулов,  лежавшему
совсем рядом, в какой-нибудь четверти мили от места нашей прежней стоянки.
     Тем временем  Арнак  и  Вагура  принесли  испанский  мундир  капитана
корабля, тот самый парадный  и  чертовски  тесный  мундир,  с  которым  не
пожелали расстаться на сгоревшей бригантине, и предложили мне немедля  его
надеть.  Я положился на их знание местных нравов и, не переча, напялил  на
себя и камзол и штаны.  Кроме того,  я  надел  башмаки,  нацепил  шпагу  с
перламутровым эфесом, а за пояс сунул серебряный пистолет.
     Но венцом великолепия и могущества оказалась шкура ягуара.
     Ах, теперь только я наконец понял! В последние дни  путешествия  наши
женщины извлекли из трюма шкуру убитого на острове ягуара, разложили ее на
палубе и с утра до вечера мяли, расчесывали, чем-то натирали, пока она  не
стала совсем мягкой и нежной, а шерсть обрела чудный блеск.  И вот  теперь
эту шкуру возложили на меня таким образом, что голова  хищника  прикрывала
мою голову, оставляя  открытым  лишь  лицо,  а  остальная  часть  свободно
ниспадала на спину до самых пят.
     Последствия этого маскарада оказались совершенно неожиданными. Друзья
смотрели на меня словно на какое-то божество, и даже у  строптивой  обычно
Ласаны глаза потемнели от волнения и стали невыразимо прекрасными.  Во мне
шевельнулось что-то похожее  на  тщеславие,  но,  устыдившись,  я  тут  же
подавил это чувство и обратился к Манаури:
     -  Послушай,  вождь!  Торжество  -  это  хорошо,  но  нет  ли   здесь
какого-нибудь подвоха?
     - Нет, - заверили меня Манаури и Арнак. - Можешь нам верить!
     Тем  временем  мы  подплыли  к  селению.  На  поляне,  отвоеванной  у
зарослей, стояло на высоких сваях десятка два хижин, а  точнее  -  шалашей
под крышами, но в основном без стен.  Жилища были разбросаны там и сям,  в
отдалении друг от  друга.  Посередине  поляны  у  самой  воды  возвышался,
опять-таки на сваях, обширный помост шагов сто в ширину и такой же  длины.
На нем разместилось несколько хижин, но одна подле другой и  притом  более
просторных и внушительных, чем разбросанные по соседству.  С  трех  сторон
они окружали незастроенное  пространство,  образуя  на  помосте  площадку,
обращенную к реке.
     На этой площадке под обширным навесом из пальмовых листьев нас ожидал
вождь Екуана в окружении  двух  десятков  старейшин  племени,  вооруженных
луками, копьями, палицами и щитами.  Вождь,  индеец  на  редкость  тучный,
восседал на богато украшенном резьбой табурете, все  же  остальные  вокруг
стояли.
     Поблизости пустовали еще три табурета,  предназначенные,  как  видно,
для нас - гостей.
     Тела всех   встречавших   нас   были   богато  раскрашены  и  увешаны
ожерельями,  лентами и бусами из клыков диких зверей и  ярких  плодов.  Но
только  у  одного  Екуаны  на голове красовался роскошный головной убор из
орлиных перьев,  и я сделал вывод, что это символ высшей власти, а значит,
и аравак Фуюди, тоже украшенный перьями, почитался равным вождю.
     Как меня предупредили, церемония требовала,  чтобы  Екуана  встречал,
нас сидя и лишь потом, когда мы совсем приблизимся, встал  и  обратился  к
нам со словами приветствия.  Меж  тем  вождь,  то  ли  пораженный,  то  ли
ослепленный нашим видом, не  выдержал.  Едва  мы  взошли  по  ступеням  на
помост, он, несмотря на свою тучность, проворно вскочил с места и чуть  не
бегом бросился к нам.
     Речь его, переведенная  на  аравакский  Фуюди,  к  счастью,  не  была
длинной, но зато отличалась крайней  сердечностью.  Столь  же  почтительно
ответствовал ему Манаури.
     Под навесом рядом с табуретами стояло  несколько  громадных  глиняных
кувшинов, каждый из которых вмещал  в  себя  добрых  двести  кварт  и  был
наполнен мутной желтоватой жидкостью.  Едва Екуана, Манаури и  я  уселись,
как из этих кувшинов стали тыквами черпать я  подносить  нам  напиток.  Он
оказался кисловатым, с резким запахом, но отнюдь не противным  на  вкус  и
содержал немного алкоголя.
     - Это кашири, - шепнул мне Арнак, - напиток из асаи.  Не пей  слишком
много!
     В это время раздался ритмичный бой нескольких барабанов, и на  помост
трусцой мелкими шажками взбежали два ряда мужчин и женщин.  Приплясывая  в
такт довольно  монотонной  мелодии,  они  закружились,  сопровождая  танец
плавными  движениями  рук.  Лица  их  сохраняли  при  этом  серьезность  и
сосредоточенность.  В кругу танцующих в  маске  какого-то  жуткого  чудища
извивался человек, выполнявший что-то похожее на  роль  предводителя.  При
этом он исполнял танец на свой мадер и метался как одержимый, изображая  в
пляске не то охоту, не то бой.
     - Это шаман! - шепнул мне Арнак.
     Екуана был необычным индейцем и отличался  не  только  необыкновенной
тучностью, но и крайне веселым нравом. Он непрестанно расточал воем улыбки
и особенно вам, гостям, сыпал веселыми шутками, то и дело подливал кашири.
Тыквы с напитком переходили по кругу На рук в руки,  и,  хотя  пил  я  все
меньше, а под конец и вовсе лишь пригублял, меня, отвыкшего  от  алкоголя,
все-таки разморило и бросило в жар.  В чудовищной духоте тропического  дня
пот лил ручьями, и не только с меня - со всех.
     В какой-то миг в припадке возбуждения и подъема я  дерзко  сбросил  с
себя шкуру ягуара, швырнул ее на помост и со злостью прихлопнул  каблуком.
Я полагал, это вызовет возмущение, но нет. Напротив, Екуана воспринял этот
жест с восторгом, как проявление превосходства моего могущества над  силой
ягуара, и, захлопав в ладоши, воскликнул:
     - Белый Ягуар! Наш брат Белый Ягуар!
     Поощренный, я стащил с себя капитанский мундир и тоже с маху  швырнул
его на шкуру ягуара.  Индейцы расценили это как презрение по  отношению  к
испанцам и выразили свой восторг кликами:
     - Гроза испанцев! Победитель испанцев!
     Тем временем песни и пляски на помосте не прекращались ни на. минуту,
и  всеобщее  возбуждение  заметно  росло.  Мало-помалу  страстный    накал
празднества стал передаваться и мне.
     Вдруг  прямо  передо  мной,  словно  из  сказки,  возникла   огромная
фантастическая птица - белый аист  с  черным  поднятым  кверху  клювом.  С
минуту он изумленно всматривался в меня - вероятно, я казался ему столь же
странным чудищем, как и он мне, - а потом с невозмутимым  спокойствием  он
принялся заглатывать печеную рыбу,  разложенную  передо  мной  на  широких
пальмовых листьях. Его со смехом отгоняли, но он снова с угрюмым упорством
возвращался назад и хватал все, что попадалось ему на глаза.  Затем к нему
присоединились десятка два  ручных  обезьян  и,  подозрительно  косясь  на
диковинное существо с  белой  кожей,  стали  торопливо  опустошать  запасы
сладких  плодов.  Вообще  разных  птиц  и  всякой  четвероногой   живности
вертелось под ногами у людей великое множество.


                              МУРАВЬИНЫЙ СУД

     Внезапно все барабаны, кроме одного, смолкли.  К сваям, торчавшим  из
помоста, прикрепили сетки-гамаки. К двум из них подвели новобрачных: юношу
в возрасте примерно нашего Вагуры и значительно  более  юную  девушку.  Ей
можно было дать лет тринадцать, но довольно развитая грудь говорила за то,
что это уже не ребенок.
     Одетые как и большинство присутствующих - он в  набедренной  повязке,
она в фартучке, прикрывающем лоно,  то  есть  почти  голые,  они  легли  в
гамаки, висевшие рядом.  Шаман, снявший к этому времени с головы  маску  и
оказавшийся довольно старым, хотя  и  резвым  еще  человеком,  с  безумным
взглядом  стал  исполнять  вокруг  неподвижно  лежавшей   пары    какой-то
ритуальный танец, выкрикивая над ними заклятья и потрясая двумя небольшими
плотно закрытыми корзинками.  Хотя все, не только мужчины, но и женщины  и
даже дети, были в состоянии заметного  опьянения,  на  помосте  воцарялась
мертвая тишина.
     Я  заметил,  что  Екуана,  отец  юноши,  от  волнения  почти   совсем
протрезвел.
     В какое-то миг шаман подскочил ко мне  и  в  знак  уважения  к  гостю
позволил заглянуть в одну из корзинок, открыв на мгновение крышку:  внутри
копошились  десятки  тысяч  свирепых  муравьев.  Затем  среди    всеобщего
напряженного молчания шаман поставил одну корзинку на голую грудь юноши, а
вторую - на грудь девушки. Муравьиный суд начался.
     - В корзинках есть маленькие отверстия, - стал объяснять мне Фуюди, -
муравьи не могут сквозь них убежать, но могут кусать, О-ей, уже начали!
     По лицам несчастных заметно было, что  муравьи  и  впрямь  не  теряли
времени даром.  Пот ручьями лил с тел обоих, и они от  боли  кусали  губы,
хотя и старались делать это незаметно.
     - Они должны терпеть спокойно и стойко, - продолжал объяснять  Фуюди.
- Если они пошевелятся от боли, а еще хуже - застонут, тогда - конец.
     - Какой конец? - не понял я.
     - Они не смогут жениться и навлекут на себя великий позор!
     Шаман же не знал пощады.  Он поминутно  встряхивал  корзинки,  доводя
муравьев до неистовства, и каждый раз  при  этом  переставлял  корзинки  с
одной части тела истязуемых на другую.  Барабан тем временем все наращивал
темп своего глухого аккомпанемента, а зрители с безжалостным вниманием все
напряженнее следили за юными страдальцами.
     Торжественный обряд достиг апогея,  когда  шаман  открыл  корзинки  и
содержимое их высыпал на тела новобрачных.  Муравьев было такое множество,
что местами  они  облепили  кожу  сплошным  черным  шевелящимся  покровом.
Жестоко кусая, они мгновенно расползались по телам, и не оставалось уже ни
одного живого места, куда бы они не вгрызались, испуская свой жгучий яд.
     Юные страдальцы держались стойко и ни разу даже не вздрогнули.  Юноше
муравьев досталось больше,  и  порой  мне  казалось,  он  вот-вот  лишится
чувств.  Свирепые  насекомые  тучами  заползали  на  лица,  и    мученикам
приходилось смежать веки, чтобы уберечь глаза. Но, несмотря ни на что, они
переносили боль мужественно, и лишь у юной индианки из-под  сомкнутых  век
ручейками текли слезы. Но и она не издала ни звука и не шевельнулась.
     Какое-то время спустя муравьи стали сползать с тел  и  разбегаться  в
разные стороны.  Шаман признал, что новобрачные  выдержали  испытание.  Но
тогда  несколько  буйных  юнцов  громогласно  возмутились:  "Нет,  она  не
выдержала испытания - у нее лились из глаз слезы,  значит,  они  не  могут
жениться!"  Другие  же  выступили  в  защиту  молодоженов.  Поднялся  шум,
разразилась ссора.  И только благодаря присутствию гостей дело не дошло до
драки.  Большинство  варраулов,  хотя  и  не  без    помощи    тычков    и
подзатыльников, довольно быстро одержали верх над  смутьянами  и  усмирили
завистников.  На помосте  вдруг  воцарились  мир  и  согласие.  Молодожены
избежали беды.
     По окончании муравьиного суда веселье и попойка возобновились  с  еще
большей, чем прежде, силой - как-никак теперь праздновалось  что-то  вроде
свадьбы.  Для нас, гостей, и для старейшин развесили гамаки,  предложив  в
них улечься. Один из них занял я и, надо признаться, чувствовал себя в нем
весьма удобно и покойно. По кругу снова пошло кашири, правда, я лишь делал
вид, что пью.  Зато многие из моих спутников изрядно упились.  К  счастью,
Арнак, Вагура и Ласана почти совсем не пили и следили за другими.  Тем  не
менее кое-кого из наших, упившихся до беспамятства, пришлось отправить  на
шхуну проспаться.
     Манаури, чувствуя себя на  седьмом  небе,  не  уклонялся  от  лишнего
глотка.  Захмелев и лежа рядом со мной, он через Фуюди о чем-то  оживленно
беседовал с Екуаной.  Как видно, они делились между собой важными тайнами,
ибо Екуана теперь реже разражался смехом, часто  морщил  лоб,  то  и  дело
бросая в мою сторону полные благосклонности взгляды.  Наконец он вылез  из
гамака и, придвинув табурет, сел подле меня.
     - Анау, великий вождь, о мудрый Белый Ягуар! - нараспев заговорил он,
размахивая  надо   мной    руками,    что,    вероятно,    выражало    его
доброжелательность ко мне. - Ты умный и могучий вождь!
     - Перехвалишь ты меня, Екуана, - рассмеялся я. -  Манаури,  наверное,
наговорил тебе обо мне всяких небылиц.
     - Небылиц? - повторил вождь, хитро прищурившись.  -  Белый  Ягуар,  я
вижу, к тому же еще и скромный вождь. А у кого много-много огненных зубов,
которые - бум, бум, бум! - и убивают всех врагов?
     Екуана  с  почтением  указал  на  серебряный  пистолет,  который   я,
забираясь в гамак, положил подле себя.
     - Такие зубы у меня есть, это правда! - согласился я, смеясь.
     - А кто научил своих друзей, - продолжал вождь все  тем  же  льстивым
тоном, - кусать огненными зубами? Белый Ягуар научил!
     - И это правда! - охотно согласился  я.  -  Но  взгляни  вокруг.  Мои
огненные зубы умеют  больно  кусать,  но  твой  кашири,  хотя  всего  лишь
напиток,  оказался  сильнее.  -  И  я  выразительно  посмотрел  в  сторону
нескольких захмелевших араваков.
     Все  окружающие  нас  разразились  смехом,  а  Екуана  с   притворным
огорчением признал, что такова уж натура индейцев - все  они  неисправимые
пьянчуги.
     Стремясь перевести беседу на темы более важные, я спросил Екуану, что
известно ему об англичанах, живущих якобы в устье реки Эссекибо, куда  мне
хотелось бы со временем попасть.  Но вождь уклонился от вопроса и  не  мог
или не хотел сказать ничего, кроме того, что где-то на  юге  действительно
живут  англичане  и  они  намного  лучше,  чем  голландцы,  но  голландцев
значительно больше.
     - О-о-о! Голландцы! - Екуана передернулся, будто  вспомнил  о  чем-то
крайне неприятном.
     - Неужели они настолько вам досадили? - заинтересовался я.
     - Еще как! И даже не они, а их наемники - ловцы рабов...
     Но тут Екуана словно спохватился и прикусил язык.
     - Ты, Белый  Ягуар,  -  спустя  минуту  вновь  обратился  он  ко  мне
просительным тоном, - плыви на запад, к реке Итамаке, а не на юг.  У  нас,
варраулов, и у араваков тебя встретят с открытым сердцем и с радостью, ибо
ты прибыл в тяжелую для нас минуту, и мы очень, очень тебе рады.  У нас ты
найдешь верных друзей.
     - О какой тяжелой минуте ты говоришь?
     Екуана опять уклонился от ответа,  сделав  вид,  будто  не  расслышал
вопроса, а возможно, и впрямь был слишком пьян.  Он то  и  дело  хлопал  в
ладоши, подзывая к себе женщин, разносивших кашири, фрукты и прочую снедь.
Разносили их преимущественно молоденькие вертлявые девчушки.  Они  скакали
вокруг вас, как игривые козочки.  Были среди них и девушки постарше,  хотя
не менее игривые и веселые.  Две из них присели на  корточки  возле  моего
гамака и с комично-озабоченным видом наперебой что-то щебетали мне, словно
пичуги.
     - Чего они хотят? - спросил я стоящих рядом друзой.
     - Да просто дурачатся, проказничают.
     - Что значит проказничают? Что они говорят?
     - Говорят, что ради тебя не испугались бы муравьев...
     Все восприняли это как веселую шутку, но Ласана, хоть и улыбаясь, тут
же решительно схватила юных  кокеток  за  вихры,  вытолкала  из-под  моего
гамака и прогнала прочь.
     Солнце касалось уже кромки леса, день  угасал.  Екуане  не  терпелось
посмотреть наше оружие, и я отправился с ним на шхуну,  велев  вынести  на
палубу все ружья.  Они произвели впечатление. Вождь довольно долго смотрел
на оружие с немым уважением, а потом спросил, когда мы намерены  двинуться
в дальнейший путь.
     - Завтра, конечно.
     - После восхода солнца начнется прилив, давайте тогда и двинемся.
     - Разве ты тоже поплывешь с нами?
     - Да, я должен  проводить  вас  к  Оронапи.  Он  знает  уже  о  вашем
прибытии.
     - Кто такой Оронапи?
     - Оронапи - верховный вождь всех южных варраулов.
     - Мои друзья араваки спешат на Итамаку, - напомнил я.
     - Ничего.  Вам по дороге: селение Оронапи Каиива находится на  берегу
Ориноко в двух днях пути отсюда.
     - Ну, если так, тогда мы не возражаем.
     Судя по всему, Екуана придавал этому визиту какое-то особое значение.
Немного спустя он взял меня за руку и повлек куда-то в сторону,  на  берег
реки, где лежало десятка два лодок, наполовину вытащенных из  воды.  Здесь
были и маленькие каноэ из древесной коры,  и  значительно  большие  лодки,
сделанные из целого ствола, выжженного  в  середине.  Вождь  объявил,  что
дарит мне одну из этих больших лодок, и предложил  самому  выбрать  любую.
Такая лодка, вмещавшая более двадцати человек, была настоящим  сокровищем,
и неожиданная щедрость Екуаны повергла в приятное изумление и меня, и всех
моих спутников.
     - Берите, берите, - вождь довольно улыбался.  -  Три  ваши  испанские
лодки для наших рек слишком тяжелы.  А наша легкая лодка вам пригодится  -
она летит как стрела.  На войне, - добавил он с загадочной улыбкой, -  нет
ничего лучше индейской лодки.
     - На войне? Ты угрожаешь нам войной?
     - Я не угрожаю, Белый Ягуар. В этих лесах война подстерегает человека
за каждым кустом. Не избежать ее и тебе, нет, не избежать! Поэтому и нужна
тебе быстрая лодка.
     Екуана опять разразился веселым  своим  смехом,  и  я  не  знал,  как
воспринять странные его слова.  Не желая оставаться в долгу,  я  предложил
ему выбрать себе в подарок какое-нибудь  оружие  из  нашего  арсенала.  Он
выбрал шпагу, в его представлении, вероятно, олицетворяющую символ  власти
ярче, чем ружье.
     Позже, перед сном, лежа в гамаке и перебирая  в  памяти  все  события
этого дня, я не мог  надивиться  гостеприимству  и  поистине  безграничной
сердечности варраулов.


                            СОЮЗ С ВАРРАУЛАМИ

     С рассветом следующего дня мы пустились в дальнейший  путь  вверх  по
реке.  Плавание не доставляло нам  никаких  хлопот:  был  прилив,  быстрое
течение несло нас в глубь материка, и шхуна,  ловя  к  тому  же  в  паруса
попутный ветер с океана, мчалась как на крыльях.  Когда же ближе к полудню
начинался отлив и течение  реки  изменяло  направление  в  противоположную
сторону, мы подходили к берегу,  бросали  якорь  и  дожидались  очередного
прилива.
     О боже, сколь же фантастическое, да что там фантастическое  -  просто
безумное богатство являла окружавшая нас природа!
     И хотя прежде я слышал о ней  немало  всяких  былей  и  небылиц,  мне
трудно было удержаться теперь от восторга.  Сколько всяких рыб  невиданных
размеров и расцветок мелькало в мутных водах, выпрыгивая  на  поверхность,
сколько всевозможных обезьян резвилось в прибрежных зарослях! Какие только
таинственные звуки не будоражили наше воображение! А что за чудо для  глаз
и сердца, когда высоко в небе над нами пролетали  прекраснейшие  из  птиц,
громадные попугаи, сверкая причудливым сочетанием красок  цветных  перьев.
Сказочные птицы, называемые индейцами араканда  и  арарауна!  А,  наконец,
сами леса, сплошь  покрывающие  берега!  Бушующие  океаны  лесов,  гудящие
мириадами насекомых, леса, так яростно сплетенные и дико заросшие,  что  в
них нельзя ступить и шага без  топора,  -  леса  эти  превосходили  всякое
человеческое воображение!
     Кроме подаренной мне лодки, нас сопровождала  вверх  по  Ориноко  еще
одна с командой гребцов из двух десятков варраулов. Сам Екуана плыл с нами
на шхуне, зато многие из наших араваков предпочли пересесть  с  корабля  в
лодку и плыть на веслах.  Отношения приязни, царившие  в  селении  Екуаны,
сохранились и здесь.  В пути не стихали веселые песни,  велись  задушевные
беседы.
     Нам предстоял еще день пути до Каиивы, когда Ориноко, более похожая в
устье на громадный залив,  стала  принимать  приметы  реки,  правда,  реки
шириной в несколько миль, но все-таки уже явно реки. Следов человека мы до
сих пор не заметили ни разу, но из  чащи  теперь  часто  доносились  звуки
барабанов.  Это нас приветствовали жители прибрежных селений, таившиеся  в
зарослях.
     Екуана, явно довольный, обращаясь ко мне, говорил:
     - Слышишь - это приветствуют тебя, Белый Ягуар! Ты наш брат!
     - Там варраулы?
     - О-ей!
     Порой от берега отчаливала какая-нибудь небольшая лодка с двумя-тремя
гребцами,  которые  жестами  выражали  нам   издалека    свое    дружеское
расположение.
     Прежде чем мы достигли резиденции Оронапи, я собрал на совет Манаури,
Арнака и Вагуру.
     - Скажите мне, варраулы всегда поддерживали такую дружбу с араваками?
- спросил я.
     - Нет, - кратко ответил вождь. - Прежде они часто с нами враждовали.
     - Чем же объяснить их поведение теперь?
     - Теперь все изменилось.
     - А тебя не удивляет такая внезапная перемена?
     - Меня удивляет, - вмешался Арнак.
     - А я говорю вам - все правильно, - решительно успокоил нас  Манаури,
таинственно улыбаясь, словно ему ведомо было нечто неизвестное  нам.  -  И
дело здесь не в араваках,  а  прежде  всего  в  тебе,  Ян.  Это  тебя  они
приветствуют!
     - Это мне и непонятно.
     - А мне понятно.  Ты помнишь, Екуана говорил: война  подстерегает  за
каждым кустом? Это не была шутка, а о тебе идет слава великого вождя.
     - Это ты наговорил им обо мне всяких небылиц! - возмутился я.
     - Манаури говорил правду. Так нужно, - возразил вождь.
     - О какой войне идет речь? С испанцами?
     - Нет.
     - С кем же, черт побери?
     - Пока не знаю. Но разве в лесах мало диких карибов?
     - А варраулы - это карибское племя?
     - Нет.
     Вероятность оказаться втянутым в какую-то сомнительную  авантюру  мне
не особенно нравилась, но создавалось впечатление, что это  льет  воду  на
мельницу Манаури.  Не полагает ли вождь, что в обстановке войны ему  проще
будет завоевать влияние в своем племени?
     Но мере приближения к  селению  Оронапи,  которое  варраулы  называли
Каиивой, барабаны на берегу били все громче, не стихая даже ночью, а порой
они слышались сразу с нескольких сторон, и тогда впрямь начинало казаться,
что это сам лес готовит нам триумфальную и торжественную встречу.
     Когда мы подплывали уже к самой Каииве, мне опять пришлось облачиться
в шитый золотом капитанский мундир, на ноги  надеть  тяжелые  башмаки,  на
голову - шкуру ягуара, не запамятовать о  серебряном  пистолете  и  шпаге,
украшенной перламутром, а главное, как поучал меня Манаури,  напустить  на
себя грозный и надменный вид.
     В Каииве не было такого помоста, как в селении Екуаны, и  все  хижины
стояли вразброс на вбитых в землю сваях.  Под сенью самой большой из  них,
стоявшей шагах в двухстах от берега реки,  нас  ожидал  Оронапи  во  главе
целой свиты своих старейшин.  Все, и особенно Оронапи,  были  разряжены  в
разноцветные перья и ожерелья, на их телах  -  свеженанесенная  раскраска,
сбоку - палицы с богатой резьбой.  Как и предписывал церемониал, верховный
вождь сидел на табурете, а по бокам от  него  стояло  несколько  свободных
табуретов.
     Когда мы сошли на берег, Оронапи не встал нам навстречу, как Екуана у
себя в деревне, а продолжал сидеть горделиво и важно, не сводя  взгляда  с
нашей группы.  Неторопливым шагом  я  шествовал  к  нему  в  сопровождении
Манаури, Екуаны, Арнака, Вагуры и Фуюди.  Оронапи  продолжал  сидеть.  Как
видно, он себя ценил высоко и намерен был  сидеть,  пока  мы  не  подойдем
вплотную.
     Когда  мы  прошли  уже  примерно  половину  пути,  Манаури    шепотом
посоветовал мне остановиться.  Я так и поступил. Тогда Екуана, несмотря на
свою тучность, проворно подскочил ко  мне  и  стал  горячо  убеждать  идти
дальше.  Но Манаури оборвал его, предложив идти одному,  без  нас.  Екуана
умолк и горестно сопел, не зная, что предпринять.
     Оронапи, заметив издали происходящее, как видно, решил  смирить  свою
гордыню, быстро встал и  направился  к  нам  походкой  менее  важной,  чем
надлежало, издали выражая свою радость и приветливо взывая:
     - Добро пожаловать, друзья! Идите, идите! Идите смело и весело, смело
и весело, идите смело, весело и спокойно...
     Повторяя без конца эти слова приветствия, он приблизился,  взял  меня
за руку и под доброжелательный гул собравшихся повел под сень навеса.
     Холодок между нами если и появился, то  вмиг  растаял.  Остановившись
перед табуретом Оронапи, я с показным вниманием  стал  рассматривать  его,
словно какое-то диво, и наконец с нарочитой серьезностью спросил:
     - Неужели на нем так удобно сидеть, что не хочется даже вставать?
     Оронапи понял иронию и обратил ее  в  шутку,  тут  же  предложив  мне
самому сесть на этот табурет.
     - Попробуй сам, Белый Ягуар!
     Я уселся на его  царственный  табурет,  и  началось  веселье:  танцы,
песни, поглощение в неимоверных количествах печеной рыбы, всяческой  дичи,
сладких плодов и, конечно же, кашири, которое я теперь лишь пригублял.
     Празднество проходило столь радостно, с таким искренним  и  сердечным
радушием, что оставалось только удивляться.
     Улучив минуту, я шепотом спросил у сидевшего рядом Арнака:
     - Ты что-нибудь понимаешь? Я - нет!
     - Да, что-то очень уж они стараются...
     - В чем же дело? Может быть, предстоит война?
     - Похоже на то. Кажется, на них кто-то готовится напасть...
     Оронапи в отличие  от  жизнерадостного  толстяка  Екуаны  производил,
пожалуй, впечатление человека хмурого, сурового и даже грубого, но в  этот
день всячески стремился быть приветливым  и  обходительным.  Он  буквально
рассыпался  в  любезностях,  стараясь  нам  угодить  и  понравиться.   Его
заинтересованность в нас была настолько очевидной, что явные проявления ее
меня порой даже смешили.
     Будучи и сам в  состоянии  приподнятом  (как-никак  толику  кашири  я
все-таки выпил),  я  в  конце  концов  решил  без  обиняков,  быть  может,
несколько бесцеремонно, спросить, чему и каким добрым  ветрам  мы  обязаны
столь гостеприимному и радушному приему?
     Оронапи взглянул  на  меня  озадаченно,  захваченный  врасплох  таким
вопросом, но замешательство его длилось недолго. Он сразу стал серьезен, с
минуту задумчиво смотрел на тыкву с кашири, которую держал в  руке,  потом
выплеснул ее содержимое на землю далеко в сторону  в  знак  того,  что  не
хочет больше пить.
     - Мне нужен союз с тобой! - твердо проговорил он, глядя мне  прямо  в
глаза. - Мне нужна твоя дружба, Белый Ягуар!
     -  Догадываюсь,  -  ответил  я  полушутливо,    не    принимая    его
торжественного тона, - но почему тебе это нужно?
     - Ты хочешь знать? Мне это нужно потому, что ты храбрый воин! И ты, и
твои друзья - храбрые воины!
     Наступила минута молчания.
     - Теперь слушай, Белый Ягуар, что скажу тебе я, вождь Оронапи.
     И Оронапи изложил  просьбу,  адресованную  не  столько  мне,  сколько
Манаури.
     Он предлагал нам не плыть  дальше,  а  поселиться  здесь,  возле  его
деревни,  на  высоком  берегу,  где  рос  прекрасный  лес  и  было   много
плодородной, пригодной для обработки земли.  Оронапи обещал нам  всяческое
содействие в устройстве, а поскольку у нас мало женщин, предлагал  выбрать
из его племени для каждого нашего мужчины в качестве жен  и  подруг  самых
здоровых девушек.
     Некоторым аравакам слова эти пришлись  по  сердцу  -  кашири  изрядно
подогрел уже их аппетиты, а шнырявшие вокруг варраульские  девушки  отнюдь
не дурны были собой.  Манаури, однако,  вежливо  поблагодарив  Оронапи  за
доброту, заявил, что не может принять его предложения,  ибо  долгом  своим
почитает явиться в свое племя.
     - Но я всегда буду помнить твои добрые слова, - закончил Манаури, - и
если вождю Оронапи потребуется наша помощь, мы тебе в ней не откажем, даже
в случае войны с врагами.  Пусть свидетелем тому будет сам  великий  Белый
Ягуар. Но и мы тоже надеемся в трудную минуту найти у тебя помощь!
     - Вы найдете ее! - поспешил заверить Оронапи.
     Мне изрядно надоели  все  эти  церемонии,  недомолвки,  торжественные
заверения, и я решительно предложил  Оронапи  прямо  сказать,  какие  тучи
сгущаются над этой рекой и какой грозы он  опасается.  Ибо  я  предпочитаю
ясность в любом неясном деле.
     - Ты прав, дело неясное! - согласился Оронапи. - И вы  должны  знать,
конечно, чего мы опасаемся.
     Празднество с танцами и песнями под бой барабанов шло своим  чередом,
а мы - Оронапи, Екуана, Манаури, Фуюди, Арнак, Вагура и я  -  придвинулись
друг к Другу и  стали  внимательно  слушать  Оронапи,  которого  переводил
Фуюди.
     На западе, на берегах Ориноко, находятся поселения испанцев,  которые
ведут себя довольно мирно.  Зато на юге, ближе к морю, на реках  Эссекибо,
Демерара и Бербис, в районе, именуемом Гвиана,  обосновались  голландцы  и
вроде бы еще англичане и французы.  Сначала они  занимались  лишь  обменом
товаров с индейцами, и все шло хорошо.
     Но вскоре  голландцы,  которых  было  больше  всего,  кроме  торговых
факторий, стали создавать плантации для выращивания разных ценных культур.
Для работы на плантациях им требовалось туземное население, но,  поскольку
индейцы не склонны были на них  трудиться,  а  плантаций  становилось  все
больше, голландцы стали прикидывать, как попроще выйти из положения.
     В тех краях на юге жили разные индейские  племена:  ближе  к  морю  -
араваки, в лесах - родственные им виписана и родовые их ветви -  атораи  и
тарума.  Но, кроме этих  мирных  племен,  занятых  сельским  хозяйством  и
рыболовством, обитали там  и  племена  карибов,  промышлявших  в  основном
разбоем и грабежами.
     Особенно воинственными из них были акавои и  карибисы,  два  племени,
обитавшие у моря.  Дальше, в глубине страны, жили еще макуши  и  аракуана,
или таулипанги.
     Голландцы  по-разному  относились  к  индейцам  и  временами  с  ними
братались, а порой вели войны.  Но когда нужда в рабах для плантаций стала
особенно  острой,  они  снюхались  с  разбойничьими  племенами  акавоев  и
карибов, подбивая их поставлять на плантации пленников-рабов.
     И вот теперь, вооруженные голландцами, их отряды  стали  нападать  на
соседние племена, захватывая пленников: акавои - на  западе  и  севере  до
самых берегов Ориноко, а карибы - на востоке и юге,  сея  смерть  повсюду,
вплоть до верховьев реки Эссекибо и берегов реки Рупунуни. Некоторые земли
они обратили в безлюдные пустыни. Всюду, где пролегает кровавый их путь, -
только  ужас,  слезы  и  горе.  Захваченных  пленников  они  продают    на
голландские плантации.
     - И давно они так разбойничают?
     - Давно, а в последнее время совсем озверели.
     - Почему же остальные племена терпят и подставляют  под  нож  головы,
словно кроткие ягнята? Разве у них нет луков, копий и палиц?
     - Есть, но карибы - убийцы и разбойники от рождения, а  наши  племена
мирные и занимаются земледелием или рыболовством.  К тому же акавои  лучше
вооружены, у них есть даже ружья, полученные от голландцев.  Нам трудно  с
ними справиться.
     - Значит, вы даже не сопротивляетесь?
     - Сопротивляемся, но они сильнее, хотя нам и горько  это  признавать.
Наши люди гибнут или попадают в рабство.  Теперь у  нас  одно  спасение  -
бежать.
     - Даже так? Значит, врагов, наверно, значительно больше, чем вас?
     Оронапи стал уверять, что их  действительно  значительно  больше,  но
против этого решительно возразили и Екуана и Фуюди: акавои  нападают,  как
правило, мелкими группами, всего человек по двадцать, и  только  в  редких
случаях  более  крупными  отрядами.  Но  устоять  против   их    хитрости,
свирепости,  проворства  и  кровожадности  действительно  трудно  -    это
настоящие ягуары...
     - А на наших араваков на Итамаке они тоже нападали? - поинтересовался
Манаури.
     - В открытую еще нет, - ответил Фуюди, - но в прошлую сухую пору наши
охотники, ушедшие на юг, в горы Итамаки, бесследно исчезли при  загадочных
обстоятельствах.  А позже  мы  узнали,  что  в  тех  местах  рыскал  отряд
акавоев...
     - Сухая пора, - подхватил Оронапи, - уже наступила: дождей  с  каждым
днем все меньше, вода в реках спадает - самое удобное время для  бандитов.
До нас дошли слухи, что акавои на реке Куюни готовятся  в  поход  на  наши
селения...
     - А возможно, они уже вышли? - спросил я.
     - Возможно...
     Густой лес подступал почти к самым хижинам - до него  было  не  более
ста шагов. Обрабатываемые поля жителей Каиивы находились, вероятно, где-то
в глубине леса.  Насколько  же  просто  врагу  при  таких  обстоятельствах
незаметно подобраться к селению и захватить всех врасплох!
     - Оронапи, ты выставил часовых? - спросил я.
     - Каких часовых?
     Он не понимал, зачем выставлять  часовых  в  мирное  время,  а  когда
наконец я растолковал трудный для его понимания вопрос, он удивленно пожал
плечами и ответил:
     - Нет!
     - Надо выставить часовых, - посоветовал я.
     - Ты думаешь? - пробормотал он, совершенно не убежденный.
     И пир  продолжался,  никаких  мер  предосторожности  так  и  не  было
принято.
     Слушая рассказ  об  акавоях,  я  вспоминал  о  воинственных  племенах
ирокезов Северной Америки; можно было назвать акавоев ирокезами  юга.  При
всем этом я просто не  мог  надивиться  легкомыслию  наших  хозяев.  Своей
неосмотрительностью они просто сами искушали судьбу и  навлекали  на  себя
опасность.
     В этот же день состоялось заключение союза .между Оронапи, Манаури  и
мной: мы торжественно пообещали друг другу взаимную  помощь  и  защиту.  В
подкрепление союза  Оронапи  подарил  нам  две  лодки,  одну  большую,  из
выжженного ствола, именуемую итауба - по названию дерева, из которого  она
сделана, и вторую - маленькую, из древесной коры, именуемую ябото, дабы мы
при необходимости могли быстро приплыть к нему на помощь. В ответ на это я
вручил вождю испанскую шпагу, инкрустированную еще богаче, чем  подаренная
Екуане. Кроме того, он получил от нас одну из испанских лодок.
     Ночь  мы  провели  в  Каииве,  но  для  безопасности  я  распорядился
выставить часового, а своим спутникам спать на шхуне.  Корабль  давно  уже
стал для нас добрым другом, нашей  крепостью,  верной  опорой  и  надежным
прибежищем.
     Проснувшись  ночью,  я  вышел  проверить  наше  охранение.    Индеец,
назначенный в караул, к сожалению, спал.  Спали и все жители Каиивы,  лишь
псы порой лаяли кое-где среди хижин да лес по обыкновению полон был ночных
шумов.
     На  следующее  утро,  едва  начался  прилив  и  вода  в  реке   стала
подниматься,  мы  двинулись  в  дальнейший  путь,   провожаемые    добрыми
напутствиями гостеприимных варраулов.


                          МЫ ОБРАЗУЕМ НОВЫЙ РОД

     В детстве мать рассказывала  мне  о  древнегреческом  герое  Одиссее,
странствовавшем по морям и океанам, прежде  чем  вернуться  на  родину,  и
такими вот Одиссеями  представлялись  мне  сейчас  мои  спутники  араваки,
возвращавшиеся после долгих  лет  рабства  к  своим  семьям.  Их  окрыляла
радость предстоящего свидания с родными и близкими.
     На второй день после отплытия из Каиивы все мы собрались  на  палубе,
чтобы еще раз сообща обсудить наше положение. Я больше помалкивал. Говорил
в основном Манаури, тоже озабоченный  неопределенностью  нашего  будущего.
Ему нетрудно было убедить людей:  тучи,  сгущавшиеся  на  юге  со  стороны
жестокосердых акавоев, грозили обрушиться и на  берега  Ориноко,  на  наши
селения,  лучшим  свидетельством  чему  были  не  столько  предостережения
варраулов, сколько само их поведение, их  дружеское  к  нам  расположение.
Какие же выводы из этого для нас вытекали? Как и  прежде,  держаться  всем
вместе, друг за друга.  Все мы на шхуне должны считать себя единой семьей,
единым родом, связанным братскими узами, тем более что венчала  нас  общая
слава победы над испанцами и широкая молва о непобедимости нашего оружия.
     Слова  Манаури  дошли  до  сердец;  единодушно  была  одобрена  мысль
объединиться в единый род, в который,  конечно,  принять  и  всех  близких
родственников, живущих на Итамаке...
     - А как мы назовем наш род?
     - Род Шхуны! - предложил кто-то.
     - Плохо! - покачал головой вождь. - Все роды у нас  берут  начало  от
зверей и носят названия зверей!
     - Пусть будет род Ягуара! - выкрикнул хромой Арасибо. - Род Ягуара  -
хорошо!
     - И это не годится, - возразил Манаури. - Род  Ягуара  уже  есть.  Во
главе его Конесо, верховный вождь...
     - Я знаю! - вскочил Арнак. - Назовем наш род родом Белого Ягуара!
     - О-ей, правильно! - с восторгом хлопнул в ладоши Арасибо.
     Индейцы тут же  обратили  вопросительные  взоры  на  меня  -  видимо,
прозвище Белый Ягуар прочно связывалось теперь с моей персоной.  Я не стал
противиться. Пусть называют род как хотят, лишь бы это пошло на пользу его
членам и всему племени.
     - Пойдет на пользу! - снова выкрикнул Арасибо.
     Его энтузиазм разделили и другие, ибо, как и Манаури, не ведали,  что
ждет их на берегах Итамаки, а единение нашей группы здесь было  очевидным,
искренним и сулило прочность.
     Но был на корабле и некто, хмуривший брови и смотревший  на  все  это
косо, - Фуюди.  На паруснике он находился всего несколько дней и, конечно,
не мог принадлежать к нашему роду.  И вот  теперь  в  выражениях  довольно
резких, чуть ли не угрожающих, он стал убеждать, что создание нами  нового
рода может подорвать освященные веками устои, мир и единство племени.
     - Вы прогневите старейшин! - заявил  он  резко.  -  Конесо  не  будет
доволен, ему не понравится, что имя вашего рода похоже на имя его рода!
     - Зато нам нравится! - вызывающе выкрикнул Арасибо.
     Фуюди нахмурился, окинул калеку долгим взглядом и злобно процедил:
     - А ты, сын каймана, проглоти свой грязный язык! Не думай,  что  тебе
простят твои проделки!..
     Слова эти произвели неожиданное  впечатление,  словно  бичом  стегнув
несчастного калеку. В косоватых его глазах мелькнул страх, он сразу как-то
сник и весь сжался.
     - Какие проделки? - спросил Манаури.
     - Ладно,  -  махнул  рукой  Фуюди,  -  не  стоит  говорить!  Не  хочу
вспоминать!
     - Ты начал - продолжай! - настаивал вождь.
     - Он смутьян, ослушник и подстрекатель!  -  стал  перечислять  Фуюди,
указуя осуждающим перстом на Арасибо.
     - Объясни!
     Провинности  Арасибо  поистине  оказались  тяжкими:    он    совершил
святотатство. Живя вместе с другими араваками у горы Грифов, он не захотел
признать  приговора  шамана   Карапаны,    вынесенного    какому-то    его
родственнику, посмел ослушаться шамана, пытался подорвать его могущество и
- безумный клеветник! - не остановился перед оскорблением, утверждая,  что
Карапана - никчемный и слабый шаман.
     Только зубы каймана и тяжкие раны спасли тогда Арасибо  от  смертного
приговора, и его лишь бросили одного у горы Грифов.
     Все  присутствовавшие  на  палубе  смотрели  на  калеку  со  страхом,
поражаясь, как такой неказистый человечек оказался  способен  на  подобную
дерзость.
     - Это правда? - повернулся вождь к Арасибо.
     - Правда! - буркнул тот, но выражение упрямства  в  его  глазах  ясно
говорило, что он не признает себя виновным.
     - Возможно, шаман был к нему несправедлив? - выступил я в его защиту.
     На мой  вопрос  никто  не  ответил,  и  вообще  трудно  было  понять,
воспринят ли он всерьез.  Вероятно, авторитет шамана был непререкаемым,  а
водя его не подлежала обсуждению.
     - Не  понимаю,  почему  создание  нового  рода  должно  вызвать  гнев
старейшин? - с вызовом проговорил Манаури, возвращаясь к  ранее  сказанным
словам Фуюди.
     - Конесо этого не любит! - коротко ответил тот.
     - Не любит?
     - Он может вас не признать.
     Манаури гневно сжал губы, глаза его потемнели.
     - Но ему придется признать, что мы вернулись! - проговорил он.
     - Это правда! А кто будет главой вашего  рода?  -  помолчав,  спросил
Фуюди.
     Манаури и несколько араваков взглянули на меня.
     - Нет! - проговорил я  твердо.  -  Не  я!  Мне  вскоре  придется  вас
покинуть и отправиться на юг, в английские фактории.  Вашим вождем  должен
быть Манаури, это ясно!
     - Белый Ягуар говорит мудро! - поддержал меня Арнак. -  Наш  вождь  -
Манаури.
     Все согласились, и вопрос был решен.
     Леса по обоим берегам реки утопали в сплошных  непроходимых  болотах.
На многие мили вокруг деревья росли прямо из воды или из  мшистых  трясин,
залитых водой.  Лишь изредка попадались  островки  сухой  земли.  Зловоние
гниющих растений доводило порой до одури. Жить здесь было бы невозможно. И
тем не менее какой богатейший животный мир населял эти болотистые трущобы!
Леса звенели от птиц, мириады насекомых жужжали в душном влажном воздухе.
     Здесь мне впервые  довелось  увидеть  необыкновенных  бабочек,  столь
великолепных, что, пораженный, я едва верил собственным глазам.  Величиной
в две человеческие ладони, цвета лазурного неба, к тому же они сверкали на
солнце, словно расплавленный металл.  Бабочки эти часто вылетали из леса и
кружили над кораблем.  В них было что-то волшебное: созерцая их голубизну,
человек  невольно  переносился  в  страну  какой-то  счастливой    сказки.
Загадочное очарование их еще более  усиливали  утверждения  индейцев,  что
некоторые бабочки - это лесные духи, гебу, притом часто духи злые.
     Диковинность и безбрежность окружающей  природы  подавляли  человека.
Лес был так могуч в своем зловещем величии, что пред ним  людские  дела  и
заботы порой казались ничтожными, вздорными и  меркли,  как  меркнет  свет
свечи в лучах солнца.
     В один из дней  далеко  на  юге  замаячила  длинная  гряда  не  очень
высоких, покрытых лесом холмов.  Это были крайние отроги большого  горного
хребта, протянувшегося с запада на юго-восток почти на  полтысячи  миль  и
составлявшего барьер, за которым на юге несла свои  воды  знаменитая  река
Куюни. Сам по себе вид далеких гор доставил нам облегчение: там по крайней
мере не будет гнетущих душу топей и болот.
     Поселения араваков на Итамаке лежали на  несколько  миль  выше  места
впадения этой реки в Ориноко, но еще до того, как мы достигли  устья  этой
реки, берега, хотя  все  еще  и  болотистые,  стали  обретать  вид,  более
привлекательный и радующий глаз.
     Весть о  нашем  приближении  опередила  нас,  и  люди  выплывали  нам
навстречу. Из прибрежных зарослей к нашему кораблю устремлялись лодки. Это
араваки-туземцы  приветствовали  возвращающихся  родичей;  отцы   находили
Сыновей, братья встречали братьев. Многие поднимались на палубу парусника,
наполняя его веселым говором.
     И лишь ко мне туземцы приближались с опаской.  Они едва  осмеливались
смотреть мне в лицо, исполненные страха и почтения, словно я был  каким-то
божеством. Только убедившись, что я такой же человек, как и все, к тому же
дружески к ним расположенный, они понемногу осмелели.
     - Люди говорят, ты везешь с собой  много-много  сокровищ,  -  смеясь,
переводил мне Манаури.
     Вождь буквально светился от радости - память о нем в  людях  за  годы
его неволи не умерла! Его помнили, признавали, с почетом  встречали.  Одно
лишь огорчало: среди встречавших не  было  его  брата  Пирокая,  нынешнего
вождя рода, человека, как не раз говорил  мне  Манаури,  неприветливого  и
завистливого.  Впрочем, из старейшин вообще никто  к  нам  на  корабль  не
прибыл, и приветствовал нас лишь  простой  люд:  воины  и  охотники.  Зато
приветствовали они нас сердечно и радостно.
     На четвертый день после отъезда из Каиивы мы подплывали к  резиденции
верховного вождя Конесо.  Селение называлось Серима и  лежало  на  высоком
сухом берегу реки Итамаки, окруженное  прекрасным  высокоствольным  лесом.
Болота поймы Ориноко сюда не добирались.
     Последний день нашего долгого путешествия  был  пасмурным,  жарким  и
душным, без малейшего  ветерка,  густая  белая  пелена  горячих  испарений
скрывала солнце.  Индейцы снова велели мне облачиться в капитанский наряд,
а  сами  вырядились  во  всякие  испанские  рубахи  и  штаны,   опоясались
трофейными кинжалами и шпагами. Выглядели они странно и диковинно.
     Меня поразила в этот  день  необычайная  возбужденность  Ласаны.  Она
пыталась о чем-то со мной поговорить, но в последние часы всеобщей суеты и
приготовлений к высадке на берег выбрать для этого время все не удавалось.
У нее было ко мне какое-то дело,  я  догадывался  об  этом  по  ее  частым
взглядам.
     - Что с ней? - спросил я Арнака.
     - Какие-нибудь бабские причуды, - пожал плечами юноша. - Бесится.
     - Кто ее укусил?
     Арнак не знал, а поскольку молодая индианка находилась неподалеку,  я
велел ее позвать.
     - Что тебя тревожит, Чарующая Пальма?  -  спросил  я  прямо.  -  Тебе
что-нибудь нужно?
     - Нет...
     Индианка смутилась и стала еще привлекательней. Она потупила огромные
свои глаза, прикрыв их длинными ресницами.
     - Ты чего-нибудь боишься?
     - Да, боюсь, - призналась она.
     - Все радуются, а ты боишься? Чудеса! - шутливо заметил я.
     - А Манаури? - возразила она, и уголки  губ  ее  упрямо  дрогнули.  -
Разве он тоже радуется и спокоен?
     - Он - другое дело! Он вождь, а ты молоденькая женщина.
     - Вот видишь, ты сам говоришь: молоденькая женщина! - повторила она с
ноткой какого-то вызова.
     - И к тому же хорошенькая, - добавил я, окидывая ее взглядом.
     Нет, на этот раз Ласана против обыкновения не склонна была шутить. Ее
что-то тяготило.
     - Ну хорошо, чего же ты все-таки боишься?
     - Земли! Племени боюсь, законов племени... Разлуки...
     Все это звучало  довольно  загадочно,  но  сейчас  не  оставалось  ни
времени, ни возможности разбираться в сложностях индейских обычаев.
     - Ян! - Голос индианки звучал чуть ли не торжественно, лицо  ее  было
серьезно. - Возьми меня под свою защиту.
     - Тебя, Ласана?!
     - Да, Ян! Меня, меня, женщину, ты, мужчина!
     Она сказала это так наивно и простодушно, что я едва  не  рассмеялся.
Вот так задачку задала мне красавица! Ну как ей откажешь?!
     - Хорошо, я беру тебя под свою защиту, Чарующая Пальма!


                               ВОЖДЬ КОНЕСО

     Итамака, река не очень широкая, но необычайно глубокая и  даже  здесь
подверженная влияниям приливов и отливов далекого  океана,  позволила  нам
подойти на шхуне почти к самому  берегу.  С  суши  перебросили  на  палубу
несколько бревен, и по ним мы сошли на землю.
     Мы высадились в самом центре деревни.  Серима застроена  была  редко.
Хижины по здешнему индийскому обычаю стояли разбросанно,  далеко  друг  от
друга.
     Конесо, богато украшенный перьями, бусами и ожерельями, ожидал нас  в
окружении старейшин под сенью густого  дерева.  Все  напоминало  приемы  у
Оронапи и Екуаны, но, когда мы прошли примерно половину пути  от  реки  до
верховного вождя, внимание мое привлекла примечательная  деталь:  рядом  с
Конесо, восседавшим на табурете, сидел еще один человек, старец, тогда как
все остальные старейшины стояли.  Более всего,  однако,  меня  встревожило
отсутствие свободных табуретов для нас, гостей.
     Уж не хочет ли Конесо, чтобы мы стояли, когда он будет сидеть?
     - Арнак, ты видишь? - шепнул я. - Нет табуретов.
     - Вижу.
     - Что делать?
     - Может, дальше не идти? Пусть Конесо подойдет сам.
     - Он не подойдет...  Сделаем иначе. На шхуне есть  табуреты.  Вагура,
беги на палубу и принеси два. Но мигом!
     Вагура понял, о чем идет речь, и помчался на корабль.
     - Кто этот старик  подле  Конесо?  -  спросил  я  Манаури,  когда  мы
медленным шагом вновь двинулись вперед.
     - Карапана, наш шаман.
     - Он такая важная фигура, что может сидеть?
     - Это правая  рука  и  голова  Конесо.  Без  его  веления  ничего  не
делается...
     По индейскому  обычаю  хозяин  ожидает  гостей,  сидя  на  ритуальном
табурете, но, приветствуя их,  встает.  Конесо  же  продолжал  сидеть.  Он
смотрел на нас в упор и молчал! Табуретов для нас и впрямь не приготовили.
Враждебность и  неучтивость  верховного  вождя  и  его  свиты  производили
тягостное впечатление, но в то же время  и  смешили  меня,  ибо  очень  уж
разительно отличались от той  искренней  сердечности,  с  какой  встречало
возвращающихся соплеменников большинство подданных Конесо.
     Тут как раз примчался Вагура, но лишь с одним табуретом. "Второго  не
нашел, очень спешил", - объяснил он шепотом.  Недолго думая,  я  придвинул
табурет Манаури, а сам небрежным  жестом  сбросил  с  себя  шкуру  ягуара,
капитанский камзол и, велев Арнаку  сложить  их  в  кучу,  удобно  на  них
уселся.
     За  всеми  этими  действиями  старейшины  наблюдали  с    пристальным
вниманием, не лишенным доли страха.  Несомненно, они, как и  на  приеме  у
варраулов Екуаны, усматривали в этом  какой-то  символический  ритуал,  и,
бесспорно, им не давала покоя мысль, какой  магической  силой  я  наделен.
"Неужели даже большей, чем мощь самого ягуара?!"
     Манаури, хитрец, знал, что делал, советуя мне облачиться в  охотничий
трофей!
     Конесо, статный, мускулистый, показался мне выше и крепче  сложенным,
чем другие араваки.  Лицо его выражало высокомерие и надменность, но более
всего  в  нем  бросались  в  глаза,  вызывая  отвращение,  явные   приметы
похотливого сладострастия.  Мокрые  толстые  губы  изобличали  извращенную
чувственность, глаза горели похотью.  И все же в эту  минуту  ни  кичливое
высокомерие,  ни  похоть  не  могли  скрыть  смятения,  охватившего   душу
верховного вождя.
     Иное дело Карапана. Лет ему было немало, глубокие морщины избороздили
его старческое лицо, но глаза при этом сохранили удивительную молодость  и
живость. Он сидел выпрямившись, не двигаясь, положив руки на колени, и мог
бы сойти за каменного идола, если бы не острый взгляд,  каким  он  сверлил
нас, стараясь,  казалось,  пронзить  насквозь.  Невозмутимый,  зловещий  и
загадочный, он, чувствовалось, хладнокровно, не моргнув глазом пошел бы на
любую подлость и способен  был  уничтожить  всякого,  кто  посмел  бы  ему
воспротивиться.  В нем ощущалась душа жестокая и коварная. Недаром араваки
боялись его как огня.
     Подле Конесо, по другую руку, стоял низкорослый щуплый вождь с  юрким
бегающим взглядом.  Он почти терялся под пышным  убранством  из  цветастых
поясов и  птичьих  перьев:  вероятно,  богатый  убор  призван  был  скрыть
тщедушность его  фигуры.  Это  был  Пирокай,  брат  Манаури,  завистник  и
интриган.  Он смотрел на своего брата, но особой радости в его  глазах  не
замечалось.
     Так, молча, уставившись друг на  друга,  мы  сидели  довольно  долго.
Наконец Конесо откашлялся и открыл рот.  Но вместо цветистого приветствия,
к каким я привык уже у индейцев,  раздалось  нечто  похожее  на  хрюканье,
обращенное не то к Манаури, не то ко мне:
     - Вы... устали?
     Ничего лучшего не придумал в такой момент!
     - Нет, - буркнул в ответ Манаури.
     - Вы испытываете жажду? - продолжал допытываться Конесо.
     - Нет, - повторил мой спутник.
     Поскольку  верховный  вождь,  как  видно,  не  собирался  становиться
разговорчивее,  не  приходилось  и  нам  особенно  печься  о    соблюдении
вежливости.
     - Я испытываю жажду! Все мы испытываем жажду! - вмешался я.
     Едва Арнак перевел мои слова, Конесо приказал  стоявшим  в  отдалении
женщинам принести еду и напитки.
     - Ты плохо меня понял, вождь! - проговорил я. -  Я  говорю  о  другой
жажде.
     - О какой?
     - Мы жаждем теплых слов приветствия!
     - Разве вас не приветствовали мои люди и не говорили вам теплых слов?
- с явным вызовом ответил Конесо. - Разве они не выходили  на  лодках  вам
навстречу и не приветствовали вас как братья?
     - Они - да, приветствовали, а ты? Ты - нет.
     - Я еще успею!  -  хмуро  буркнул  вождь  и  повернулся  к  женщинам,
подносившим корзины, полные яств, и громадные кувшины с неизменным кашири.
Он внимательно следил, чтобы  всем  досталось  поровну:  и  нам,  тридцати
прибывшим, и его свите из старейшин племени.
     С кислой миной Конесо выпил за мое здоровье, за здоровье  Манаури,  и
началось пиршество. Но как же отличалось оно от празднеств у гостеприимных
варраулов! Каким было тягостным,  натянутым,  без  радостных  кличей,  без
веселых улыбок.
     Шаман Карапана ничего не пил и не ел, он сидел невозмутимый  и  курил
длинную трубку из  бамбука.  Изредка  затягиваясь,  он  не  сводил  с  нас
холодного,  бесстрастного,  но  пристального  взгляда,  словно    стараясь
отметить все наши лица какой-то невидимой  печатью.  Хромой  Арасибо  явно
пугался его взгляда и прятался за мою спину, но взгляд шамана настигал его
и там.
     По требованию Конесо Манаури рассказал всю историю пребывания в плену
на острове Маргарита, побега оттуда и дальнейших наших приключений  вплоть
до сегодняшнего дня.  Рассказ был долгим.  Индейцы,  окружив  нас  плотным
кольцом, слушали затаив дыхание, и даже старейшины  несколько  смягчились,
хотя, как видно, и не отрешились полностью от прежней настороженности.
     Когда Манаури умолк, воцарилась мертвая тишина.  Нарушил  ее  Конесо.
Недобро сверкая глазами, верховный вождь с угрозой в голосе  обратился  ко
мне и к Манаури:
     - С чем вы к нам прибыли? Отвечайте!
     Эта  неожиданная  враждебность,  как  и  странный  смысл  его   слов,
ошеломили нас, лишив дара речи.
     - Какие козни вы замышляете? - рявкнул Конесо.
     И тут я впервые увидел, как Манаури вспыхнул диким гневом.  Лицо  его
потемнело, исказилось яростной гримасой хищного зверя.  Но он  не  утратил
самообладания, не взорвался, не сделал ни одного непочтительного  движения
и лишь глухо, сдавленным голосом процедил:
     - Как смеешь ты возводить на  нас  такую  клевету?  Мы  не  замышляем
никаких козней, знай это, Конесо! Мы пришли сюда как братья к  братьям!  У
нас чистая совесть!
     - Чистая?
     - Как смеешь ты не верить? Где твой разум?
     В ответ Конесо злобно фыркнул.
     - А что вы делали у варраулов? Ты станешь отрицать? - спросил он.
     - Что плохого мы там сделали?
     - Вы с ними сговаривались! Ты будешь это отрицать?
     - Сговаривались? Варраулы встретили нас гостеприимно.
     - Значит, вы не заключали с ними подлого союза?..
     - Подлого?
     - Да, Манаури,  подлого  союза  против  меня.  Вы  хотите  с  помощью
варраулов посеять рознь в нашем племени...
     Этого  Манаури  снести  уже  не  мог.  Он  встал.  Медленно,   словно
крадучись, приблизился к верховному вождю и, наклонившись над ним,  гневно
бросил ему в лицо оскорбительные слова:
     - Конесо, черви сожрали  твой  разум!  Ты  плохо  встречаешь  гостей,
пожалел и для нас, и для себя кашири, выпил его мало, а язык твой  болтает
вздор, будто ты пьян до потери сознания!..
     Дело принимало серьезный оборот.  Верховный вождь у  южноамериканских
племен, как правило, не обладая  безоговорочной  властью,  не  вершил  над
подданными  суд  и  расправу  и  оставался  главой  племени,  лишь    пока
признавались его ум и храбрость.  Теперь же  презрительные  слова  Манаури
могли повлечь за собой далеко идущие последствия и даже катастрофу. Конесо
мог бросить свою свиту, вооруженную до зубов, на нас, не имевших при  себе
в эту минуту почти никакого оружия, и уничтожить  всю  нашу  группу  одним
ударом. Я решил, что Манаури перетянул струну.
     К счастью, до схватки дело не дошло.  Конесо ничего не  предпринял  и
продолжал  спокойно  сидеть.  Возможно,  он  опасался    благожелательного
отношения к нам со стороны племени? Возможно, вообще по натуре не  склонен
был к насилию?
     Ссору следовало немедленно  ликвидировать  и  не  допустить  дело  до
крайности.  Я подозревал, что Манаури,  хитрец,  умышленно  довел  все  до
раздора, чтобы проверить свое  влияние  в  племени  и,  дав  резкий  отпор
грубости Конесо, испытать свои  силы.  Если  он  стремился  к  этому,  то,
безусловно, цели своей достиг и одержал верх над Конесо, но как бы там  ни
было, горячие головы обоих следовало остудить.
     Среди всеобщего возбуждения я потребовал слова. Арнак и Вагура тут же
пришли мне на помощь, и совместными усилиями мы быстро установили тишину.
     - Я - друг Манаури, - провозгласил я громким голосом,  -  но  я  хочу
стать и другом Конесо, и другом Карапаны и Пирокая...
     Затем я перешел к тому, как общая доля и недоля  сдружили  всех  нас:
араваков, негров и меня, как искренне я привязался к своим товарищам.  Они
заслужили мое уважение, ибо я открыл в них те качества, мысли  и  чувства,
которые ценю превыше всего, а превыше всего я ценю верность  и  честность.
Ложь никогда не сорвется с моего языка, и потому Конесо должен мне верить,
когда я говорю, что все мы пришли сюда с чистым?  сердцем,  как  братья  к
братьям, а союз, заключенный с варраулами, не направлен против  верховного
вождя...
     - Тогда зачем вы его заключали? - огрызнулся опять Конесо.
     - Разве тебе не известно, какая угроза нависла над нами с юга?  Разве
в прошлую сухую пору не пропал без вести отряд араваков? - напомнил я.
     И Конесо, и все собравшиеся хорошо знали о планах акавоев,  и  потому
слова мои были встречены шепотом одобрения.
     - Варраулы живут не только на Ориноко, - продолжал я,  -  их  селения
есть и далеко на юге.  Они немало натерпелись горя от акавоев. Они  знают,
что мы хорошо вооружены, знают о наших победах и хотят с нами мира.  Разве
это плохо?
     - Почему они пришли не ко мне, а к вам? - не успокаивался Конесо.
     - Мы плыли мимо их селений. А союз касается всех араваков, живущих на
Итамаке, мы только посланцы и сообщаем об этом союзе  с  варраулами  тебе,
Конесо...
     Но  даже  такое  объяснение  не  удовлетворило   задетое    самолюбие
верховного вождя.
     - А зачем вы создали новый род? -  гневно  воскликнул  он.  -  Хотите
вбить клин в наше племя, внести раздор...
     - Нет, - живо возразил я. - Люди, пережившие тяжкое  рабство,  многие
несчастья и беды, вместе добывшие себе свободу, эти люди  хотят  и  дальше
жить вместе, одной семьей, единым родом, и притом служить  всему  племени.
Разве можно их за это судить?
     - У вас большие богатства! - не унимался Конесо. - Вы всех переманите
в свой род! Создадите свое племя! Вы угрожаете...


                              ШАМАН КАРАПАНА

     - Перестань лаять, Конесо! -  раздался  скрипучий  старческий  голос.
Голос чуть слышный, невыразительный, но  какое  он  произвел  впечатление!
Конесо не только умолк, но как бы сразу  скис.  Это  вмешался  Карапана  -
шаман. После его слов наступила мертвая тишина.
     - Перестань! - повторил Карапана. - Ты,  Конесо,  лаешь,  как  глупый
пес!
     Конесо и впрямь умолк, словно побитая собака.  Похотливые его  глазки
смотрели так обалдело, что нетрудно было понять - от  изумления  он  сразу
растерял все свои мысли.  Он открывал рот, хотел что-то сказать, казалось,
даже возразить, но Карапана не дал ему опомниться и продолжал:
     - Это наши братья! Приветствуйте их!
     - Да, мы ваши братья! - подхватил я обрадованно.
     - Подайте им руки! - живо подбодрил шаман  старейшин.  -  Это  обычай
белых, но они долго жили среди белых!  Не  пожалей  руки,  Конесо,  и  ты,
Пирокай, и вы все!..
     Враждебная атмосфера сразу разрядилась, будто по мановению  волшебной
палочки.  Здравый  смысл  и  сердечность   восторжествовали.    Старейшины
приблизились  к  нам,  протягивали  руки,  расточали  улыбки  -   выражали
гостеприимство.  Остальные  индейцы,  стоявшие  в  стороне  и   огорченные
поначалу враждебностью старейшин, теперь бурно ликовали.
     Один  лишь  Карапана,  главный  вдохновитель  наступившего  мира    и
согласия, не принимал участия в этом всеобщем  ликовании.  Он  по-прежнему
сидел на табурете,  исполненный  старческого  достоинства,  курил  трубку,
проницательно поглядывая из-за клубов дыма, и молчал.
     - Варраулам вы привезли  подарки,  а  нам?  -  воскликнул  кто-то  из
старейшин.
     - Привезли и вам! - с готовностью ответил Манаури.
     - Я хочу шпагу! - крикнул Фуюди.
     - И я хочу шпагу! - поспешил за ним Пирокай.
     - И я!.. И я!.. - послышалось со всех сторон.
     Видно, испанские шпаги со времени нашей бытности у варраулов вошли  в
моду на берегах Ориноко.  К сожалению, лишних шпаг у нас оставалось  всего
две, и получили их Конесо и Пирокай.  Остальным пришлось  довольствоваться
разными  тряпками,  одеждой,  несколько  кафтанов  украсили  плечи  лучших
воинов.  Глаза  шамана  хищно  горели,  но  и  он  получил  свое:  богатую
капитанскую шляпу с великолепным страусовым пером.
     Старейшин буквально обуяло безумство алчности.  Они теребили нас и  с
чисто детской настойчивостью требовали что-нибудь подарить,  и  притом  не
одну вещь, а сразу много.
     - Дай мне мушкет, - наступал на меня Конесо.
     - И мне тоже! - тут же не отставал от него Пирокай.
     - Ружей пока не дам! - ответил я. - Они сейчас нужны мне  самому.  Вы
получите их, но потом.
     Страсти понемногу улеглись.
     День кончался.  Было еще  светло,  хотя  солнце  за  туманной  дымкой
клонилось уже к западу.
     Итак, утомительное наше путешествие  привело  нас,  или,  по  крайней
мере, моих товарищей, к цели: мы были  у  своих.  Страстная  мечта  многих
месяцев, да что там! - долгих лет осуществилась полностью и  самым  лучшим
образом.  Удалось успешно преодолеть и последнюю преграду -  неприязнь  со
стороны предубежденных  старейшин,  обезоружить  их  искренностью,  ну  и,
конечно, дарами.
     Очнулся я от устремленного на меня напряженного  взгляда  шамана.  Он
смотрел изучающе, с недоброй иронической усмешкой на холодных  губах.  Как
только взгляды наши  встретились,  жестокость,  написанная  на  его  лице,
тотчас же смягчилась и пропала.  Шаман жестами  спросил,  не  желаю  ли  я
покурить его трубку. Я дал понять, что не возражаю.
     - Не бери его трубку в рот! - услышал я за собой испуганный шепот.
     Это остерегал меня хромой Арасибо, сидевший на земле за моей  спиной.
Никто, кроме меня, его не слышал.  Но он говорил по-аравакски, и я  сделал
вид, что не понял предостережения.  Я взял трубку из рук Карапаны,  вложил
ее в рот и сделал  глубокую  затяжку.  В  тот  же  миг,  содрогнувшись,  я
убедился в правоте предостережения, но было поздно.  В  трубке  содержался
какой-то  яд.  Сквозь  табачный  дым  явственно   пробивался    незнакомый
кисловатый привкус.  Голова у меня закружилась,  фигура  Карапаны  поплыла
перед глазами,  и  я  едва  не  потерял  сознание.  Все  это  произошло  с
молниеносной быстротой.  Недомогание длилось  всего  несколько  секунд,  а
когда сознание ко мне вернулось, шаман все так же с издевкой усмехался.
     В голове у меня еще шумело,  но  и  эти  неприятные  ощущения  вскоре
исчезли, и, казалось, отравление не оставило никаких следов.
     Карапана с преувеличенным почтением вынул из моей руки трубку  и  сам
затянулся из нее раз, второй, третий,  глубоко  вдыхая  и  затем  выпуская
густые клубы дыма.  Я наблюдал за ним с  пристальным  вниманием:  ни  одно
малейшее его движение не ускользало от меня. Но хотя шаман ничего в трубке
не заменил и курил ее так же, как и я, мне не удалось заметить у  него  ни
единого признака недомогания.  Яд на него либо не действовал, либо - и это
казалось наиболее вероятным - его вообще не было в дыме, когда он курил, и
я не мог найти этому объяснения.
     Карапана,  заметив  мое  недоумение,  удовлетворенно  захихикал  и  с
издевкой произнес:
     - Кажется мне, табак наш пришелся тебе не по вкусу!
     Я встал.  Ноги у меня еще дрожали. Наклонившись над шаманом и  сурово
нахмурив брови, я сжал кулак и процедил сквозь зубы:
     - Не советую тебе, Карапана, найти во  мне  недруга!  И  глупые  свои
шуточки со мной ты оставь!
     Слова эти, переведенные Арнаком, Карапана пропустил мимо ушей, словно
не поняв их смысла и считая  все  происшедшее  просто  удачной  шуткой.  В
глазах его светилось  немое  торжество,  торжество  и  издевка,  когда  он
елейным голосом, с показным сочувствием и как бы оправдываясь, проговорил:
     - Да, не на пользу тебе наш табак. Белый Ягуар, не на пользу!
     Все это  происшествие,  несомненно,  призвано  было  служить  скрытым
предостережением, и я отлично это понимал.  Итак, ослаблять бдительность и
благодушествовать в этой обстановке с моей стороны было бы непростительным
легкомыслием.


                            КОНЕСО ТОЧИТ ЗУБЫ

     Яд, данный мне колдуном, не повлек за собой каких-либо особых бед,  и
спустя полчаса я совершенно пришел в себя. Когда мы остались одни, Арасибо
через Арнака объяснил мне уловку шамана. Его бамбуковая трубка разделялась
деревянной пластинкой на две изолированные друг от друга  части.  В  одной
находился обычный табак, а в другой - табак с ядом, вероятно,  с  какой-то
ядовитой травой.  Там, где трубку держат, незаметно  можно  было  надавить
бамбук пальцем, закрыть отверстие с отравой и спокойно  втягивать  дым  из
другой трубки с обычным табаком.  Не знающий этого  вдыхал  дым  сразу  из
обеих трубок и, одурманенный, терял сознание.
     - А это сильный яд? - спросил я.
     - Еще как! - убежденно проговорил Арасибо. - Если  принять  его  чуть
больше, человека уже не спасешь.
     - Откуда ты, брат, все это знаешь? - взглянул я  на  Арасибо  не  без
тени удивления.
     Охотник, явно польщенный, в улыбке растянул рот до ушей.
     -  Я  подглядывал  за  ним,  подсматривал  потихоньку,  учился    его
колдовству и хитростям...
     - Поэтому они и не любят Арасибо, - вставил Арнак.
     - Карапана и Конесо?
     - Да. Будь их воля, они удушили бы его...
     Хижина, выделенная мне главным вождем для жилья, находилась на берегу
реки в полумиле от резиденции Конесо, а в двух десятках шагов от нее стоял
шалаш, в котором должен был пока жить Манаури.
     Между Серимой и  этим  нашим  новым  поселением  протянулась,  словно
пограничная полоса, небольшая роща, закрывшая нам вид на Сериму.  Когда на
следующий  день  утром,  после  ночи,  проведенной  на  палубе  шхуны,   я
направился  в  свою  хижину,  первым,  что  бросилось  мне  в  глаза,  был
человеческий череп, венчавший небольшой холмик у стены. Это пугало скалило
зубы навстречу входящим. Я содрогнулся при виде жуткого зрелища и поспешил
позвать своих друзей.  Охваченные ужасом, они сначала  остолбенели,  потом
энергично закивали головами.
     - Здесь умер человек, - объяснил мне Арнак, -  а  это  его  могила  и
череп. Карибы хоронят умерших в хижинах, где они жили.
     - Ты говоришь, карибы? Разве это хижина не араваков?
     - Нет, это старая хижина, и,  вероятно,  здесь  жила  какая-то  семья
карибов. В такой хижине не смеет жить никто, кроме духа умершего.
     - Почему же тогда Конесо велит мне здесь жить? - удивился я.
     - Возможно, он думает, - сказал Арнак, -  что  этот  обычай  касается
только нас и не относится к тебе, белолицему...
     - Не верю! - буркнул Манаури.
     Посовещавшись, мы единодушно решили, что в - хижине с могилой я  жить
не стану.  Пребывание в хижине, где жил покойник, мало  мне  улыбалось,  а
главное - могло восстановить против меня, как  против  святотатца,  многих
индейцев.
     Временно я разместился в шалаше Манаури, а мои  соратники  вместе  со
мной и многими добровольцами из числа туземцев не мешкая тут же  принялись
возводить для меня новое жилище.  Среди всеобщей радости и. веселья работа
шла споро, и уже к полудню возвышалось  строение  разве  что  чуть  похуже
резиденции самого Конесо.  Прочная пальмовая крыша, три бамбуковых стены и
четвертая, хотя и частично открытая, но с широким навесом надежно защищали
от бурь и ливней.  Хижина, а точнее -  просторный  шалаш,  была  настолько
вместительна, что я предложил поселиться в ней вместе  со  мной  Арнаку  и
Вагуре, неразлучным моим друзьям.
     Остальные наши  товарищи,  не  теряя  времени,  тоже  сооружали  себе
хижины, но не вразброс, как это принято у индейцев, а все  вместе  -  одну
подле другой.  Как видно, род наш намерен был и впредь  держаться  сообща.
Оставалось лишь удивляться, как в расположении хижин,  словно  в  зеркале,
отражались личные чувства, симпатии  и  привязанности:  негры  построились
вокруг хижины Манаури, словно  личная  гвардия  вождя;  Арасибо  предпочел
место подле меня и стал ближайшим моим соседом, по  другую  сторону,  тоже
поблизости от моей хижины, расположилась в шалаше Ласана с ребенком.
     Под  вечер  нас  посетил  Конесо,  пришедший  посмотреть,   как    мы
разместились, и, пользуясь случаем, я выложил ему все, что думал по поводу
хижины  с  могилой,  дав  недвусмысленно  понять,  что  характер  у   меня
вспыльчивый, не терпящий оскорблений, и нанесенные мне обиды я  не  всегда
склонен оставлять безнаказанными.
     - Обиды? - сказал он с деланным  удивлением.  -  В  этом  нет  ничего
обидного.
     - А что же тогда? Неудачная шутка или вероломная ловушка?
     - Верно, ловушка, - плутовато согласился Конесо, и его мясистые  губы
сложились в какое-то подобие улыбки, - но не вероломная.  Это была  просто
проверка твоих сил!
     - Один сует мне в трубке яд, другой посылает жить  в  хижину-табу,  -
стал укорять я его.
     - Ты удивлен? - Губы вождя все еще улыбались, но раскосые  глаза  его
смотрели холодно и настороженно.
     - Да, удивлен: разве я не гость ваш?
     - Ты наш гость.  Но какой? Необычный! Не такой, как другие гости. Ты,
говорят,  обладаешь  таинственной  силой,  и  мы  хотим  подвергнуть    ее
испытанию.
     - Для этого вы сунули мне яд?
     - Да! Яд на тебя действует, теперь мы это знаем.  И  знаем,  что  дух
мертвого сильнее тебя! Ты боишься его! Он вселяет в тебя страх.
     - В этом ты ошибаешься, Конесо!
     - Разве ты не бежал из хижины-табу?
     - Бежал, а как же! Но не из страха перед духом, можешь мне верить!
     -  О-ей!  -  На  одутловатом  лице  Конесо  отразилась   недоверчивая
глумливость.
     - Я чту ваши обычаи и обряды! - продолжал я многозначительно. - Я  не
хочу осквернять жилища мертвого! И это все!
     Однако сомнение в его глазах не угасло, и  он  в  упор  бесцеремонным
взглядом изучающе окидывал меня с ног до головы.
     - Говорят, мушкетные пули отскакивают от тебя...
     - Это выдумки.
     - А стрелы из лука не пробивают твоего тела. Это правда?
     - Глупости! - не на шутку вскипел я. - Я такой  же  смертный,  как  и
всякий другой...
     Конесо не спускал с меня подозрительного взгляда  и,  как  видно,  не
очень-то мне верил.  Голова его как-то недоверчиво  склонилась  и  странно
подергивалась.
     - Не станешь же ты отрицать, что  у  тебя  есть  нечто,  чего  нет  в
других?
     - Не стану! - живо откликнулся я.
     - А, вот видишь!
     Он произнес это с торжеством, но я тут же охладил его пыл:
     - Да, правда, у меня есть нечто, и это нечто - мой  большой  опыт!  Я
повидал мир, видел много врагов! Одних побеждал я, другие побеждали меня -
и у этих последних я больше всего научился.  Научился, слышишь? В  этом  и
кроется вся моя тайна...
     Тут мы заметили Ласану, возвращавшуюся от  реки  к  своему  шалашу  с
большой тыквой для воды на голове. При виде стройной индианки глаза Конесо
округлились от похоти, и он буквально пожирал ее взглядом.
     - Ты здесь? - спросил он удивленно.
     - Здесь! - коротко ответила она и пошла дальше,  не  обращая  на  нас
внимания.
     - Стой! Ласана! - окликнул он. - Я что-то тебе скажу! Твое  место  не
здесь!
     - А где? - обратила она к нему гневное лицо и замедлила шаг.
     - Твое место в моем доме! - объявил он. - Ступай туда сейчас  же!  Не
медли!
     Ласана окинула его не  слишком  приветливым  взглядом,  но  и  страха
своего скрыть полностью не смогла.
     - Что это пришло тебе в голову? - фыркнула она.
     - Не спорь, женщина! Покорись и ступай!
     - Не пойду! - отказалась она твердо. - Я  принадлежу  к  роду  Белого
Ягуара, и здесь мое место, да, здесь!
     - Нет, пойдешь! - крикнул Конесо резко. - Марш! Живо!
     Сопротивление Ласаны разъярило его.  Как видно, эта женщина  пришлась
ему по вкусу, и он вовсю точил на нее зубы.
     - Погоди, Конесо! - вмешался я миролюбиво и придержал его за руку.  -
Давай поговорим спокойно, по-человечески! У араваков  женщины  имеют  свои
права и не являются рабынями мужчин, так мне говорили!
     - Ну и что? Что из этого? - вскинулся вождь.
     - Значит, она вправе поступить как ей нравится!
     - Не совсем! Она еще молода, мужа потеряла, у  нее  ребенок,  значит,
она нуждается в защите. Племя возьмет ее под защиту...
     - У нее уже есть защитник! - возразил я.
     - Кто?
     - Я.
     Конесо вызывающе прищурил глаза.
     - Ты хочешь сказать - она твоя жена? А я знаю, что это не так!
     - Да, не так, но я взял ее под свою защиту, а это почти то же самое.
     - Разве она хотела твоей защиты?
     - Хотела! - Ласана проговорила это громко и  так  тряхнула  при  этом
головой, что ее черные волосы рассыпались по плечам. - И дальше хочу!
     Мы были не  одни.  Помимо  Арнака,  эту  сцену  наблюдало  с  десяток
индейцев из нашей группы и несколько других  местных  араваков.  Последних
особенно возмутили наглые притязания Конесо. Вождь заметил это, сбавил тон
и предпочел отступить.
     - Ладно, но мы еще встретимся! - пробурчал он себе под  нос  и  хотел
уйти.
     - Постой, Конесо! - остановил я  его.  -  Этот  вопрос  ясен.  Ласана
останется со мной, но сказанное тобой неясно и непонятно!
     - О чем ты говоришь?
     - Ты строить нам разные козни, а  ты  ведь  привял  наши  подарки,  и
шпагу, и другие... Разве этого мало?
     - А может, и мало! - засмеялся он вызывающе.
     - Одного не понимаю, - продолжал я. - Где-то  там,  на  юге,  грозные
акавои готовятся, судя по всему, идти против вас сюда, на Ориноко, войной,
а вы, вместо того чтобы собрать все свои силы и дух,  подрываете  их,  как
безумные слепцы, сеете в племени скандалы и раздоры,  навлекаете  на  себя
бурю, а на всех нас - несчастья...
     - Кто сеет?! - воскликнул Конесо, будто услышав веселую шутку.  -  Мы
сеем?! Мы навлекаем несчастья? Мы порождаем раздоры?
     - А кто же?
     - Это вы! Пока вас здесь не было, никто не нарушал у  нас  мира.  Кто
лишил племя покоя? Вы своим приходом! Это вы во всем виноваты!
     Так, перевернув все с ног на голову и  всячески  нас  понося,  Конесо
удалился, еще более обострив обстановку. Кое-какие горячие головы из числа
моих друзей стали было предлагать даже покинуть  Сериму  и  основать  свое
селение на берегу Итамаки на несколько миль выше негостеприимной  деревни,
но большинство, и в том числе Манаури,  этому  воспротивились,  веря,  что
недоброжелательность старейшин  постепенно  рассеется  и  все  само  собой
образуется.


                            ДИКОВИНЫ ДЖУНГЛЕЙ

     Все последующие дни мы проводили в  праздности.  Еды  у  нас  было  в
изобилии, поскольку жители Серимы, за  два  года  неплохо  обосновавшиеся,
щедро делились с нами своими запасами и  даже  разрешили  собирать  на  их
полях созревший урожай.  Основу нашей  пищи  составляли  клубни  растения,
называемого индейцами маниокой, из  которых  сначала  надо  было  выжимать
несъедобный сок, а затем уж варить и  есть.  Прекрасно  разнообразили  наш
стол  всевозможные  фрукты,  как  выращиваемые  вблизи  жилища,   так    и
дикорастущие, но прежде всего, конечно, рыба, кишмя кишевшая в реке и чуть
ли не в каждой луже.  Кроме того, не было у нас недостатка, естественно, п
в разного рода лесной дичи, начиная от диких кабанов и кончая  гусеницами,
гнездившимися в трухлявых пнях.
     Спустя несколько дней  люди  нашей  группы  втянулись  в  ритм  жизни
индейской деревни.  Праздность была им несвойственна.  Одни  отыскивали  в
джунглях участки, пригодные для  корчевки  и  распашки  под  поля,  другие
отправлялись на реку ловить рыбу, используя при  этом  либо  удочки,  либо
верши, либо стрелы и луки, а то даже перегораживая течение и применяя яды.
Третьи шли в лес за фруктами или на охоту.  К этим последним присоединялся
и я, безмерно довольный, что оказался наконец в своей стихии.
     Шхуну мы подвели к самому поселку и  поставили  на  якорь,  у  берега
прямо против моей хижины.  Важно было иметь ее всегда под рукой и на виду,
поскольку в трюмах судна мы хранили все наши запасы и  трофеи,  добытые  у
испанцев.
     Опасность,  грозившая  нам  со  стороны  акавоев,  не   давала    мне
возможности почивать на лаврах, и я часто проводил занятия по стрельбе  из
ружей.  Подопечные мои занимались охотно, радуя мое  сердце  успехами,  и,
когда обрели необходимую сноровку, я разрешил им брать ружья на  охоту.  В
лесу индейцы лучше управлялись с луками и стрелами,  чем  с  огнестрельным
оружием,  но,  несмотря  на  это,  охотно  брали  и  ружья,  с   гордостью
перекидывая их через  плечо.  Они  считали,  что  это  придает  им  больше
воинственности и солидности.
     В минуты, свободные от вылазок в лес и на реку,  мы  не  пренебрегали
занятиями и с другими видами оружия, такими,  как  лук,  копья,  палицы  и
дотоле неведомая мне  "воздуходувка"  -  бамбуковая  трубка  восьми-девяти
футов в длину, из которой с силой выдувались небольшие отравленные стрелы,
летевшие на значительное расстояние.  Всех нас охватил азарт соревнования,
и некоторые стрелки добились поразительного мастерства.
     Конесо и пособник его Пирокай с самого начала пытались расколоть нашу
группу, сманивая людей всяческими посулами, но добились они немногого.
     Все  их  старания,  кроме  двух  случаев  с  душами    неустойчивыми,
окончились неудачей.  Наши  люди  хотели  жить  вместе,  чувствовали  себя
поистине  одним  племенем,  единой  семьей.   Их    изобретательность    и
предприимчивость оказывали магическое влияние и на многих жителей  Серимы.
Не приходилось удивляться, что близкие родственники членов племени  Белого
Ягуара перебрались к нам и  поселились  в.  наших  шалашах.  Но  и  другие
индейцы, не состоявшие в родстве, также тянулись к нам.  Они искали  нашей
дружбы, порой совета, а то и просто  задушевной  беседы  и  вообще  охотно
поселились бы поблизости от наших костров.  Но  Манаури  решительно  этому
противился, стремясь не разжигать зависти старейшин, и без того  глядевших
на нас косо.
     Охотиться в лес мы ходили по двое или по  трое;  я,  как  правило,  с
Арнаком или Вагурой, а порой и с  Ласаной,  особенно  после  того,  как  в
хижину к ней переселилась  ее  мать.  Лишь  теперь  я  по-настоящему  стал
ощущать неописуемую, просто ошеломляющую прелесть окружающего нас леса.  В
северных лесах моей родины множество всяких деревьев, но в какое сравнение
это могло  идти  с  буйной  пышностью,  со  сказочным  богатством  здешней
растительности? В вирджинских лесах  немало  непроходимых  чащ,  но  разве
сравнить  их  со  здешними  чащобами,  с  буйным  неистовством  зелени,  с
невообразимым хаосом неукротимых ветвей,  листьев,  лиан,  колючек,  среди
которых трудно ступить шаг, где все сковывает человека, гнетет его тело  и
даже мысль его и душу? На первый взгляд безумный,  ошеломляющий  хаос,  но
стоит опытному охотнику всмотреться пристальней, и в кажущемся  беспорядке
он начинает примечать мудрость природы, разумные закономерности ее  бытия,
начинает постигать  дикую  ее  красу,  и  более  того  -  находить  в  ней
пленительную терпкую прелесть.  И в то же время никогда не ведомо, чем для
человека станет непроглядная чаща: добрым другом или коварным врагом.
     Кроме ягуара, на охотника могли выскочить тут и другие хищные  кошки,
из которых одну, сплошь желтую, как лев, называют пумой.  Могли попасть на
мушку в густых лесах и олени-мазамы, и дикие свиньи-пекари, а  по  берегам
рек водосвинки и тапиры - могучие животные  с  прочным,  как  щит,  кожным
покровом и удлиненным, словно у  диковинного  слона,  носом,  и,  конечно,
бесчисленные стада всевозможных обезьян.  Мог здесь  охотник  встретить  и
броненосца - животное, сплошь покрытое панцирными щитками, и другое диво -
муравьеда, пожирателя муравьев, с нелепо длинной мордой и  такими  мощными
передними когтями, что они могли бы легко надвое разодрать  человека;  мог
встретить здесь охотник и еще большую диковину - ленивца, четвероногое, до
беспредельности кроткое существо,  постоянно  висящее  на  ветвях  головой
вниз, и что самое удивительное - почти без движения.
     А всевозможные водяные и  лесные  черепахи,  а  ящерицы,  из  которых
игуана - по виду и повадкам сущий дракон  -  уступает  им  разве  лишь  по
размерам, а  бесчисленное  племя  ядовитых  змей  и  громадных  удавов,  а
вероломные крокодилы-кайманы, подстерегающие добычу в тихих заводях,  и  в
этих же водах,  кроме  множества  съедобных  рыб,  -  настоящие  чудовища:
плоские  сипари  с  ядовитым  шипом  на  хвосте,  небольшие  рыбы  пирайи,
отличающиеся поистине дикой прожорливостью, а яринга, рассказы индейцев  о
которой казались мне сказочным домыслом: эти  крохотные  чудовища,  совсем
небольшие по размерам, коснувшись купающегося человека, будто бы  поражали
его ударом молнии, вызывая полный паралич! А  неисчислимый  красочный  мир
тысяч птиц  на  земле  и  в  воздухе,  мир  щебечущий,  мир  прелестный  и
радостный, над которым высоко в небе царственно парит мрачный властелин  -
гигантский орел с хохлатой головой - полумифическая  гарпия,  безжалостный
пожиратель обезьян и всякой прочей живности, которому под  силу,  пожалуй,
поднять в воздух даже пятнадцатилетнего подростка.
     Араваки, уже два года жившие на берегах Итамаки, не утаивали от  меня
того, что знали о тайнах джунглей,  и  я  немало  наслушался  рассказов  о
разных диковинах.  Порой в этих повествованиях трудно было отличить правду
от  вымысла,  ибо  с  одинаковым  выражением  подлинного    страха    меня
предостерегали как от встречи с ягуаром, так и с Канаимой -  духом  мести,
одинаково подробно описывали как облик и  повадки  хищной  ящерицы-игуаны,
так и внешний вид лесных гебу - мохнатых существ  с  выпученными  глазами,
существ, оказывавшихся просто злыми духами умерших.  Сообщая мне о случаях
нападения на людей большой змеи комути (анаконды), действительно обитавшей
в прибрежных зарослях, столь же детально мне  описывали  и  водяных  чудищ
маикисикири, которые показывались якобы только женщинам и никогда мужчинам
и вообще были злейшими врагами женского пола, и только позднее я  узнавал,
что маикисикири - это не что  иное,  как  лишь  водяные  духи.  Таким  вот
причудливым  образом  сплетался  в  единый  клубок  мир  реальный  и   мир
вымышленный, и, отправляясь в бескрайний лес, ты никогда заведомо не знал,
где подстерегает тебя опасность реальная, а где лишь мнимая, и это чувство
неопределенности вселяло сладостный трепет, непостижимый и волнующий,  как
и все в этих джунглях.


                              ЯДОВИТЫЕ ЗМЕИ

     Вокруг нашей хижины было на удивление много  отвратительных  змей,  и
притом змей ядовитых, особенно возле тропинки, ведущей от нас к  джунглям.
На ней мы ежедневно убивали по нескольку гадин, но их не убывало, и  утром
следующего дня появлялись все новые и новые.
     - Чем мы им так понравились? - воскликнул я с шутливым  негодованием.
- Или они падают с неба?
     Друзья мои озабоченно переглядывались, словно испытывая вину или стыд
за такую явную немилость природы.  Они горячо меня уверяли, что в  здешних
местах порой так бывает: в целой округе не найдешь  ни  одной  змеи,  а  в
каком-то месте их тьма-тьмущая.  Манаури припомнил, как однажды, несколько
лет назад, наткнулся на место, где грелось на  солнце  сразу  десятка  два
змей, и притом сорораима, самых ядовитых из ядовитых.  Он тогда убежал, но
долго еще при воспоминании об этой встрече у него мурашки бегали по коже.
     Мне не оставалось ничего иного, как примириться с высокими испанскими
сапогами и носить их для вящей безопасности  -  змеи  не  могли  прокусить
толстую кожу.  А  мать  Ласаны,  женщина  необычайно  заботливая,  помогла
по-своему: из прежнего своего жилья она привела ручного туюи -  громадного
аиста с черной головой и таким же  клювом,  ярого  искоренителя  всяческих
пресмыкающихся гадов.  И впрямь с этих пор ядовитых тварей у тропинки  как
будто поубавилось.
     У меня вошло в обычай посещать по утрам шхуну я проверять трюмы,  где
у нас хранились бочонки с порохом.  По бревнам, которые я  перебрасывал  с
берега на борт, вместе со мной  вбегала  и  пятнистая  собачонка,  веселый
страж нашего жилища.
     Однажды собачонка, вскочив, как обычно, в трюм, как-то жалобно  вдруг
заскулила и стремглав в испуге выскочила обратно.  Преследуя  ее,  за  ней
выползла небольшая темная змея в  желто-коричневую  крапинку.  Ядовитая  -
сразу определил я по сердцевидной форме головы и едва  успел  отпрянуть  в
сторону.  К счастью, в руке у меня был железный прут.  Я  ударил  змею  по
голове раз, потом второй, и она испустила дух.  Однако в  трюме  затаилась
еще одна змея, тоже  ядовитая,  а  у  руля  обнаружилась  и  третья.  Эта,
свернувшись в клубок, вытянула голову и  готовилась  к  прыжку.  Крохотные
глазки ее светились яростью.  Мне без труда удалось обезвредить всех  трех
тварей - по палубе они не могли быстро ползать и были опасны,  лишь  когда
человек неосмотрительно оказывался совсем рядом с ними.
     Появление змей на судне не поддавалось никакому объяснению.  Шхуна со
всех  сторон  была  окружена  водой  и  не  соприкасалась  с  берегом,  за
исключением тех минут, когда  на  нее  перекидывались  бревна.  Откуда  же
взялись здесь три страшные твари? Не подбросил ли их кто-то знающий, где я
обычно бываю, чтобы от меня избавиться?
     Все это было весьма странно. А змеи действительно оказались ядовитыми
- пес, как видно, укушенный змеей, смог лишь добраться до берега  и  здесь
внезапно упал как подкошенный.  Минуту или две он еще жил, потом  по  телу
его пробежали конвульсии, из пасти выступила кровавая пена, из глаз и ушей
сочилась кровь.  Теперь, когда он лежал бездыханный,  я  мог  убедиться  В
молниеносном действии яда  и  понял  -  если  бы  меня  не  опередил  этот
невольный спаситель, сейчас здесь лежал бы мой труп; хотя я  не  отличался
особой впечатлительностью, по спине у меня побежали мурашки.
     Я не стал делиться с друзьями возникшими у меня подозрениями, но  они
и сами тут же пришли к заключению, что это  дело  вражеских  рук.  Чьих  -
нетрудно было догадаться.  Теперь  и  обилие  змей  у  тропы  казалось  им
подозрительным и совершенно противоестественным.
     - Да, это  он,  это  его  штучки!  -  заявил  Арнак,  нахмурившись  и
воинственно оглядываясь вокруг, словно ища скрытого в кустах врага.
     - Ну, сейчас-то его здесь нет! - усмехнулся я. - Змей  он,  вероятно,
подбрасывает нам только по ночам...
     - Ты говоришь, он подбрасывает? - с явным сомнением в голосе  спросил
Манаури.
     - А кто же еще, если не Карапана? - удивился я.
     - Он, ясно, он! Нет сомнений! Но сам ли он это делает?
     - Если не сам, значит, его помощники...
     - И это сомнительно, Ян!
     - Тогда я ничего не понимаю! Откуда же тут берутся змеи?
     Лицо Манаури выражало беспокойство и тревогу.
     - Он шаман, - напомнил вождь как бы в объяснение.
     - Значит, ты думаешь, что  он  приманил  сюда  змей  заклинаниями?  -
спросил я.
     - Он на многое способен! Это  великий  и  опасный  шаман,  -  ответил
Манаури уклончиво.
     Становилось очевидным, что вождь связывал  появление  змей  со  злыми
чарами, а все остальные, за  исключением  Арнака,  похоже,  разделяли  это
убеждение.  Колдовство для индейцев - большая сила, противостоять  которой
бесполезно, и я стал серьезно опасаться, как бы мои  друзья-араваки  перед
лицом высшей силы не отступились от меня или, в  лучшем  случае,  не  пали
духом.  Но оказалось, они и не думали ни отступаться от  меня,  ни  падать
духом по причине, которую тут же и высказали:  Карапана  опасен,  но  я  -
паранакеди, англичанин, к тому же Белый Ягуар, и поэтому у меня есть  свои
заклинания, и я обладаю не меньшей силой расколдовывать заклинания шамана.
     - Значит, вы считаете, что я с ним справлюсь? - спросил я.
     - Справишься, справишься! - отвечали они.
     - Его злую волю я предпочитаю победить  более  сильным  оружием,  чем
колдовство!
     - Нет оружия более сильного! - воскликнуло сразу несколько  индейцев.
- Какое ты знаешь оружие?
     - Ну хотя бы решительность.
     На их лицах отразилось разочарование.
     - Да, конечно...
     - А вы мне поможете?
     - Поможем.  Ты наш Белый Ягуар!  Ты  наш  друг!  -  заверили  они.  -
Поможем.
     - Хорошо, я дам вам ружья, и по ночам мы будем караулить.  Посмотрим,
устоит ли злодей против нашего свинца!
     Однако в этом они не хотели участвовать. Стрельба ночью была им не по
душе, к этому они не привыкли и вообще  не  хотели  гневить  тайные  силы.
Ночью они  предпочитали  спать,  а  не  охотиться  за  чем-то  страшным  и
непонятным.
     На рассвете следующего дня в сопровождении  Арнака  я  отправился  на
охоту.  В том месте, где тропа уходила в лес,  мы  встали  как  вкопанные.
Поперек тропинки, словно преграждая нам путь, лежало несколько  небольших,
грубо исполненных, словно вылепленных детской рукой глиняных фигурок. Едва
увидев их, Арнак замер на месте  и  резким  движением  остановил  нас,  не
пуская дальше.  С несвойственным для него изумлением уставился он  на  эти
фигурки.  Величиной не больше пальца, фигурки  изображали  разных  зверей:
маленькую ящерицу, лягушку,  змееныша,  какого-то  четвероногого  зверька,
птицу и даже скорпиона.  Все фигурки были уложены головами в нашу сторону,
а приглядевшись внимательнее,  я  заметил,  что  на  каждой  из  них  была
обезображена какая-нибудь часть  тела:  сплющена  голова,  оторвана  лапа,
выедена спина, выколоты глаза.
     - Не подходите близко! - прошептал Арнак взволнованно.
     Я  удивленно  взглянул  на  юношу,  несколько  сбитый  с  толку   его
поведением.
     - Опять колдовство? - проговорил я.
     - Да.
     - И ты поддался? - сказал я с укором. - Арнак! Опомнись! Это  же  все
чепуха!
     - Нет, Ян! - возразил он серьезно. - Это уже не  чепуха!  Если  шаман
замышляет кого-то уничтожить, то кладет у него на пути такие заколдованные
фигурки.
     - Зачем?
     - Чтобы ослабить его волю, размягчить сердце, замутить рассудок...
     - А я растопчу эти чары, - заявил я.
     - Не делай этого! Они могут быть отравлены, и яд войдет через  сапоги
в твое тело...
     Спустя минуту Арнак как бы опомнился от первого впечатления, лицо его
прояснилось, на губах заиграла чуть заметная улыбка.
     - Нет, Ян! - сказал он мягко, стараясь  меня  успокоить.  -  Ты  учил
меня, что все это выдумки шаманов, и наука твоя не прошла  даром!  Но  это
уже не шутки! Видно, Карапана всерьез решил с тобой покончить, и это  меня
тревожит...
     - А почему ты думаешь, что он решил покончить со мной, а  не  с  нами
всеми?
     - Смотри!
     Он показал глазами вперед.  Там, чуть дальше уложенных в ряд фигурок,
я увидел на тропинке еще одного вылепленного  зверька.  Фигурка  отдаленно
напоминала хищника, точнее,  ягуара,  выкрашенного  в  белый  цвет,  одним
словом, белого ягуара.  Ага, это определенно уже касается меня.  Крохотная
стрела  навылет  пронзила  грудь  зверя  -   такая    судьба,    вероятно,
предназначалась и мне.  В ответ на все эти угрозы и попытки устрашить меня
с помощью  фигурок  хотелось  лишь  пожать  плечами,  но  неуемная  ярость
преследователей невольно вселяла какую-то жуть.  Неужто  я  бессознательно
стал поддаваться пагубному воздействию шамана?
     Тем временем Арнак отыскал толстый сук и начал изо всех сил  колотить
по фигуркам, пока не превратил их в пыль, а пыль потом старательно смел  с
тропинки в сторону.  То же он хотел учинить и с фигуркой ягуара, но я  его
удержал, решив сохранить ее себе на  память.  Юноша  покачал  головой,  но
согласился.
     - Только смотри, - предостерег он, - не касайся ее!
     Привязав фигурку к тонкой лиане, мы  подвесили  ее  на  ветку  куста,
чтобы забрать на обратном пути.
     Когда спустя несколько часов мы возвращались той  же  тропинкой,  нас
ждала новая неожиданность - фигурка исчезла.  Пока мы охотились, ее кто-то
взял. Никто из наших причастен к этому не был. Значит, поблизости от наших
хижин бродит кто-то чужой.  Лесная чаща, окружавшая  нас  стеной,  надежно
укрывала от нас мрачную тайну,  и  в  этих  непроходимых  дебрях  мы  были
беспомощны.
     - Белый Ягуар с пронзенным сердцем -  в  руках  врага!  -  проговорил
Арнак. - Береги свое сердце, Ян!
     - Сердце у меня как у быка! - рассмеялся я.
     На вторую и третью ночь после истории со зловещими фигурками я  плохо
спал, а проснувшись, никак не мог заснуть.  Из ближайших зарослей  неслась
шумная музыка, у реки - концерт другой, но не менее  шумный,  в  камышовых
стенах хижины шелестели не то какие-то ящерицы, не то  насекомые.  Сон  не
шел, и в голове моей бродили разные мысли.  Непостижимая ярость  шамана  с
каждым  днем  все  более  обостряла  положение,  и  надлежало  предпринять
какие-то решительные шаги. Но какие?
     Вдруг весь я обратился в слух.  Я лежал у  самой  стены  на  ложе  из
веток, покрытых шкурами. И вот прямо над собой я услышал какие-то странные
звуки, показавшиеся мне непохожими на привычные ночные шорохи. Раздался то
ли треск, то ли шуршание осторожно раздвигаемого тростника.  Минуту спустя
у меня уже почти не оставалось сомнений: кто-то,  стоя  снаружи,  пытается
проделать отверстие в стене хижины.  Я хотел было вскочить и  выбежать  во
двор, чтобы схватить таинственного гостя, как вдруг что-то  упало  мне  на
живот, и я застыл в неподвижности. Какое счастье, что я не поддался испугу
и не пошевелился, - это была змея!
     Не очень большая, длиной всего, наверно, фута в  полтора,  упав,  она
притаилась и продолжала недвижно лежать на моем теле, словно не зная,  что
делать дальше. Я боялся дышать, хотя сердце у меня колотилось как бешеное.
За последние дни я хорошо изучил повадки этих тварей и прекрасно сознавал,
что стоит мне хоть чуть шевельнуться, как раздраженная гадина не  замедлит
вонзить в меня свой ядовитый зуб.
     Спустя минуту, показавшуюся мне вечностью, змея медленно распрямилась
и поползла. Я чувствовал скользкое ее тело и напрягал всю силу воли, чтобы
не дрогнуть.  Наконец змея сползла с моего живота,  но  не  отдалилась,  а
медленно двинулась вдоль моего тела, потом даже  обвилась  вокруг  ноги  у
щиколотки и так замерла на несколько минут.  Я  выдержал  и  это,  и  змея
наконец соскользнула с моего ложа.
     Наконец можно было перевести дух.  Холодный  пот  струился  по  моему
телу. Прошло немало времени, прежде чем снова стала нормально пульсировать
кровь и ко мне вернулась способность здраво мыслить.
     Все это происходило в кромешной тьме.  Непосредственная опасность мне
уже не грозила, но я знал, что еще не избавился от  нее.  Змея  находилась
где-то рядом, быть может, притаилась всего в нескольких дюймах от меня.  Я
все еще не отваживался не только пошевельнуться, но даже крикнуть друзьям,
спавшим в гамаках.
     Так в полной неподвижности я провел несколько часов, пока не наступил
рассвет.  Когда первые проблески стали проникать  сквозь  щели  в  хижину,
рассеивая тьму, я внимательно осмотрелся по сторонам.  Змеи нигде не  было
видно. Я разбудил друзей и рассказал им о случившемся.
     Обыскав в хижине все углы, мы наконец нашли ее. Укрылась она недалеко
- среди ветвей под моим  ложем.  Это  оказалась  на  редкость  ядовитая  и
злобная змея.  Едва мы ее обнаружили, она бросилась на  нас.  Потребовался
мгновенный и точный удар палкой, чтобы ее обезвредить.
     Над моим ложем в тростниковой стене виднелась  дыра  -  красноречивая
улика.
     Итак, это уже явное покушение на мою жизнь.  Все  поняли  серьезность
положения и необходимость более решительной, чем  прежде,  защиты.  Теперь
никто не противился тому, чтобы выставлять на ночь  охрану  и  стрелять  в
непрошеных гостей.
     - Я буду караулить! - первым вызвался Арасибо.
     Глаза его горели ненавистью.
     - Будем дежурить все по очереди! - возразил Арнак.
     - Я - первый! Я - в эту ночь! - стоял на своем хромой.
     На ночь я подготовил для него ружье,  заряженное  картечью,  и  велел
стрелять не ближе чем  на  тридцать  шагов,  а  чтобы  не  убить  случайно
кого-нибудь из своих, прежде окликнуть и убедиться, кто идет.
     - Я узнаю, кто идет! - буркнул Арасибо.
     Вечером мы предупредили ближайших соседей,  чтобы  они  не  подходили
ночью к нашей хижине и к тропе, ведущей от нас в лес.
     Около полуночи нас разбудил грохот выстрела.  Мы выскочили  во  двор.
Арасибо крикнул, что стрелял в кравшегося человека.
     - Ты окликнул его? - спросил я.
     - Зачем? Это был враг!
     Мы быстро зажгли факелы и побежали к тому месту, на которое  указывал
Арасибо. Там никого не было. Страж наш либо промахнулся, либо только ранил
врага, а быть может, ему и вообще все померещилось.
     Утром, едва наступил рассвет, мы еще  раз  обследовали  это  место  и
теперь с успехом: сразу же обнаружили следы крови.  Арасибо  торжествовал.
Крови было много.
     Выстрел Арасибо дал блестящие  результаты  и,  похоже,  испугал  злых
духов.  Нашествие змей прекратилось, в темноте никто уже не нарушал нашего
покоя, и мы напрасно караулили по  ночам.  Через  несколько  дней  индейцы
хотели отказаться от дежурств, но я этому воспротивился и в  конце  концов
настоял на своем: началась сухая  пора,  пора  войн,  и  охрана  по  ночам
предусматривала  теперь  не  одну,  а  две  опасности:  происки  шамана  и
возможность нападения со стороны акавоев.  К несению караула мы  привлекли
всех мужчин нашего рода.  Такого свойства предусмотрительность была  чужда
природе здешних индейцев, совершенно лишенных дара предвидеть и  упреждать
опасность, но мне удалось склонить их к этому, поскольку они уважали  меня
и не хотели огорчать.
     Оставалось загадкой, кого ранил ночью Арасибо.  Во всяком случае,  не
из нашего рода и не Карапану, Конесо, Пирокая или  Фуюди,  как  стало  мне
вскоре известно.
     В предвидении стычек с акавоями мне хотелось  иметь  подробную  карту
лесов, гор, рек и тропинок между нижним течением Ориноко и рекой Куюни  на
юге, и я посылал Арнака к жителям Серимы, которые могли бы дать  подробные
сведения об этих краях.  Они давали их  охотно,  и  в  итоге  мне  удалось
составить со слов недурную карту. Заодно Арнак пытался осторожно собрать в
селении сведения о ночном госте.  Однако здесь  он  мало  преуспел  -  тот
провалился, словно камень в воду.  Если этот человек и отлеживался где-то,
излечиваясь от ран, то под большим секретом и весьма тщательно  укрытый  в
каком-то потайном месте.
     Однажды утром я отправился с Вагурой и Ласаной на охоту. Мы шли своей
обычной тропой, которая уходила, как мне говорили, на десятки миль к  югу,
ведя через ущелья гор Итамаки в долину реки Куюни, и с незапамятных времен
служила индейцам торговым путем.  За поясом у меня был пистолет, на  плече
легкое, но метко бьющее ружье, хотя и не столь дальнобойное, как мушкет. У
Ласаны был лук, из которого она редко промахивалась, а  Вагура  вооружился
нечасто применяемым в этих краях оружием  -  "воздуходувкой".  Стрелы  ее,
небольшие  и  легкие,  представляли  тем  не  менее  страшную   опасность:
отравленные ядом  кураре,  они,  даже  слегка  задев  крупного  зверя  или
человека, через несколько минут его умертвляли.
     Когда часа через два  мы  добрались  до  мест,  изобиловавших  разной
дичью, нас застиг такой ливень, что в лесу сделалось почти темно. Ласана и
я прижались к стволу могучего дерева, называемого индейцами мора, а Вагура
укрылся шагах в двадцати от нас.
     Несмотря на сухую пору, мы чуть  ли  не  ежедневно  были  свидетелями
подобных ливней, длившихся час-два, после  чего  снова  вспыхивало  жаркое
солнце и чистейшая лазурь заливала небо.  На этот раз  ливень  продолжался
каких-нибудь полчаса. Вскоре небо начало проясняться, в лесу посветлело.
     Мы все еще стояли под  деревом,  и  я  по  охотничьей  привычке  стал
оглядывать окружающую нас чащу и кроны ближайших деревьев.
     В расточительном нагромождении здесь росли как бы сразу  три  леса  в
одном: обычный высокоствольный лес,  под  ним  лес  непроходимых  зарослей
кустарника, а вверху, на стволах и ветвях деревьев,  лес  третий  -  целые
армии  паразитирующих  растений.  К  тому  же  весь  этот  хаос  во   всех
направлениях перевивался дикой путаницей сетей из  лиан-канатов.  Я  любил
вглядываться  в  эту  бурю  расточительности  и  отдаваться  ее  пьянящему
дурману.
     Вдруг взгляд мой замер, пульс учащенно забился.  Я  вскинул  к  плечу
ружье - в каком-нибудь десятке шагов от нас над  самой  землей  на  ветвях
дерева притаилась огромная змея.  Это  была  не  серая  анаконда,  живущая
поблизости от воды, - тело змеи было ярко раскрашено  желтоватыми  пятнами
по серо-красному фону.  Я не мог определить ее длины, поскольку видел лишь
часть тела, но, судя по толщине, это был настоящий исполин. Высунув голову
из-за листьев, змея следила сверху за происходящим на земле. Нас она давно
заметила.
     Я еще раздумывал, что делать: то ли  стрелять,  то  ли  выждать,  как
вдруг внимание наше было отвлечено от змеи странными звуками,  долетевшими
откуда-то издали, из глубины леса.  Сразу в нескольких местах там  трещали
ломаемые  кусты,  и  треск  этот,  поначалу  приглушенный,    все    более
приближался, становясь явственнее, а потом мы  услышали  и  другие  звуки,
глухие и яростные: не то пыхтенье, не то хрюканье.
     - Сагуино! - шепнула мне Ласана. - Дикие свиньи!
     Целое стадо их двигалось прямо на нас.  Я немало наслышался рассказов
о том, какие это опасные для человека звери, если их нечаянно раздразнить.
Ослепленные бешенством, они бросаются на любого врага, будь то человек или
ягуар, и, как бы он ни защищался, чаще всего разрывают его на части.  Лишь
поспешное бегство на дерево может тогда спасти от верной смерти.
     Самый нижний сук ответвлялся от ствола моры, под которой  мы  стояли,
на высоте десяти футов от земли, и я, подхватив Ласану, помог ей уцепиться
за него и вскарабкаться наверх, а затем взобрался туда и  сам.  Мы  успели
заметить, что Вагура тоже взобрался на дерево.
     Я проверил порох на полках - не намок ли,  что,  к  сожалению,  часто
случалось в здешних влажных лесах, - и подсыпал свежего  и  в  ружье  и  в
пистолет.
     - Посмотри, - указала Ласана на змею.
     Удав, услышавший, как и мы, приближение стада свиней, вдруг ожил.  Он
медленно сполз чуть ниже.  Теперь голова  его  и  верхняя  часть  туловища
висели над самой землей,  а  хвост  обвивал  ветви  дерева  где-то  высоко
вверху.  Повиснув так в полной неподвижности,  более  похожий  на  толстую
лиану, чем на громадную змею,  он  таил  в  себе  скрытую  угрозу,  и  под
сплющенным его лбом, как видно, копошились какие-то коварные замыслы.
     Стадо тем временем приблизилось.  Кабаны  не  торопясь  двигались  по
кустарнику прямо под нами и вокруг нас.  Их было огромное множество, целая
лавина, штук сто, а может быть, и больше.  Я не спешил стрелять,  выжидая,
пока пройдет основная масса, зато Ласана с  расстояния  шагов  в  двадцать
свалила из лука одну из ближайших самок.  Пронзительно  взвизгнув,  свинья
вырвала клыками из раны стрелу, но вторая стрела пронзила ей сердце, и она
замертво рухнула на землю.  Неистовый визг привлек  к  себе  часть  стада.
Возбужденные  непонятным  явлением  кабаны  обступили  погибшую  самку  и,
ощетинив загривки, усиленно принюхивались, но обнаружить нас не смогли.
     И тут напал удав.  Схватив в пасть поросенка весом  никак  не  меньше
нескольких десятков фунтов, он легко, словно крохотного птенца,  мгновенно
утащил его наверх.  Пронзительный визг  жертвы  разнесся  по  лесу.  Удав,
невзирая на вопли и отчаянное сопротивление поросенка, поднялся чуть выше.
Там, прижав добычу к стволу, он обвил и ствол  и  поросенка  одним  витком
своего тела.  Объятие было смертельным. С наверняка поломанными ребрами  и
раздавленными внутренностями поросенок немного подергался и затих.
     Все это происходило на глазах стада, наблюдавшего за лесной трагедией
с немым отупением.  Но уже при последних конвульсиях жертвы  кабаны  внизу
задвигались.  Несколько из них бросилось к дереву,  на  котором  находился
удав, и принялись рвать ствол клыками. Примеру их последовали и другие.
     Дерево не было особенно толстым - четыре  мужские  ладони,  наверное,
могли бы его обхватить.  Под напором яростных  клыков  ствол  затрясся  от
корней  до  самой  верхушки.  Удав  заполз   выше.    Обезумевшее    стадо
неистовствовало.  От ствола летели щепки. С глухим стуком на  землю  упало
тело мертвого поросенка.  Стадо отпрянуло как  бы  в  испуге,  но  тут  же
бросилось в новую атаку с удвоенной яростью.  Было ясно, что дереву  долго
не выстоять.
     Сообразил это и удав.
     А Ласана не теряла времени даром. Схватка происходила прямо под нами,
в каких-нибудь двадцати шагах, и каждая стрела из ее лука попадала в цель,
хотя и не каждая оказывалась смертельной.
     Я невольно то и дело поглядывал на эту редкостную женщину. Как же она
была прекрасна, раскрасневшаяся, с развевающимися прядями волос!  Обхватив
ствол крепкими ногами, она грациозно изгибала стан, натягивая  лук,  и  не
могла не вызывать восхищения.
     Наконец и я решился выстрелить по кабанам из  своего  ружья.  Кабаны,
конечно, слышали грохот над головой, но, разъяренные и  ослепленные  одним
врагом - змеей, видели только ее и все  относили  на  ее  счет.  А  я  тем
временем спокойно перезаряжал ружье и не без успеха слал пулю за  пулей  в
кабанье стадо.
     Удав понял, что прибежище его становится все более ненадежным и он  в
любую минуту может оказаться на земле. По соседству стояли другие деревья,
вплетаясь своими ветвями в крону того, на  котором  притаился  убийца.  Но
ветви эти, слишком тонкие, не выдержали бы тяжести  огромного  тела.  Зато
были  лианы,  притом  довольно  мощные,  которые,  перекидываясь,   словно
гирлянды, с дерева на дерево, связывали меж собой соседние стволы.
     Одну из них удав и выбрал себе для бегства.  Выбрал неудачно. Сами по
себе плети были толстыми и прочными, но с ветвями сплетались слабо.  Удав,
двигаясь с величайшей осторожностью, не добрался еще и до середины  лианы,
как помост этот под огромной тяжестью начал медленно оседать.
     Удерживаться удаву на столь шаткой опоре становилось делом сложным. В
какой-то миг он, словно потеряв равновесие, перевернулся,  хвост  его  при
этом оторвался от лианы и повис в воздухе. В это мгновение огромный старый
вепрь прыгнул высоко вверх, и на  этот  раз  удачно  -  он  ухватил  конец
хвоста. Хватка была мертвой. Мощный рывок, и тело удава соскользнуло вниз.
Мгновенно подскочили другие кабаны,  впились  клыками,  стащили  врага  на
землю.  Удав-великан справился бы, вероятно, с двумя-тремя кабанами, но не
со всеми.  Пока он сжимал в пасти рыло  одного,  остальные  с  неудержимой
яростью в мгновение ока его растерзали.
     В воздухе пахло мускусом.  Кабаны, насладившись  одержанной  победой,
постепенно успокаивались.
     И тут несколько животных задрали морды  вверх,  словно  принюхиваясь.
Что-то их насторожило.  В первый момент я решил, что они  обнаружили  нас,
людей.  Но нет, смотрели они не на нас, а, пожалуй,  в  сторону  зарослей,
откуда пришли. Зафыркав, они сорвались с места и бросились наутек вдогонку
за стадом, ушедшим прежде вперед. Миг, и на поле боя не осталось ни одного
кабана, за исключением убитых нами и раненых, находившихся  при  последнем
издыхании.
     До нас все еще доносился треск  со  стороны,  куда  умчались  кабаны,
когда в зарослях под нами мелькнуло мощное  тело.  Желтоватое,  пятнистое,
длинное.
     Ягуар! - тревожно екнуло сердце.
     Да, это был ягуар, кравшийся за кабанами по следу. Ему также хотелось
урвать что-то для себя.  Подкравшись  ближе,  он  остановился,  изумленный
зрелищем множества валявшихся вокруг трупов и раненых кабанов.
     Нас отделяло каких-нибудь тридцать шагов.  Он был весь перед нами как
на ладони.  Хищник, явно озадаченный необычностью картины, припал к земле,
рыская по сторонам своими узкими кошачьими зрачками. Он, несомненно, хотел
понять, что же тут произошло.
     - Смотрит на нас! - шепнула Ласана.
     - Не шевелись! - предостерег я.
     Ягуар уставился в нашу сторону и  больше  не  отрывал  от  нас  глаз.
Зрачки его горели яростью.  Вероятно, мы ему приглянулись. Уж не  принимал
ли он нас за каких-то аппетитных обезьян?
     Не скрою: у меня по телу пробежали мурашки. Ружье мое было разряжено,
и заряжать его снова но оставалось времени.
     За поясом торчали лишь пистолет и нож.  Пистолет, правда, заряженный,
но в каком состоянии порох  на  полке,  как  знать!  Я  нащупал  осторожно
рукоятку, потихоньку вытянул  пистолет  и  взвел  курок.  Порох  на  полке
казался сухим. Я облегченно вздохнул.
     А хищник тем временем, не  обращая,  как  ни  странно,  ни  малейшего
внимания на лежавших перед ним кабанов, буквально пожирал нас глазами. Вот
он шевельнулся и крадучись пополз в нашу сторону.  Казалось, это  крадется
сама неотвратимая судьба,  от  которой  не  было  спасения.  Наш  сук  рос
достаточно высоко, и ягуар не мог одним  прыжком  достичь  нас,  но  ловко
лазивший  по  деревьям  зверь  без  труда  добрался  бы  по   стволу    до
приглянувшейся ему дичи.
     Держа пистолет двумя руками направленным в сторону  ягуара,  я  краем
глаза заметил, что храбрая моя спутница не потеряла самообладания и  также
готовилась к обороне. Последнюю оставшуюся стрелу она положила на тетиву и
сосредоточенно ждала дальнейших событий.  Ее спокойствие,  ее  отвага,  ее
готовность к борьбе тронули меня до глубины души, наполнив сердце какой-то
удивительной нежностью.
     Обеими руками сжимал я пистолет, упорно  целясь  зверю  в  голову.  И
когда он весь подобрался, готовясь к прыжку, а мушка пистолета закрыла его
глаз, я нажал на спусковой крючок. Одновременно с выстрелом ягуар отчаянно
взвился в воздух,  издав  пронзительный  короткий  рев.  Рев  боли.  Тяжко
грохнувшись оземь, он с  минуту  лежал  словно  пораженный  громом,  потом
вскочил и неверными прыжками бросился  в  глубь  леса.  Бежал  он  тяжело,
шатаясь, словно ему что-то мешало.
     - Попал, попал... - громко  закричала  Ласана  и,  в  порыве  радости
схватив меня за руку, привлекла к себе.
     - Осторожно, а то упадем! - отбивался я, смеясь.
     На  нас  напал  безудержный  припадок  смеха,  пришедший  на    смену
сверхчеловеческому напряжению.
     Мало-помалу придя в себя и остыв, мы уже спокойнее  окинули  взглядом
поле битвы под нами.  Ягуар скрылся  в  чаще  и  больше  нам  не  угрожал:
вероятно, пуля угодила ему в  голову.  Кабаны  лежали  повсюду  -  зрелище
отрадное и приятное.  Мяса мы добыли столько, что еды теперь будет вдоволь
для всех соседей и друзей. Счастье нам улыбнулось. Меня так и распирало от
радости, я словно опьянел.  К тому же выглянуло яркое  солнце.  Оно  снова
осветило весь мир, заливая яркими лучами лесные дебри и пробиваясь  к  нам
золотыми нитями.
     Прежде чем спуститься с дерева, я предусмотрительно зарядил  ружье  и
пистолет.
     Снизу я взглянул на смеющуюся Ласану; никогда прежде она не была  так
мила моему сердцу. Сложив охотничьи принадлежности под деревом, я протянул
вверх  руки,  предлагая  ей  спрыгнуть  ко  мне.  Она  соскользнула   вниз
грациозно, словно изящный зверек, и оказалась у меня в объятиях.
     Собрав убитых  кабанов,  мы  снесли  их  в  одно  место  и  принялись
свежевать. Изнурительная эта работа заняла у нас несколько часов. Затем мы
подвесили туши на сучьях деревьев, с тем чтобы позднее  прислать  за  ними
людей из деревни, а двух кабанов подвязали  к  шесту  и  понесли  сами,  я
спереди, а Вагура сзади.  Всего мы подстрелили больше двадцати штук, в том
числе нескольких подстрелил Вагура из "воздуходувки".  Ягуара мы не нашли,
да, впрочем, и не очень его искали.


                          МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ

     Когда мы подходили к дому, солнце едва спускалось С  зенита.  Кабанье
мясо портится быстро, поэтому мы шли не отдыхая.
     Происшествие, едва не стоившее мне жизни, случилось уже  недалеко  от
хижин, когда до опушки леса оставалось каких-нибудь сто шагов.
     Я, как уже говорил, шел первым и  шест  с  тушами  держал  на  плече.
Тропинка была узкой, нас то и дело задевали ветки кустов.  Вот и сейчас  я
почувствовал легкий удар в левое плечо, совсем несильный и  неболезненный.
Взглянув в ту сторону, я вдруг заметил, как  что-то  юркнуло  в  ближайший
куст.  Я посмотрел внимательней - змея, длиной фута в  три.  Укусила  меня
она, притаившись на ветке.  По форме головы я сразу  определил,  что  змея
ядовитая.
     - Подождите! - обратился я  к  своим  спутникам  сдавленным  голосом,
стараясь сохранять спокойствие. - Меня ужалила змея.
     - Куда?! - подскочил ко мне Вагура. - Куда?!
     - В левое плечо, - ответил я. - А змея вон там, на кусте!
     Ласана, шедшая следом за нами, оказалась ближе  всех  к  змее.  Одним
прыжком она подскочила к ней и, размахнувшись луком, как  палкой,  сильным
ударом перебила змее позвоночник.  Змея свалилась с ветки, но на землю  не
упала, а повисла в воздухе.
     - Она привязана! - удивился Вагура.
     Змея действительно была привязана к ветке за хвост.  Кто-то  привязал
ее над самой тропой,  чтобы  она  ужалила  проходящего  наверняка.  И  она
ужалила.
     Ласана и Вагура подбежали ко мне.  Я показал им укушенное место:  две
крохотные, еле видные точечки - не зная, и не заметишь. Испуг отразился на
лицах моих друзей.
     - Нож! - закричала Ласана не своим голосом.
     Она сама выхватила у меня из-за пояса  нож,  но  Вагура  вырвал  его,
заявив, что сделает это лучше. Меня тут же усадили на землю.
     Вагура, крепко удерживая  меня  за  плечо,  короткими  взмахами  стал
рассекать мне кожу и мышцы в месте укуса.  Кровь брызгала  вокруг  из  все
более глубокой раны, но он, не обращая внимания, все резал  и  резал.  При
этом он изо всех сил мял плечо, стараясь выдавить как можно больше  крови.
Я молча терпел, зная, что на карту поставлена сама жизнь.
     Потом Вагура отбросил нож и припал к ране губами.
     - Нет! - вскрикнула Ласана и резким движением оттолкнула его. -  Тебе
нельзя! У тебя на губе царапина!
     Она сама  склонилась  над  моим  плечом  и  стала  высасывать  кровь,
поминутно ее сплевывая.
     Все это  делалось  молниеносно,  куда  быстрее,  чем  описывается.  С
момента укуса прошла, быть может, всего минута, когда Ласана наконец, едва
дыша от усталости, на миг прервала свое занятие.
     Завидя растерянно стоявшего рядом Вагуру, она набросилась на него:
     - Беги скорее к моей матери! Расскажи ей...
     - И что?
     - Пусть принесет снадобья. Спеши!
     Как он помчался! Стремглав, словно олень.  Да, они действительно меня
любили!
     А Ласана все продолжала без устали отсасывать кровь, которая все  еще
струилась из раны, хотя и меньше, -  я  потерял  ее,  наверно,  уже  целую
кварту.  Видя бледность лица женщины и непроходящий страх в ее  глазах,  я
спросил:
     - А у тебя самой нет какой-нибудь скрытой ранки?
     - Кажется, нет.
     - Значит, ты не уверена?
     - Кто может быть уверен?
     - И все-таки ты высасываешь?
     - Высасываю, -  шепнула  она  таким  тоном,  словно  подвергать  себя
опасности было ее естественной обязанностью.
     Во время этой короткой беседы я ощутил вдруг сильное головокружение и
перепугался не на шутку - вместе укуса я почувствовал  резкую  боль.  Меня
сразу же прошиб пот, буквально ручьями ливший со всего  тела.  Значит,  яд
все-таки проник глубже и делал свое дело.  Картина бившейся в предсмертной
агонии  укушенной  собаки  встала  перед  моими  глазами  со  всей  жуткой
отчетливостью.
     - Ты не умрешь! - услышал я сдавленный шепот Ласаны у самого уха,  но
голос ее доносился до меня словно сквозь вату. - Ты не умрешь!
     Она повторяла это как заклинание.
     Прибежали люди из селения и, придерживая  меня,  стали  поить  ужасно
горьким  отваром  каких-то  дьявольских  трав.  Все    внутренности    мои
выворачивались наизнанку от этой гадости, и действительно, у меня  тут  же
поднялась страшная рвота.  По всему телу разлилась слабость, но  в  голове
при этом, кажется, слегка прояснилось, а боль в плече стала стихать.
     Затем Арасибо поднес к моим губам  большую  тыкву  и  начал  насильно
вливать в меня очень крепкую кашири.  Остальные, помогая  ему,  удерживали
мою голову.  После десятка глотков я был совершенно одурманен напитком, но
его все вливали в меня и вливали, пока я совсем не опьянел  и  не  потерял
сознания.
     ...Когда сознание вновь вернулось ко  мне,  кругом  было  уже  совсем
темно.  Жизнь медленно, с трудом, словно с другого света,  возвращалась  в
мое онемевшее тело, и лишь непереносимая жажда привела  меня  полностью  в
чувство.
     Я лежал на ложе в нашей хижине.  Снаружи горел костер,  отблески  его
прыгали по стенам.  Тут же подле меня на земле стоял  кувшин  с  водой.  С
трудом я дотянулся до него правой рукой и стал жадно, захлебываясь,  пить.
Левой рукой я не мог даже шевельнуть. Заслышав мою возню, в хижину вбежали
сидевшие у костра моя друзья.  Ликованию их не  было  предела,  когда  они
увидели, что я пробудился.
     - Душа возвращается в тело! - восклицал Манаури, радостно улыбаясь. -
Теперь надо больше пить воды...
     Я был совершенно трезв, но очень ослаб.  Боль в левом плече стихла, и
все сочли это  добрым  предзнаменованием.  Арнак  потрогал  мой  лоб  и  с
облегчением возвестил:
     - Не потеет!
     Мне тоже казалось, что кризис миновал и мой организм переборол  яд  -
страшный  яд  убийственной  силы,  чудовищный  яд  какого-то  дьявольского
отродья! Ведь крохотная капелька  этого  яда,  попавшая  под  кожу,  почти
мгновенно была удалена из  рассеченной  раны,  к  тому  же  его  тщательно
высосали, и тем не менее та тысячная доля капельки, какая, несмотря ни  на
что, все же вторглась в кровь, эта бесконечно разжиженная частичка  словно
ударом грома поразила здорового сильного парня.  Страшное  зло  таилось  в
лесу, и не только в лесу; среди некоторых людей тоже.
     - Мы нашли еще двух змей на кустах! - сообщил мне Арнак.
     - Привязанных? - спросил я, едва шевеля губами.
     - Привязанных! - ответил он, помедлив.
     Потом он подошел ко мне  и  сел  на  землю  подле  моего  ложа.  Лицо
нахмуренное, глаза смотрят мрачно.
     - Мы совещались, что делать дальше, - сказал он глухо. - Пора с  этим
кончать...
     - С чем? - взглянул я на него внимательно.
     - Одни говорят, лучше уйти из Серимы и основать свою деревню в другом
месте, выше по течению Итамаки. Другие не соглашаются и говорят: нет, надо
остаться, убить Карапану и Конесо. Тех, кто за это, у нас в роду больше...
     Арнак, заметив на моем лице гримасу, заколебался.
     - Что вы решили? - спросил я.
     - Уходить из Серимы опасно - акавои.  Они могут явиться в любой день.
Все вместе мы сила, порознь -  слабы,  нас  легче  разбить  и  уничтожить.
Значит, у нас нет выбора, и остается лишь второй путь: убить их! Так мы  и
решили. Мы пойдем и убьем их...
     Возмущенный, я вскочил со своего ложа, хотя все кости у меня ныли.
     - Нет! - воскликнул я  гневно.  -  Делать  этого  нельзя!  Нельзя!  -
повторил я громче, насколько позволили мне силы.
     Арнак, округлив  глаза,  с  безмерным  удивлением  наблюдал  за  моим
возбуждением.  Возражения со стороны  человека,  дважды  едва  избежавшего
смертельной опасности, он никак не ожидал.
     - Вспомни, кто подбрасывает тебе змей!
     - Я помню!
     - И ты их защищаешь?
     - Я не защищаю!
     - Не защищаешь, а убить не позволяешь?!
     - Не позволяю!
     Арнак смотрел на меня с явным испугом, словно на помешанного.
     - Не теряйте голову! - попытался я улыбнуться.
     - Голову?! - повторил  он.  -  Голова  говорит  одно:  убить  их  как
собак!.. Почему ты не позволяешь?
     - Нас всего тридцать воинов, их - в десять раз больше...
     - Многие пойдут за нами...
     - Многие, но не все.  Верховный вождь и шаман - это нешуточная сила и
власть, ты сам говорил мне...  Многие их сторонники пойдут  против  нас  и
будут мстить за их смерть.  Начнется война братьев против  братьев,  самая
отвратительная из войн, которая привела к гибели не один народ, даже более
могущественный, чем ваше племя. А тут еще акавои...
     - Я хочу тебе добра, Ян! - проговорил Арнак с отчаянием в голосе.
     Хотя лицо его всегда оставалось непроницаемым,  при  свете  костра  я
все-таки рассмотрел, что в нем скрывалось: тревога и печаль.
     Дружески полуобняв его здоровой рукой, я с чувством сказал:
     - Я знаю, Арнак, знаю, что ты хочешь мне добра! Поэтому слушай!
     И я постарался коротко, но ясно  изложить  ему  свое  мнение:  именно
оттого, что речь идет обо мне, я и не хочу доводить дело до кровопролития.
Я здесь пришелец, можно сказать, непрошеный гость, и  не  могу  допустить,
чтобы из-за меня дело дошло до братоубийственной войны.
     Конесо и Карапана, ослепленные какой-то злой волей, не  терпят  меня,
но я не теряю надежды, что рано или поздно они поймут свою ошибку...
     - А если не поймут? - перебил меня Арнак.
     - Тогда останется одно - удвоить осторожность. Ты понимаешь меня?
     - Понимаю, Ян!
     Я  попросил  юношу  передать  Манаури  и  всем  остальным:    никаких
враждебных действий. Это пришлось им, и особенно вождю, не по душе, но они
обещали слушать меня.
     Близился  рассвет,  и  все  мужчины  отправились  в  лес  за  убитыми
кабанами.
     - Ласана с матерью будут за  тобой  ухаживать,  -  сказал  мне  перед
уходом Арнак. - Тебе дать какое-нибудь оружие?
     - Зачем? Впрочем, пистолет, пожалуй, положи рядом...
     Разговор с друзьями отнял у  меня  последние  силы.  После  их  ухода
пришла Ласана и перевязала мне рану, приложив к ней свежие пучки  лечебных
трав.
     - Спасибо тебе, Чарующая Пальма! - вырвалось у меня от души.
     - За что?
     - За все. А когда заживет рана?
     - Еще не скоро, о, очень не скоро.  Левая рука твоя много дней  будет
слабой...
     - Ты, наверно, рада?
     - Рада? - удивилась она. - Чему?
     Но  тут  же,  чем-то  крайне  изумленная,  она  отступила  на  шаг  и
посмотрела на меня с таким удивлением, словно видела в первый раз.
     - О-ей! - воскликнул я, рассмеявшись. - Ты что, не узнаешь меня?
     - Нет! - ответила она резко.
     - Это я. Белый Ягуар! - продолжал я шутливо.
     - Еще в лесу я заметила, - растерянно пробормотала она, словно говоря
сама с собой и не обращая внимания на мой игривый тон, - что  ты  говоришь
по-нашему! Как это?
     - Научился.
     - Когда, как? - Она не могла опомниться от удивления.
     - А вот слушал, как говорят Арнак, Вагура, Манаури,  ты,  и  научился
понемногу, - рассмеялся я  беззвучно.  -  Только  прошу  тебя,  никому  не
говори, что я знаю ваш язык. Пусть это останется между нами...
     - Хорошо.


                              ВОДА В КУВШИНЕ

     Мной снова стала овладевать такая слабость, что веки склеивались сами
собой, а мысли расплывались. Ласана продолжала еще что-то говорить, но это
уже не доходило до меня; я  заснул  воистину  мертвым  сном.  Меня  мучили
кошмарные видения, какие-то чудовищные драконы, резня  и  яростные  ссоры,
нескончаемые и крикливые.  Наконец настойчивый шум  проник  сквозь  сонную
одурь, и я стал просыпаться.
     Снаружи доносились звуки какого-то спора - на этот раз реального.
     Я мгновенно пришел в себя, узнав голоса спорящих:  Ласаны,  Конесо  и
Карапаны. Ласана преграждала им вход в мою хижину.
     - Нельзя! - стояла она  на  своем  решительно  и  твердо.  -  Манаури
запретил пускать!..
     - Запретил пускать меня, верховного вождя?
     - Всех! Никому нельзя!
     - Отойди, собака, - зашипел Конесо, - или я раскрою  тебе  череп!  Мы
только посмотрим его и поможем ему!
     Ласана поняла, что ей  одной  не  справиться  с  пришельцами,  а  все
мужчины нашего рода были еще в лесу.
     - Хорошо! - согласилась она после минутного колебания.  -  Но  оружие
сложите перед хижиной! С оружием не пущу!
     - Пусть будет так! - уступил вождь. - Бешеная!
     - Собака! - буркнул колдун.
     Было уже совсем светло, солнце встало не меньше часа назад.  В хижине
царил прозрачный полумрак, хотя вход и  завешивала  шкура.  Едва  заслышав
голоса, я быстро схватил пистолет, взвел курок и сунул оружие под циновку,
которой был накрыт, держа палец на спусковом крючке.
     Первыми  вошли  мужчины,  за  ними  Ласана.  Вход  остался  открытым,
благодаря чему в хижине стало светлее.  Все подошли к моему  ложу.  Ласана
встала сбоку, следя за малейшим движением пришельцев.
     Я лежал на спине, с чуть  приподнятой  головой.  Глаза  неподвижно  и
безжизненно устремлены в угол крыши прямо надо мной и полуприкрыты  -  как
обычно у человека парализованного.  Краем глаза  я  едва  различал  фигуры
вошедших.
     Довольно  долго  они  молча  всматривались  в  меня,  потом  Карапана
наклонил голову до уровня моих глаз и в упор уставился в  них  напряженным
взглядом.  Всматривался он долго,  так  долго,  что  я  весь  оцепенел  от
напряжения, боясь выдать себя неосторожным  движением.  Я  видел,  как  на
худой шее шамана вверх-вниз прыгает кадык.
     - Скрутило его как следует! - вполголоса возвестил наконец  Карапана,
скорчив довольную мину. - Лежит полумертвый.
     - Умрет? - спросил Конесо.
     - Должен, должен.
     - Когда?
     - Не знаю. Может быть, скоро.
     Они говорили  между  собой,  не  считаясь  с  присутствием  Ласаны  и
убежденные, что я не понимаю их языка.
     - Глаза у него немного открыты! - заметил подозрительно вождь.
     - Но видит он мало! - утешил его Карапана. - Если только...
     - Что, если только?
     - Если только он не притворяется.
     Теперь уже Конесо подошел вплотную и долго молча всматривался в меня.
     - Совсем бледный, - проговорил он, - но живой.
     - Долго не протянет! - буркнул колдун, и передо мной снова  появилось
его морщинистое лицо.  Он устремил на  меня  взгляд  столь  ненавидящий  и
страшный, что нетрудно было понять -  это  враг  беспощадный  и  жестокий,
вынесший мне смертный приговор.
     - А если притворяется? - сомневался Конесо.
     - Все равно жить ему недолго, успокойся! - повторил Карапана, в своей
одержимости как-то слишком уж убежденно.
     До сих пор я следил за всем происходившим довольно спокойно, чувствуя
в ладони рукоять  пистолета.  Но  при  последних  словах  шамана,  таивших
какую-то скрытую угрозу, мне  сделалось  не  по  себе,  и  сердце  у  меня
заколотилось. С какой стороны грозит мне опасность?
     - Ласана! - обратился шаман к женщине. - Покажи нам его рану.
     - Мы не хотим ее сами касаться, - добавил вождь, - не бойся.
     - Рана закрыта травами! - противилась Ласана.
     - Ничего! Это ты его лечишь?
     - Нет, мать.
     - Позови мать.
     Ласана колебалась, не зная, стоит ли оставлять их  одних  наедине  со
мной, но, вероятно, решила, что мне пока ничто не грозит,  тем  более  что
далеко не идти - их хижина стояла рядом.  Отойдя от входа на два-три шага,
она позвала мать, попросив ее прийти, и тотчас же вернулась обратно.
     Тем временем, а длилось это всего  несколько  секунд,  у  моего  ложа
происходило что-то странное. Карапана шмыгнул за мое изголовье и, кажется,
наклонился вниз, к полу, но что там делал, я не видел,  а  повернуться  не
решился.  Однако до слуха моего донесся какой-то  странный,  чуть  слышный
звук, настолько слабый,  что  понять  его  было  трудно.  Что-то,  похоже,
тихонько зашелестело, или зашипело, или булькнуло?
     Впрочем, слишком мало времени оставалось для  размышлений  -  тут  же
вернулась Ласана, внимательным взглядом окидывая хижину  и  обоих  мужчин.
Видно, ничего подозрительного она не заметила  и  спокойно  сообщила,  что
мать ее сейчас придет.
     Появившись, старуха обнажила мою рану, к счастью, не отбросив циновку
с правой руки, где  был  пистолет.  Карапана  похвалил  повязку  и  вручил
женщинам свои травы, сказав, что они лучше.  Но тут  же  добавил,  что  не
знает, принесут ли  они  пользу,  ибо  больному,  кажется,  уже  ничто  не
поможет.
     - Не поможет? - удивилась старуха. - Ведь ему стало лучше.
     - Я улучшений не вижу! -  мрачно  заявил  шаман.  -  Давно  он  лежит
неподвижно?
     - Давно, но до этого двигался.
     - А теперь застыл - значит, близится смерть. К вечеру умрет.
     Женщина была  иного  мнения,  но  перечить  Карапане  не  посмела,  а
твердость мрачного предсказания еще более усилила ее испуг.
     - Умрет! - повторял шаман, упиваясь этой мыслью. - Умрет, потому  что
его укусила не простая змея.
     - Не простая?
     - Не простая: заколдованная.
     - Я знаю, кто ее заколдовал и повесил  на  куст!  -  гневно  крикнула
Ласана.
     - Не умничай! - осадил ее шаман  с  мрачным  видом.  -  Тебе,  глупая
женщина, никогда не узнать, кто заколдовал змею!
     - Кто же?
     - Он сам!
     - Он, Белый Ягуар?
     - Он сам!
     Карапана многозначительно помолчал, а женщины не могли скрыть  своего
недоверия.
     - Да, он сам! - заверил Карапана. - Ты, Ласана, молодая и глупая,  но
твоя мать знает, что бывают разные Канаимы.  Самые худшие Канаимы те,  что
кажутся хорошими людьми и даже правда хорошие люди, но они сами не  знают,
что у них злая, пагубная душа Канаимы. Когда тело их спит, душа отделяется
от него и приносит несчастья людям и  зверям,  убивает,  отравляет  кровь,
подбрасывает змей. Скажи сама, есть такие люди? - обратился он к старухе.
     - Есть, - подтвердила та испуганно.
     - А что вы, глупые, знаете о нем, о вашем Белом Ягуаре? Что вы знаете
о его кровавых делах, совершаемых во сне, если он, наверно, и сам об  этом
не знает, если он и сам, наверное, не знает своей злой души Канаимы?
     - А откуда ты знаешь, что у него такая душа? - воскликнула Ласана.
     - Посмотри, женщина, на мое лицо и скажи, сколько  мне  лет.  Я  знаю
столько, сколько мне лет. Умеешь ли ты смотреть и понимать?
     - Смотреть я умею, - возразила она, - и не вижу в нем  Канаимы,  а  в
тебе вижу злобу и ненависть, хотя ты и великий шаман!
     Наступила минута молчания. Я решил пустить шаману пулю в лоб, если он
бросится на Ласану.  Но он не бросился. Он подавил в себе вспышку ярости и
лишь проговорил спокойным хриплым голосом:
     - Он сегодня сдохнет! А ты смотри, змея, как бы и  тебе  не  пришлось
отправиться вслед за ним!
     Проговорив это, он собрался уходить.  Тогда Конесо подскочил к Ласане
и, схватив ее за плечи, стал исступленно трясти.
     - Если ты в своем уме и хочешь жить, - брызгал он слюной  в  припадке
внезапной похоти и бешенства, -  если  хочешь  жить,  то  ты  знаешь,  что
делать! Только я, я один могу спасти тебя от смерти! Сейчас же отправляйся
в мою хижину!..
     - Не трогай меня! - услышал я твердый ответ. - Уйди!
     - Я хочу, чтоб ты жила! - бесился  и  в  то  же  время  молил  он.  -
Приказываю тебе...
     Вдруг Конесо так же  неожиданно  отпустил  ее  и  бросился  вслед  за
Карапаной.
     После их ухода женщины сразу пришли в себя.  Мать спросила у  дочери,
указывая на меня:
     - Они трогали его?
     - Нет, мама.
     Старуху это успокоило, но не развеяло ее опасений.  Женщины тотчас же
принялись тщательно изучать травы, дарованные Карапаной, - не подмешал  ли
он туда яда, а я тем временем старательно обследовал пол возле ложа в  том
месте,  где  совершал  свои  загадочные  действа    шаман.    Там    стоял
предназначенный только для меня кувшин с водой для питья и ничего  больше!
Вдруг меня  осенило!  Так  вот  в  чем  дело  -  сомнений  не  оставалось:
услышанное  мной  бульканье  исходило  из  кувшина,  в   котором    что-то
размешивалось. Яд? Конечно, яд. Вот отчего шаман и был так уверен, что еще
сегодня я распрощаюсь с этим миром.
     Я велел Ласане принести черепок, налить в него воды из моего  кувшина
и напоить пса, прибежавшего к нашей  хижине  вместе  с  двумя  непрошеными
гостями и продолжавшего бегать поблизости.
     - Это пес Конесо, - заметила мать Ласаны.
     - Тем лучше!
     Я еще не был уверен, подтвердится ли мое подозрение. Пес вмиг вылакал
воду и продолжал резвиться перед хижиной вместе с нашими собаками.  Но уже
через четверть  часа  вбежала  Ласана  с  криком,  что  пес  свалился  как
подкошенный и дергается в предсмертных судорогах. Яд подействовал.
     Я лишь понимающе усмехнулся, но на душе у меня заскребли кошки. Дикая
ненависть шамана вселяла невольный страх.  С твердой  решимостью  все-таки
начать против них борьбу я снова погрузился в сон.
     Разбудили меня крики.  На этот раз веселые. Это наши  несли  из  леса
добычу.  Они складывали убитых кабанов перед моей хижиной, навалив их  там
целую гору.  А внутрь ко мне со  счастливыми  лицами  ворвались  Вагура  и
Арнак, поднимая высоко на бамбуковых жердях шкуру ягуара.
     - Видишь? - закричал Вагура.
     - Шкура совсем целая! - похвалил Арнак. - Ни одной дырки. Колдовством
ты его умертвил, что ли?
     Мой юный друг хорошо знал, отчего погиб ягуар,  и  просто  шутил,  но
шутка его подала мне идею.
     - Может, и колдовством! - улыбнулся я. - Это совсем неплохая мысль!..
Далеко ты нашел его от места выстрела?
     - Шагах в ста, а то и больше. Ты попал ему в левый глаз.
     В хижину вошли Манаури, негр Мигуэль и целая группа индейцев,  все  в
радостном возбуждении.
     - Десять, десять и восемь - вот сколько  диких  свиней!  -  радовался
Манаури. - Скажи, как будем делить?
     - Двенадцать людям  Конесо,  -  ответил  я,  -  восемь  для  Пирокая,
остальные восемь нашему роду.
     - А Карапана ничего не получит?
     - Получит, обязательно. Шкуру ягуара.
     - Шкуру ягуара?! Шкуру ягуара?!
     Все решили, что ослышались или я неправильно понял вопрос Манаури.
     - Все правильно! - повторил я. - Карапана получит шкуру ягуара!
     Вагура схватился за голову, остальные загалдели:
     - Ян! Такую красивую шкуру этому подлецу? Безумие! Это же твой  знак!
Ему?
     - Ему! -  ответил  я,  от  души  веселясь  при  виде  их  растерянных
физиономий.
     - Ян! - вскипел Арнак. - Он неправильно это поймет и  решит,  что  ты
струсил! Нельзя отдавать ему шкуру!
     - Можно, - стоял я на своем, - и увидите, он все правильно поймет!
     Женщины тут же рассказали моим друзьям, как шаман вновь покушался  на
мою жизнь, пытаясь отравить ядом.


                               ГЛАЗ ЯГУАРА

     Племя араваков, северная ветвь которых обитала теперь на берегах реки
Итамаки, несомненно, отличалось более высоким уровнем жизни и нравственных
начал от большинства других южноамериканских племен, и особенно от  живших
в лесах. Племя это, как уже упоминалось, в отличие, скажем, от акавоев или
других  карибов  занималось  земледелием.  Обработка  земли  во  многом  и
определяла его жизнь. Она не только вынуждала араваков вести оседлый образ
жизни, но и  давала  им  возможность  развивать  некоторые  ремесла.  Так,
араваки, а точнее, их женщины,  славились  своими  гончарными  и  ткацкими
изделиями.  Многоцветные  ткани,  сотканные  на  примитивных  станках,   и
оригинальных форм кувшины,  часто  громадных  размеров,  служили  товарами
обмена и пользовались большим спросом у других  индейцев.  Мать  Ласаны  в
дни, когда не было дождей, по нескольку часов  кряду  ткала  на  улице  из
волокон различных растений узорчатые циновки, и притом весьма искусно.  Но
зато по уровню умственного развития араваки  если  и  стояли  выше  других
племен, то крайне незначительно и точно так же пребывали  в  плену  темных
суеверий, разных духов  и  бесов,  заклинаний,  чар  и  колдовства.  Порой
сумеречные их верования казались мне подобными диким  лесным  дебрям,  что
окружали нас со всех сторон, они были столь же запутаны, столь же мрачны и
столь же труднопреодолимы.
     Духи,  как  правило,  все  злые  и  враждебные,    могли    принимать
всевозможные обличья: то каких-то страшных зверей, то ужасных  чудовищ,  а
то могли становиться невидимыми и тогда делались еще страшней. Они терзали
людей во сне, отравляя им кровь, охотникам в лесу путали  тропы  и  мутили
разум, на иных напускали болезни и порчу, несли смерть.
     Простой человек против них был, по существу, бессилен и защищался как
мог - амулетами. Но находились среди людей и такие, что входили в сговор с
нечистой  силой,  ба!  -  сами  перевоплощались  либо  в  духов,  либо   в
кровососов-вампиров  -  это  уже  в  зависимости  от  того,  что    больше
приходилось им по вкусу.
     Подлая мысль Карапаны, будто бы у меня душа оборотня,  могла  навлечь
на мою голову много бед, ибо как отвести подобное обвинение?
     К счастью, люди нашего рода не следовали уже так слепо  суевериям,  а
Арнак вообще почти избавился от них.
     На следующий день после  того,  как  из  леса  были  доставлены  наши
охотничьи трофеи, я собрал у своего ложа Арнака, Вагуру, Манаури и Ласану,
чтобы посвятить их в план действий против шамана.
     - Наконец-то! - зло скрипнул зубами Манаури.  -  Наконец  глаза  твои
прозрели! Когда его убить?
     - О нет! - ответил я. - Убивать нельзя.
     - Он будет и дальше вредить!
     - Мы поборем его тем же оружием,  какое  он  применяет  против  меня:
колдовством!
     - Колдовством? - вождь протянул это слово с явным сомнением.
     Не медля более, я объяснил им, о чем идет речь.
     - Ты, Арнак, с  двумя  людьми  возьмешь  шкуру  ягуара,  отнесешь  ее
Карапане и торжественно объявишь, что это дар ему от меня.  Скажи ему, что
глаз, через который я убил зверя, имеет волшебную силу и видит  все,  что.
шаман затевает, сразу доносит черепу ягуара, а череп находится  у  меня  и
тут же все мне сообщает.  Так, он сообщил мне, что в воду был всыпан яд  и
поэтому сдохла  собака  Конесо.  Скажи  Карапане,  если  он  выбросит  или
уничтожит шкуру, это ему не поможет, волшебный глаз все  равно  будет  все
видеть и сообщать черепу и мне. Еще скажи, что шкура ягуара оберегает меня
от всех опасностей и всякое  покушение  на  меня  обернется  против  моего
врага.  Пока погиб только пес Конесо, но так может погибнуть любой человек
- и никакое колдовство его не спасет... Ты пойдешь, Арнак?
     - Пойду!
     - Испугает ли это Карапану? - с сомнением покачал головой Манаури.
     - Думаю, да! - ответил я, хотя и не был полностью уверен.
     Мой способ, возможно, казался наивным, но  я  рассчитывал  именно  на
болезненное воображение, а вместе с тем и суеверное коварство  Карапаны  и
его сообщников.
     - Испугай его, испугай!  -  выкрикнул  внезапно  Арасибо  в  припадке
радостного возбуждения. - Он испугается. Глаз ягуара его заколдует!
     Манаури взглянул на него исподлобья, осуждающе.
     - Ты зачем кричишь, глупый? - цыкнул он.
     - Арасибо не глупый! - взял его под защиту Арнак и добавил весело:  -
Он сам наполовину шаман! Он знает все фокусы Карапаны.
     Вождь пожал плечами, но Арасибо уверенно воскликнул:
     - Карапана испугается, я знаю! Глаз ягуара его испугает!
     Шкуру, предварительно обработанную для сохранности  отваром  ядовитой
лианы, можно было отдавать, не опасаясь, что она испортится. Наши посланцы
застали Карапану в хижине для обрядов, стоявшей  в  стороне  в  нескольких
сотнях шагов от других жилищ  индейской  деревни.  Шаман  встретил  Арнака
язвительным смехом, а выслушав его слова, не смутился,  не  испугался,  а,
напротив, выразил радость, что получил прекрасную шкуру.
     - Левый глаз - волшебный! - еще раз многозначительно повторил  Арнак,
словно Карапана не расслышал предыдущих его слов. -  Глаз  зверя  послушен
Белому Ягуару и все ему рассказывает.
     - И Белый Ягуар выбил ему левый глаз? - спросил шаман.
     - Да, выбил.
     - А правый не выбил?
     - Нет.
     - Говоришь, не выбил?
     Карапана разразился диким нечеловеческим смехом,  похожим  не  то  на
лай, не то на вой, не то на рычанье, так что у перетрусивших Арнака и двух
его спутников на мгновение замерли сердца.
     - Не выбил правый глаз? - хохотал шаман. - Значит, только левый  глаз
послушен Белому Ягуару! А правый глаз послушен ему или нет? Говори!
     - Не знаю! - растерялся Арнак.
     - О правом глазе Белый Ягуар ничего не говорил? Отвечай!
     - Нет.
     - Ничего не говорил?! - выкрикнул старик. - Тогда я  тебе  скажу!  Ты
знаешь, кому будет послушен правый глаз зверя?
     - Э?!
     - Левый глаз послушен Белому Ягуару, а правый глаз послушен мне!
     Он залился неудержимым смехом, продолжая победно выкрикивать,  словно
страшное заклинание, будто не словами, а дубиной  бил  их  всех  троих  по
головам: "Послушен мне! Мне послушен!.."
     Спустя полчаса все мы,  озадаченные  и  огорченные,  слушали  в  моей
хижине отчет Арнака.
     - Я говорил! - укорял Манаури. - Карапана великий, непобедимый шаман.
Он посмеялся над тобой, Ян! Он издевался над твоими чарами! Пустяками  его
не проймешь. Против него есть только одно надежное средство...
     - Знаю, знаю! - буркнул я раздраженно. - Пуля в лоб!
     - Правильно: свинцовая пуля в лоб!
     - Нет! - запротестовал я. - Ни в коем случае!
     - Он издевался над твоими чарами! - упрямо  донимал  меня  вождь,  не
отступаясь. - Правый глаз ягуара ему послушен.  Ему! А мы и не подумали  о
правом глазе...
     Вдруг к моему ложу подскочил Арасибо.  Гнев и возбуждение  еще  более
исказили выражение и без того косоватых его глаз и лица.
     - Не будет так! - выдавил он из себя. - Правый глаз ягуара  не  будет
ему послушен!
     - О-ей! - насмешливо фыркнул Манаури. - Не будет послушен? Не  ты  ли
помешаешь? Такой ты сильный?
     - Я! - отрубил Арасибо, словно топором.
     Мы все уставились на странно возбужденного калеку.  Глаза его  горели
лихорадочным  блеском.  Сдавленным  голосом,  прерывающимся  от   волнения
шепотом он стал объяснять:
     - Белый Ягуар может спать спокойно и выздоравливать. Карапана до него
не доберется.  Карапана великий и злой шаман, но у него не  будет  никакой
силы над глазом зверя...  Череп зверя у нас. Белый  Ягуар  сказал:  только
через череп глаза зверя  имеют  волшебную  силу...  Он,  Арасибо,  залепит
глиной в черепе правую глазницу, и Карапана этим глазом ничего  больше  не
увидит, никому не причинит зла...  А череп ягуара  Арасибо  повесит  перед
хижиной, и пусть все знают, что один глаз слепой и бессильный...
     - А если череп украдут? - скривил рот и громко хмыкнул носом Манаури.
     - Пусть попробуют!  -  Косые  глаза  сверкнули  ненавистью.  -  Пусть
попробуют! Я днем и ночью буду стеречь череп! Смерть тому, кто захочет его
украсть!..
     Все стоявшие вокруг  задумались.  В  ту  же  минуту  на  меня  напала
какая-то  странная  слабость.  Голова  закружилась,  встревоженные   мысли
отказывались повиноваться, к горлу подступала тошнота. Быть может, это под
действием змеиного яда мне вдруг стало так  бесконечно,  до  болезненности
одиноко? Что за люди окружают меня? И впрямь ли это  друзья?  В  полумраке
бронзовые их лица стали совсем  темными,  почти  невидимыми,  и  даже  это
причиняло мне муку.  И вот этот внезапный страх пред чуждостью  окружавших
меня людей и их мира душил меня, вызывая опасение, что мы никогда до конца
друг друга не поймем.
     Как же это могло  случиться?  Я  придумал  проделку  с  заколдованным
глазом  ягуара  как  своеобразную  шутку,  призванную   просто    попугать
одержимого  безумца,  охладить  его  пыл  и  озорной   шуткой    заставить
опомниться.  Ведь только в шутку, и не иначе, могла родиться такая мысль и
у меня, и у моих друзей.  А меж тем шутка, будто  мяч  отбитая  от  хижины
Карапаны, в каком же искаженном виде вернулась к нам! Шутка перестала быть
шуткой: и глаз ягуара, и шкура, и череп стали атрибутами, словно и  впрямь
наделенными магической силой, и вот уже хромой Арасибо, человек  верный  и
преданный, с воодушевлением  и  необыкновенной  серьезностью  рассуждал  о
колдовстве, делая из меня подобие шамана, а мои друзья принимали  это  как
должное и внимательно слушали его.
     Страшная тоска сжимала мне сердце: тоска по  человеку,  по  простому,
весело смеющемуся человеку, не думающему о магической силе глаза ягуара.
     И  тут  я  различил  испуганный  голос  Арнака,  доносившийся  словно
откуда-то издалека.
     - Ян, что с тобой?! Он весь в поту! Потерял сознание!
     Голос моего юного друга, звучавшая в нем тревога согрели мое  сердце,
вернули меня к жизни.  Я вновь стал чувствовать и  понимать  происходящее,
заставил себя улыбнуться и обвел все вокруг взглядом.
     - Кто потерял сознание? - спросил я.
     - Я думал, ты... - пробормотал Арнак по-английски.
     Как же я был благодарен ему за этот ответ на родном моем языке!
     Он коснулся моего лба; в то же время я почувствовал  крепкое,  нежное
пожатие руки - это была Ласана. Я пришел в себя. Силы вернулись ко мне.
     Все стояли как и  прежде:  Манаури  с  насмешливым  выражением  лица,
Арасибо - взволнованный, с горящим взглядом.
     - Карапана? Он смеется над вашим посланием! - упрямо  одно  и  то  же
повторял вождь. - Он смеется над вашим ягуаром! Смеется прямо вам в глаза!
Смеется! Ха, ха!.. - И тут же изменившимся голосом: - Выход один - пуля  в
лоб!
     Арасибо лихорадочно замахал руками на Манаури, пытаясь прервать  этот
поток язвительности, и обратился к Арнаку:
     - Я знаю Карапану как свои пять пальцев! - Голос у него сорвался. - Я
знаю его насквозь как облупленного.
     - О-ей! - согласился Арнак, озадаченный его горячностью.
     - Говори, Арнак, как он выглядел, когда принимал вас, когда  смеялся!
Какой он был?
     - Какой? Как всегда...
     - А кадык у него прыгал вверх-вниз, вверх-вниз? ты не заметил?
     - Прыгал, противно прыгал!
     - Как крыса в клетке, прыгал? Вверх-вниз?
     - О-ей, как крыса в клетке, настоящая крыса...
     - Ты не путаешь?
     - Нет!
     Арасибо медленно повернул  к  Манаури  лицо,  перекошенное  злобой  и
презрением.
     - Слышишь, что говорит Арнак?
     - Слышу! - буркнул вождь. - Ну и что?
     - А то, что шаман смеялся только губами, а в  сердце  у  него  таился
страх! Я знаю эту погань! Если кадык у него  прыгает  вверх-вниз,  значит,
шаман встревожен...
     Слова калеки произвели впечатление.  И лишь Манаури продолжал  стоять
на своем.
     - Все равно он смеялся, смеялся!..
     - Он боялся! - крикнул Арасибо.
     - Смеялся! - еще громче выкрикнул вождь.
     - Нет, боялся, он испугался!
     Они стояли  друг  против  друга  яростные,  охваченные  непостижимым,
бессмысленным  бешенством,  пожирая  один   другого    глазами,    полными
ожесточения.
     Мне  опять  становилось  дурно,  по  телу  разливались  слабость    и
брезгливое омерзение. Кровь отливала от головы, в глазах темнело.
     - Хватит! - застонал я из последних сил.
     Они посмотрели на меня смущенно и, устыдившись,  смирили  свой  гнев,
притихли, лица их разгладились.
     - Пойдем отсюда, - шепнул Арнак, - пусть он уснет.
     Они вышли.  Осталась одна Ласана. Она подошла к моему ложу, стала  на
колени, склонилась.  В добрых влажных глазах ее -  тревога  и  бесконечная
преданность.  Сейчас глаза ее более чем прекрасны: в них материнство.  Это
человек добрый и верный.  Но близкий  ли?  Понимает  ли  она,  что  именно
вселяет в меня ужас? Понимает ли, как тяготит  меня  чуждый  их  мир,  мир
вражды и предрассудков?
     - Меня душит... - простонал я.
     Наклонившись ближе, она изучающе взглянула мне  в  глаза.  Волосы  ее
падали мне на лицо.  От них  исходил  двойственный  аромат:  теплый  запах
женщины и тяжкий  дух  диких  джунглей.  Ласана  заметила,  вероятно,  мою
гримасу и встревожилась.
     - Что тебя душит? - спросила она мягко.
     - Их ненависть.
     - Чья? Карапаны?
     - Не только Карапаны: Манаури, Арасибо...
     С минуту она молчала, задумавшись, лотом решительно проговорила:
     - Во мне ненависти нет!
     - Меня убивает их злоба, их вражда! - не смог скрыть я печали.
     - Ян, во мне нет вражды! Во мне нет злобы!
     - Ах, Ласана, понимаешь ли ты меня?  Меня  удручает  их  темнота,  их
предрассудки ввергают во мрак...
     - Во мне все светло, Ян! Солнечно... Я понимаю тебя!
     - Ты вместе с ними!
     - Нет, Ян, я с тобой!
     Голос ее был полон нежности.  Она не позволила себя  оттолкнуть.  Она
боролась за свое место подле меня.  Глаза  ее  расширились.  Взгляды  наши
встретились. Кровь снова запульсировала в моих жилах. Я положил руку ей на
плечо, и это было как прикосновение к самой жизни. Живительный поток тепла
передавался от нее ко мне.
     На следующий день, проспав более десяти часов кряду крепким  сном,  я
пробудился, чувствуя себя окрепшим и почти здоровым. Встав с постели, я на
несколько минут вышел во двор.  От подавленного настроения предыдущего дня
не осталось и следа, в меня вселился новый дух.
     На шесте высотой в полтора человеческих роста, вбитом в землю шагах в
двадцати от моей  хижины,  торчал  череп  ягуара.  Муравьи  в  муравейнике
очистили его до блеска, и он ярко белел, хищно сверкая  грозными  клыками.
Левая, "моя", глазница чернела пустой впадиной, зато  правая,  залепленная
глиной и щепками, была слепой и на расстоянии почти невидимой.  Можно было
полагать, что это всего лишь наш родовой знак,  а  ведь  мы  наделили  его
силой магической западни, призванной изловить, сломать и уничтожить врага.
Глядя на это творение рук Арасибо, я невольно содрогнулся.
     Сам Арасибо притаился поблизости и, едва  завидя  меня,  прихрамывая,
вышел из укрытия навстречу.  Безобразная  физиономия  его  расплывалась  в
радостной улыбке.
     - Видишь, как красиво висит? - оживленно приветствовал он меня.  -  Я
хорошо его стерегу!
     Череп левой своей глазницей был обращен в  сторону  Серимы  и  хижины
Карапаны.  Между самим селением и нами росли деревья не вырубленного здесь
леса, узким языком  доходившего  до  берега  реки,  и  за  этой  преградой
деревни, конечно, не было  видно,  но  череп  скалил  клыки  именно  в  ту
сторону.
     Арасибо был сегодня на редкость весел.
     - Ты чему радуешься? - поинтересовался я.
     - Радуюсь! - ответил он с таинственной миной и, не скрывая торжества,
хвастливо указал большим пальцем руки  на  одноглазый  череп.  -  Карапана
бесится! Слышишь мараку?
     Несколько соседей вышли из хижин и приблизились к нам.  Все они  были
необычайно возбуждены и подтвердили: да, шаман бесится! Как только Арасибо
выставил череп, Карапана сразу же об этом  узнал  от  своих  лазутчиков  и
немедля принялся изгонять злых духов, отводить от  себя  дурной  глаз.  Он
впал в транс, стал как одержимый носиться в бешеной пляске  вокруг  своего
обрядового шалаша и, не сомкнув глаз всю ночь, продолжал пляску и  сейчас.
При этом он выкрикивал страшные заклятья, дергался  в  судорогах,  брызгал
слюной.
     Какой-то рокот  и  гул  шаманского  бубна  действительно  непрестанно
разносились по всему селению. Людей в Сериме обуял ужас...
     - Что такое марака?
     - О, это самое главное оружие шамана!..
     Оказалось, марака - это пустой  твердый  плод  с  насыпанными  внутрь
камушками,  попросту  говоря  -  погремушка,  но,  поди  ж ты,  обладающая
невероятной магической силой.
     - Ему ничто теперь не поможет! - хихикал Арасибо, и лицо  его  пылало
ненавистью и злобной радостью.  -  Добрались  мы  до  него,  Белый  Ягуар,
добрались! И теперь не выпустим!
     - Разве это от нас зависит? - усомнился я.
     - От глаза ягуара зависит! - воскликнул он торжествующе. -  Глаз  его
не выпустит.
     - А может, он вырвется?
     - Не вырвется! Будет теперь метаться до потери сознания, свалится как
дохлая собака, опять вскочит, снова будет  метаться,  опять  свалится  без
сил, и так до конца...
     - Умрет?
     - Умрет. Потеряет разум, потом у него лопнет сердце, и он умрет...
     Арасибо,  жаждавший  отмщения  за  нанесенные  некогда  ему    обиды,
буквально упивался муками поверженного врага, но многие члены нашего  рода
не разделяли его настроений.  У них цепенели сердца от  ужаса,  вселяемого
Карапаной, и от страха, что шаман, пусть он даже потом и погибнет, в своем
безумстве может натворить много страшных бед.  Бешеная собака и та опасна,
а безумный шаман?! Они боялись, Арасибо - нет; он торжествовал.
     - Мы добрались до него! - скрипел он зубами. - Череп убьет его!
     Мать Ласаны, завидя меня на поляне,  прибежала  и,  сердито  отчитав,
загнала в постель.  После нескольких часов отдыха я все-таки не выдержал и
под вечер опять встал. Чувствовал я себя почти здоровым.
     Издали, из-за леса, со стороны  Серимы,  неустанно  доносился  глухой
рокот бубна.  Мы втроем - Арнак, Арасибо и я -  отправились  на  разведку.
Поскольку оправился  я  еще  не  совсем,  шли  не  торопясь.  Я  прихватил
подзорную трубу, остальные - ружья.
     Миновав лес, отделявший наши хижины от  Серимы,  мы  остановились  на
опушке, укрывшись от  глаз  жителей  селения.  Хижина  Карапаны  стояла  в
стороне справа, недалеко от леса.  На удалении примерно в триста шагов она
была перед нами как на ладони.
     Карапану мы увидели сразу.  Он бегал вокруг  хижины,  приплясывая,  а
вернее, шатаясь, словно пьяный.  При этом он выкрикивал дикие  заклинания,
сзывал духов мщения,  в  припадках  безумного  бешенства  топал  ногами  и
размахивал руками, потрясая двумя мараками, глухой рокот которых несся  от
леса по реке. Рядом сидел на земле его подручный и отбивал такт на бубне.
     Как же его проняло! Вот уже более суток он так неистовствовал без сна
и отдыха - вероятно, принял какое-то  сильное  возбуждающее  средство.  Он
извергал ужасающие заклятья, но было видно, что сам оказался  жертвой  еще
более сильного заклинания, попался в невидимые сети и теперь мечется,  как
дикий зверь на цепи. Удастся ли ему сорваться с привязи?
     - Умрет! - как-то странно забулькал от радости Арасибо.  -  Сойдет  с
ума!
     Потрясающее  это  зрелище  вызывало  омерзение,  но  в  то  же  время
доставляло и  какое-то  удовлетворение:  вот  судьба  вершит  суровый  акт
справедливости.  Происходит нечто таинственное, ужасное, но, как бы то  ни
было, в одном мы были уверены:  Карапана  попал  в  западню,  из  которой,
вероятно, уже не выберется. Ему не миновать своей судьбы.
     - Народ говорит, что он может совсем обезуметь и натворить много бед,
- заметил я.
     - Может, - подтвердил Арнак.
     - Не успеет! Раньше сдохнет! - вскипел Арасибо.
     Небывалое возбуждение Арасибо отнюдь не притупило  его  бдительности.
Видя, сколь пагубное действие оказал на колдуна череп ягуара,  он  охранял
его как зеницу ока, а на ночь прятал в только ему известном укрытии.
     А Карапана меж тем не  шел  к  своей  гибели  неминуемым  путем,  как
утверждал Арасибо и верили мы.  Должно быть,  шаман  сумел  побороть  свое
бешенство, Он не кружил больше в безумстве вокруг хижины,  а  сухой  треск
мараки вскоре стих, и лишь бубен продолжал  ворчать.  Но  бил  в  него  не
шаман, а его юный ученик.
     - А сам он лежит в хижине, прощается  с  жизнью!  -  успокаивал  себя
Арасибо.


                             БОЛЕЗНЬ РЕБЕНКА

     Но Карапана не прощался с  жизнью.  Он  стал  появляться  в  селении,
беседовал с людьми.  Глаза у него, правда, были жуткие, словно у безумного
дикого зверя.  Он вселял страх и почтение еще больше, чем прежде,  и,  как
видно, отнюдь не собирался отступать или отказываться  от  борьбы.  В  его
изощренном  мозгу  зрел  дьявольский  план.  Со  стороны  Серимы  на  меня
надвигалась новая грозная опасность.
     На полуторагодовалого ребенка Ласаны, сына погибшего  на  необитаемом
острове  негра  Матео,  напала  какая-то  загадочная    болезнь.    Малыша
лихорадило, тельце его покрылось волдырями,  он  целыми  днями  кричал  от
боли, худел.  Мать Ласаны, лекарства которой гак быстро поставили на  ноги
меня, сбилась с ног,  стараясь  вылечить  внучка.  Все  напрасно.  Никакие
средства - травы и заговоры - не помогали: ребенок угасал день ото дня.
     И чуть ли не с первого же часа его  болезни  ни  с  того  ни  с  сего
поползли тревожные слухи, поначалу неопределенные и робкие, как  дуновение
легчайшего ветерка, потом все более  назойливые,  как  мухи,  и,  наконец,
неотступные, как ядовитые испарения:  слухи  о  моей  пагубной  душе.  Меж
людьми  не  только  в  Сериме,  но  среди  некоторых  и  у  нас   начались
перешептывания; я то и дело ловил на себе  испуганные  взгляды;  при  виде
меня люди торопливо отводили глаза.
     По мере того как усиливалась болезнь ребенка, ширились  и  враждебные
разговоры, теперь уже откровенно связывавшие с несчастьем  меня:  это  моя
душа оборотня убивает ребенка.  Ласана,  безумно  любившая  сына,  была  в
отчаянии, видя, что никакие лекарства  не  дают  результата.  Однажды  она
пришла ко мне  в  хижину  и  остановилась  у  порога,  прямая,  строгая  и
решительная, и, хотя глаза ее ввалились от горя, она проговорила душевно и
смело, с торжественной серьезностью:
     - Не слушай, что болтают неразумные. Я с тобой.
     В этом же, хмуря брови, заверяли меня и четверо верных  моих  друзей:
Арнак, Вагура, Манаури и негр Мигуэль.  Убеждая, что  ветер  злых  сплетен
скоро стихнет, минует меня и пройдет,  друзья,  тем  не  менее  охваченные
невеселыми мыслями, внимательно  поглядывали  по  сторонам,  на  хижины  и
опушку ближайшего леса.  Один лишь  Арасибо  удрученно  молчал,  но  и  он
подозрительно осматривался - выжидающе и настороженно.
     На третий или четвертый день болезни ребенка среди всех  араваков  на
Итамаке поднялся переполох.  Карапана данной  ему  в  племени  властью  во
всеуслышание объявил, что потусторонние силы открыли ему,  кто  повинен  в
болезни ребенка.  Повинен Белый Ягуар. Верные духи показали шаману во  сне
такую картину: много недель назад, еще на побережье  океана,  Белый  Ягуар
однажды вырвал из рук Ласаны ребенка и, прижав его к своей груди,  перенес
с корабля на берег.  В этом объятии  душа  Белого  Ягуара  овладела  душой
ребенка и обрекла его на смерть.  Если ребенок теперь умрет - а  умрет  он
обязательно! - то ясно, кто повинен в его смерти...
     - Так было! - схватился за голову Вагура.  -  Ян  переносил  ребенка,
помогая Ласане. Я помню!
     - Мы все помним, -  удивленно  захлопал  глазами  Арнак.  -  Карапана
случайно об этом узнал - тайны тут нет -  и  теперь  сочинил  эту  сказку,
обратив все против Яна.
     И это были уже не шутки.  Надо мной вдруг нависла реальная опасность,
разверзлась пропасть, жизнь повисла на волоске.  Во враждебно  настроенном
ко мне окружении Конесо стали  раздаваться  голоса  об  изгнании  меня  из
племени, пока я не погубил и других; особо горячие головы  требовали  моей
немедленной смерти.  Но сам шаман - милосердный! - вступился за меня: надо
подождать, пока  ребенок  умрет,  и  только  потом  убить  Белого  Ягуара,
советовал он возбужденным жителям Серимы. Вести об этих настроениях быстро
достигали моей хижины.
     - Ребенок умрет! - мрачно заметил Манаури.
     Из всех нас особенно вождь был подавлен последними событиями,  словно
чувствуя себя виновным за приглашение меня в племя. Манаури понимал: после
исполнения приговора шамана надо мной  следующей  жертвой  будет  он.  Это
вселяло в него страх, и было видно, как он старается держать себя в руках.
     В такие тяжкие дни познаются истинные друзья. Славный мой Арнак ни на
минуту не поколебался и не потерял головы.  Защищая  меня,  он  был  готов
погибнуть вместе со мной.  То же и Вагура: хотя и юнец, он усомнился  лишь
на какую-то минуту.  Без колебаний встали на мою сторону и пять негров  во
главе с Мигуэлем. Большинство мужчин нашего рода пришли с заверениями, что
не оставят меня, хотя с людьми Серимы их и связывали самые разные узы.
     В этот напряженный  период  серьезное  беспокойство  вызывал  у  меня
Арасибо.  Он очень изменился и  странно  себя  вел:  помрачнел,  осунулся,
косился на всех исподлобья, настороженно молчал,  словно  у  него  отнялся
язык, но, хотя ни с кем не разговаривал, нас не сторонился,  а,  напротив,
искал нашего общества.  Когда мы совещались у меня в хижине, он  неизменно
сидел у входа и упорно смотрел на улицу, а слух тем  не  менее  обращал  в
нашу сторону,  стараясь  не  пропустить  ни  одного  слова.  Если  к  нему
обращались, он бормотал что-то невнятное и смотрел зло и отчужденно. Арнак
и Вагура поглядывали на него с растущим недоверием.
     Хотя весь род встал за меня, драться с остальным племенем и  доводить
дело до кровопролития я не хотел.  Все чаще  стали  раздаваться  голоса  о
переселении куда-нибудь вверх по течению Итамаки.  У нас была  шхуна,  две
большие и быстрые лодки,  подаренные  варраулами,  и  несколько  маленьких
ябот. Этого было достаточно для путешествия.
     - А ты, Ласана? - спросил я. - Поедешь с нами?
     Она удивилась.
     - Поеду, конечно.
     - С ребенком?
     - С ребенком.
     Если  большинство  нашего  рода  готово  было  сообща   противостоять
воинственным намерениям Карапаны, то в отношении меня такого единодушия не
было.  Ядовитые семена,  посеянные  Карапаной,  запали  не  в  одну  душу.
Кое-кто, казалось бы, свой, из нашего рода, завидя меня издали, сворачивал
и обходил стороной,  стараясь  не  встретиться,  а  потом,  притаившись  в
кустах, настороженным взглядом следил за моими  движениями.  То  один,  то
другой прежний добрый друг теперь отводил глаза, боясь моего  взгляда.  Он
не был еще моим явным врагом, но его точил червь сомнения:  кто  я?  Почем
знать, не таится ли во мне и впрямь душа оборотня?
     Тень сомнения закралась даже в самое близкое мое окружение.  Как-то я
зашел в шалаш Ласаны о чем-то у нее спросить. Естественно, я бросил взгляд
на  несчастного  ребенка.  Заметив  это,  мать  Ласаны  дико   вскрикнула,
бросилась к ребенку, закрыла его  от  меня  своим  телом  и  пронзительным
голосом велела убираться прочь. У меня сжалось сердце, я вышел.
     У порога моей хижины меня нагнал Арасибо.
     Мы присели.  Кругом  стояла  необыкновенная  тишина,  душный  тяжелый
воздух был недвижим.  Дождь еще  не  начался,  но  ливень  уже  навис  над
головой. Тяжелые клубы низких туч там и тут цеплялись за вершины деревьев.
Все тот же гул бубна в Сериме был слышен отчетливей, чем когда-либо.
     Звук этот, словно зловещее ворчание  духов,  исполнен  был  жестокого
смысла, обретая не вызывавшее сомнений значение. Он возвещал смерть.
     Мы оба вслушивались в одно и то же, и одни и те же  приходили  нам  в
голову мысли.  Арасибо толкнул меня в бок, лениво протянул руку в  сторону
Серимы и как бы нехотя, с насмешкой пробормотал:
     - Глупый Канахоло.
     - Какой Канахоло?
     - Э-э, - зевнул хромой, - ученик шамана. Глупый.
     - Глупый?
     - Глупый.
     Помолчав, он снова заговорил  вяло,  вполголоса,  словно  больше  для
себя, чем для меня:
     - Глупый Канахоло думает, что бьет в бубен на твою смерть, а бьет  он
на смерть другого...
     - Конечно, ребенка Ласаны!
     В горле Арасибо что-то забулькало, словно сдавленный смех.
     - Не ребенка Ласаны.  Он бьет в бубен на смерть Карапаны, но не знает
об этом, глупый...
     - Вздор ты несешь, Арасибо, вздор, - усмехнулся я горько.
     - Карапана умрет сегодня... или завтра...
     Он проговорил это нехотя, словно  не  мог  отрешиться  от  неуместной
шутки. Или я неверно его понял?
     - Что ты плетешь, Арасибо?
     - Карапана умрет сегодня или завтра... ночью...
     В показной небрежности его голоса таилась  какая-то  скрытая  жесткая
нота, заставившая меня насторожиться.  Только сейчас  я  поднял  глаза  на
Арасибо и онемел: угрюмого оцепенения последних дней у него как  небывало!
Глаза его вновь горели прежней ненавистью, но, кроме ненависти, они так  и
светились необузданной радостью.
     - Что с тобой? - вскочил я, удивленный.
     Он упивался моим изумлением. Гримаса смеха искажала его лицо. Он явно
что-то утаивал и теперь потешался надо мной, медля с ответом.
     - Говори же, черт побери, Арасибо!
     - Когда наш охотник идет на охоту, стрелы  его  не  всегда  отравлены
ядом кураре - не всегда он есть в лесу.  Приходится покупать его у далеких
индейцев макуши и дорого платить бездельникам.  Но в  наших  лесах  растет
свой яд, кумарава, хотя и не такой сильный, как кураре.  Мы берем его,  он
тоже убивает.
     - Говори дело, Арасибо!
     - Я и говорю дело.  Я говорю: кумарава тоже убивает. Коснешься их раз
рукой, сразу  образуется  волдырь  и  бредишь  как  пьяный,  коснешься  их
несколько раз - умрешь. Подлые листья...
     - Давай по делу, Арасибо, по делу! Не тяни!
     Он окинул меня медленным взглядом -  вот  каналья!  -  радуясь  моему
нетерпению.
     - Ты очень нетерпеливый, Белый Ягуар! -  забулькал  он  весело,  щуря
свои косые глаза. - Интересно, как бы ты себя  чувствовал,  Ягуар?  Каждую
ночь тебе в постель кладут лист кумаравы.  А ты ничего не знаешь.  Стонешь
от боли, извиваешься, язвы на всем теле,  на  глазах  чахнешь,  гибнешь...
Посмотри, вот такой маленький листочек!..
     Арасибо развернул лоскут старой тряпки,  который  держал  до  того  в
руке, и показал мне какой-то комочек  серо-зеленого  цвета,  полувысохший,
увядший.
     - Не трогай!  -  выпятил  он  губы.  -  Кумарава  еще  кусается,  как
скорпион!..
     Потом вдруг, словно устав от шуток, он стал  серьезен  и  выдавил  из
себя свистящим шепотом, указывая на ядовитый лист:
     - Я нашел его в подстилке ребенка Ласаны... - И добавил,  вставая:  -
Каждую ночь ему подбрасывали... Он не мог не заболеть...
     - Кто подбрасывал? - задал я  бессмысленный  вопрос,  начиная  что-то
понимать.
     - Он, он, Карапана!..
     Я так и подскочил.  Вот это открытие! Я в тот же миг оценил  всю  его
важность.  Поймать бы колдуна на  месте  преступления,  вот  это  была  бы
победа! С меня  снялись  бы  все  страшные  подозрения,  а  его  полностью
разоблачили бы как явного убийцу.  В безумной радости я схватил Арасибо за
плечи и тряс его без памяти, пританцовывая и смеясь. Наконец, запыхавшись,
я выдавил из себя:
     - Как же ты это открыл, дружище?
     - А-а-а, открыл... Подумал, поискал...
     - А ребенка... ребенка удастся спасти?
     - Удастся.
     Я готов был задушить этого уродца в объятиях.
     - Волшебник! Умница! Ангел!
     Когда мы наконец кое-как успокоились и вернулись к  действительности,
возник естественный вопрос - что делать дальше? Созвать  на  тайный  совет
друзей? Кого? Манаури, Арнака, Вагуру и никого больше. Негра Мигуэля? Нет,
только индейцев - это дело племени. А Ласану? Ласану да, конечно.
     Друзья были поблизости, на реке.  Они готовили там шхуну для  бегства
на случай нападения со стороны  Серимы.  Они  прервали  работу  и  тут  же
пришли.  Позвав Ласану, мы укрылись в моей хижине, и Арасибо поведал  всем
историю своего открытия.  Как и у меня, первоначальное ошеломление у  всех
сменилось бурной радостью. Тяжкий груз свалился с меня и с моих друзей, но
тут же мы поняли: теперь нас ждет самая трудная задача - вынести  приговор
шаману.
     - Смерть! Смерть ему! - твердил Манаури, стиснув зубы.
     Мы предполагали,  что  Карапана  подбрасывал  ядовитые  листья  через
каждые две или три ночи, а поскольку найденный лист  кумаравы  уже  высох,
очередной визит шамана следовало ожидать этой ночью.  Решили  дежурить  во
дворе, сменяясь в полночь.
     - Ты, Ян, исключаешься! - объявил Манаури. - Рана твоя еще не зажила.
     Действительно, силы ко мне окончательно еще не вернулись, но я не мог
оставаться в стороне в эту решающую минуту, и меня  подключили  третьим  к
первой смене Арнака и Арасибо.
     - Надо решить еще один вопрос, - проговорил  вождь  после  некоторого
размышления. - Это удобный случаи его убить. Мы должны его убить.
     - Должны! - учащенно задышал Арасибо.
     - Кто  с  этим  не  согласен?  -  спросил  Манаури,  бросив  на  меня
внимательный взгляд.
     Арнак и Вагура молча кивнули головой в знак согласия, я  тоже.  Иного
выхода не было - только его смерть.
     - Я тоже хочу сторожить! - попросила Ласана.
     - Сторожи! Конечно! - ответил Манаури. - Но не с нами на улице,  а  в
своей хижине, возле ребенка...
     Никто, даже самые близкие, не  должны  были  знать  о  наших  планах.
Ласане поручили сжечь подстилку ребенка и  положить  ему  новую  в  другом
месте шалаша, но так, чтобы ее мать ни о чем не догадалась.


                    ПОЧЕМУ ДОЛЖЕН БЫЛ УМЕРЕТЬ КАНАХОЛО

     Под вечер прошел проливной, хотя и непродолжительный дождь.  Когда он
кончился, тучи все еще закрывали небо, и  мы  опасались,  что  ночь  будет
очень темной, но нет: где-то за облаками светила луна, рассеивая мрак.
     Шалаш Ласаны стоял примерно в пятидесяти шагах от реки, задней стеной
к  воде,  а  входом  в  сторону  леса.  Поскольку  вокруг  шалаша,   кроме
вытоптанной травы и нескольких оставшихся  от  леса  кустиков,  ничего  не
росло, открытое пространство и сравнительно светлая  ночь  облегчали  нашу
задачу.
     Вооружены мы были короткими тяжелыми  палицами  из  твердого  дерева,
кроме того, Арнак и Арасибо взяли ножи, а я заряженный  картечью  пистолет
для  стрельбы  с  короткой  дистанции.  Согласовав  звуковые  сигналы,   с
наступлением ночи мы заняли свои места.  Арнак укрылся позади  шалаша,  со
стороны реки, а я и Арасибо -  с  противоположной  стороны,  в  нескольких
шагах от входа.
     Внутри хижины, как решил Манаури, караулила Ласана.
     Дождь несколько раз обрушивался на наши головы внезапными ливнями,  и
тогда становилось совершенно темно; воздух по-прежнему оставался теплым  и
душным. Мы промокли, но делать было нечего.
     Приходилось сносить и томительность  медленно  текущего  времени.  От
постоянного  напряжения  устремленных  в  темноту  глаз  немели  мышцы   и
притуплялось  сознание.  К  тому  же  не  облегчала  нам  бодрствования  и
неуверенность в том, что враг явится именно нынешней ночью.  Порой  зрение
нас обманывало.  Странные звуки, как всегда, раздавались и на опушке леса,
и на берегу реки, а во мраке проносились таинственные тени. Но это были то
бегавшие вокруг собаки и  другие  прирученные  зверушки,  то  какая-нибудь
дикая лесная тварь, то громадные ночные бабочки и всякие прочие  неведомые
обитатели леса.
     Близилась полночь, и  я  стал  собираться  уходить,  чтобы  разбудить
следующую  смену,  как  вдруг  услышал  за  шалашом  трехкратное  стонущее
кваканье лягушки - условный предупредительный сигнал Арнака. Он, вероятно,
что-то заметил.  Я крепче сжал в  правой  руке  палицу,  а  левой  нащупал
рукоятку пистолета.
     Все было как и прежде,  в  начале  ночи  -  ни  темной,  ни  светлой.
Черневшие перед нами стены шалаша, затененные выступавшим  навесом,  четко
вырисовывались на фоне более светлой поляны.  Вдруг мне показалось, что на
этом фоне с левой стороны появилось какое-то темное пятно,  словно  кто-то
стоял или припал к углу шалаша.
     Толкнув Арасибо в бок, я указал ему рукой на этот загадочный предмет.
     - Он! - возбужденно шепнул хромой. - Пришел...
     Там был кто-то чужой, несомненно, не Арнак.  Вечером мы договорились,
что не будем покидать своих постов до  сигнала  тревоги.  Но  таинственный
пришелец не был похож и на Карапану: он казался приземистым и  коренастым,
тогда как шаман был худ и высок.  Человек крадучись пробирался к  входу  в
шалаш.  Я утвердился в мысли, что это  не  Карапана.  А  может,  их  двое?
Возможно, шаман крался сзади, вслед за этим первым?
     Заметив, что Арасибо собирается выскочить из укрытия, я  схватил  его
за руку.
     - Видишь? - выдохнул я ему в ухо. - Это не Карапана.
     - Да! - согласился он.
     - Бери его живым!
     - Живым? - В голосе Арасибо  слышалось  разочарование  и  протест.  -
Зачем?
     Рассуждать  было  некогда!  Я  с  силой  тряхнул  его  за  плечо    и
приглушенным голосом прошипел:
     - Только живым! И не вздумай иначе!
     Арасибо стряхнул мою ладонь и с ножом в правой руке  прыгнул  вперед.
Прыгнул с таким непостижимым проворством, какого я  никогда  в  нем  и  не
предполагал.  От цели его отделяло четыре-пять  шагов.  Но  противник  был
начеку.  То ли его что-то насторожило, то ли он услышал наш шепот,  но  он
вдруг отпрянул в сторону, и нож  Арасибо  рассек  только  воздух,  а  рука
соскользнула с натертого жиром тела.
     Враг метнулся к углу шалаша, где я впервые его увидел. Но уйти ему не
удалось. Я бросился наперерез и палицей нанес ему удар по голове. Но удар,
видимо, был слабым: он зашатался, казалось, вот-вот упадет, но не  упал  и
рванулся было вперед, но тут же попал в объятия Арнака.  Оба они упали.  Я
вновь огрел врага палкой по голове, а Арнак навалился сверху  и  прижал  к
земле.
     - Бери живым! - крикнул я во весь голос.
     - Не могу схватить! - прохрипел Арнак. - Он весь скользкий!
     Противник продолжал бешено вырываться, но  ему  ничто  уже  не  могло
помочь.  Обеими руками я охватил его за шею и крепко сжал, Арнак же вырвал
у него нож и заломил руки за спину так, что хрустнули суставы. Наш пленник
был совершенно голым, лишь со шнурком на талии, и весь натерт жиром, чтобы
легче ускользнуть.
     В темноте трудно было разобрать,  кто  это,  но  теперь  не  вызывало
сомнений - это не Карапана. На наш вопрос, кто он, ответа не последовало.
     Прибежала Ласана с веревками, и мы связали его. По всему судя, он был
один - никого больше мы не нашли.
     - Он  приплыл  на  лодке!  -  сообщил  Арнак.  -  Я  слышал,  как  он
причаливал.
     - Он был один?
     - Один. Больше я никого не видел!
     - Сбегай к реке, посмотри, что с лодкой!
     Лодка была на месте.
     Разбуженная шумом мать  Ласаны,  решив,  что  на  нас  напали  враги,
подняла оглушительный крик.  Проснулись соседи и стали сбегаться  со  всех
сторон, вооруженные чем попало.
     Тревога удалась на удивление.  Не прошло  и  минуты  после  появления
первого воина, как  на  месте  оказались  и  все  остальные.  Многие  были
вооружены с ног до головы, никто  не  забыл  и  своего  мушкета.  Наш  род
оказался на высоте, и меня, несмотря  на  волнение,  охватывала  гордость:
ведь такая боевая готовность во многом моя заслуга.
     Кое-кто из наиболее предусмотрительных  прихватил  с  собой  на  ходу
зажженные факелы, а также плошки с жиром, и, когда их свет  упал  на  лицо
пленника, все оторопели: это был юный ученик шамана -  Канахоло,  парнишка
всего лет четырнадцати, но, как  видно,  уже  поднаторевший  в  преступном
ремесле.  Отбивался он от нас как звереныш и прихватил с собой  нож,  зато
теперь связанный отравитель, лежа на земле, притих, и душа  его,  судя  по
всему, ушла в пятки.  Видя над собой множество перекошенных  от  бешенства
лиц, он решил, что наступил его последний час, и, по чести говоря, не  так
уж ошибался.
     Манаури громко, чтобы слышали все, объяснил людям, что  привело  сюда
юного преступника.  По мере того как он раскрывал подлые интриги Карапаны,
росло негодование против его ученика и сообщника.  Более всего возмущались
женщины.  В какой-то миг мать  Ласаны  подскочила  к  мальчишке  и  хотела
выцарапать ему глаза.
     - Убийца!  -  неистовствовала  она.  -  Чудовище!  Ты  убивал  внука,
невинное дитя!..
     Я с трудом оторвал ее от него.  Но другие и  не  помышляли  оберегать
жизнь пленника, требуя немедленной его смерти.  Такое всеобщее возбуждение
могло повлечь за собой непоправимые беды, и потому  надо  было  как-то  их
усмирить, а из парня вытянуть как можно больше сведений.
     Тем временем Манаури велел разжечь поблизости два  костра  и  поручил
нескольким юношам постоянно их поддерживать.  Стало достаточно  светло,  и
теперь можно было лучше рассмотреть пленника.
     В первые минуты после того, как он был схвачен, лицо его не  выражало
ничего, кроме безумного  ужаса,  но,  как  только  Канахоло  заметил,  что
немедленная смерть ему не  грозит,  губы  его  упрямо  сжались,  в  глазах
мелькнуло  коварство  -  конечно,  шаман  не  выбрал  бы  своим   учеником
какого-нибудь простака.
     Пленник лежал в неестественной позе,  боком  прижавшись  к  земле,  а
когда его перевернули на спину, он  тут  же  переменил  положение,  приняв
прежнюю неудобную позу. Произошло это, быть может, случайно, а возможно, и
нет, но, во всяком случае, привлекло мое внимание. Не пытается ли Канахоло
что-то укрыть от наших глаз под правым боком?
     - Вы нашли у  него  ядовитые  листья?  -  спросил  я  стоящего  рядом
Арасибо.
     - Нет.  Мы еще не искали. Подождем до  рассвета.  Тогда  и  поищем  в
траве...
     - Это же самое главное! Листья - неопровержимое доказательство вины!
     - Да, но сейчас темно искать.
     - А может, надо получше обыскать его самого?
     Арасибо окинул лежащего нерешительным взглядом.  Пленнику, совершенно
нагому, негде было укрыть яд. Ничего не было у него и в руках.
     Манаури стал задавать ему  вопросы,  но  ничего  не  добился:  парень
хранил упорное молчание и не проронил ни слова.
     Люди стояли вокруг -  человек  тридцать,  возможно,  сорок:  мужчины,
женщины, даже дети, - и, хотя первое возбуждение уже прошло,  их  все  еще
обуревало неудовлетворенное любопытство; они ждали  доказательств  вины  -
доказательств убедительных.
     Среди столпившихся вокруг пленника оказались  и  люди  не  из  нашего
рода, несколько ближайших соседей, привлеченных, как и другие, шумом.  Они
не были моими врагами, но не были и друзьями, а  услышав  из  уст  Манаури
тяжкие обвинения, клеймящие Карапану, перепугались.  Они  почитали  власть
своего шамана, находились под его  влиянием  и  не  собирались  легковерно
отказывать ему в поклонении оттого лишь, что  кому-то  хотелось  метать  в
него громы и молнии.  Они стали  перешептываться,  а  видя,  что  Канахоло
упорно молчит, обступили Манаури:
     - Мы слышали тяжкие обвинения, ты говорил дерзкие слова.
     - Я знаю, что говорю! - ответил вождь. -  Белый  Ягуар  невиновен,  у
него добрая душа.  Карапана  хочет  его  уничтожить  и  поэтому  отравляет
ребенка Ласаны, подбрасывает с помощью Канахоло листья кумаравы...
     - А кто видел эти листья?! - выкрикнули те. - Ты говоришь -  Арасибо?
Арасибо - калека, пустой  человек,  что  от  него  ожидать?  Он  ненавидит
Карапану и поэтому лжет...
     - Я своими глазами видел лист, подброшенный ребенку!
     - Кто тебе его показывал? Где?
     - Арасибо нашел...
     - Нашел? Тебе принес его Арасибо, да?! Арасибо мог  принести  его  из
леса!..
     - Канахоло, - возмутился Манаури - зачем Канахоло крался ночью  сюда,
к хижине больного ребенка?
     - Мы не знаем! Но и ты не знаешь!
     - Я знаю! Завтра мы найдем листья кумаравы около хижины, вот увидите!
     - Подброшенные Арасибо? - фыркнули те.
     Сорванцы,  следившие  за  кострами,  не  слишком,  видимо,  старались
подбрасывать хворост, и пламя стало постепенно  затухать.  Я  стоял  ближе
всех к пленнику.  Руки у него были связаны за спиной, он на них лежал. Как
только костры притухли - не укрылось от моего внимания, - юнец,  пользуясь
тьмой, начал вытворять руками какие-то непонятные движения, будто стараясь
ухватить что-то, укрытое у него под правым боком. Но вот вновь взметнулось
пламя костров, ярко осветив поляну, и пленник замер в неподвижности. И тут
я сделал любопытное открытие: из-под бока лежавшего чуть выступал какой-то
предмет.  Не кончик ли это бамбуковой трубки, широко применяемой здесь для
хранения различных мелких вещей.  Теперь я ничуть  не  сомневался  в  том,
отчего Канахоло так странно лежал: он пытался скрыть под собой нечто,  что
могло выдать его тайну.
     Я повернулся уже к Арнаку, чтобы сказать ему о  своем  открытии,  как
вдруг с черепом ягуара в руках прибежал Арасибо, куда-то отлучавшийся.  Он
вбил в землю над пленником копье и насадил на него череп, уставив открытую
глазницу на юнца.  В пляшущем свете костра череп словно ожил, хищные клыки
его, казалось, ощерились, а черный провал глаза грозно уставился сверху на
злодея.  Впечатление было потрясающим. Юнец задрожал, глаза  его  чуть  не
выскакивали из орбит, но губы в немом упрямстве сжались еще  плотней.  Его
обуял страх, этого скрыть от нас он не сумел.
     - Сейчас ты выложишь все, собачий сын! - гаркнул на него  Арасибо.  -
Говори, иначе ягуар тебя растерзает!
     Охотнее всего Арасибо сам растерзал бы его  собственными  руками,  но
ничего добиться не смог и он. Пленник лишь сжал губы и молчал как могила.
     - Ничего вы от него не добьетесь! - раздался ехидный голос из  группы
сторонников шамана, как бы подбадривая парня.
     Манаури послал гонца в Сериму за отцом Канахоло в  надежде,  что  его
присутствие сломит строптивость юнца.
     - Плохо, -  шепнул  мне  Арнак.  -  Упрямый,  паршивец!  Кажется,  мы
проиграли.
     - Проиграли? Что это ты так легко опускаешь крылья?
     - Мы не сумели доказать им его вину.
     - Не узнаю тебя, Арнак! Ты пасуешь перед  каким-то  сопляком...  Нет,
дружок, тебя явно подводит зрение, открой глаза - плоховато смотришь!
     Моих друзей поразили, видимо, скрытые в этих  словах  веселые  нотки,
как поразила чуть  раньше  и  меня  самого  внезапная  перемена  в  голосе
Арасибо. Арнак устремил на меня вопросительный взгляд.
     - Ты что-нибудь обнаружил?
     - Обнаружил.
     И я поделился с ним догадкой, на  которую  натолкнули  меня  странные
движения пленника и его попытки скрыть  под  собой  бамбуковую  трубку.  У
Арнака вспыхнули глаза, а спустя минуту он теперь уже  и  сам  убедился  в
верности моих наблюдений.
     - Паршивец что-то прячет! -  прошептал  Арнак,  взглянув  на  меня  с
удивлением и радостью. - Ян, у тебя опять  стал  зоркий  глаз,  и  к  тебе
вернулась прежняя сила! Теперь им нас не обмануть! Об  одном  тебя  прошу:
позволь мне самому раскрыть их уловку.
     - Конечно, действуй как знаешь!
     Арнак коротко посвятил в суть дела Манаури, Вагуру и  Арасибо,  потом
велел поярче разжечь костры и  подозвал  к  пленнику  нескольких  наиболее
уважаемых воинов из нашего рода, а также  из  числа  пришельцев,  особенно
тех, что больше всего кричали.  Все подготовив, он громко  и  торжественно
провозгласил, что глаз ягуара нельзя обмануть.  Глаз  ягуара  раскрыл  нам
преступные замыслы Карапаны и указал, что Канахоло прячет листья кумаравы.
     - Хотите знать где? - спросил он, обводя всех торжествующим взглядом.
     - Хотим! - раздались голоса.
     - Тогда смотрите!
     Арнак подошел к пленнику, схватил его под мышки и рывком поставил  на
ноги.
     - Видите? - воскликнул он, охваченный внезапным гневом.
     И все мы увидели: на шнурке, опоясывающем живот  юнца,  справа  висел
отрезок бамбука.
     - Что у тебя в этой трубке? - рявкнул Арнак.
     Теперь это был уже не строптивый,  упрямый  ученик  шамана.  Это  был
жалкий, чуть не  до  беспамятства  перепуганный  мальчишка,  дрожавший  от
волнения и страха.
     - Что у тебя в бамбуке? - Теперь уже Манаури повторил вопрос резко  и
повелительно. - Отвечай!
     Канахоло забормотал что-то невнятное себе под нос.  Все его поведение
лишь подтверждало наше предположение: в бамбуке действительно  содержалось
что-то подозрительное, однако  полной  уверенности  у  нас  еще  не  было.
Арасибо подскочил к пленнику, сорвал с его пояса  бамбук,  вынул  из  него
затычку и на глазах у всех вытряхнул содержимое себе на  ладонь,  забыв  в
запальчивости  о  всякой  осторожности.  Там  оказалось  несколько  смятых
листьев.
     - Кумарава! - визгливым от волнения голосом выкрикнул  хромой,  более
похожий в этот миг на какого-то злого духа, чем на человека.
     Протянув руку к костру, он стал призывать всех подойти  и  посмотреть
самим.
     - Кумарава это или не кумарава? - вопрошал он непрестанно, а в  горле
у него от сдерживаемого волнения что-то хрипело, свистело, булькало.
     Он знал -  настала  минута,  которая  решит  все,  которая  даст  ему
возможность свергнуть власть  шамана.  Торжество,  ненависть  и  бешенство
отражались на его исказившемся лице.  Словно одержимый, он хрипел  в  лицо
каждому из приближавшихся:
     - Скажи, кумарава это или нет?
     - Кумарава! - гневно подтверждали люди нашего рода.
     Прочие молчали, говорить было нечего: они видели - это кумарава.
     Мать Ласаны протолкалась через толпу с белой тряпкой в руках.
     - Брось сюда листья! - обратилась она  к  калеке. -  Они  могут  тебе
навредить!
     Арасибо бросил листья, взял тряпку и продолжал  совать  ее  всем  под
нос.
     Тем временем Канахоло, которого снова повалили на землю, считая,  что
настала последняя минута его жизни, трясся как в лихорадке.
     - Смотри на ягуара, - крикнул ему Манаури, -  и  говори  всю  правду,
если тебе дорога жизнь! Будешь говорить?
     - Бу... буду! - выдавил из себя пленник.
     - Кто тебя послал?
     - Карапана.
     - Говори громче, чтобы все слышали: кто тебя послал?
     - Карапана... шаман.
     - Он давал тебе листья кумаравы?
     - Да... да... давал.
     - И что велел с ними делать?
     - Велел подложить ре...ре...ребенку Ласаны в подстилку.
     - Сколько раз ты это делал?
     - Три... нет, четыре раза... четыре.
     - Чтобы ребенок умер?
     - Да, да, чтобы умер...
     - А вина чтобы пала на Белого Ягуара?
     Но в этот момент ужас вновь сковал пленнику язык, и  юнец  разразился
судорожными рыданиями.  Впрочем, он и  так  сказал  достаточно.  Люди  все
слышали и поняли: преступление Карапаны вышло наружу, никто теперь не смел
сомневаться в его вине.
     Явился отец Канахоло, разбуженный нашим посланцем, хотя,  собственно,
в его присутствии уже не было  необходимости,  поскольку  парень  во  всем
сознался.  Арипай - так  звали  отца  пленника  -  производил  впечатление
человека порядочного и доброго.  Вероятнее всего, он даже не подозревал  о
проделках сына.  Канахоло пришлось повторить при нем свое признание.  Отец
слушал  с  удрученным,  расстроенным    видом,    переводя    растерянный,
опустошенный взгляд то на нас, то на сына.
     - Как вы с ним поступите? - спросил он наконец.
     Кое-кто требовал смерти виновного, ссылаясь  при  этом  на  известные
обычаи племени.  Но большинство судило не так строго, считая, что Канахоло
лишь орудие в  руках  истинного  преступника.  Эти,  более  умеренные,  не
жаждали его смерти, и, когда спросили мое мнение, я,  конечно,  решительно
их поддержал. Парнишку тут же освободили от пут и отпустили с отцом домой.
     - Присматривай за ним, - напутствовал я Арипая. - Не  отдавай  его  в
дурные руки...
     Индеец рад был, что Канахоло вышел из передряги целым  и  невредимым,
но лицо его оставалось мрачным.
     - Мой сын не в моей власти, - ответил он хмуро, - он отдан шаману.  К
нему должен и вернуться...
     На  следующий  день  аравакские  хижины  облетела  печальная   весть:
Канахоло внезапно умер. Несчастного парнишку нашли мертвым на опушке леса,
неподалеку  от  Серимы, без каких-либо следов насилия.  Люди  нашего  рода
восприняли это известие весьма спокойно: они предполагали, что именно  так
и случится, что такая кара постигнет беднягу, раскрывшего, хотя  и  не  по
доброй воле, тайну шамана.


                              РЕПАРТИМЕНТОС

     Поимка Канахоло на месте преступления и его признания  сняли  с  меня
вздорные обвинения в злокозненности моей  души,  но  изобличить  истинного
преступника не помогли. Хитроумный шаман сумел выпутаться. Положение его в
племени было непоколебимым. Все свидетельствовало против него, даже смерть
Канахоло, но трусость, а вернее, запуганность, обитателей Серимы была  так
велика, что никто не смел возмутиться, и все готовы были принять  на  веру
вздорные вымыслы шамана, распространявшего слухи о том, будто в истории  с
Канахоло не все чисто: кто знает, какими  коварными  средствами  заставили
этого  дурачка  дать  показания,  предварительно  подбросив  ему  ядовитые
листья? Словом, Карапана ставил все с ног на голову, и кое-кто в Сериме то
ли из страха, то ли из корысти ему поддакивал.
     В кругу друзей у нас горячо обсуждалось, что делать дальше.  В  конце
концов мы пришли  к  выводу,  что  даже  теперь  влияние  шамана,  хотя  и
подорванное,  продолжает  оставаться  достаточно  сильным,  а  уничтожение
Карапаны представлялось нам невозможным,  ибо  неизбежно  повлекло  бы  за
собой в племени кровопролитные столкновения.
     Взвесив все "за" и "против", мы вернулись к первоначальному  плану  -
покинуть Сериму и немедленно начать для этого  необходимые  приготовления.
Теперь уже весь наш род, как один человек, стремился поскорее оставить эти
места и подальше уйти от злых козней Карапаны.  В эти  последние  дни  еще
более укрепились узы дружбы и доверия между родом и мной, вера в  общность
нашей судьбы.
     Вскоре же выяснилось, что и Серима стала  не  той,  что  прежде:  она
перестала быть единым, сплоченным сообществом людей,  связанных  единством
образа мыслей.  Едва туда просочились слухи о нашем отъезде, как многие из
коренных жителей Серимы изъявили  желание  отправиться  с  нами,  лишь  бы
вырваться из-под власти коварного шамана. Они вольны были так поступить, и
никто не имел права запретить им перекочевать, ибо  это  не  противоречило
обычаям араваков.  Однако это их желание, как и следовало ожидать,  крайне
обозлило Карапану и встревожило  верховного  вождя  Конесо.  С  тем  чтобы
предотвратить развал племени, чего,  собственно,  оба  и  опасались  более
всего с первой минуты нашего  появления,  шаман  в  коварном  своем  мозгу
вынашивал чудовищный план нападения на нас и поголовного истребления  если
и не всего рода, то, во всяком случае, главных  его  членов,  не  исключая
Манаури  и  Ласаны.  К  счастью,  наши  доброжелатели  своевременно    нас
предостерегли, и мы  держались  настороже,  внимательно  следя  за  каждым
движением в Сериме, и, не выпуская из рук оружия, готовились к  скорейшему
отъезду.
     В этот напряженный  для  обеих  сторон  момент  неожиданно  произошли
события, в корне изменившие все наши как добрые, так и недобрые намерения.
     В тот день, часа через два после восхода солнца, из рощи,  отделявшей
селение верховного вождя от наших хижин, вдруг  выскочили  два  индейца  и
бросились по направлению к нам, чем-то крайне  возбужденные.  Поначалу  мы
решили, что это какой-то подвох.  Но нет. Завидя нас, еще издалека бегущие
стали громко выкрикивать какие-то малопонятные слова.
     - Не обманывает ли меня слух? -  обратился  я  к  Арнаку,  охваченный
недобрым предчувствием. - Испанцы?!
     - Да, они кричат об этом, - ответил тот дрогнувшим голосом.
     В нашем лагере мгновенно  поднялась  тревога,  и  не  было  ни  одной
хижины, ни одного шалаша, из которых не выскакивали бы  в  смятении  люди,
обеспокоенные необычным происшествием.
     Тем временем бежавшие, еле переводя дух  и  едва  держась  на  ногах,
оказались подле нас.  Вид их был жалок: судя по всему, не  только  быстрый
бег, но и толкавший их ужас совсем лишили их сил.
     - Испанцы!.. - только и смогли они произнести, тяжело дыша  и  бросая
по сторонам испуганные взгляды.
     - Где? - набросился на них Манаури.
     - У нас в Сериме...  Приплыли на  лодках...  Высадились  на  берег...
Испанцы!
     Весть тревожная, слово "испанцы" - будто гром с  ясного  неба.  Не  у
одного из нас втайне екнуло сердце.
     - Они напали на вас?  Кого-нибудь  убили?  -  продолжал  допытываться
Манаури.
     - Нет, не напали, никого не убили.
     - Наши успели бежать из Серимы?
     - Нет, не  успели.  Испанцы  захватили  нас  врасплох,  никто  их  не
заметил... Только немногим удалось убежать в лес.
     - Испанцы стреляли?
     - Нет, не стреляли,  но  на  берег  сошли  сильно  вооруженные,  даже
страшно смотреть!
     - Сколько их?
     Гонцы, все еще не отдышавшись, не  могли  назвать  числа  пришельцев:
один  говорил,  их  столько,  сколько  пальцев  на  обеих  руках,   другой
утверждал, будто их в десять раз больше.
     - Нет! - возражал первый. - Испанцев мало, остальные - индейцы...
     - Из какого племени индейцы?
     - Мы их не знаем, какие-то чужие.
     - Сколько у них лодок?
     - Пять.
     - Большие?
     - Да, итаубы.
     - Не пять, а три, - уточнил второй гонец. - Три лодки.
     - А зачем они явились, не знаете?
     Они не знали и ничего  не  могли  предположить,  но  утверждали,  что
испанцы хотя и не затеяли боя, но вели себя дерзко и грубо, как властные и
злобные хозяева, а не как гости.  Судя по их поведению, от них можно ждать
лишь бед и несчастий...
     Обменявшись  взглядами  с  Манаури  и  Арнаком,    я    велел    всем
присутствующим взять оружие и  немедля  собраться  возле  моей  хижины.  К
счастью, почти весь род  наш  был  на  месте,  ибо  и  прежде  жил  уже  в
постоянной боевой готовности.
     Не прошло и минуты, как на поляне собрались вооруженные воины  нашего
рода.  Сейчас меня более всего занимал вопрос,  откуда  и  с  какой  целью
явились сюда испанцы. Поскольку Серима лежала в глубине леса, в нескольких
милях от впадения Итамаки в Ориноко, то есть в стороне от  больших  водных
путей, можно было предположить, что испанцы явились сюда не случайно, а  с
какой-то определенной и заранее обдуманной целью.
     - Откуда же и зачем они явились?
     Я велел Арнаку принести мне нашу карту и углубился в ее изучение.  Но
как я ее ни вертел, ничего путного придумать не мог.  Рассматривая  карту,
тесным кругом  обступили  меня  и  наши  индейцы.  В  числе  их  оказалось
несколько воинов из других родов.  Один из них,  высокий,  мускулистый  и,
судя по виду, опытный и немолодой уже воин, ткнул пальцем куда-то в карту,
где тонкой нитью проходило среднее течение Ориноко, и произнес только одно
слово: Ангостура.
     Слово это вызвало среди индейцев заметное оживление.  Они явно  знали
его.
     - Что такое Ангостура? - спросил я.
     Воин, первым произнесший это слово, выступил вперед:
     - Белый Ягуар! Мы знаем, что такое Ангостура... Там испанцы! Они были
здесь у нас давно, с тех пор прошло две сухих поры. Мы тогда приплыли сюда
от горы Грифов, и они нас нашли. Грозили еще вернуться.
     - Расскажи Ягуару, что они тогда сделали,  -  подтолкнул  говорившего
другой индеец.
     - Что же они сделали? - спросил я.
     - Что сделали? - Мой собеседник скорчил гримасу. -  Они  дали  Конесо
много всяких вещей, но не в подарок, не думай - не  в  подарок,  нет!  Они
сказали, что, когда вернутся, мы должны им заплатить за эти вещи...  Может
быть, это они и вернулись теперь?
     - Какие же вещи они дали?
     - Всякие, разные! Рубашки, штаны, которые носят  испанцы,  но  совсем
старые, рваные.  Достались нам и ботинки, но с дырками,  сушеное  мясо  их
коров, но совсем тухлое и с червями.  Мы скормили его собакам. Дали нам  и
несколько странных ножей - у тебя есть такой нож, Белый Ягуар! Ты по утрам
возле хижины скребешь им свою бороду...
     - Это бритва! Они дали вам бритвы? Но у вас  же  на  лице  не  растут
волосы!
     Индеец посмотрел на меня удивленно, будто я сделал  бог  весть  какое
открытие, потом расхохотался.
     - А кто говорит, - на губах его играла ирония,  -  кто  говорит,  что
этими ножами можно было срезать волосы на бороде?
     - Для чего же они еще нужны?
     - Ни для чего.  Они старые, ржавые и ломаные, ими даже мягкого дерева
не обстругаешь, они ломались в руках...
     - Зачем же вы их брали?
     - Они заставили.  Мы не хотели, а они заставили, а то взяли бы нас  в
рабство...
     - Взяли бы в рабство?
     - Да.  Их прислал испанский начальник  из  Ангостуры,  коррегидор,  с
солдатами и с заряженными ружьями.
     Одним из способов закабаления индейцев были у испанцев так называемые
репартиментос.  Заключалось это в том, что коррегидоры, то  есть  префекты
округов,  принуждали  племена,  особенно  жившие  в  отдаленных   районах,
приобретать у них вещи непригодные,  но  всегда  по  дико  высоким  ценам.
Индейцам приходилось покупать эти вещи, хотели они или не хотели, ведь они
не платили за них сразу, а лишь значительно позже, через год или  два,  и,
само собой разумеется, платили натурой,  плодами  земли,  леса,  изделиями
ремесел.  Если же выплатить долга они не могли или  чем-либо  не  угождали
посланцам коррегидора, в наказание у них угоняли часть молодежи для работы
на гасиендах или в шахтах.  По закону угоняли будто бы на какое-то  время,
на год или два, но в действительности никто из них никогда не  возвращался
в родные селения.  Вдали от родных и близких они умирали  от  истощения  и
тоски; плантаторы не отпускали их до конца жизни.
     "Возможно,  сейчас  в  Сериму  и  прибыли  именно   такие    посланцы
коррегидора для взимания долга", - подумал я.
     Манаури еще раньше выслал на опушку леса двух разведчиков с  заданием
следить за действиями испанцев и уведомить нас в случае их приближения. На
реке стояла наша шхуна - заманчивая добыча для алчных испанцев.  Из Серимы
она не была видна за поворотом реки и рощей. Следовало принять меры, чтобы
пришельцы не обнаружили ни парусника, ни наших друзей-негров.
     Я незаметно кивнул Манаури, Арнаку  и  негру  Мигуэлю,  приглашая  их
последовать за собой в хижину.  Когда мы остались  одни,  я  изложил  свой
план: Мигуэль с четырьмя земляками срочно  отведет  корабль  вдоль  берега
вверх по течению Итамаки.  Сделать это будет нетрудно, поскольку  течение,
гонимое морским приливом,  как  раз  повернуло  вспять  и  устремилось  от
Ориноко вверх по реке.  На расстоянии какой-нибудь  мили  от  нас  прежнее
русло реки узким длинным заливом врезалось в лес. Там, в чаще, шхуна будет
надежно укрыта от глаз врага.  Все негры, вооруженные ружьями, пистолетами
и палицами, вместе с  негритянкой  Долорес  останутся  на  борту  и  будут
охранять судно, не показываясь на берегу.
     Друзья одобрили этот план, и только Манаури предложил  отвести  шхуну
несколько дальше: примерно в трех милях отсюда находился второй залив  под
названием Потаро. Там будет надежнее - дальше от людей.
     - Хорошо, - согласился я и обратился  к  Мигуэлю,  -  самое  главное,
чтобы никто не заметил вашего отплытия, никто, понял? Это вполне возможно,
поскольку внимание всех сейчас приковано к Сериме,  а  река  -  внизу,  за
склоном холма...
     Остальных воинов нашего рода мы разделили на  два  отряда,  один  под
командой Арнака, второй -  Вагуры.  Я  только  собрался  было  отправиться
вместе с Манаури в разведку, как вдруг из рощи  примчался  один  из  наших
разведчиков с известием, что к нам бежит Конесо.
     - Бежит? - спросил я удивленно. - Верховный вождь бежит?
     - Да, бежит...
     Конесо действительно бежал.  Бежал он, конечно, не столь быстро,  как
два его гонца, - он был поупитанней и постарше, - но бежал.  Как видно, мы
срочно  ему  понадобились.  Лицо  верховного  вождя    утратило    обычную
надменность и важность.  Сейчас это был просто  запыхавшийся  перепуганный
толстяк.
     - Манаури, - взмолился он, - ты мне  нужен!  Скорее!  Скорее!  Помоги
мне!
     - Хорошо, помогу, но в чем? - растерялся Манаури.
     - Я не могу с ними договориться. А ты говоришь по-испански...
     - Говорю.
     - Объясни им, что у меня нет богатств! Они требуют  столько,  что  не
укладывается в уме! У нас нет столько! Мы бедные, у нас нет столько. Скажи
им это!
     - Чего же все-таки они требуют?
     - Всего, всего! Спроси лучше, чего они не требуют! Чтобы насытить  их
алчность, все племя должно работать круглый год в поле, в лесу, на реке  -
и все равно будет мало! Горе нам! Нам нечем платить, а они требуют!
     - Сколько их? - вмешался я в разговор.
     Конесо умолк, собираясь с мыслями, потом сказал:
     - Испанцев всего  десять  или  двенадцать,  а  начальник  у  них  дон
Эстебан, посланец коррегидора из Ангостуры. Все они увешаны оружием...
     - А индейцев сколько?
     - Их больше пяти раз по десять. Это гребцы, все они из племени чаима,
и тоже вооружены, но индейским оружием...
     - Что это за племя, где они живут?
     - Возле Ангостуры. Они из миссии доминиканцев...
     - А испанцы?. Это те, что приплывали сюда два года назад?
     - Да.
     Итак, дело прояснилось: речь шла  о  репартиментос.  Испанцы  прибыли
сюда не с целью убивать и покорять, а; за платой, за данью.  А ну как дани
они не получат, что тогда? Не нападут ли они на индейцев, всегда готовые к
расправе над "дикарями"? Этого и опасался Конесо. Отсюда его возбуждение и
лихорадочные поиски выхода.
     Вдруг я заметил, что потухшие было  глаза  вождя  внезапно  сверкнули
каким-то хитрым блеском, будто озаренные новой  мыслью,  и  тут  же  вновь
потухли.  Он невольно бросил мимолетный взгляд в сторону реки, где  стояла
наша шхуна, хотя от нас ее и не было видно за обрывом крутого в этом месте
берега.  Конесо мгновенно, будто испугавшись, отвел оттуда взгляд, но  уже
выдал  себя  именно  этим  безотчетным  испугом  и  мелькнувшим  на   лице
хитроватым выражением, которого ему не удалось скрыть.
     Я все понял. Конесо вспомнил о шхуне. В голове его зрел предательский
план - откупиться от испанцев нашим славным  гордым  кораблем.  Такой  дар
испанцам пришелся бы по душе!
     Едва мне стали ясны его подлые замыслы, я шепнул Арнаку по-английски,
чтобы он незаметно отправился  к  реке,  велел  неграм  оставить  шхуну  и
где-нибудь надежно укрыться.  Затем я подскочил к Конесо  и,  указывая  на
череп ягуара, торчавший неподалеку на жерди, крикнул ему в самое ухо:
     - Смотри! Смотри на глаз ягуара. Он мне все говорит!
     Стоявшие вокруг воины, испуганные внезапным  моим  гневом,  изумленно
таращились то на меня, то на череп ягуара.
     Конесо не на шутку всполошился.
     - Череп открыл мне, - продолжал я, - что ты замышляешь предательство!
Хочешь откупиться за наш счет! У тебя это не выйдет!
     - Череп! Череп?! -  бормотал  перетрусивший  вождь.  -  Заколдованный
череп!
     - Да! Он все рассказал мне о твоих подлых мыслях...
     Явное замешательство вождя подтвердило мои  догадки.  Оставив  его  в
одиночестве, я отозвал в сторону Манаури  и  поручил  ему  идти  вместе  с
Конесо в Сериму, как того и  желал  верховный  вождь,  но  взять  с  собой
расторопного парня из нашего рода,  хорошо  знающего  испанский  язык.  Он
должен будет время от времени сообщать  мне  о  положении  дел  и  о  ходе
переговоров с испанцами.  Вскоре Конесо, Манаури, а с ним  и  этот  третий
двинулись в Сериму, но прежде Конесо как бы мимоходом приблизился к берегу
реки и окинул ее внимательным взглядом.  Я не отставал от него ни на  шаг.
Верховный вождь уже оправился от замешательства и взял себя  в  руки.  При
виде судна, пришвартованного, как обычно, к берегу, погруженного в  тишину
и словно забытого людьми, на лице вождя мелькнуло  выражение  радости,  на
моем - тоже.
     Вскоре после их ухода я и сам отправился на опушку рощи взглянуть  на
Сериму в подзорную трубу.  У незваных гостей были  три  большие  весельные
лодки, Какие обычно использовались на водах Ориноко.  Рядом с  лодками  на
берегу  расположились  группой  несколько    десятков    индейцев-гребцов,
вооруженных  луками  и  палицами.  Чуть  дальше  я  увидел  испанцев.  Они
держались несколько особняком, но тоже  все  вместе,  причем  одни  лежали
прямо на траве и спали, другие, казалось, стояли в  охранении.  Здесь  же,
рядом с ними, в козлы были составлены ружья.
     Насколько мне удалось рассмотреть в  подзорную  трубу,  все  стоявшие
испанцы, с физиономиями, заросшими густыми черными бородами, выглядели как
настоящие разбойники. Души их и совесть, похоже, немногим отличались от их
черных бородищ.  Предводителя их дона Эстебана, как называл его Конесо,  я
не обнаружил.  Вероятно, он вел сейчас переговоры  с  верховным  вождем  и
Манаури где-нибудь под сенью одной из крыш Серимы.
     В поведении испанцев и сопровождавших их индейцев  племени  чаима  не
ощущалось каких-либо признаков беспокойства или тревоги, хотя  по  занятой
ими позиции и по оружию, которое они все время держали под рукой, нетрудно
было понять, что  держатся  пришельцы  настороже.  Ничего  примечательного
более не обнаружив, я поспешил назад, к себе.
     Часа через два, около полудня, поступили первые известия из Серимы: к
соглашению там  пока  не  пришли.  Испанцы  не  желали  ничего  слушать  и
требовали безоговорочной уплаты баснословно высокого долга, грозя в случае
отказа самыми суровыми карами.  Им уже стало известно обо мне  и  о  нашем
роде.  Но хуже того - какие-то злые языки нашептали им, что весь  наш  род
состоит из бывших рабов, бежавших из испанского рабства и при этом убивших
много испанцев.  Более всего, однако, меня огорчило то, что среди араваков
нашлись столь подлые доносчики: не  остановились  даже  перед  тем,  чтобы
оговорить своих братьев перед ненавистным врагом.  Ужель Конесо  и  другие
так низко пали в своем диком ожесточении?
     Тем временем шхуна вдруг словно испарилась  из-под  наших  берегов  и
благополучно добралась до укрытия в отдаленном заливе, о чем мне сразу  же
сообщили. До того еще все огнестрельное оружие по моему указанию перенесли
с борта на берег.
     Я сидел в раздумье на пороге своей хижины, как вдруг ко  мне  подошла
мать Ласаны и с загадочной миной шепотом сообщила  следующее:  она  только
что вернулась из леса, где собирала травы.  На опушке ее остановил  старый
Катави ("Ну, тот, что живет у впадения нашей реки (Итамаки) в Большую реку
(Ориноко)") и велел передать мне, чтобы я пришел к нему  туда,  в  лес.  У
него есть для меня очень важное сообщение. При этом он требовал, чтобы все
сохранялось в полнейшей тайне.
     - Почему же он сам не пришел сюда? - насторожился я, подозревая здесь
какой-то  подвох,  которого  женщина  по  простоте    своей    могла    не
почувствовать.
     - Он не хочет, чтобы его здесь видели.
     - А кто такой Катави? Ты его знаешь?
     - Знаю, хорошо знаю. Он добрый человек и не любит шамана. Иди к нему,
Катави очень торопится!
     Я посвятил в суть дела Арнака и  Вагуру,  которые  хотя  и  не  знали
Катави, но с полным доверием относились к уму и  сообразительности  старой
женщины.
     - Пойдем  втроем!  -  загорелся  Вагура,  в  глазах  которого  так  и
светилась жажда приключений.
     Мы отправились, вооружившись  будто  бы  на  охоту.  Он  ждал  нас  в
условленном месте. Это был пожилой, хотя и бодрый еще индеец, промышлявший
рыболовством.  Хижина его стояла в пяти милях вниз по Итамаке. Хотя  он  и
производил впечатление человека вполне порядочного и вызывающего  доверие,
в целях осторожности мы все-таки отошли с ним от места  встречи  шагов  на
двести-триста, осматривая заросли.
     За ним никто не шел.
     - Говори, Катави, - подбодрил я нашего спутника, когда  мы  вчетвером
остановились под сенью большого дерева.
     Катави, возможно, был неплохим рыбаком, но скверным оратором.  Стоило
неимоверных усилий из обрывков его фраз  составить  представление  о  сути
дела, которое привело его к нам. Однако, по мере того как она прояснялась,
нас охватывало все большее изумление и возбуждение.
     На  рассвете  нынешнего  дня  Катави  был  на  реке  и   заметил    в
предрассветных сумерках пять чужих лодок. Это были итаубы. Они поднимались
вверх по Большой реке, в них сидели испанцы: он слышал в темноте, как  они
отдавали на своем языке приказы индейцам-гребцам. Напротив того места, где
прятался Катави, недалеко от берега, в устье Итамаки, находился  небольшой
остров.  К нему и причалили итаубы. Вскоре три лодки поплыли дальше  вверх
по Итамаке и, как узнал рыбак,  сейчас  находятся  в  Сериме.  Две  другие
лодки, оставшиеся на острове, особенно его  заинтересовали.  Утром,  когда
совсем рассвело, Катави обнаружил там много пленников, может, три раза  по
десять,  лежавших  вповалку  и  связанных  веревками.  Чтобы   лучше    их
рассмотреть, он влез на дерево и отсюда, сверху, обнаружил,  что  все  они
варраулы.
     Поскольку  пленники  были  связаны,  испанцы   оставили    при    них
малочисленную охрану: всего двух испанцев и двух  индейцев.  Катави  долго
следил за ними, но больше стражников не обнаружил.
     - Как ты думаешь, они скоро покинут остров? - спросил я у рыбака.
     - Не похоже, чтобы они собирались отплывать...
     - Они не оставят остров раньше, чем вернутся те, из Серимы, это ясно!
- вмешался Вагура.
     - Верно!
     - А вторая лодка? Ты, Катави, говорил, что у них  там  две  лодки.  В
одной пленники, а вторая? Пустая? - выспрашивал я подробности.
     - Нет, она загружена вся, по самые борта, оставлено только место  для
гребцов спереди и сзади.
     - Чем загружена?
     - Не знаю, все прикрыто циновками.  Наверно, едой, ведь их получается
много, наверно, десять раз по десять.
     - Ты уверен, Катави, что связанные - это варраулы?
     - Уверен, совсем уверен.
     Еще во время рассказа Катави  я  твердо  решил  прийти  варраулам  на
помощь и освободить их.
     Подтверждалось  то,  что  рассказывали  о   системе    репартиментос.
Варраулы, вероятно, не выполнили требований испанцев, и те силой захватили
этих тридцать человек в рабство.
     - С варраулами мы связаны торжественным союзом, -  напомнил  я  своим
товарищам, - они нам братья! Мы не позволим их обижать!
     Оба моих друга  едва  не  подпрыгнули  от  радости,  не  устоял  даже
сдержанный Арнак.
     - Катави! - почтительно обратился я к рыбаку. - Ты оказал нам большую
услугу, и мы тебе благодарны.  Но это не все!  Ты  должен  помочь  нам  их
освободить, без тебя нам не справиться. Ты должен показать нам дорогу.
     - Хорошо, хорошо, я покажу.
     - Как пробраться с берега на остров?
     -  Просто,  очень  просто.  У  меня  есть  две  маленькие  лодки  тут
поблизости.
     - Сколько в них может разместиться людей?
     - Шесть-семь человек.
     - Прекрасно, нас будет шесть, и ты, проводник, седьмой!.. Отправимся,
как только наступит ночь!
     Катави принадлежала слишком важная роль в предстоящей операции, чтобы
хоть на минуту выпускать его из поля зрения.  Кроме того,  ему  предстояло
еще подробно описать нам остров и расположение лагеря  на  нем,  что  было
крайне важно,  если  учесть,  что  добираться  до  незнакомого  острова  и
высаживаться нам предстояло ночью, в полной темноте.
     Поэтому  без  излишних  разговоров  мы  забрали  Катави  с  собой   и
направились назад, в свое селение, предусмотрительно обходя стороной чужие
хижины.  Кружным путем через заросли вдоль берега  реки  мы  добрались  до
нашей хижины. В хижине усадили Катави в самый темный угол и оставили с ним
для компании одного из наших воинов.
     Важно было, чтобы в ночной  операции  принял  участие  кто-нибудь  из
знавших язык варраулов.  И в этом случае весьма  полезным  оказался  совет
того же Катави: он порекомендовал отца несчастного Канахоло, уже знакомого
нам  Арипая,  который  знал  язык  варраулов,  поскольку  жена  его   была
варраулкой.  Кроме того, Арипай хорошо к нам относился, Я тотчас же послал
за ним гонца, которому также поручил незаметно передать Манаури, чтобы  он
любыми способами постарался задержать испанцев,  если  они  решат  сегодня
покинуть Сериму.
     Часа через два появились Арипай и гонец с известием, что  испанцы  не
собираются сегодня отплывать.  Посвященный в наши намерения Арипай  охотно
согласился принять участие в ночной операции.
     Когда в ходе этой лихорадочной подготовки выдалась наконец  свободная
минута и напряжение спало, меня невольно охватили раздумья:  насколько  же
все-таки в последние дни осложнились  обстоятельства,  вызывая  тревогу  и
неуверенность! Племя араваков расколото на два  лагеря,  и  еще  неведомо,
какие вероломные  планы  вынашивают  наши  недоброжелатели;  как  меч  над
головой нависла опасность со стороны разъяренных испанцев, готовых в любую
минуту, по любому поводу выместить на  нас  свою  злобу;  шаман  Карапана,
возможно, замышляющий новые против меня козни; вождь Конесо,  неустойчивый
и перепуганный, погрязший в предательских  планах  продать  нас  испанцам;
наша шхуна - достаточно ли надежно она укрыта и сумеет ли Мигуэль отстоять
ее в случае нападения; и, наконец, эта новая забота с пленными  варраулами
и предстоящая ночная операция, которая в случае провала  чревата  для  нас
чертовски опасными осложнениями.
     Все нити этих запутанных  дел  сошлись  в  моих  руках,  переплелись,
спутались, и, того гляди, какая-то из них лопнет первой и обрушится на нас
несчастьем.  Как же просто тут споткнуться и загреметь в пропасть!  Голова
шла кругом от всего этого, мысли путались, но  я  вновь  обретал  покой  и
уверенность, стоило лишь взглянуть на поляну  перед  хижиной:  там  стояли
десять вооруженных воинов  нашего  рода,  готовых  на  все,  ждавших  лишь
приказа, непоколебимых и невозмутимых, а среди них  верные  мои  друзья  -
Арнак и Вагура. "Посмотрим еще, кто победит!"
     Затишье оказалось недолгим - не прошло и часа, как из рощи  примчался
индеец, стоявший там на часах.
     - К нам направляются семь испанцев! - огорошил он  нас  известием.  -
Все вооружены с головы до ног!
     - Ты уверен, что они идут к нам?
     - К нам, к нам! Сейчас выйдут из рощи!
     Воины восприняли это известие с достойным удивления  спокойствием.  Я
поручил Арнаку и Вагуре держать свои отряды неподалеку от моей хижины,  но
на расстоянии один от другого, и внимательно следить за моими сигналами.
     - А мне что делать? - спросил Арасибо.
     -  Ты  пойди  в  хижину  и  стереги  сложенное  там  оружие,   заодно
присматривай за Катави.
     Из рощи действительно вскоре показались испанцы. Неторопливым, чинным
шагом они направлялись к моей  хижине,  зная,  видимо,  ее  по  описаниям.
Мушкеты они держали в положении "на  плечо",  как  солдаты  на  марше.  Не
доходя до меня шагов  десять,  они  остановились,  стукнули  прикладами  о
землю.  Старший, выйдя  чуть  вперед,  обратился  ко  мне  высокопарно,  с
подчеркнутым достоинством:
     - Сеньор капитан! Дон Эстебан, наш полковник,  почтительнейше  просит
господина капитана пожаловать к нему в гости.
     День клонился к вечеру, до захода солнца оставалось не более часа.  С
наступлением темноты я предполагал сразу же  двинуться  к  устью  Итамаки.
Таким образом, время для визитов сегодня было  уже  слишком  позднее,  тем
более что неведомо, насколько этот визит мог затянуться.
     - Поблагодари, ваша честь, дона Эстебана за  приглашение  и  передай,
что я нанесу ему визит завтра.
     - Он просит именно сегодня!
     - А я прошу подождать до завтра.
     Лицо испанца потемнело, а рука судорожно дернулась к поясу.
     - Мне приказано, - объявил он более жестким, чем прежде,  голосом,  -
со всеми надлежащими почестями сегодня же сопроводить сеньора  капитана  в
наш лагерь.
     - Значит, вы почетный эскорт? - оживился я.
     - Так точно, эскорт.
     К его удивлению, я весело рассмеялся.
     - Но я не нуждаюсь в вашем! У  меня  есть  свой  собственный  эскорт!
Взгляните сюда, взгляните туда! - Я повел рукой по сторонам,  указывая  на
отряды Арнака и Вагуры.  Воины стояли в  непринужденных  позах,  но  ружья
держали наготове и спокойно смотрели в нашу сторону.
     Испанец понял красноречивый смысл их присутствия и  выдавил  на  лице
кислую улыбку.
     - Не моя вина, - голос его звучал теперь более любезно, -  что  я  не
смог выполнить приказа!
     - Нет, не ваша, - охотно согласился я.
     Отсалютовав, он собрался было уходить, но я задержал его:
     - После захода солнца посторонним  возбраняется  появляться  на  этой
поляне.  Постам строжайше предписано стрелять без предупреждения. Индейцам
Серимы об этом известно. Да будет известно и вам, гостям.
     - Слушаюсь, сеньор капитан!
     Испанцы повернулись и пошли, но отнюдь не в сторону Серимы, а к реке,
к тому месту, где до недавнего времени стояла наша шхуна.  Значит,  Конесо
все-таки выдал им факт существования судна! По моему знаку отряды Арнака и
Вагуры  приблизились  ко  мне  в  тот  момент,  когда  испанцы  как    раз
возвращались от реки. Возвращались торопливо и крайне возбужденные.
     -  Там  стоял  испанский  корабль!  -  воскликнул  тот,  что   прежде
разговаривал со мной. - Сеньор, где он теперь?
     - Его нет, - ответил я сухо.
     - Как это нет?
     - Разве вы не видели? Впрочем, вы сильно ошибаетесь, полагая, что это
испанский корабль. Это мой корабль!
     - Но раньше он принадлежал испанцам!
     - Раньше - да, теперь - нет!
     - Сеньор! - вспыхнул испанец. - Мы пришли сюда  не  затем,  чтобы  вы
шутили над нами шутки!
     - А зачем, позвольте узнать? - скорчил я глупую мину, подняв брови.
     - За кораблем. Верховный вождь разрешил нам взять его.
     - Он не имеет на это права.
     - Это нас не касается. Корабль наш! Где он находится?
     - В безопасном месте.
     - Где, каррамба?
     Я рассмеялся ему прямо в лицо и ничего не ответил. Испанец близок был
к взрыву бешенства, но сдержался, видя, что его постепенно  окружают  наши
воины.
     - Если это все, что вы имели  мне  сообщить,  то  можете  идти,  ваша
милость, - проговорил я тоном приказа. - А дону Эстебану скажи, что завтра
я нанесу ему визит.
     Испанец пробормотал сквозь  стиснутые  зубы  себе  под  нос  какое-то
грязное ругательство, и они ушли, на  этот  раз  действительно  в  сторону
Серимы.
     - И не забудь, - крикнул я ему вдогонку, -  о  порядке  у  нас  после
захода солнца! Шутить мы тогда не любим!..
     Наши люди, в большинстве знавшие испанский язык, от  души  радовались
тому заслуженному отпору, который я дал высокомерным испанцам.


                             НОЧНАЯ ОПЕРАЦИЯ

     Солнце зашло, сумерки сгущались. Со стороны Серимы все было спокойно.
Я взял Вагуру, отобрал трех лучших воинов, и всемером, с Арипаем и Катави,
мы, не мешкая более, двинулись в путь.  Арнак остался  охранять  хижины  и
запасы оружия, которое он перенес в  специальное  укрытие.  Поскольку  все
события предстояли ночью, в ружьях и луках нужды не было, но  я  все-таки,
кроме пистолетов, ножей и коротких палиц, велел прихватить с собой  еще  и
четыре лука с изрядным запасом стрел.
     Сколько дней не выходил я уже в лес, и  вот  теперь,  когда  на  меня
вновь повеяло его ароматом, когда со  всех  сторон  окружили  таинственные
шорохи и стрекотание цикад, а мокрые ветви на узкой тропинке  хлестали  по
лицу, я ощутил прилив радости и бодрости.  Катави  хорошо  знал  дорогу  и
уверенно шел впереди, а мы, словно тени, скользили за ним.
     Часа через два ходьбы рыбак дал знак,  что  мы  подходим  к  острову.
Слева сквозь прибрежную  растительность  светлела  полоса  воды.  Внезапно
перед нами на тропинке выросла фигура.  Раздался условный сигнал - это был
сын Катави.  С полудня, после ухода отца, он наблюдал за островом. За  это
время в лагере ничто  не  изменилось.  Днем,  правда,  стражники  выводили
пленников ненадолго в кусты, но потом опять загнали их в лодку и, проверив
путы на руках, вдобавок связали им еще и ноги.
     Остров, по описанию Катави, саженей сто с  лишним  в  длину  и  всего
шагов восемьдесят в ширину, тянулся параллельно берегу, отделенный от него
не очень широким, но глубоким рукавом.  Представляя собой песчаную отмель,
он с течением лет покрылся всяческой растительностью и даже деревьями.
     Испанцы разбили свой лагерь у самой воды, напротив берега, и, укрытые
со стороны основного русла Итамаки этим леском, были уверены, что никто  с
реки их  не  увидит.  Костров  они  не  разжигали,  опасаясь  выдать  свое
присутствие.  Охрану постоянно несли двое: испанец и индеец.  Так  было  и
нынешней ночью, насколько мог заметить сын  Катави  в  вечерних  сумерках.
Пока двое караулили пленников, стоя на берегу реки, их сменщики  спали  на
носу лодки, в которой была сложена провизия.
     Поначалу я хотел подплыть  к  пленникам  и,  перерезав  путы  одному,
подбросить им ножи и дубины, чтобы они потом уж сами, без нас освободились
и  расправились  со  стражей,  но,  не  будучи  уверен  в  их  смелости  и
боевитости, отказался от этого плана и решил провести всю операцию  своими
силами.
     Две  небольшие  свои  лодки  рыбак  укрывал  в  прибрежных   зарослях
несколько выше острова.  Мы нашли их в полной сохранности и тихо  спустили
на воду.  Я дал своим спутникам последние наставления, еще  раз  напомнив,
что действовать надо крайне осторожно: испанцы ни на острове, ни в  Сериме
не должны узнать, кто освободил варраулов.
     - Ты говоришь, и на острове тоже? - прошептал Вагура. - Значит, мы не
будем их убивать?
     - Ты же знаешь, я не люблю убивать без необходимости.
     - Но здесь есть необходимость!
     - Не думаю! Противников  всего  четверо.  Нас  пятеро,  а  с  Арипаем
шестеро.  Мы подкрадемся и нападем внезапно, оглушив их дубинами. Ну  если
кому-нибудь и разобьем голову, что ж, жаль, конечно!  Но  надо  бить  так,
чтобы только оглушить противника, слышишь?!
     - Мы их свяжем?
     - Конечно! Свяжем, а головы чем-нибудь замотаем, чтобы они ничего  не
слышали и не видели.  Впрочем, возможно, они и не успеют  прийти  в  себя,
пока мы не покинем остров.
     Мы отплыли от берега. В первой лодке - я, Катави с сыном и один воин,
во второй, плывущей вслед за нами,  -  Вагура  и  все  остальные.  Течение
подхватило нас и быстро понесло вниз по реке. Небольшие, сделанные из коры
лодки едва нас выдерживали.
     Спустя  какую-нибудь  минуту  над  водой  впереди  замаячили   темные
контуры: это был остров.  Стараясь не попасть в протоку,  мы  огибали  мыс
острова, придерживаясь  главного  русла  реки,  и  высадились  несколькими
саженями ниже, оказавшись на острове со стороны,  противоположной  берегу.
Испанцы располагались, как уверял Катави, всего  в  шестидесяти-семидесяти
шагах от нас, и достаточно пробраться сквозь заросли  посередине  острова,
чтобы оказаться в их лагере.
     Каждый из нас точно знал возложенную на него задачу, и мы, не  мешкая
более, стали пробираться сквозь заросли. Они были не особенно густыми, так
что, соблюдая осторожность, мы двигались почти  бесшумно.  Внезапно  кусты
перед нами оборвались, словно срезанные, и мы оказались на опушке. Дальше,
до самой воды, шагов на пятнадцать светлел только песок.
     Лагерь испанцев я  увидел  чуть  ниже;  в  длинном  темном  предмете,
лежавшем на песке, без труда угадывалась  одна  из  лодок,  вытащенная  на
берег, другая покачивалась на воде.
     - В лодке на берегу, - шепотом проговорил Катави мне на ухо, -  лежат
связанные пленники... Видишь, там караульный... их сторожит...
     Действительно, впереди темнела фигура человека,  сидевшего  на  борту
лодки. Это, конечно, был один из стражников. Он не двигался.
     Но где же второй?
     - Ты говорил, они караулят по двое, - встревожился я.
     - Да, так оно и есть!
     - Но второго что-то не видно!
     Катави  с  сыном  посовещались,  но  отсутствия  второго    стражника
объяснить не смогли.
     - Может, он спит?
     - А вы точно знаете, что двое других спят во второй лодке?
     - Точно! - ответил сын рыбака. -  Они  спят  на  носу  лодки,  а  нос
повернут в нашу сторону.
     - Ты слышишь, Вагура?
     - Слышу...
     Скрываясь в тени зарослей, можно было подобраться к лодкам еще  шагов
на двадцать, но потом предстояло преодолеть открытую песчаную полосу между
кустами и водой.  Эти два десятка шагов таили в себе опасность. Надо  было
свести ее  к  минимуму,  да  заодно  и  выяснить,  где  скрывается  второй
стражник.  Я решил прибегнуть к уловке, знакомой мне еще со времен жизни в
вирджинских лесах: вызвать ложную тревогу.  Камней, больших  и  маленьких,
здесь было предостаточно. Сказав Катави и его сыну, когда и как они должны
бросать их в воду, я взялся за дело.
     Было достаточно темно, чтобы прокрасться поберегу вдоль зарослей,  не
углубляясь в них.  Мы шли по песку  осторожно,  стараясь  не  скрипеть,  и
быстро добрались до места напротив лодки с пленниками.  Здесь я остался  с
одним из воинов.  Воин этот, Кокуй, слыл одним  из  самых  сильных  мужчин
нашего рода.  Вагура и три его товарища  прошли  чуть  дальше,  ко  второй
лодке.
     В стороне от нас, посреди  канала,  раздался  всплеск  -  это  Катави
бросил камень. Однако стражник даже не шелохнулся. Дремал он, что ли, сидя
на борту лодки? Второй и третий  камни  шлепнулись  с  еще  более  громким
плеском.  Странные эти звуки создавали впечатление, будто в воде резвились
какие-то рептилии.
     Ага, наконец-то! Стражник подал признаки жизни.  Он встал, потянулся.
Таинственные  звуки  привлекли  его  внимание,  и  он  стал    внимательно
всматриваться в  темную  гладь  реки.  Услышав  новые  всплески,  он  явно
встревожился и приглушенным голосом окликнул:
     - Сеньор Фернандо! Сеньор Фернандо!
     Человек,  прежде  невидимый,  ибо  лежал  на  песке  у  борта  лодки,
проснулся и вскочил на ноги.
     - Que cosa? Что случилось? - спросил он испуганным голосом.
     Это был испанец, а стоявший на страже - индеец.
     Я подтолкнул Кокуя в бок и  жестом  дал  понять,  что  беру  на  себя
испанца, а он - второго...
     Мы отделились от стены зарослей. Несколько быстрых осторожных скачков
по песку.  В реке снова раздался  всплеск,  к  тому  же  изрядный  концерт
задавали лягушки и цикады.  К лодке нам удалось подскочить  незамеченными.
Палицы наши почти одновременно обрушились на головы обоих, и стражники как
подкошенные рухнули на землю, не  издав  ни  звука.  Шум  ударов  послужил
сигналом для Вагуры.
     Я бросился ко второй лодке, но моя помощь здесь оказалась ненужной  -
мои  друзья  справились  уже  сами.  Спавшие  стражники  не  успели   даже
проснуться, так внезапно обрушились на них удары.  Мы быстро связали  всех
четверых по рукам и ногам и оттащили  в  заросли,  в  глубину  острова,  а
испанцам натянули на головы их собственные рубашки.  У индейцев рубашек не
было.
     Освобождение варраулов заняло у нас не  более  минуты.  Они  пытались
что-то нам рассказать,  объяснить,  но  мы  резко  их  одернули,  приказав
молчать, затем общими  усилиями  столкнули  итаубы  на  воду  и  рассадили
гребцов по лодкам. Весел, к счастью, хватило на всех.
     Катави знал поблизости небольшой заливчик, которого не отыскал  бы  и
сам дьявол.  Узкий вход в него настолько густо зарос травой и кустами, что
мы едва сквозь них продрались, но зато, попав в залив, оказались в  полной
безопасности.  Обследовав здесь спокойно содержимое нагруженной лодки,  мы
убедились, что в ней действительно запасы продовольствия: кукуруза,  корни
маниоки, вяленая рыба и  сушеное  мясо.  Нас  порадовала  богатая  добыча,
дававшая нам на время независимость от помощи племени, но еще более цепным
для меня оказались два обнаруженных бочонка пороха и  порядочных  размеров
мешок с пулями.
     Варраулы подтвердили наши предположения.  Они действительно оказались
родом из Каиивы, селения главного вождя Оронапи, нашего союзника и  друга.
Испанцы прибыли к ним несколько дней назад за данью. Поскольку выкуп их не
удовлетворил, они вероломно напали на  окраины  Каиивы  и  захватили  всех
мужчин, каких удалось застать врасплох. После этого они сразу же пустились
в обратный путь, а поскольку были хорошо вооружены, Оронапи не решился  их
преследовать.
     Пленники хорошо знали, что ждет их в Ангостуре,  и  были  крайне  нам
благодарны за освобождение. Выделив для них запас провизии на один день, я
посоветовал им побыстрее возвращаться в Каииву на той же лодке, на которой
их везли испанцы, а в будущем получше заботиться о своей шкуре.
     - Огнестрельного оружия, захваченного у испанцев, я  вам  не  дам,  -
сказал я им на прощание,  -  поскольку  вы  все  равно  не  умеете  с  ним
обращаться.  Возьмите луки и палицы, отобранные у ваших стражников, а  для
охоты в пути я дам вам еще четыре лука и стрелы.
     Тем временем варраулы, сгрудившись, о чем-то  оживленно  между  собой
шептались.
     - В чем там у них дело? - спросил я Арипая.
     Арипай не расслышал, но из толпы варраулов тут же выступил молодой  и
сильный, насколько можно было определить в темноте, воин и смело обратился
ко мне:
     - Белый Ягуар, меня зовут Мендука и все уважают за храбрость. Ты спас
нас от рабства и позора.  Сейчас  здесь,  у  наших  друзей,  испанцы.  Они
нападут на них, как напали на нас.  Мы обязаны  тебе  помочь.  Я  не  хочу
возвращаться в Каииву.  Я останусь тут и буду сражаться. Дай мне оружие  и
приказывай, что надо делать. Я с тобой, Белый Ягуар!
     - И я... И я!.. - раздались голоса.
     Взволнованный и,  признаюсь,  приятно  удивленный  такой  неожиданной
готовностью, я вопросительно взглянул на Вагуру:
     - Возьмем их?
     - А почему бы нет? Возьмем!
     - А с оружием как быть? С луками и стрелами?
     - Найдутся и для них.
     - Хорошо! - обратился я к Мендуке. - Я охотно принимаю  вашу  помощь.
Сколько вас?
     Добровольцев оказалось  одиннадцать,  и  все  они  рвались  в  бой  с
испанцами, чтобы отомстить за нанесенную обиду.
     - Я принимаю вас, - повторил я, - но при одном условии  -  вы  будете
выполнять все мои приказы. Переводчик у нас - Арипай.
     Сразу после  того,  как  прочие  варраулы  двинулись  в  свою  родную
деревню, отправились в обратный путь и мы, оставив  одного  воина  и  сына
Арипая охранять лодку с провизией и боеприпасами.
     Полный успех ночной операции - противник не смог даже узнать, кто  на
него напал, - привел нас в отличное  расположение  духа,  и,  когда  около
полуночи мы вернулись в наши хижины, в глазах у нас  светилось  торжество.
Арнак ждал нас и тотчас заметил наше приподнятое настроение.
     -  Мы  привели  союзников,  -  торжествовал  Вагура.  -   Одиннадцать
варраулов хотят сражаться вместе с нами.
     - Это правда, - подтвердил я. - Они у опушки леса! Займись ими! Пусть
переночуют в какой-нибудь дальней хижине.  А утром выдели  им  продукты  и
оружие: лишние луки, палицы, копья, дай несколько ножей, и пусть они  ждут
дальнейших указаний...
     Позже, когда Вагура рассказал Арнаку о событиях ночи, юноша несколько
встревожился:
     - Вы оставили связанных стражников на острове? Они там погибнут!
     - Не волнуйся! - успокоил я его. - Испанцы  легко  найдут  их,  когда
вернутся из Серимы на остров...
     Не спала и поджидала нас еще одна, кроме  Арнака,  преданная  душа  -
Ласана.  Она принесла из своей хижины горячий ужин - вареные плоды  пальмы
бурити - и стала нас кормить.


                        ПРЕДАТЕЛЬСТВО ВОЖДЯ КОНЕСО

     Остаток ночи я проспал крепким, здоровым сном. Но утром, когда взошло
солнце, а я, разоспавшись, все еще валялся  на  ложе,  меня  стали  мучить
кошмары, и чем дальше, тем сильнее -  словно  предусмотрительная  природа,
предостерегая,  не  давала  мне  спать  в  обманчивом  состоянии    полной
безопасности.  Наступал  день  тяжких  испытаний  и  решающей  стычки    с
противником, с жестоким противником, как об этом свидетельствовали события
последней ночи. Как же можно в такой день спать спокойно?
     И все же разбудили меня  не  кошмары,  а  настойчивый,  встревоженный
голос:
     - Белый Ягуар! Белый Ягуар!
     Открыв глаза, я увидел над собой Арипая.  Выражение его  лица  тотчас
разогнало мой сон.
     - Арипай, это ты? - вскочил я. - Что случилось?
     - Плохо, господин...
     Я сразу понял, что плохо: вчера еще он обращался ко мне доверительно,
а теперь я стал вдруг господином.
     - Так что же все-таки случилось, приятель? Говори же, черт побери!
     - Измена, господин! - прошептал он. - Затевается измена.  Я убежал из
Серимы...
     - Что? - встревожился я не на шутку.
     - Конесо готовит измену!
     - Конесо? Вот черт! Что же он сделал?
     - Пока ничего, но замышляет! Он хочет отдать нас испанцам!
     - Вас? Кого вас?
     - Всех, кто собирался уйти из  Серимы  вместе  с  твоим  родом  после
смерти Канахоло...
     - Ага, значит, тут, видно, заметан и шаман.
     - Не знаю, господин, этого я не знаю! Защити нас, Белый Ягуар, мы  не
хотим идти в рабство к испанцам!
     - Хорошо, Арипай, оставайся здесь...  Сколько  человек  Конесо  хочет
отдать испанцам, ты не знаешь?
     - Много, Белый Ягуар! Всех, кто ему не предан. Я слышал - пять раз по
десять, а может, и больше...
     - Вместе с семьями?
     - Нет, только мужчин. Испанцам женщины не нужны.
     - Этих людей уже схватили?
     - Пока нет.  Многие вместе с семьями заранее убежали и  спрятались  в
лесу.  Несколько семей прибежали сюда, к тебе. Моя жена и дети тоже...  Но
убежать удалось не всем.  Те, что остались, не могут  уже  спастись  -  их
окружили испанцы и индейцы чаима, а к ним  присоединились  и  многие  люди
Конесо. Конесо пока молчит, но мы знаем, чем это кончится.
     - А люди, которых окружили, знают, что ждет их у испанцев?
     - Да, знают.
     - Значит, они сопротивляются?
     Арипай заколебался, нахмурился.
     - Против них большая сила! - ответил он неуверенно.  -  Подумай  сам,
господин: двенадцать испанцев с мушкетами, индейцы чаима и люди  Конесо...
Разве с ними можно справиться?
     - Неужели все люди Конесо - предатели и готовы отдать своих братьев в
испанское рабство?
     - Не знаю, господин, все или не все, но этим они  хотят  купить  свою
собственную свободу. Каждый дрожит за свою шкуру...
     Это были горькие слова, слова жалкие  и  позорные.  Я  ощутил  полную
растерянность.  Ведь араваков нельзя назвать ни  трусами,  ни  мерзавцами.
Сердцам их чуждо предательство, им можно доверять.  В этом я убеждался  на
каждом шагу. И если среди них оказались люди, способные на такую подлость,
чтобы за счет несчастья своих ближних обеспечить свой  собственный  покой,
то, безусловно, вина за это полностью  ложилась  на  растленных  старейшин
племени.  Безвольный и слабодушный Конесо,  преступный  безумец  Карапана,
брат Манаури.  Пирокай - такие люди скверно влияли на свое  окружение.  "И
такие люди не зря опасались нашего прибытия в селение,  нет,  не  зря!"  -
размышлял я с чувством растущего гнева.
     В хижину ко мне вошли Арнак и Вагура.  По их молчанию я понял:  слова
Арипая - правда, люди Конесо готовят измену.
     - Ведь через год испанцы снова вернутся сюда, -  возмущался  я,  -  и
тогда заберут их самих!
     Арипай пожал плечами.
     - Что делать, господин?
     - А как ты думаешь, Арипай, если наш род  выступит  против  испанцев,
что будет?
     У индейца вспыхнули глаза.
     - Ты победишь, господин! Белый Ягуар непобедим!
     - Не о том речь! - пояснил я. - Что будет: люди, которых Конесо решил
отдать испанцам в рабство, возьмутся  за  оружие  и  окажут  сопротивление
врагам?
     - Окажут, господин! Окажут, - горячо заверил меня Арипай.
     - А вы? - обратился я к юным своим друзьям. - Что думаете об этом вы?
     - Если у них не отберут  прежде  оружия,  а  мы  начнем,  то  и  они,
наверное, не останутся в стороне, - осторожно ответил Арнак.
     - Да, если у них не отберут оружия! - повторил вслед за ним Вагура.
     - А такая опасность есть? - спросил я. - Что слышно от Манаури? Гонец
от него еще не прибыл?
     - Только что явился.  Его едва выпустили из Серимы, он еле  вырвался.
Все,  что  говорит  Арипай,  подтверждается.  Надо  действовать,  Ян,  без
промедления!
     - Как там варраулы?
     - Они получили оружие и сидят в пустой хижине, ждут твоего приказа.
     - Пусть и дальше сидят тихо! А наши воины готовы?
     - В полной боевой готовности.
     Мы вышли из хижины.  Перед ней собрались все. Лица суровы,  в  глазах
бесстрашие, губы стиснуты, вид решительный и воинственный. Отряд, с ног до
головы вооруженный не только мушкетами, пистолетами и ножами, но и луками,
палицами  и  копьями,  -  настоящий  военный  отряд  -  выглядел  довольно
представительно, внушал почтение и уважение.  При виде его на лице у  меня
появилось,  вероятно,  довольное  выражение,  ибо  и  воины,  заметив  мое
появление, разразились приветственными кликами. Но, бог мой, сколько всего
воинов?! Жалкая горстка!
     - Здесь все? - спросил я Арнака.
     - Все, - ответил юноша и, угадав мое  беспокойство,  пояснил:  -  Еще
пятеро наших - негры - на шхуне...
     Жаль, что я отослал их всех. Там хватило бы и двух.
     - Может быть, их вернуть?
     - А кого за ними послать?
     - Арасибо.
     -  Нет,  Арасибо  нужен  здесь,  он  хорошо  владеет    огнестрельным
оружием...
     - Тогда Арипая?
     - Хорошо, пошли Арипая! Пусть Мигуэль и еще двое с ним вернутся сюда!
     - Манаури в Сериме, - продолжал считать Арнак, - один  воин  сторожит
лодку с провизией в устье Итамаки.  Двое  наших  сразу  после  прибытия  в
Сериму перешли на сторону Конесо.  Поначалу нас было  двадцать  один,  без
тебя.  Вычесть  девять,  остается  двенадцать.  Здесь    десять.    Вагура
одиннадцатый, я двенадцатый...
     Двенадцать. Черт возьми, маловато! Со мной тринадцать, а задача перед
нами трудная! Испанцев, злобных и решительных, двенадцать, да еще  под  их
началом пятьдесят воинов-индейцев.  К тому же лагерь наш разрознен,  племя
охвачено ссорами, брат готов вцепиться в горло брату  -  как  же  с  такой
горсткой людей противостоять грозному противнику?
     При безутешных этих мыслях во мне поднимался  гнев  против  шамана  и
верховного вождя.  Жалкие глупцы объявили мне войну, подбрасывают ядовитых
змей, довели меня до тяжкой болезни, а проблемы жизни  и  смерти  племени,
важнейшие проблемы предали забвению.  Где-то там, на юге, зрела  опасность
нашествия акавоев, и вот появления испанцев оказалось достаточно, чтобы  с
полной очевидностью выявить всю досадную слабость нашей обороны.
     -  Арнак,  -  обратился  я  к  юноше,  -  сколько  у  нас  в   запасе
огнестрельного оружия?
     - Почти тридцать ружей и двадцать пистолетов.
     - Если нам удастся уцелеть в этой истории с испанцами, - а это вилами
на воде писано, - надо будет срочно обучить еще группу воинов.
     - В нашем роду нет больше мужчин.
     - Зато у нас есть друзья в Сериме.  Пригласим их  к  нам  в  род,  не
считаясь с Конесо.  А теперь пойдем к ним и посмотрим, так ли  уж  страшен
черт, как его малюют...
     Прежде чем отправиться в путь, я искупался в реке, тщательно побрился
и велел подстричь себе волосы, а  затем  облачился  в  начищенный  Ласаной
капитанский мундир.  Теперь я уже не клял  ни  грубое  сукно,  ни  тяжелые
башмаки: приходилось терпеть  ради  достойной  случая  представительности.
Выглядел я, кажется, и впрямь богато;  во  всяком  случае,  так  говорили,
прищелкивая языками, мои друзья, а у Ласаны глаза увлажнились от восторга.
     Арнака, Вагуру, Арасибо, воина Кокуя и Ласану я пригласил  в  хижину,
чтобы доверительно отдать им последние указания:
     - У нас, к сожалению, мало воинов, а испанцы и  их  союзники  -  сила
внушительная.  Надо их обмануть, создав впечатление, что  нас  значительно
больше.  Оружия у нас достаточно. Сделаем так. Ты, Арасибо, ты,  Кокуй,  и
ты, Ласана, возьмите по шесть, а то и  по  семь  ружей  -  Ласана  возьмет
только охотничьи ружья, которые полегче, - зарядите их холостыми  зарядами
и встаньте вдоль опушки леса, окружающего Сериму, на  расстоянии  друг  от
друга.  По моему сигналу - какой будет сигнал, мы еще договоримся - каждый
быстро начнет стрелять из всех  своих  ружей  по  порядку,  чтобы  испанцы
думали, будто в лесу находятся целые вооруженные отряды.  Потом вы  быстро
перебежите на другие места вдоль опушки, зарядите  ружья  и  снова  будете
ждать моего сигнала. Во второй раз ружья зарядите по-настоящему, пулями...
     - А мы? - вмешался Вагура. - Арнак и я, что будем делать мы?
     - Вы со всеми воинами пойдете в Сериму в качестве моего эскорта...
     Уточнив детали и сигналы, мы двинулись навстречу решающим событиям.
     Было  душно.  Небо  затянули  низко    нависшие    опаловые    облака
ослепительной белизны.  Солнце не проникало  сквозь  них,  зато  из  этого
туманного свода над нами, словно из  раскаленной  печи,  на  землю  дышало
невыносимым зноем. Входя в лес, отделявший нашу поляну от Серимы, я бросил
взгляд назад, на хижины.  За последние недели они стали для меня родными и
близкими.  Их мирного покоя и счастья я не  позволю  нарушить  ненавистным
захватчикам!
     Проходя через лес, я указал на опушке позицию Ласаны,  сопровождавшей
нас до этого места с Арасибо и Коку ем. Им тоже предстояло укрыться здесь,
но Арасибо на пятьсот шагов дальше, а Кокую на тысячу шагов -  так,  чтобы
цепь их как бы полукругом охватывала Сериму.
     Я  не  переставал  дивиться  спокойствию  и   хладнокровию    Ласаны.
Мужественная женщина владела собой не хуже опытного воина.  В глазах ее  я
читал безграничное доверие ко мне.
     - Я не обману тебя, Чарующая Пальма! - улыбнулся я.
     - Я знаю! - ответила она серьезно, без тени улыбки.
     Не слишком ли много я обещал?
     В Сериме  творилось  что-то  неладное.  Это  заметно  было  издалека.
Испанцы и индейцы чаима с оружием  в  руках  рыскали  среди  хижин.  Крики
мужчин, плач детей,  вопли  женщин  мешались  с  резкими  словами  команд,
явственно доносившихся до нас.  Испанцы  на  выбор  вытаскивали  людей  из
шалашей и сгоняли их на центральную поляну  Серимы.  Большинство  араваков
взирало на это молча, опустив руки,  ничего  не  предпринимая  для  защиты
несчастных.
     - Кажется, уже началось! - с горькой усмешкой  взглянул  я  на  своих
спутников. - Друзья! Кто не переносит  запаха  крови,  пусть  лучше  сразу
уйдет в лес помогать там Ласане. Ну! Здесь будет жарко.
     - Белый Ягуар! Ты шутишь! - обиженно проговорил Арнак.
     - Мы выдержим любую жару! - выкрикнул кто-то из отряда.
     - Веди нас, Ян! Нам не страшны испанцы, здесь наша земля!  -  добавил
другой.
     - Я горжусь вами, друзья!  Но  не  забывайте:  глаза  и  уши  держать
открытыми, следите за тем, что делаю я...


                         ЧЕТЫРЕ ВЫСТРЕЛА В СЕРИМЕ

     Едва в Сериме нас заметили, крики тут же стихли, и люди  застыли  как
вкопанные.  Все  взгляды  были  обращены  к  нам.  Замерли  даже  испанцы,
вытаращив на нас глаза.  Над селением повисла гробовая, тревожная  тишина.
Несколько сот людей оцепенели  в  напряженном  ожидании  новых,  необычных
событий.
     Не обращая внимания на всеобщее изумление, мы не торопясь шли вперед.
Под обширным тольдо, навесом без стен, под которым несколько недель  назад
Конесо приветствовал наше прибытие  в  Сериму,  сейчас  стояли  старейшины
племени и испанский офицер.  Мы направились к ним. Вагура во главе  девяти
воинов остановился в отдалении от тольдо, держа в  поле  зрения  и  группу
старейшин, и всю площадь до самого берега реки, а Арнак и один  из  воинов
шествовали сзади, прикрывая меня на случай неожиданного нападения.
     Когда  я  приблизился  к  тольдо  на  расстояние  выстрела  из  лука,
предводитель испанцев вышел мне навстречу и, церемонно  поклонившись,  еще
издалека рассыпался в любезностях:
     -  Позволь  мне,  о  благородный  кабальеро,  с  должным  восхищением
приветствовать пришельца, что, не страшась, явился сюда, в этот  пустынный
край, и чело которого увенчано ореолом славы, славы завидной и... грозной!
     Столь нежданно учтивые  слова,  произнесенные  к  тому  же  сердечным
тоном, до такой степени  поразили  меня,  что  на  мгновение  я  буквально
онемел.  Но, тут же взяв себя в руки, так же учтиво,  как  и  он,  отвесил
низкий поклон и ответил:
     -  Почтительнейше  приветствую  вашу  милость.  И   мне    доставляет
удовольствие в этой дикой  глухомани  иметь  честь  встретить  мужа  столь
учтивого.  Однако ж позволь в ответ на твои проникновенные слова заметить,
что попал я в эти края не по доброй воле и  не  по  своей  воле  обрел  ту
славу, что ваша милость назвал грозной.
     Я произнес эти слова по-испански с ошибками и не столь изысканно, как
мне бы хотелось, но дон  Эстебан  прекрасно  меня  понял  и  тут  же  живо
возразил:
     -  Мне  ведомо  о  выпавших  на  долю  вашей  милости  испытаниях   и
злоключениях,  и  знаю  я  -  не  по  твоей  вине  пути  испанцев  и  твои
пересекались в недобрый час, родив события печальные, не вполне сообразные
с поведением людей доброй воли.
     Рассыпаясь в таких  любезностях,  мы  приблизились  друг  к  другу  и
обменялись рукопожатием.  Испанцу было, вероятно, лет тридцать пять.  Лицо
его так и сияло  благожелательностью,  а  рот  уж  и  вовсе  растянулся  в
широчайшей улыбке.  Однако, внимательней присмотревшись к нему, я невольно
изумился: глаза его оставались холодными и никак не вязались с любезностью
слов  и  сладостью  улыбок.  Казалось,  они  принадлежали  совсем  другому
человеку,  и  странно-ледяной  его  взгляд   поражал    какой-то    жуткой
жестокостью.  Одним словом, глаза выражали нечто совсем иное, чем губы, но
что из них выражало подлинные чувства?
     Я даже испугался, что так легкомысленно готов был  поначалу  поверить
красивой лжи и клюнул на удочку медоточивых речей. "Уж не волк  ли  это  в
овечьей шкуре? - подумалось мне. - А если волк, то глаза явно  выдают  его
истинную натуру".
     - Слово чести, я ждал вашу милость, как  нетерпеливый  влюбленный,  -
продолжал испанец, улыбаясь и вежливо беря меня под руку. - Мне нужна ваша
помощь, без нее  дело  не  двигается  с  места...  Конесо  -  бессовестный
мерзавец, грязный пройдоха и паршивая собака! Дон Хуан согласен со мною?
     - Абсолютно.
     - Я сразу понял, что мы с вами поладим.
     - На мир и лад, сеньор, я всегда готов.  Но какой  лад  ваша  милость
имеет в виду? - спросил я с  невинной  миной  на  лице,  слегка  приподняв
брови.
     - Конесо и его люди не хотят выполнять взятых на себя обязательств  и
крутят хвостами, мошенники! Мало того, что они не  собираются  выплачивать
своих долгов, они еще, канальи, погрязнув в невежестве,  не  хотят  ценить
тех великих благ, какие несем мы этим дикарям,  и,  о  неблагодарные,  еще
сопротивляются!
     - Возможно ли? Не хотят благ?
     - Вот именно. Племя должно выделить пятьдесят молодых мужчин, которым
мы хотим показать в Ангостуре, что есть усердный труд на полях, и  научить
их правильно обрабатывать землю.  Через два года они вернутся сюда  и,  со
знанием дела работая для себя и для племени, приумножат всеобщий  достаток
и благоденствие.
     Сколь красиво звучало это в устах испанцев,  и  сколь  же  иначе  все
выглядело на самом деле! Индейцы слишком хорошо знали, что такое "усердный
труд" на испанских гасиендах, во что обернутся эти два года, и  не  давали
себя обмануть.
     -  Выделить  вам  пятьдесят  молодых  мужчин?  -  присвистнул  я   от
удивления. -  А  вернувшись  из  Ангостуры,  они  сделают  араваков  самым
образцовым и самым счастливым племенем в Венесуэле?
     Испанец, внимательно вглядываясь в мое лицо, пытался  прочитать,  что
на нем  написано,  но,  не  обнаружив  ничего  подозрительного,  улыбнулся
глазами.  Впервые в глазах его мелькнули проблески жизни - вот чудеса!  Но
это была дьявольская улыбка глаз, чуть заносчивая, чуть  издевательская  и
презрительная. Дон Эстебан, видимо, не уловил моей иронии.
     - Все верно, сеньор кабальеро, ты все понял правильно,  -  подтвердил
он с оттенком высокомерия, тоном, каким  обращаются  порой  к  скудоумному
простаку, - все верно,  но  лишь  отчасти.  Араваки  действительно  станут
образцовым  и  счастливым  племенем  после  возвращения  этих   пятидесяти
человек, но в Венесуэле есть  и  другие  племена,  более  счастливые,  уже
познавшие прелести нашей цивилизации.
     - О, и впрямь позавидуешь этим племенам! - воскликнул я.
     Испанец отпрянул, ибо  я  выкрикнул  это  гораздо  громче,  чем  того
требовало  выражение  простого  удивления.  Двусмысленность  моих  слов  и
выражение лица он  приписал  тому,  что  я,  как  иностранец,  неправильно
выразился, плохо владея испанским языком.
     Сделав широкий жест рукой, дон Эстебан проговорил:
     - Я знаю, вы прибыли сюда ненадолго, и знаю также, что,  несмотря  на
это, вы пользуетесь у араваков большим почетом.  Не у всех, правда,  но  у
тех, что пришли с вашей милостью  и  признали  вас  своим  вождем.  Конесо
подговаривал меня взять в Ангостуру ваших индейцев и негров, но я не стану
этого делать, ибо они только что прибыли сюда и ничего в долг  у  меня  не
брали, а брали люди Конесо.  Теперь же, когда пришло время отдавать людей,
Конесо юлит и уверяет меня, что людей у него нет, а те, кого он хотел  мне
отдать, будто бы убежали в лес.  Я знаю, часть действительно  убежала,  но
многие еще остались.  Поэтому я прошу, ваша милость, заставь глупых понять
свое благо и добром отправляться в Ангостуру.  А если Конесо не выдаст мне
всех пятьдесят человек, передай ему от меня, я сдеру с него шкуру.
     - А что это за люди там  стоят?  -  спросил  я,  указывая  на  группу
араваков, окруженных неподалеку от нас охраной из числа индейцев чаима.  -
Чего они ждут?
     - Они пойдут  с  нами.  Но  их  только  двадцать  три,  а  мне  нужно
пятьдесят.
     - Что-то они очень уж невеселы.
     - Потому что глупы! Не знают, что их ждет...
     - А может, слишком хорошо... знают?!
     Я произнес эти слова медленно, чуть ли не безразлично, но дон Эстебан
снова устремил на  меня  острый  взгляд,  настороженный  и,  как  вначале,
невыразимо холодный.  Он подошел ко  мне  вплотную.  У  него  были  черные
нависшие брови, длинные густые ресницы,  серые,  как  свинец,  глаза,  что
придавало  его  лицу  твердое,  стальное  выражение.  Губы  его  перестали
улыбаться и сжались в жесткую складку.
     - Сеньор кавалер! - произнес он злобно, чуть ли не дыша мне  прямо  в
лицо. - Сеньор кавалер, надеюсь,  ваша  милость  хорошо  слышал  и  оценил
значение того, что я только что сказал.
     - Я не совсем понимаю, о чем идет речь. Прошу повторить.
     - Я заверил вашу милость, что пощажу ваших людей и не трону их.
     - Ах так! Спасибо за доброту, дон Эстебан.
     - Но я иду на это с расчетом, что  в  интересах  сеньора  помочь  мне
собрать пятьдесят человек.
     - А если и я, подобно аравакам, не сумею оценить своего блага, так ли
уж тяжек будет мой грех?
     - Теперь я не понимаю, ваша милость! Говори ясней!
     - Если я не помогу вашей милости?
     Дон Эстебан прищурил глаза,  словно  целился  в  меня  из  невидимого
ружья.
     - Не думай, сударь, что и прежде я не замечал твоих  шуточек!  Теперь
же ты явно издеваешься! Ладно, тогда шутки в сторону! Если ты не  сделаешь
того, о чем тебя просят, может случиться, я  вспомню,  что  советовал  мне
Конесо относительно твоих людей.
     - Это угроза?
     - Как угодно, сударь, возможно, и угроза!
     Изобразив на лице крайний испуг, я покачал  головой...  и  разразился
громким смехом.
     - Пусть сударь соблаговолит простить меня  за  дурные  манеры,  но  в
голову мне пришла забавная мысль: а что, если и мои люди сбегут в лес, как
и прочие, что тогда?
     - А разве ты не в моих руках как заложник?
     - А если и я убегу?
     - Ничего не выйдет, ваша милость:  мои  люди  знают  дело  и  отлично
стреляют.
     - Позволь, сеньор, обратить внимание твоей милости на  то,  что  и  у
моих людей есть ружья.
     Дон Эстебан пренебрежительно пожал плечами.
     - Ха, индейцы - скверные стрелки!
     - А может быть, не все!
     Мы продолжали стоять - слишком уж долго!  -  на  том  же  месте,  где
обменялись рукопожатием, в десятке шагов  от  главного  тольдо.  Под  этим
просторным навесом, ожидая нас, сидел на  табурете  Конесо,  рядом  с  ним
стоял Манаури, как переводчик, и тут же вожди Пирокай и Фуюди, а  за  ними
несколько лучших воинов при оружии. Шамана Карапаны видно не было.
     - Прежде чем ответить вашей милости, - обратился я к  испанцу,  вновь
становясь  серьезным,  -  прежде  чем  произнести  свое  последнее   слово
относительно позиции, какую я  займу  по  поводу  сделанного  предложения,
позволь мне сначала  поговорить  с  людьми,  отобранными  в  Ангостуру,  и
разобраться в обстановке.
     Дон Эстебан с минуту колебался, но, заметив мою усмешку  и  не  желая
показаться трусом, поспешил согласиться:
     - Пожалуйста...
     Я подозвал к себе Манаури и, направляясь к группе пленников, попросил
его коротко рассказать, что здесь  происходило  до  моего  прихода.  Вождь
подтвердил все, что я уже  знал  от  Арипая  и  дона  Эстебана.  Когда  он
закончил, я переспросил:
     - Эти двадцать  три  человека  под  охраной  действительно  все  наши
сторонники, от которых Конесо хочет избавиться?
     - Все, как один.
     - Ни одного из своих Конесо не дал?
     - Ни одного.
     - Вот дрянь!..  А те шесть воинов, что  стоят  с  оружием  за  спиной
Пирокая и Фуюди, кто они?
     - Охрана верховного вождя.  Трое из них - сыновья Конесо, один -  мой
племянник,  сын  Пирокая,  два  других  -  братья  Фуюди:  сплошь  близкие
родственники.
     - Поглядывай за ними, как бы они не пустили предательской  стрелы.  А
пока иди к Вагуре, возьми  мой  мушкет  и  сразу  же  возвращайся!  Мушкет
заряжен картечью. Потом пойдем вместе к пленникам...
     - А дон Эстебан разрешит?
     - Уже разрешил.
     - Глупец!
     - Нет, не глупец: слишком самоуверен и хвастлив.
     - Будем драться, Ян?
     - Пока не знаю. Может, удастся избежать...
     Едва Манаури вернулся, мы тут же направились к несчастным, окруженным
стражей.  Они стояли посреди поляны, сбившись в жалкую беспомощную  кучку,
теснимую со всех сторон индейцами чаима.  Чаима выглядели воинственно. Это
были воины-карибы, жившие на льянос' к  северу  от  Ориноко.  На  груди  у
каждого висел латунный крестик вместо обычных талисманов -  они  и  впрямь
были христианами.
     [' Л ь я н о с  -  (от  исп.  llano  -  равнина)  -  тип  саванны  на
северо-востоке Южной Америки.]
     Пленники,  заметив,  что  я  направляюсь  к  ним,  подняли  головы  и
оживились, словно стряхнув с себя оцепенение.  В глазах  у  них  вспыхнули
проблески надежды.
     - Вы по доброй воле идете с испанцами? - спросил я у них.
     Вопрос прозвучал чуть ли не как оскорбление или насмешка:  все  бурно
запротестовали.
     - А если так, то отчего вы не убежали, отчего не защищались?
     Один из пленников постарше, лет тридцати, ответил:
     - Мы не могли, господин, они  напали  на  нас  неожиданно.  Некоторым
удалось, а нам нет.
     - Я хочу вас спасти! Но если я вступлю с  испанцами  в  бой,  вы  нам
поможете?
     Они сразу же ожили, прежней угнетенности как не бывало. Обеспокоенные
чаима подступили к нам ближе, схватившись за оружие.
     В  это  время  Арнак  шепнул  мне,  что  от  главного  тольдо  к  нам
направляется сын Конесо.
     - Его послали за нами следить, - проговорил я. - Лучше им не знать, о
чем мы говорим.  Иди, Арнак, ему навстречу и во что бы то ни  стало  верни
назад.
     - А если он не послушает?
     - Сделай так, чтобы послушал! До кровопролития не доводи, понятно?
     - Еще какой-то испанец идет! Его послал дон Эстебан.
     - Этот, наверно, не понимает по-аравакски...
     Я снова повернулся к пленникам.
     - Если дело дойдет  до  драки,  -  продолжал  мой  собеседник,  -  мы
поможем, конечно! Но не знаем, как это сделать.
     - Напасть на охрану.
     - С голыми руками?
     - Начнется переполох.  Люди Вагуры подбросят вам палицы и  копья,  но
больше рассчитывайте на себя и на внезапность. А мы вас поддержим огнем из
ружей.
     - Хорошо, господин, мы все сделаем!
     - Теперь выбирайте из своих двух или  трех  человек,  которых  сейчас
позовут на совет под главный тольдо.
     - Хорошо, господин!
     - Еще одно: если мы освободим вас от испанцев, что вы станете делать?
Останетесь в Сериме?
     - Никогда! Ни за что! - раздались со всех сторон возбужденные голоса.
- Ведь Конесо нас предал! Мы не хотим оставаться у него!
     - Значит, пойдете с нашим родом?
     - Куда прикажешь, господин!
     Арнак не подпустил к нам сына Конесо и спорил  с  ним  на  полдороге;
впрочем, теперь это было уже неважно: мы возвращались к тольдо.  Но  вдруг
на площади послышался какой-то шум. Я обернулся.
     Несколько испанских солдат  приблизились  к  отряду  Вагуры  и  стали
подтрунивать над нашими воинами.  Араваки понимали  испанский  -  еще  бы,
пробыть столько в неволе, - но,  не  отвечая  на  насмешки,  держались  со
спокойным достоинством.  Главной мишенью насмешек солдаты  избрали  ружья,
которыми были вооружены наши воины, и,  подсмеиваясь,  выражали  сомнение,
заряжены ли ружья вообще.  Один испанец, совсем  обнаглев,  решил  вырвать
мушкет из рук у Вагуры, чтобы  посмотреть,  есть  ли  на  полке  порох,  и
схватился обеими руками за ствол.  Вагура не  дал  ему  ружья.  Завязалась
потасовка.
     Видя,  что  из-за  этого  может  вдруг  раньше   времени    вспыхнуть
перестрелка, я крикнул Вагуре, чтобы  он  отпустил  мушкет.  Юноша  тотчас
повиновался.  К месту скандала  вместе  со  мной  подошел,  проявив  живой
интерес, и дон Эстебан.
     Не  в  меру  прыткий  солдат,  посмеиваясь,  взвел  курок  и   крайне
поразился,  увидя  на  полке  порох.  Он  возбужденно  совал  ружье  своим
собратьям, в том числе и дону Эстебану.
     - Que miraculo! Чудеса! - выкрикнул  он.  -  Escopeta,  ружье,  ружье
действительно заряжено!
     Дурачась, этот болван не замечал, что Вагура, недобро нахмурив брови,
медленно взял в левую руку лук, наложил стрелу, натянул тетиву и  направил
оружие на своего обидчика.  Я приблизился к юноше и всем своим  видом  дал
ему понять, чтобы он утихомирился.  Затем я велел солдату вернуть  мушкет.
Бездельник, однако, не торопился, и только приказ дона  Эстебана  заставил
его смириться и отдать оружие.
     - Похоже, особого уважения наши стрелки у вас не вызывают! -  смеясь,
обратился я к дону Эстебану.
     - Слово чести - нет! - рассмеялся и он, хотя  глаза  его  по-прежнему
источали холод.
     - Может быть, сеньорам как-нибудь доказать способности моих воинов?
     - Каким образом? Впрочем, пустая трата времени! - Дон Эстебан  махнул
рукой.
     Оглядев площадь, я заметил в каких-нибудь  пятидесяти  шагах  от  нас
несколько полых внутри тыкв размером с  человеческую  голову,  развешанных
сушиться на протянутой вместо веревки лиане.
     - Может быть, изберем их в качестве мишени? - предложил я, указав  на
тыквы.
     - Слишком мелкая цель, - прикинул испанец, - промахнутся!
     - А вдруг не промахнутся?
     - Хорошо, пусть тогда попытается самый лучший стрелок,  посмотрим!  -
Дон Эстебан не скрывал своего удовольствия.
     - Зачем же лучший, - возразил я, - пусть любой! И  не  один,  а  три!
Выбери сам, ваша милость, любых трех моих индейцев, и пусть стреляют.
     Дон Эстебан выбрал, заранее твердо убежденный, что и мои стрелки, и я
сам безусловно опозоримся.  Двое из стрелков были вполне надежны,  что  же
касается третьего, тут у меня имелись некоторые сомнения.
     - Выбери  самую  большую  тыкву,  -  шепнул  я  ему,  но  он,  словно
обидевшись на неуместный совет, взглянул на меня с укором.
     Мы с доном Эстебаном отошли в сторону, а Вагура  тем  временем  давал
своим людям  последние  наставления.  Держался  он  при  этом  с  завидным
достоинством.  Тем  не  менее  испанские  солдаты,  посмеиваясь  над   его
молодостью, отпускали шуточки, что, мол, этому грудному младенцу сосать бы
соску, а он хватается за оружие.
     - Можно стрелять? - обратился ко мне Вагура.
     - Разрешите, ваша милость? - повернулся я с подчеркнутой  вежливостью
к дону Эстебану.
     - Ну что ж, три пули за молоком! - Испанец хлопнул в ладоши.
     Три стрелка стояли в ряд, один возле другого, с мушкетами у ноги.  По
сигналу, данному Вагурой, первый  поднял  ружье,  приложил  его  к  плечу,
прицелился и выстрелил,  затем поочередно то же самое сделали двое других.
Первая тыква разлетелась вдребезги, от второй осталась  только  половинка,
третью, как и первую, будто ветром сдуло.
     Камень свалился у меня с сердца.
     Выстрелив, индейцы, сохраняя  полное  спокойствие,  тотчас  же  стали
перезаряжать ружья, не обращая ни  малейшего  внимания  на  шум,  поднятый
испанцами после первых минут ошеломления.  Удивление,  недоумение  и  даже
страх читались на  их  бородатых  лицах.  А  наш  отряд  продолжал  стоять
невозмутимо, словно все происходящее вокруг совершенно его не касалось.  И
лишь Вагура, весело сверкнув глазами, не мог удержаться от ехидной усмешки
в сторону испанцев.
     Дон Эстебан примолк, явно задетый, и отводил  глаза,  словно  пытаясь
скрыть от меня то, что творилось в его душе.
     - Всеми  нашими  прежними  победами  над  испанцами,  -  вежливо,  но
многозначительно  пояснил  я  дону,  -  мы  обязаны  тому,  что  враг  нас
недооценивал.
     Быстрый, острый взгляд дона Эстебана свидетельствовал о том,  что  он
правильно понял мои слова.
     - А может, это случайность? - Испанец оживился.
     В  это  время  какая-то  собачонка,  напуганная,  вероятно,  грохотом
выстрелов, выскочила из ближайшей хижины на площадь и, собираясь броситься
наутек, заметалась  неподалеку.  Увидев  ее,  Вагура  вышел  чуть  вперед,
прицелился и  выстрелил.  У  меня  не  было  времени  остановить  шалопая.
Несмотря на то что собака ошалело металась не менее чем  в  сорока  шагах,
она свалилась как подкошенная и, пару раз дернувшись, испустила дух.
     Стоявший поблизости испанский солдат подбежал к  собаке  и  ткнул  ее
ногой.
     - Попал прямо в голову!  -  крикнул  он,  уставясь  на  нас  глазами,
полными испуганного удивления.
     Дон Эстебан, нервно подрагивая рукой,  разглаживал  бороду.  Он  явно
помрачнел, лицо его вдруг словно увяло, хотя он и  пытался  изобразить  на
губах улыбку, по она давалась ему с трудом.
     - И сколько у вас  таких  людей?  -  сверкнул  он  на  меня  холодным
взглядом.
     - К сожалению, немного, совсем немного! - ответил я огорченно. -  Вот
те, что здесь, перед вами, и еще несколько отрядов, находящихся  сейчас  в
лесу, недалеко отсюда.
     - Отряды в лесу? Что они там делают?
     - Обучаются и ждут моих указаний.
     Он снова пристально на меня посмотрел.


                          "ДОН ХУАН, ТЫ ДЬЯВОЛ!"

     Когда мы не торопясь подходили к главному тольдо, где все  еще  сидел
Конесо в окружении своей свиты, я повернулся к Арнаку и шепотом велел  ему
отправить гонца к Ласане, Арасибо и Кокую: пусть они  не  мешкая  начинают
действовать, как мы договорились.
     Под тольдо дон Эстебан и я уселись рядом с верховным вождем  на  двух
приготовленных табуретах.
     - А где будет сидеть Манаури? - обрушился  я  на  Конесо.  -  Прикажи
принести табурет и для него.
     Верховный вождь, не переча, послал человека в свою хижину.
     Мы молча ждали его возвращения, сидя  друг  подле  друга,  за  спиной
каждого стояла его вооруженная свита.  За доном Эстебаном стоял тот  самый
сержант, что безуспешно искал у нас шхуну, и предводитель индейцев чаима.
     Лица у всех нас были  внешне  непроницаемы,  взоры  спокойны,  но  мы
настороженно  и  внимательно  следили  друг  за  другом,  и  все   отлично
чувствовали тяжесть легшего на нас бремени.  Толстая,  чувственная  нижняя
губа Конесо теперь отвисла, будто дряблая  кишка,  олицетворяя  собой  все
уничижение верховного вождя.  Конесо мучила нечистая совесть, к тому же он
не знал, что еще ждет его впереди. Дон Эстебан, напротив, был весь собран,
хотя и встревожен, ожидая переговоров с едва  скрываемым  возбуждением.  В
таком состоянии человек особенно опасен, ибо легко возбудим  и  склонен  к
необдуманным действиям.
     Я сознавал: события зашли столь далеко, что теперь нет иного выхода -
или решительная победа, или смертельный бой.
     Когда табурет принесли и Манаури сел,  я  громко  обратился  к  нему,
чтобы слышали все:
     - Манаури, ты будешь предельно точно  переводить  на  испанский  язык
дону  Эстебану  каждое  слово,  которое  сейчас  здесь  будет  произнесено
по-аравакски, а вы, - посмотрел я на Конесо и его людей, -  отвечайте  мне
ясно и честно, если хотите отвратить от племени грозящее ему несчастье.
     Они мрачно молчали. С согласия дона Эстебана я приказал привести трех
представителей от группы пленников для участия в переговорах. Подойдя, они
встали за моей спиной, рядом с Арнаком, сторонясь людей Конесо.
     - Кажется, тут еще не все собрались, - воскликнул я. - Конесо! Позови
жителей всех ближайших хижин, пусть и они будут здесь.
     -  Разве  это  обязательно?  -  Верховный  вождь  посмотрел  на  меня
подозрительно. - Там остались одни женщины и дети!
     - Пусть придут женщины и дети! Я обещаю им полную безопасность.
     Конесо, хотя и неохотно, отдал распоряжение, и вскоре жители с  явной
опаской  стали  собираться.  Вместе  с,  женщинами  отважились  прийти   и
несколько мужчин.  Когда собралась достаточно большая толпа, я  потребовал
тишины и громким голосом, не скрывая гнева, перешел в наступление.
     - Где Карапана, убийца юного Канахоло? - обратился я  с  вопросом  ко
всем. - Почему его тут нет?
     Молчание.
     - Отвечайте! - настаивал я. - Ведь он шаман!
     - Он ушел в лес, - буркнул Фуюди, - наверно, совершать обряды.
     - Что? - возмутился я. - Совершать  обряды  сейчас,  когда  здесь,  в
Сериме, решается судьба племени? Так он печется о вашей судьбе? Трус он, а
не шаман.
     Люди внимали мне со страхом и трепетом.  Карапана все  еще  оставался
грозной силой.  Конесо сопел рядом, пытаясь сдержать бешенство и бросая на
меня злобные взгляды.
     -  Я  хочу  вам  помочь,  -  продолжал  я,  обращаясь  к   аравакским
старейшинам, - и помогу, но требую правды! Вот эти двадцать три  человека,
отобранные для испанцев, откуда взяты? Из каких родов?
     - Из всех, - проворчал Конесо, - кроме твоего.
     - Ах так! А почему вы не дали пятьдесят, как требует дон Эстебан?
     - Остальные сбежали в лес.
     - Вот как? А ведь еще и сейчас в хижинах Серимы много молодых мужчин,
и их можно брать!
     - Их не отобрали. Отобрали только тех.
     - А что, те разве хуже?
     Глаза Конесо сверкнули злым упрямством, и он ответил:
     - Да, хуже.
     - Говори прямо: вы хотите от них избавиться, отдать испанцам? Изгнать
из своего племени?
     - Да, изгнать из своих родов, -  спесиво  проговорил  Пирокай,  -  по
только на два года.
     - А те, что сбежали в лес, тоже изгнаны из ваших родов?
     - И те тоже. Они отобраны для испанцев.
     - Отлично! - воскликнул я, повышая голос. - Если вы отказываетесь  от
власти над этими двадцатью тремя воинами и над теми, что сбежали в лес,  я
беру их под свою опеку и принимаю в наш род на два года.  Вы  согласны?  -
обратился я теперь к трем пленникам.
     - Согласны! - с радостью ответил старший из них. - Мы  хотим  быть  с
тобой... Спасибо тебе, Белый Ягуар!
     Манаури должен был переводить мои слова на испанский  язык  для  дона
Эстебана, но я заметил - дело у него шло из рук  вон  плохо,  а  последние
слова он вообще не перевел.
     - Как только я вас освобожу, - продолжал я, обращаясь к пленникам,  -
вы сообщите всем, кто ушел в лес,  чтобы  они  вместе  с  семьями  и  всем
имуществом перебрались из Серимы в наше селение...
     - Не разрешаю! - вскипел Конесо, а Пирокай и Фуюди вслед за ним:
     - Не допустим!
     - Где ваш ум? Вы только что сами сказали,  что  отрекаетесь  от  этих
людей,  изгоняете  их  из  своего  рода.  Или  вы  совсем  пустые  люди  и
отказываетесь от своих же слов, только что сказанных?
     - Не разрешаем! - задыхался от злости Конесо.
     Тогда я обратил к нему лицо, горевшее от возмущения,  и  со  зловещим
спокойствием, едва сдерживая себя, стал цедить сквозь зубы каждое слово:
     - Замолчи, несчастный! Если ты не способен защитить  своих  людей  от
рабства, то хотя бы помолчи! Ты  знаешь,  как  назвал  тебя  дон  Эстебан?
Паршивой собакой, бессовестным бездельником и подлым пройдохой!  И  теперь
так назвать тебя имеет право любой честный человек.  Какой же ты верховный
вождь, если добровольно, без боя отдаешь своих людей в тяжкое рабство,  на
верную гибель? И какой же ты верховный  вождь,  если  несправедлив  и  для
одних вероломно готовишь смерть, а других оберегаешь?
     - Это ложь! - вспыхнул Конесо.
     - Чем хуже те, кого ты предаешь? Разве только тем, что не хотят  жить
под властью шамана-убийцы? В этом вся их вина?
     Припертый к стене Конесо не мог отвести тяжких обвинений и сидел  как
побитая собака.
     - Отчего, - продолжал обвинять я, - ты  не  отдаешь  в  рабство  трех
своих сыновей, стоящих  сзади,  почему  оставляешь  сына  Пирокая  и  двух
братьев Фуюди - чем они лучше других? Они не лучше, а вот ты действительно
никчемный вождь и паршивая собака...
     Но тут слова мои прервал грохот выстрела  в  соседнем  лесу.  Грозным
эхом  разнесся  он  по  всему  серимскому  селению.  Все   вздрогнули    и
настороженно  прислушались.  Не  прошло  и  минуты,  как  раздался  второй
выстрел, потом третий, еще и еще. Их трудно было сосчитать.
     - Что это? - оторопело воскликнул дон Эстебан, вскочивший с места при
первых же выстрелах.
     - Ничего.  Это мой отряд обучается  в  лесу  стрельбе,  -  пояснил  я
по-испански. - Пусть эти выстрелы не тревожат вашу милость, там мои люди.
     Испанец окинул пристальным взглядом площадь и, увидев  отряд  Вагуры,
стоявший на прежнем месте, безмерно удивился.
     - Но ведь отряд находится здесь.
     - Этот здесь, - ответил я, - а в лесу другой... - Затем  я  продолжал
прерванный разговор с  аравакскими  старейшинами:  -  Верховный  вождь  не
оправдал вашего доверия и не хочет защищать своих людей. Поэтому я беру их
под свою защиту и обещаю - эти двадцать три воина не пойдут  с  испанцами.
Более того, клянусь, ни одного человека из Серимы мы не отдадим  без  боя.
Воля моя тверда, и у меня достанет сил довести борьбу до победы...
     В этот момент внимание наше привлекли новые выстрелы.  Они доносились
тоже с опушки леса, но теперь с другой стороны.  Дон Эстебан опять вскочил
с табурета, явно потрясенный.
     - Ничего страшного! - насмешливо успокоил я его. - Это все мои  люди.
Пока я здесь, жизни вашей милости ничто не угрожает.
     - Но теперь ведь стреляют совсем в другом  месте,  -  широко  раскрыл
глаза дон Эстебан.
     - Вполне возможно.  Это  другой  отряд.  В  лесу  их  у  меня  сейчас
несколько.  Они охраняют селение со всех сторон, дабы с нашими гостями  не
случилось какой беды...
     - Прошу сейчас же мне сказать, - возбужденно  воскликнул  испанец,  -
прошу сказать, о чем шел у вас разговор с индейцами! О чем шла речь?
     - О вещах, для всех достаточно неприятных...
     Звуки  выстрелов,  умноженные  эхом,  отраженным  от  деревьев  леса,
неслись грозно и властно, обрушиваясь на нас один за другим  словно  удары
грома и тая в себе  какую-то  неведомую  сокрушающую  силу.  Дон  Эстебан,
почитавший себя до сих пор со своими  испанскими  головорезами  и  воинами
чаима хозяином положения, стал сознавать, что почва уходит у  него  из-под
ног.
     - Тринадцать выстрелов,  -  побледнев,  доложил  ему  сержант,  когда
стрельба наконец прекратилась. - Тринадцать выстрелов.
     - Нет! - покачал головой вождь-чаима. - Девять!
     Ошибались оба: у Арасибо было только семь ружей.
     И тут вдруг в другой части леса снова прогремели выстрелы.  Это давал
о себе знать Кокуй.
     - Сто чертей! - скрипнул зубами сержант.
     Он как ошпаренный бросился на площадь  и  стал  созывать  всех  своих
людей:  как  испанцев,  так  и  индейцев.  Мы  смотрели  на  него  как  на
помешанного.
     - Отчего этот парень так всполошился? - обратился я к дону  Эстебану,
пожимая плечами, и добавил: - Без стражи все его пленники разбегутся.
     Судя по всему, дон Эстебан готов был  взорваться:  глаза  его  метали
молнии, пот выступил на лбу и обильно струился по лицу.
     - Что все это значит? - снова  выкрикнул  он  сдавленным  голосом,  и
трудно было понять, то ли взбешенным, то ли испуганным.
     - Сейчас я все объясню вашей милости! - ответил я  я,  обратившись  к
Манаури,  добавил:  -  Все,  что  я  скажу   дону    Эстебану,    переведи
присутствующим здесь на аравакский.
     Затем, повернувшись к испанцу, громко отчеканил:
     - Ты спрашиваешь,  ваша  милость,  что  означают  эти  выстрелы?  Они
означают,  что  вас,  сеньоры,  почтенных  наших  гостей,  я  честь   имею
покорнейше просить вести  себя  спокойней,  без  всяких  лишних  волнений.
Означает это также, что ни теперь,  ни  позже  я  не  дам  вам  ни  одного
обитателя этих берегов для работы в Ангостуре или где-либо еще.
     - Что? Что, сударь? Ты что плетешь? - Жилы вздулись у него на  висках
и на шее, глаза вылезли из орбит.  Судорожным движением  он  схватился  за
пистолет, торчавший у него из-за пояса.
     - Бога ради! - Я был сама любезность. - Не надо так  гневаться,  ваша
милость. Взгляни, будь добр, за мою спину.
     Он взглянул - и это помогло.  Там стоял Арнак с  нацеленным  на  него
ружьем.
     - Я уже упоминал однажды в этом почтенном обществе, - сказал я, - что
нам доводилось расправляться  с  вашей  милости  соплеменниками,  ибо  они
недооценивали наших сил! Ужель и  на  этот  раз  предстоит  событие  столь
печальное?
     Моя уверенность и спокойствие умерили его пыл.  Наконец-то  он  стал,
кажется, прозревать и смотрел на меня так, будто хотел  насквозь  пронзить
взглядом.
     - Сержант  вашей  милости  чрезмерно  горяч  и  не  слишком  умен,  -
продолжал я. - Не откажи, ваша милость, посоветовать ему не принуждать нас
вопреки нашей воле оборвать раньше времени его ценную жизнь!
     Дон Эстебан, скрипя зубами, последовал моему  совету  и  отдал  своим
солдатам соответствующий приказ.  После первых минут горячки испанец  стал
обретать равновесие духа и, прищурив глаза, присматриваться к  окружающему
внимательно и настороженно.
     - К чему все же ваша милость клонит? - вдруг прямо спросил он.
     - К миру и согласию.
     Он вонзил в меня взгляд, словно стилет.
     - Это издевка?
     - Упаси бог!
     - Ты, ваша милость, намерен прибегнуть к насилию?
     - Только в случае необходимости.
     - Но, надеюсь, ты не сомневаешься, что и мы умеем стрелять?
     - Дон Эстебан, кто посмеет в этом усомниться? - Любезным  поклоном  я
выразил свое согласие. - Но  сопротивление  ничего  вам  не  даст  -  силы
слишком неравны. Если дело дойдет до перестрелки, вы доставите нам крайнее
огорчение печальной необходимостью лишить всех вас жизни,  прежде  чем  вы
успеете произнести "Отче наш". А жаль!
     Наступила минута тягостного молчания.  Дон Эстебан  понял  -  с  моей
стороны это не просто похвальба.  Он окончательно подавил в  себе  гнев  и
усмирил злобу, которых не на ком было сорвать.  С  изменившимся,  все  еще
покрытым бледностью лицом, он смотрел на меня озадаченным взглядом, словно
только теперь впервые меня  увидел  и  вдруг  обнаружил  нечто  совершенно
неожиданное.  Он смотрел не только обескураженно, но с каким-то  застывшим
удивлением.
     - Дон Хуан, ты сам дьявол! - пробормотал наконец он. - Но  не  думай,
что убийство испанца на этот раз обойдется тебе безнаказанно! Не  забывай,
кого мы здесь представляем!
     - Ну и что? Разве коррегидор в Ангостуре - господь бог? Вы,  кажется,
снова переоцениваете свои силы!
     - Послушай! - выкрикнул испанец возмущенно.  -  Ты  в  Венесуэле,  во
владениях его королевского величества Филиппа Пятого.
     - Я в бескрайних глухих лесах, где ни один белый пока  не  обрел  еще
власти! - воскликнул я, перекрывая его голос, но тут же взял себя в руки и
уже тише добавил: - Ты говоришь, здесь владения испанского короля?  Отчего
же тогда ты ведешь себя так, словно находишься в чужой  стране  и  грабишь
врагов? Почему сам забываешь, что находишься в Венесуэле?
     Я резко поднялся с табурета, подошел к испанцу и, в упор глядя ему  в
глаза, твердо проговорил:
     - Дон Эстебан! Довольно изысканной болтовни и  пустопорожних  споров!
Поговорим  наконец  как  разумные  люди,  к  которым  мы  себя    пытаемся
причислять.  Я не случайно минуту назад говорил о мире и согласии.  Больше
здравого ума, сеньор, меньше самонадеянности! У нас общие  враги  и  общие
интересы, нужно только смотреть чуть дальше кончика собственного  носа.  И
впрямь ли ваша милость печется о благе Венесуэлы?  Если  так,  то  хорошо!
Прими тогда к сведению, что вместе с этими  индейцами  я  намерен  оказать
вашей стране большие услуги  и  охранять  ее  границы,  если  только  ваше
неблагоразумие этому не помешает...
     И тут я выложил ему все, что знал об акавоях,  об  их  предполагаемом
нашествии на берега нижнего Ориноко - нашествии, слухи о котором  доходили
уже до ушей дона Эстебана.  Знал он и то, что акавои готовят нападение  не
по  своему  почину,    а    подстрекаемые    голландскими    плантаторами,
обосновавшимися в бассейне реки Эссекибо. Во всяком случае, после того как
я раскрыл дону Эстебану  более  широкий  и  глубокий  смысл  этих  планов,
состоявший, вероятнее  всего,  не  просто  в  нападении  на  венесуэльских
индейцев, а - кто знает? - не в территориальных ли притязаниях  голландцев
на устье  Ориноко,  а  значит,  на  территорию  Венесуэлы,  глаза  испанца
вспыхнули  новым  блеском:  он  понял.  Понял,  что   такая    возможность
действительно реально существует, ибо уроки истории  прошлого  доказывали,
что голландцы, англичане и французы  однажды  уже  сумели  вторгнуться  на
испанские земли, в Южную Гвиану, и там силой кулака обосноваться.
     Кто же мог поручиться сегодня, что голландцы не точат теперь зубы  на
Ориноко?
     - А если явятся акавои, союзники голландцев, - излагал я испанцу свои
соображения, - мы будем, следовательно, защищать и целостность  Венесуэлы.
Но как же нам устоять против них, если вы сами, испанцы,  хотите  ослабить
наши силы на пятьдесят лучших воинов?
     - Вы правы! Правы! - поспешно  согласился  дон  Эстебан,  расплывшись
вдруг в дружелюбной  улыбке.  -  Я  полностью  поддерживаю  позицию  вашей
милости, она верна...
     Так ли уж искренно он ее поддерживал, в  глубине  души  у  меня  были
основания сомневаться.  Я сразу понял, отчего  дон  Эстебан  столь  охотно
подхватил эту идею: зная, что, оказавшись в  ловушке,  он  вынужден  будет
отступить, он предпочел теперь отступить с честью, по  соображениям  якобы
высшего порядка, а не по принуждению. Испанец, довольный, что выберется из
этой  переделки  без  ущерба  для  собственной  чести,  стал  горячо   мне
поддакивать, согласно кивая головой, сладко улыбаясь и похлопывая себя  по
колену.
     - Таким образом,  -  продолжал  я,  -  при  этих  обстоятельствах  мы
союзники испанцев и...
     В  этот  момент  истошные,  отрывистые  вопли  прервали  вдруг    мои
разглагольствования.  Звуки неслись откуда-то издали, со стороны  леса.  В
первый момент трудно было  понять,  кто  кричит  и  отчего.  Но  в  криках
улавливались обрывки испанских фраз. Крики быстро приближались - кричавший
явно бежал к нам. Мы все вскочили на ноги, прислушиваясь.
     - Бежит какой-то испанец! - сообщил Арнак, отойдя  в  сторону,  чтобы
лучше видеть.
     - Один? - спросил я.
     - Один. И без оружия.
     Успокоившись, я снова сел на табурет в ожидании дальнейших событий. Я
с первой же минуты сообразил,  кто  так  спешит  к  нам,  а  когда  увидел
бежавшего в изрядно изорванной одежде, с  сумасшедшими  от  ужаса  и  бега
глазами, и особенно после того, как дон Эстебан  при  виде  его  удивленно
воскликнул: "Фернандо!" - я знал уже  достоверно:  это  испанец,  которого
ночью я хватил палицей по голове на острове в устье реки.
     - Несчастье! - вопил бежавший, хватая воздух открытым ртом.  -  Беда!
Горе нам! Нападение!
     - Говори толком! - рявкнул на него дон Эстебан.
     - Пленники бежали! - выдавил из себя испанец.
     - Бежали? Не может быть! Каким образом?
     - Бежали! Им помогли их духи! О боже!
     - Какие еще духи? Не  болтай  чушь,  болван!  Голову  с  тебя  снять,
растяпа! Все убежали?
     - Все, сеньор.
     - Куда?
     - Неизвестно. И лодки забрали.
     - Забрали лодки?! -  Голос  дона  Эстебана  звучал  так,  словно  его
оставляли последние силы. - Вы все  спали,  мерзавцы,  вместо  того  чтобы
караулить.
     - Клянусь богом, я не спал!
     - Сеньор коррегидор прикажет переломать  вам  кости,  уж  я  об  этом
позабочусь! Как все случилось?
     - Мы сами не знаем.  Нас оглушили ударами по голове,  и  мы  потеряли
сознание, а когда пришли в себя, то лежали связанными в кустах.  Потом нам
удалось освободиться от пут...  Лодки и варраулы исчезли... Это  дело  рук
злых духов, сеньор, это темное дело...
     - Идиот! - крикнул дон Эстебан, бросая на меня выразительный  гневный
взгляд. - Знаем мы этих духов!
     Фернандо, задыхаясь, прерывающимся голосом рассказывал о случившемся,
то и дело со страхом оглядываясь назад, и наконец заключил:
     - В лесу полно вражеских индейцев! Они  меня  преследовали!..  У  них
ружья!
     - Они в тебя стреляли?
     - Не знаю. Но я видел - они с ружьями.
     - Много их?
     - Полный, лес!
     Доя Эстебан побледнел еще больше и, прикусив губу,  мрачно  уставился
перед собой. Вероятно, малоутешительные мысли бродили у него в голове.
     - Таким образом, при этих обстоятельствах  мы  союзники  испанцев,  -
продолжал я прерванную фразу с тех слов, на которых остановился, не  меняя
ни тона голоса, ни выражения лица, словно и не  было  никакого  эпизода  с
Фернандо, - и требую, чтобы ваша милость, как и коррегидор в Ангостуре,  в
ваших же интересах признали мою верховную власть  над  племенами  северных
араваков и варраулов...
     - И варраулов? - переспросил дон Эстебан, нахмурив брови.
     - И варраулов.  С их верховным вождем Оронапи  мы  недавно  заключили
торжественный союз, и теперь мы как бы один народ. Враг варраула тем самым
и наш враг независимо от того, акавой он, голландец или кто другой...
     Два последних слова я произнес с особым ударением.
     - А если коррегидор не захочет признать вашей самозваной власти? - не
без раздражения, спросил дон Эстебан.
     - Тогда я буду осуществлять власть  без  его  согласия!  -  вызывающе
повысил я голос. - И ставлю вашу милость в известность - отныне, хотите вы
этого или не хотите,  все  селения  варраулов  и  всех  северных  араваков
находятся под моей защитой и под защитой моих мушкетов!
     Стоявших вокруг индейцев слова мои взволновали.  Люди знали меня  уже
давно и понимали - это не пустые  слова,  брошенные  на  ветер,  ибо  сами
убедились, хотя бы на примере сегодняшних событий, что при необходимости я
умею добиться превосходства над противником, навязать ему  свою  волю.  Со
всех сторон ловил я взгляды, исполненные благодарности и почтения, и  даже
старейшины одаривали меня более благосклонными взглядами,  хотя  в  то  же
время с опаской поглядывали на дона Эстебана, полагая, что горячий испанец
вот-вот разразится гневом и еще покажет мне свои зубы.
     Но ничего, подобного не случилось.  Дон  Эстебан  показал  мне  зубы,
но... в широкой улыбке.  Он встал  и  протянул  мне  руку.  Мы  обменялись
рукопожатием.
     - Что решит коррегидор, - произнес испанец живо, -  дело  его.  Я  же
согласен с вашей милостью: правьте обоями племенами.  Дон Хуан, ты дьявол,
говорю я еще раз! Лучше не быть твоим врагом! Пусть между нами царят мир и
согласие! Отбивайтесь от акавоев, бог с вами, я ничего от  вас  больше  не
требую!
     Обнимая меня, он  смотрел  мне  в  глаза,  расточая  слова  сердечной
симпатии, но взгляд его снова, как и  прежде,  стал  чужим  и  загадочным,
леденившим кровь.
     "Черт побери! - подумал я. - Неужели под покровом этих век  и  впрямь
таится предательство? Разрази его гром с его двуличием в облике, возможно,
и мнимым, случайным, но все же жутким!"
     Когда Манаури перевел  последние  слова  дона  Эстебана,  среди  всех
араваков поднялась буря ликования.  Радостные клики неслись со всех сторон
и эхом рассыпались среди хижин.  Неустанно повторялось одно слово: "Ху-ан!
Ху-ан!" - произносимое толпой то ритмично, то напевно.  Это было мое имя в
переводе на испанский.  Повсюду вплоть  до  самого  леса  знали  уже,  что
фортуна повернулась и в Ангостуру испанцы никого не уведут.  Двадцать  три
пленника давно разбежались по своим хижинам и, собрав  оружие  и  домашний
скарб, спешили со своими семьями перебраться из Серимы в наш поселок.
     Тем временем Конесо, несказанно  довольный  столь  успешным  оборотом
дела, приготовил богатое пиршество для испанцев  и  нашего  рода.  Я  едва
пригублял кашири и друзей своих  тоже  призывал  к  воздержанности.  Потом
начались пляски и песни,  средь  которых  то  и  дело  громко  и  радостно
звучало, словно лозунг, все то же слово: "Ху-ан!"
     Пока на площади вовсю шло затянувшееся далеко за полночь  гуляние,  а
пирующие веселились среди всеобщего возбуждения, в  других  частях  Серимы
шли лихорадочные сборы.  Там осуществлялся  переворот,  в  племени  дотоле
невиданный и возвещавший коренные перемены в  родовом  укладе  жизни.  Все
семьи,  подвергшиеся  преследованиям  мстительного  шамана   Карапаны    и
никчемного Конесо, собирали свои пожитки и уходили в наш поселок. Никто не
смел им в этом помешать: в данный момент все признавали нашу силу.
     Вскоре весь наш  род  покинул  пиршество  и  вернулся  к  себе.  День
ознаменовался блестящей победой, добытой  к  тому  же  без  кровопролития,
сердца наши были исполнены радости.  Я от всей души поочередно  благодарил
наших воинов, ибо все они проявили себя  как  нельзя  лучше,  но  особенно
сердечно обнимал я четырех метких стрелков, которым так редкостно  повезло
в стрельбе по целям.  Тепло обнимал я и троицу стрелявших в лесу.  Вдоволь
насмеявшись над страхом, какого мы нагнали на испанцев, все  принялись  за
ждавшие  нас  неотложные  дела:  Арнак,  замещая  все  еще  отсутствующего
Манаури, размещал прибывших по хижинам.  Вагуру и  часть  наших  воинов  я
выслал в дозор, а всех остальных держал под ружьем - рассчитывать на  мир,
пока хоть один испанец оставался на берегу Итамаки, было нельзя.
     Но, как бы там ни было, ничто пока не нарушало покоя.  Пир  в  Сериме
продолжался дотемна, а потом люди разошлись спать: испанцы и индейцы чаима
- к лодкам на берегу реки, араваки - в хижины.  Когда наступила тьма, лишь
лес и прибрежные заросли оглашались обычными ночными звуками.


                         ПОДОЗРИТЕЛЬНАЯ ЩЕДРОСТЬ

     Но покой ничто не нарушало лишь до полуночи.  Внезапно  нас  разбудил
грохот мушкетных выстрелов, раздававшихся на серимской площади с короткими
неравными интервалами: там явно завязалась какая-то схватка.  Мы выскочили
из хижин  и,  вооружившись,  группой  в  десяток  человек  что  было  духу
бросились к месту событий.
     Еще издали в испанском  лагере  заметно  было  необычайное  движение.
Несколько торопливо разведенных  костров  освещали  берег  реки,  а  в  их
отблесках, как в растревоженном  муравейнике,  метались  люди.  В  десятке
шагов от лагеря я приказал отряду укрыться  в  кустах,  а  сам  с  Арнаком
двинулся дальше.
     - На нас напали! -  возмущенно  крикнул  мне  дон  Эстебан,  едва  мы
вступили в круг света. - Измена! Позор!
     Я никак не мог поверить услышанному.
     - Кто мог на вас напасть?
     - Кто, кто? - передразнил меня испанец, кипя от злости. - Ты, сеньор,
не знаешь или притворяешься?
     - Клянусь всеми святыми: не знаю!
     - Кто? - с гневом  повторил  испанец.  -  Любимые  краснокожие  вашей
милости, аравакские бандиты вашей милости.
     - Но может быть. Вам просто показалось.
     - Клянись, что не может быть, клянись, что нам  показалось,  а  потом
взгляни сюда.
     Он указал на берег реки, где прямо у воды лежал труп индейца.
     - Кто это? - спросил я растерянно.
     - Один из ваших бандитов. Его убили, жаль только, что одного.
     - А сколько их было?
     - Много.
     - Они из нашего селения?
     - Черт их знает! Приплыли по реке.
     - Кого-нибудь убили?
     - Нет, к вашему счастью! Двух наших только ранили ножами.  Вы  дорого
заплатите мне за предательство!..
     Загадочное происшествие свалилось на нас как гром с  ясного  неба.  Я
был взбешен не менее дона  Эстебана  и  так  поражен,  что  никак  не  мог
собраться с мыслями.  Все ужасно запуталось. Что за дикие безумцы заварили
эту кашу? Я распорядился поднести труп ближе к костру  и  взглянул  ему  в
лицо. Убитый был нам незнаком: ни мне, ни Арнаку.
     Приковылял Конесо с отвисшей челюстью, еще не протрезвевший, с крайне
глупой и перепуганной миной на обрюзгшем лице.  Он  долго  всматривался  в
труп, перевернул его с боку на бок, потом наконец  поднял  глаза  на  дона
Эстебана и, скривив губы, произнес:
     - Это не наш! Чужой!
     Испанец хотел было броситься на него, полагая, что он лжет, ко прочие
жители Серимы  столь  горячо  поддержали  слова  вождя,  что  дон  Эстебан
заколебался.
     - Это варраул! - объявил вдруг Фуюди, появившийся вслед за нами. -  Я
хорошо их знаю. Это варраул.
     Конесо еще раз внимательно посмотрел на труп и кивнул головой:
     - Да, теперь и я узнаю. Это варраул.
     Тут я вспомнил о Мендуке и его варраулах, сидевших в одной из  хижин.
У меня закралось подозрение.  Ничем, однако, не выдавая своей  догадки,  я
обратился к испанцу:
     - Если не ошибаюсь, ваш солдат, вчера  прибежавший  из  леса,  -  его
звали, кажется, Фернандо - говорил о каких-то пленниках, вырвавшихся вроде
бы на свободу...
     Дон Эстебан процедил сквозь зубы что-то о проклятых берегах и  ничего
не ответил. Ему пришлось согласиться с версией о нападении варраулов, и он
тут же потребовал от Конесо повсюду до конца ночи выставить дозоры, на что
все охотно и  поспешно  согласились.  Испанцы  понемногу  успокоились,  мы
пожелали им доброй ночи и покинули Сериму.
     На обратном пути я поведал Арнаку о  своих  подозрениях  относительно
варраулов.
     - Это наверняка они.  Да, это дело их рук! - обескураженно  прошептал
Арнак. - Но Арипай не  даст  соврать,  я  точно  выполнил  твой  приказ  и
строго-настрого запретил им выходить из своего убежища.  Что будем с  ними
делать?
     - Пойдем к ним.
     Мы  отправились  всем  отрядом,  взяв  с  собой  Арипая  в   качестве
переводчика.  По дороге прихватили факелы, но зажгли их только  на  месте,
окружив хижину, в которой находились варраулы.
     Мы их застали  лежащими  вповалку  на  полу.  Когда  факелы  осветили
помещение, варраулы словно только что пробудились от сна.  Позевывая,  они
протирали глаза.  Мендука, лежавший первым от входа, почтительно встал.  Я
стал считать. Десять, а не одиннадцать.
     - Где одиннадцатый? - спросил я Мендуку через Арипая.
     Мендука все еще притворялся сонным, тер глаза, что-то бормотал  и  не
отвечал.
     - Он вышел проветриться, - наглым голосом отозвался кто-то из темного
угла.
     - Выйди-ка сюда! - сказал я, обращаясь к нему.
     Потягиваясь, смельчак встал с недовольной  физиономией  и  не  спешил
подходить.
     - Живей! - прикрикнул я.
     Он подошел, все еще надутый.
     - Почему ты не спал перед нашим приходом? - спросил я.
     - Я спал.
     - Откуда же ты знаешь,  что  одиннадцатый  вышел  проветриться,  если
спал?
     - Знаю, мое дело откуда!
     Я пощупал его набедренную повязку, она была мокрой.
     - Мокрая? Ты упал в реку?
     - Нет! - лгал он без запинки. - Я ее мочу, потому что больной.
     Тут я не выдержал и влепил наглецу пощечину.
     - Кто еще хочет врать? -  осмотрел  я  всех  и  остановил  взгляд  на
Мендуке.
     Юный воин стоял с виноватым видом.
     - Прости нас, господин! - произнес он тихо. - Мы скажем правду.
     - Это вы устроили нападение?
     - Да, господин.
     - Зачем?
     Мендука посмотрел на меня удивленно:
     - Испанцы плохо поступили с нами. Мы их ненавидим и не сдержались.
     Я окинул варраулов уничтожающим взглядом.
     - Не сдержались? Вы воины или младенцы?  Один  не  сдержался,  другой
изворачивается как щенок. Вам было приказано не покидать хижину?
     - Да, господин! Мы виноваты, мы признаем! Но... днем мы слышали много
выстрелов и не могли усидеть на  месте...  Нам  тоже  хотелось  что-нибудь
сделать...
     - Глупцы, что можно сделать одним? А вам не пришло в голову, что ваша
глупость могла погубить нас всех, всю Сериму?
     - Теперь мы знаем! Это никогда больше не повторится, господин!
     И все-таки мне нравился  этот  Мендука  и  его  друзья.  У  них  были
мужественные  сердца,  они  не  побоялись  напасть  на   более    сильного
противника. У Мендуки был открытый взгляд, он честно признал свою ошибку.
     - Пойдешь со мной, - распорядился я, -  и  будешь  сидеть  связанным,
пока не уйдут испанцы.  Остальные сдайте все оружие и оставайтесь здесь, в
хижине! Кто покинет ее без разрешения, получит пулю в лоб.
     Я тут же велел связать Мендуку, чтобы люди его видели - это не пустая
болтовня.  Варраулы вернули нам оружие,  хотя  и  неохотно  и  не  слишком
торопясь.  Затем, оставив двух  воинов  из  нашего  рода  вместе  с  пятью
добровольцами  из  серимских  переселенцев  сторожить    пленников,    мы,
довольные, что все так или  иначе  устроилось,  отправились  поспать  пару
часов, оставшихся до рассвета.
     Остаток ночи прошел спокойно.  Спустя два часа после  восхода  солнца
испанцы оставались еще на  месте.  Получив  сообщение,  что  они  даже  не
собираются к отъезду, я отправился в Сериму разузнать причину их задержки.
Не зная, чем дышат испанцы сегодня, я шел, как и накануне,  с  вооруженным
отрядом Вагуры, а за мной по пятам следовал Арнак.
     В Сериме ничто не изменилось.  Кое-кто продолжал  пиршество,  кое-кто
валялся в гамаках в тени своих хижин, другие лениво  бродили  по  площади.
При свете дня испанские солдаты, а также индейцы  чаима  узнали  в  убитом
ночью индейце одного из пленных  варраулов,  что  немало  порадовало  дона
Эстебана, и он этого от меня не скрывал: теперь он  наконец  поверил,  что
араваки не принимали участия в ночном нападении.
     - Я рад, очень рад!  -  повторял  мне  испанец  с  любезной  улыбкой,
потирая колени. - И признаюсь, мне не хотелось покидать Серимы, не выразив
вашей милости своего удовлетворения. В доказательство моих добрых чувств -
ведь мы союзники - почту за честь преподнести сеньору и его отважным людям
скромный дар...
     Услышанное показалось мне столь невероятным, что я вытаращил глаза  и
пялился на дона Эстебана как на какую-то диковину: ведь хватать  и  брать,
но отнюдь не давать, было основным принципом испанцев в этой стране! И все
же слух не обманул  меня:  любезный  бородач  не  замедлил  пояснить  свои
благородные намерения.
     - Я хочу подарить вам мешок оставшихся у  меня  одеял.  Ваша  милость
доставит мне огромное удовольствие,  соблаговолив  принять  этот  скромный
дар...
     - Одеяла?
     - Да, одеяла. Шерстяные.
     Такого рода вещь в  наших  жарких  краях,  в  наших  лесных  условиях
представлялась настолько ненужной, что я не смог сдержать  удивления:  нас
вполне удовлетворяли плетеные циновки из растительных волокон.
     - Если ты так уж щедр, - рассмеялся  я,  -  дай  нам,  ваша  милость,
несколько ружей и пороха, от этого будет больше проку  в  нашей  борьбе  с
акавоями. Но одеяла?!
     - Лишних ружей и пороха у меня нет, - возразил он сухо, -  поэтому  я
даю что могу. И прошу принять!
     Мои, быть  может,  не  слишком  светские,  но  ведь  вполне  резонные
соображения  столь  резко  испортили  ему  настроение,  что  я    невольно
призадумался.  По той настойчивости,  с  какой  он  произнес  свое  "прошу
принять", я сразу понял, что ему крайне важно оставить нам эти одеяла,  но
с какой целью? И зачем он так упорно меня принуждает? Я испытующе взглянул
ему в глаза, но снова нашел в них лишь  холодную  жестокость  и  затаенную
враждебность.
     "Что за поразительный человек? - промелькнуло у меня в голове. -  Что
он замышляет? А если все это мне только кажется, и не более?"
     И вот тут, когда, уютно развалясь, я сидел на табурете, закинув  ногу
на ногу и обхватив колени руками, чувствуя себя в полной безопасности  под
прикрытием  отряда  Вагуры  и  настороженного  Арнака,  мысль  моя   вдруг
перенеслась в далекое прошлое, в пору моих детских лет.  На миг перед моим
мысленным взором встали некие события, получившие широкую огласку  в  моей
северной отчизне.
     В те времена неподалеку от отцовской фермы, в одной из долин Аллеган,
жили десятка два индейских семей, уцелевших от уничтоженного полвека назад
племени  саскуиханна.  Жили  они  в  своем селении тихо и мирно,  ничем не
досаждая белым пионерам,  и никто их не трогал,  а порой им  даже  кое-чем
помогали. Однажды кто-то послал им несколько старых шерстяных одеял, и как
описать изумление окрестных фермеров,  когда  на  индейцев  вскоре  напала
страшная  эпидемия,  и  спустя  несколько  недель  все они,  до последнего
ребенка,  вымерли с явными признаками  болезни,  которую  у  нас  называли
корью.  Для  нас  болезнь  эта,  хотя  и заразная,  была неопасна,  но для
индейцев оказалась роковой.  И тут фермеры  поняли,  что  заразу  индейцам
занесли  с  дарованными одеялами,  которыми незадолго до того пользовались
больные поселенцы.
     Когда весть об этом разнеслась по английским колониям, немало нашлось
людей, рекомендовавших использовать этот способ  для  уничтожения  еще  не
покоренные  индейских  племен,  портивших  немало  крови  переселенцам   в
западных районах.
     Любопытно, известно ли об этом в испанских колониях, и если известно,
то ужель эти люди здесь до такой  степени  лишились  всякой  совести,  что
способны  воспользоваться  столь  дьявольским  способом  уничтожения  свою
ближних? Каким леденящим душу холодом веяло от глаз  дона  Эстебана!  Меня
обуял  страх  перед  неведомой  опасностью,  и  я  решил  еще  более,  чем
когда-либо прежде, держаться настороже.
     - Прошу меня простить, дон Эстебан! - заявил я  решительно.  -  Но  в
одеялах вашей милости мы не нуждаемся, и я не хочу лишать их вас.
     Он же лишь пожал плечами.
     - Как следует поразмысли, дон Хуан, прежде  чем  обижать  и  огорчать
меня столь необоснованным отказом. Зачем ты лишаешь радости своих людей?
     Последние слова дон Эстебан обратил не  столько  ко  мне,  сколько  к
Конесо и аравакским старейшинам, находившимся тут же, и делал это  не  без
умысла.  Алчных старейшин непомерно удивляло и огорчало  мое  упорство,  и
Конесо был согласен с испанцем, что я лишаю индейцев радости.
     - Уступи одеяла мне, если не хочешь брать сам, -  вмешался  верховный
вождь.
     - А ты знаешь, что такое одеяло? - спросил я его по-аравакски.
     Он не знал.
     - Это циновки из такого толстого сукна, что неизвестно, для чего  они
нужны, - пояснил я.
     - Пойду посмотрю, - сказал он и встал.
     - Прошу тебя об  одном:  будь  осторожен,  не  прикасайся  к  ним!  -
предостерег я его.
     - Ты думаешь, они кусаются? - вскинул он голову.
     - Я думаю, они могут причинить вред...
     Конесо, Фуюди, Пирокай и  другие  отправились  к  итаубе  испанцев  и
вернулись по-детски радостными. Особенно восторгался одеялами Конесо.
     - Несчастные глупцы! - старался я умерить их восторги,  предостерегая
самыми убедительными  словами,  на  какие  был  способен,  и  заклинал  не
прикасаться к одеялам. Чтобы избежать их уговоров, я поспешил удалиться.
     Пополудни испанцы собрались отплывать.  Я пошел  проститься  с  доном
Эстебаном и крайне удивился, увидев мешок с одеялами на берегу.
     - Спасибо, мне они не нужны! - воскликнул я.
     - Бери, ваша милость, бери! - Дон Эстебан так и сиял  добродушием.  -
Если они не нужны тебе, отдай воинам своего отряда.  Они заслужили награды
за меткую стрельбу!.. Там пятнадцать одеял...
     - Не отказывайся, возьми, Белый Ягуар! - поддерживал его и Конесо.  -
А может, эти одеяла еще пригодятся...
     Делать было нечего.  Две лодки  уже  отплыли,  а  в  третью  как  раз
усаживались последние испанцы и индейцы чаима.
     Когда они исчезли у нас  из  глаз  за  излучиной  реки,  мы  окружили
подозрительный мешок.  Поскольку небывалый прилив щедрости у дона Эстебана
лишь утвердил меня в моих подозрениях, я  тут  же  выложил  присутствующим
аравакам все, что думал.
     - Я не верю дону Эстебану, - заявил я под конец, - и  боюсь,  в  этом
мешке сидит  страшный  Канаима  белолицых,  сеющий  смертоносную  болезнь.
Смотреть на него можно, но прикасаться - болезнь и смерть!
     Слова  мои  произвели  впечатление,  и  люди  смотрели  на  мешок   с
недоверием и ужасом.  К мешку был привязан шест, на котором его, очевидно,
вынесли на берег таща за два конца и не прикасаясь к  самому  мешку, - это
мне тоже показалось подозрительным.
     Арасибо коснулся моей руки и робко проговорил:
     - Белый Ягуар, я знаю заклинания, которые убивают злые чары, отгоняют
болезнь...
     - Арасибо, друг мой! - улыбнулся я. - Против того зла, какое таится в
мешке, не помогут никакие заклинания, и остается лишь одно: бросить  мешок
в реку, пусть он утонет в море, или закопать его глубоко в  землю,  или  -
еще лучше - сжечь без остатка.
     Тут подступил Пирокай с хитрыми, бегающими, как у  мыши,  глазками  и
обратился ко мне:
     - Ты говоришь, что у тебя есть сомнения, но ведь твердо ты не знаешь,
что в этом мешке?
     - Не знаю, конечно.
     - Вот видишь!..
     Конесо, пожирая мешок алчным взглядом, сокрушался:
     - Такой ценный подарок и уничтожать! Разве не Жаль  уничтожать,  если
ты не уверен? А если там не сидит Канаима?
     - А если даже сидит, - вызывающе выкрикнул Пирокай, - ну и что? Разве
Карапана у нас не шаман и не прогонит любого Канаиму! Карапана  обезвредит
мешок!
     - Карапана - живой труп! -  гневно  откликнулся  на  это  Манаури.  -
Карапана мертв!
     Этот резкий окрик произвел сильное впечатление на всех. Но восприняли
его  по-разному:  если  наш  род  бурно  приветствовал  осуждение  шамана,
поддержав своего вождя, то кое-кто из Серимы выражал возмущение, а Пирокай
вскипел, готовый выдрать брату глаза:
     - Ты лжешь, паршивая собака!
     Я призвал всех успокоиться.
     - Враги не отплыли еще и милю, а эта сорока, - сказал я, указывая  на
Пирокая, - трещит как барабан!
     Среди воинов нашего рода раздался смех.
     - Манаури прав! - продолжал я. -  Карапана  для  нашего  племени  уже
умер!  У  нас  нет  шамана.  Когда  над  Серимой  нависла  опасность,  кто
спрятался, как трусливая змея? Карапана.  Кто довел до того, что  половина
ваших братьев покинула Сериму и  не  хочет  больше  жить  вместе  с  вами?
Карапана.
     Сторонники шамана - а их осталось ничтожно мало - не посмели и  слова
высказать в его защиту, и люди сразу успокоились.  Я  велел  нашим  воинам
выбросить мешок в реку, но Конесо так умолял,  так  просил  не  уничтожать
одеяла сейчас, что я в конце концов не устоял и уступил.  Мне не  хотелось
гневить верховного вождя, тем  более  что  он  клялся  мне  всеми  святыми
последить, чтобы никто не касался вызывавших опасения даров.


                               КРАСНЫЙ МОР

     Наконец-то мы вздохнули с облегчением.  С отъездом  испанцев  у  всех
камень свалился с сердца, и жизнь снова вошла  в  обычное  русло.  Правда,
поселок наш стал сейчас походить на военный лагерь - чуть ли  не  половина
людей из Серимы перешла на нашу сторону.  Срочно  строились  шалаши,  люди
сновали тут и там, всюду слышалось радостное оживление.
     Для вящей уверенности  Конесо  по  моему  совету  отправил  вслед  за
испанцами четырех разведчиков на двух лодках, чтобы в  течение  нескольких
дней следить за их действиями.  Пять воинов из нашего рода  взяли  большую
лодку и поплыли в  низовья  Итамаки  к  Катави  за  итаубой  с  провизией,
захваченной у испанцев. Вечером они ее привели.
     Сразу после отбытия испанцев  я  собственноручно  перерезал  путы  на
руках Мендуки, лежавшего  в  моей  хижине,  и  велел  вернуть  ему  и  его
варраулам все оружие. Недолгое заточение юный воин воспринял спокойно и не
обиделся на меня.
     - Это было не наказание, хотя ты вполне его заслужил, - заявил я, - а
лишь необходимая мера предосторожности.
     - Я знаю, Белый Ягуар! - отозвался  он  живо.  -  И  больше  тебя  не
подведу, можешь на меня рассчитывать!
     - Ты хочешь остаться у нас? - спросил я удивленно.
     - Я хочу служить у тебя, пока не пришли акавои... Мы хотим  научиться
стрелять из мушкетов.
     - Хорошо, но ружей потом мы вам не оставим, они нужны нам самим.
     - Разреши нам взять их у испанцев.
     - Как это взять?
     - Дай нам маленькую итаубу и позволь догнать дона Эстебана...
     Да, в активности, мужестве и находчивости ему нельзя было отказать.
     - Мендука, ты храбрый парень, но, чтобы стать настоящим воином, кроме
отваги, нужно еще и благородство.  Испанцы оставили  нас  с  миром,  и  мы
сохраним его.
     - Варраулы не заключали с ними мира!
     - Но вы наши союзники, и наш договор - ваш договор.
     И Мендука не поплыл догонять дона Эстебана, а несколько часов  спустя
случились события, перевернувшие все вверх дном и до  основания  потрясшие
едва установившийся покой над Итамакой.
     Мучимый беспокойством, я в сопровождении Арнака, Вагуры и  нескольких
воинов  отправился  в  Сериму,  чтобы  теперь,  когда  страсти   несколько
улеглись, настоять все-таки на уничтожении опасного дара испанцев.
     Когда мы вышли из леса на  серимскую  поляну,  недоброе  предчувствие
сжало нам сердце: возле злосчастного  мешка  суетилась  толпа  людей,  они
что-то поднимали, разглядывали, растаскивали по сторонам.
     - Мешок вскрыли! - ужаснулся я.
     Увы, да.  Мешок открыли, вытащили из него одеяла и теперь вырывали их
друг у друга из рук, с  дикой  алчностью  норовя  завладеть  своей  частью
добычи.
     - Не трогайте! - кричали мы еще  издали.  -  Бросьте  одеяла!  В  них
смерть! Смерть! Бросьте!..
     Где уж там бросать, когда они завладели добычей и уже  держали  ее  в
руках! Нас было всего несколько человек - их несколько  десятков.  Будь  у
нас оружие, возможно, вид его и  отрезвил  бы  их,  вынудив  уступить,  но
оружия с нами не было.
     Подбежав к месту событий, я стал кричать, объясняя,  какая  опасность
таится  в  одеялах,  и  кое-кто  при  виде  моей  горести   и    бешенства
действительно заколебался.  Но в этот  миг  низко  склоненный  дотоле  над
землей, словно в молитве, человек внезапно вскочил, и перед нашими взорами
предстал шаман Карапана с перекошенным от ненависти лицом.
     - Не слушайте его! - захрипел он диким голосом. - Нет в этих циновках
смерти! Я изгнал ее. Он вас обманывает. Он хочет захватить все себе!
     В разгоряченной толпе был и Конесо. Под мышкой он держал одеяло.
     - Вождь! - крикнул я ему. -  Ты  обрекаешь  племя  на  гибель!  Брось
одеяло, умоляю тебя!
     Гнев, смущение, высокомерие попеременно отражались на его лице.
     - Нет! - отрезал он. -  Не  смей,  Белый  Ягуар,  нам  приказывать  и
навязывать свою волю! Испанцы подарили это нам.  Ты хотел выбросить все  в
воду и лишить нас подарков. Этому не бывать!
     Все наши усилия оказались тщетны, и уговоры отскакивали, как горох от
стены. Люди оставались глухи и непримиримы. Шаман хохотал, захлебываясь от
злорадства и дикого упоения одержанной над нами победой.  Кое-кто из наших
воинов  хотел  было  броситься  на  серимцев,  невзирая  на  их  численное
превосходство,  и  силой  отнять  одеяла.  Я  решительно    их    удержал:
прикосновение к одеялам им тоже грозило заражением. Они поняли это.
     Видя, что слепцов  нам  все  равно  не  убедить,  я  приказал  быстро
возвращаться назад. Возбуждение мое улеглось, следовало думать о спасении.
Близость нашей поляны от Серимы создавала опасность заражения и  для  нас.
На обратном пути я коротко рассказал друзьям о признаках  красной  смерти:
она необычайно заразна, на  теле  заболевшего  появляются  красные  пятна,
потом развивается горячка, и все кончается  сильнейшей  слабостью,  а  для
индейцев - неизбежной смертью. Я рассказал им о случае из моего детства, о
печальной участи саскуиханна в долине Аллеганского плато.
     - Нам остается одно: немедля бежать, не теряя ни минуты! Все, кто  не
касался еще смертоносных одеял, должны отсюда бежать! - заявил я.
     - А если мы уйдем в залив Потаро,  где  стоит  наша  шхуна,  это  нас
спасет? - спросил Манаури.
     - Думаю, да.  Но главное - в ближайшие  недели  никому  из  наших  не
касаться больных, если они появятся! Это самое главное.
     - А сколько длится болезнь?
     - Спустя несколько дней после заражения, кажется,  появляются  первые
признаки, а потом дней через десять-пятнадцать наступает смерть или полное
выздоровление.
     - А как ее лечат?
     - Я точно не знаю.  Кто-то говорил мне, что надо все время лежать, не
раскрываться, когда горячка, упаси бог, не мыться и очень мало есть.
     - Если так, надо  сообщить  в  Сериму,  как  вести  себя  больным!  -
задумался Манаури.
     - Конечно...
     Меня порадовало, что друзья  мои  так  серьезно  восприняли  все  мои
советы.  Мы тотчас же подняли на ноги обитателей нашей  поляны.  Шхуна,  к
счастью, еще накануне вечером вернулась из залива Потаро, и  теперь  можно
было грузить на нее весь наш скарб и припасы, включая гончарные и  ткацкие
станки и даже стены, столбы и крыши некоторых наспех разобранных  хижин  и
шалашей.
     В то время, когда все, обгоняя друг друга, работали, чтобы как  можно
быстрее  покинуть  злосчастную  местность,  десять  варраулов  с  оружием,
полученным от нас, выстроились перед моей хижиной в одну  шеренгу,  словно
отряд солдат,  а  Мендука  подошел  ко  мне  в  сопровождении  Арипая  как
переводчика и попросил разрешения поговорить со мной.
     - Слушаю, - подивился я торжественности церемонии.
     - Белый Ягуар, ты не позволил нам, - проговорил  Мендука,  -  догнать
испанцев, и мы тебя послушались.  Но теперь ты нам позволишь? Ведь испанцы
оказались предателями.
     - Ты молодец! - похвалил я.  -  А  твои  воины  тоже  хотят  пощипать
испанцев?
     - Мы хотим отнять у них ружья.
     - И не щипать?
     - Можно и пощипать.
     Я  вопросительно  взглянул  на  Манаури,  слушавшего  наш   разговор.
Испанцев-предателей,  откровенно  говоря,  следовало  проучить,  с    этим
согласен был и Манаури.
     - Хорошо, - согласился я. - Но поплывете вы на свой страх и риск,  мы
не станем прикладывать к этому руку. Вам дадут самую быструю итаубу, запас
провизии и оружие, но за это вы сообщите нам, чем все кончится.
     - Сообщим.
     Спустя каких-нибудь полчаса варраулы уже мчались вниз  по  реке.  Они
родились и выросли на воде и были  лучшими  среди  индейцев  гребцами.  Не
вызывало никаких сомнений, что они легко догонят испанцев.
     Тем временем великое переселение в залив  Потаро  началось.  С  нашим
родом  двинулось  почти  пятьсот  араваков  -  мужчин,   женщин,    детей.
Большинство из них шли пешком по тропинке вдоль берега реки, другие  плыли
на шхуне, третьи - на полутора десятках итауб и на множестве челнов.  Люди
бежали не только от коварных и злых вождей  и  от  страшного  мора  -  они
стремились к новой жизни. Сердца их согревали надежда и радость.
     Залив  Потаро  представлял  собой,  по  существу,   длинное    озеро,
тянувшееся параллельно основному руслу Итамаки и отделенное от  нее  узкой
песчаной косой, в некоторых местах не более ста метров в  ширину,  зато  в
длину вытянувшейся на целую милю. Эту песчаную отмель, покрытую, как и вся
суша вдоль реки, буйной растительностью, мы и  выбрали  себе  под  лагерь.
Хижины и шалаши поставили со стороны озера, расчистив ближайшие заросли от
кустов и травы. Это было место, очень удобное для обороны, скрытое от глаз
непрошеных гостей, а когда мы  выставили  еще  дозоры  по  обеим  сторонам
полуострова, то вообще никто не мог бы проникнуть с берега в  поселок  без
нашего ведома. Поскольку индейцы весьма любили всему давать названия, то и
наше новое поселение тотчас же назвали Кумака, что на  их  языке  означало
полуостров.  Чтобы добраться до большого леса, нужно было переплыть  через
озеро, составлявшее здесь в ширину примерно полмили;  чуть  дальше  лодкой
было до Итамаки: приходилось плыть вдоль полуострова,  а  потом  уж  через
узкое устье озера выходить на открытую воду.
     Окрестности озера - ибо вернее называть его озером, а  не  заливом  -
изобиловали великолепными пейзажами, радовавшими глаз.  Правда,  и  здесь,
как повсюду, страшная непроходимая чаща  скрывала  берега,  глухой  стеной
нависая над поверхностью воды далеко от суши и сжимая ее хищным сплетением
зелени, но не везде. В этой сплошной стене были кое-где обширные просветы,
а порой даже песчаные берега, золотыми косами сбегавшие к воде,  и  здесь,
на манящем фоне песка, возносились стройные пальмы, и среди  них  сказочно
прекрасные асаи и даже кокосовые; вот куда, на сто миль от моря, забрались
эти роскошные дочери соленой воды и морского песка.  Можно бы думать,  что
ты оказался в самом раю, если бы не жуткое засилье комаров.
     Вновь возникавшее  селение  сохраняло  родовую  структуру,  как  и  в
Сериме, - каждый род ставил свои хижины обособленно, образуя как бы разные
кварталы поселка.  Был род Черепахи  и  род  Грифа,  род  Араканги  и  род
Каймана.  Поскольку их прежние вожди остались в Сериме с  Конесо,  вечером
того же дня жители всей Кумаки собрались вблизи моей хижины на совет.  При
свете двух десятков костров меж стволами лесных великанов, вершины которых
сплетались над нашими головами в сплошной шатер, каждый  род  выбрал  себе
нового  вождя.  После  этой  торжественной  церемонии  наступила   очередь
выбирать верховного вождя, и тут при всеобщем одобрении и воодушевлении со
всех сторон  зазвучало  имя  Белого  Ягуара.  Я  весьма  решительно  этому
воспротивился.
     - Никто лучше не подходит для роли  вашего  главы,  чем  ваш  собрат,
испытанный вождь Манаури! - воскликнул я.
     Своим отказом я крайне озадачил большинство присутствующих  араваков,
по-разному оценивших мою позицию, а старейшина рода Кайманов выкрикнул:
     - Значит, в эту трудную минуту ты хочешь нас покинуть?
     - Ничуть.  Я буду рядом с Манаури и стану во всем помогать ему и вам,
каждому из вас.
     - Как и до сих пор?
     - Да, как и до сих пор.
     Все успокоились и единодушно выбрали Манаури.  Глаза вождя  вспыхнули
от радости и счастья, безграничное удовлетворение отразилось на его  лице:
осуществлялись самые смелые его надежды, о которых год назад  невольник  с
острова Маргарита не смел мечтать даже во  сне.  Манаури  бросил  на  меня
взгляд, полный благодарности и преданности.
     В этот вечер все пребывали в радостном возбуждении, а последующие дни
показали, что это была не просто вспышка  подъема.  Три  серьезные  задачи
вставали перед обитателями Кумаки: защититься от  красного  мора,  сделать
достаточные запасы продовольствия и обучиться ведению боевых  действий.  И
за осуществление этих задач все принялись с огромным энтузиазмом.
     Как я  уже  упоминал,  это  племя  индейцев,  хотя  и  жило  в  лесу,
отличалось исключительной понятливостью  и  трудолюбием;  достаточно  было
подать  идею  и  указать  ясную  цель,  как  в  людях  сразу  пробуждалась
неожиданная энергия и усердие.  Так случилось и теперь. В отношении Серимы
все соблюдали такую осторожность, что даже отказались от возделанных полей
поблизости от прежнего  поселения,  лишь  бы  совсем  не  общаться  с  его
жителями, и тем усерднее всяк, кто мог, занялся своим делом: кто охотой  в
лесу, кто рыбной ловлей в реке, внося свою лепту в общее  дело.  А  запасы
нам нужны были немалые.  В предвидении военных действий  Кумака  поставила
перед собой такую цель: как можно быстрее запасти столько  сушеного  мяса,
рыбы и хорошо хранимых  лесных  плодов,  чтобы  прокормить  сто  пятьдесят
воинов в течение полугода.
     И вот изо дня в день отряды охотников отправлялись в лес и на реку, а
по возвращении добыча их переходила  в  руки  к  женщинам  для  дальнейшей
обработки, сами же охотники шли обучаться военному делу. Араваки, недурные
земледельцы, по натуре не отличались  воинственностью,  и  приходилось  их
подтягивать.  То, чего им не хватало,  они  восполняли  за  счет  усердия.
Последние события с испанцами стали для них своевременным предостережением
и послужили такой встряской, что каждый теперь стремился  стать  и  лучшим
стрелком из мушкета, и первым лучником, и ловким метателем копья,  обрести
силу и гибкость ягуара. Военному искусству их обучали люди из нашего рода,
снискавшие себе, понятно, славу знатоков и  непобедимых  воинов.  Особенно
заняты были Арнак и Вагура, трудившиеся с рассвета до  темна,  им  некогда
было передохнуть, и они были счастливы.
     Что касается меня, то, осуществляя общий контроль над всеми, я создал
себе отряд из двух десятков разведчиков, в который отобрал  лучших  воинов
из каждого рода.  Их я посвятил в разные, известные мне еще  по  Вирджинии
способы обнаруживать и преследовать врага в лесу, раскрывать его  замыслы,
оставаясь при этом незамеченным.
     Однако при всем этом над ними довлела одна беда,  одно  мерзкое  зло,
тягостное и путавшее им все карты:  их  темные  суеверия.  Столько  всяких
духов, призраков и демонов бродило якобы по лесам  и  оставляло  за  собой
столько невероятных следов и знаков, что в этой путанице порой трудно было
распознать подлинные следы реального  врага  из  плоти  и  крови.  Поэтому
главная моя задача состояла в том, чтобы научить их отличать следы  врагов
реальных от вымышленных.
     Дни тем временем шли, а вести, доходившие до нас  из  Серимы,  ничего
особенного не содержали: никаких сведений  о  каком-либо  несчастье.  Люди
есть люди, и пошли разговоры о ложной тревоге и ненужном переезде на озеро
Потаро.  Друзья мои убеждали сомневающихся, что так или  иначе,  но  лучше
жить подальше от Карапаны и Конесо, тем более что Кумака благодаря  своему
положению на полуострове занимает неуязвимую позицию в смысле обороны.
     Перешептывания, правда, вскоре прекратились, и вот тогда-то -  недели
две спустя после нашего прибытия на новое место - как гром с  ясного  неба
разнеслась  весть  о  поражении  нескольких  детей  в   Сериме    какой-то
таинственной болезнью.  Дошедшие до нас на следующий день  подробности,  к
несчастью, подтвердили, что это корь, что заболело еще несколько детей,  а
вместе с ними и взрослых.  Это известие вызвало вполне понятное уныние,  а
когда несколько дней спустя стало известно о первом  случае  смерти,  всех
охватила глухая тревога: что  же  будет  дальше?  Я  распорядился  усилить
дозоры, напомнил о запрете приближаться к Сериме, и люди  старательно  все
выполняли.  Вести из несчастного селения теперь приходили все реже,  но  с
каждым разом все горше и горше.  Смерть находила  там  все  новые  жертвы,
особенно среди малолетних детей.  Не доставлял мне утешения и тот  горький
факт, что оправдались мои напрасные предостережения, а люди  теперь  стали
относиться ко мне с еще большим уважением, чем когда-либо прежде.  Горести
Серимы особенно близко  к  сердцу  принимал  Арипай.  Обычно  спокойный  и
добродушно уравновешенный, он  выглядел  теперь  так,  словно  его  сжигал
какой-то болезненный пламень и он  был  болен  сам.  Глаза  его  испуганно
бегали.  Жена его и дети жили в Кумаке в полной безопасности, им ничто  не
угрожало, и поведение индейца казалось тем более странным.
     - Что с тобой, Арипай? - спросил я, встретив его на берегу  озера.  -
Ты плохо выглядишь, брат. Чем я могу тебе помочь?
     Он  как-то  жалко  и  саркастически  усмехнулся  -  мол,  помочь  ему
невозможно.
     - Ты думаешь, я не смогу быть тебе полезен?
     - Нет, Белый Ягуар.
     - Что все-таки с тобой? Глаза у тебя ввалились.
     - Болит не тело - душа.
     Он наклонился ко мне, губы его тряслись как в лихорадке.
     - Тебе, Белый Ягуар, могу открыть, что со мной, но больше  никому  об
этом не говори: у меня болит душа, в ней сидит  Канаима  и  отравляет  мою
кровь. Страшный Канаима не дает мне спать, требует крови...
     Говоря это, он задыхался, словно ему не  хватало  воздуха,  в  глазах
застыла боль и таилось что-то похожее да помешательство.
     - Ты болтаешь вздор, Арипай, вздор!
     - Болтаю, но ум у меня еще есть, хотя душа больная. Канаима.
     Наступила минута молчания.  Я был  озадачен.  Мне  хотелось  обратить
слова его в шутку, но как-то не получилось.
     Направляя разговор в другое русло, я нарушил молчание:
     - Мне говорили, ты, кажется, часто ходишь в лес в сторону Серимы...
     Он испугался.
     - За мной следили? Да, это правда, меня зовет туда Канаима.
     - Именно в Сериму? Не делай этого! Поберегись! А то принесешь  еще  к
нам заразу.
     - Я должен туда ходить.  Люди гибнут из-за одного злодея, я  не  могу
этого терпеть. Горе нам! Канаима...
     - Слушай, Арипай, плюнь ты на этого  Канаиму  и,  вместо  того  чтобы
попусту бродить по лесу, приходи лучше почаще к нам в хижину.
     - Не могу. Канаима велит мне убить его...
     - Кого?
     - Ты не знаешь?
     Я внимательно посмотрел на  него,  не  понимая,  как  воспринять  его
странные откровения, но в глазах прочитал такое  смятение,  что  предпочел
умолкнуть.  Он казался мне совершенной загадкой. Я знал его  как  доброго,
уступчивого человека;  он  даже  убийство  сына  принял  покорно.  Что  же
случилось теперь? Что бушевало у него в душе?
     Я высказал свои опасения Манаури, другим нашим друзьям, и  мы  решили
всячески опекать Арипая.
     Особенной заботой окружил его Арасибо. Хромой впадал порой в какой-то
транс, и на него нисходили странные наития.  В Кумаке  шептались,  что  он
общался с "гебу" и некоторых лесных духов мог  полностью  подчинять  своей
воле.
     Смятение, охватившее испанцев, в тот памятный для Серимы день, многие
индейцы объясняли и тем, что, когда в  лесу  звучали  угрожающие  выстрелы
Арасибо, там явственно слышались вопли и стоны демонов.
     В Кумаке Арасибо полностью завладел черепом моего ягуара и,  водрузив
его на кол перед своим шалашом, ежедневно совершал вокруг  него  обрядовые
пляски, похожие на шаманские церемонии,  размахивая  мараками,  неизменным
атрибутом шаманов; глухой рокот,  издаваемый  при  этом  камушками  внутри
пустого плода, магическим эхом отдавался в душах жителей Кумаки.
     - Смерть Карапане! Возвещаю близкую  смерть  Карапаны!  -  выкрикивал
Арасибо заклинания на разный манер и разные голоса.
     И все верили, что теперь уж смерть не минует шамана, а  всех  истовее
верил  в  это  Арипай.  Эти  заклинания  были  для  него  как  воздух  для
утопающего, как влага для прорастающего зерна.  Они  услаждали  его  слух,
пьянили.  Теперь, если бы он даже и захотел отрезветь и  отступиться,  ему
это не удалось бы: на него - хотя он об этом  и  не  подозревал  -  прежде
всего и накидывал свои колдовские сети Арасибо.


                              СМЕРТЬ ШАМАНА

     Каждое утро я выводил отряд разведчиков для учебы  в  ближайший  лес,
держась, как правило, берега озера.
     Вода  здесь  была  застоявшаяся,  месяцами  прогреваемая  солнцем   и
значительно более теплая, чем в реке.  Оттого, вероятно, все кишмя  кишело
тут от буйства животного  и  растительного  мира.  Рыба  билась  словно  в
огромном садке, неисчислимые стаи водоплавающих птиц бороздили поверхность
озера или с резким шумом проносились в воздухе, а цапли и аисты, розовые и
красные, словно  громадные  цветы,  покачивались  в  прибрежных  зарослях.
Дополняли, а скорее нарушали эту  идиллию  буйной  природы  отвратительные
чудовища - кайманы, во множестве привлеченные сюда обилием рыбы. Многие из
этих тварей,  громадных,  достигающих  порой  пятнадцати  футов  в  длину,
грелись на берегу средь зарослей,  а  когда  мимо  проходил  человек,  они
срывались с места и с громким плеском бросались в воду.  Индейцы  уверяли,
что на людей, даже купающихся, чудовища не нападали, но  вид  их  был  так
отвратителен и столько таилось в них ужасающей силы, что  встреча  с  ними
каждый раз вызывала во мне отвращение.  Охотились на них азартно, ибо мясо
их считалось у индейцев деликатесом.
     Однажды я привел отряд к верхней  оконечности  озера.  Окруженные  со
всех сторон непролазной чащей, мы обучались распознавать  разные  звуки  и
определять их происхождение.  Из хаоса  звуков  в  основном  вылавливались
голоса птиц и цикад, различалось  кваканье  жаб  и  стук  дятла,  посвисты
обезьян и даже  полет  бабочек,  ибо  некоторые  бабочки  обладали  особой
способностью на лету потрескивать.
     Вдруг спутники мои насторожились и обратили  слух  в  сторону  озера.
Хотя оно находилось рядом, его не было видно за зеленой  стеной  зарослей,
но время от времени оттуда доносилось до нас какое-то сопение, словно  там
кто-то покашливал или фыркал.
     Индейцы заволновались.
     - Какой там  зверь?  -  спросил  я.  -  Такого  мне  слышать  еще  не
доводилось.
     - Апия, - ответили они.
     Я не имел ни малейшего понятия, что это за зверь - апия, и  описание,
которое они мне дали, звучало фантастически: это большое животное, рыба, а
может, и не рыба, поскольку рождает живых детенышей,  но  живет  только  в
воде, ног у  него  нет,  одни  лишь  передние  плавники,  а  морда  как  у
обезьяны'.
     [' А п и я (на языке араваков) - ламантины  (manatidae)  -  семейство
млекопитающих  отряда  сирен.  У  берегов  Центральной  и  Южной   Америки
распространено три их вида.]
     - Ну и страшилище! - изумился я. - Они хищные? А мясо вкусное?
     - Не хищные. Мясо вкусное! - заверили меня все в один голос.
     Мы поспешили  к  озеру.  Индейцы  пробирались  с  шумом,  не  обращая
внимания на хруст веток и шелест листвы, чему я решительно воспротивился.
     - Можно не осторожничать! - объяснили мне.  -  Апия  плохо  слышит  и
плохо видит.
     На широком мелководье, богатом водорослями, которые  были  лакомством
этих апий, как объяснили мне спутники,  то  и  дело  одно  из  этих  чудищ
выплывало на поверхность, выставляя из воды морду, чтобы глотнуть воздуха.
Тогда-то и слышался этот характерный хлюпающий звук,  который  долетал  до
нас.  Неподалеку  одна  апия  спала  у  берега  крепким  сном,  наполовину
высунувшись из воды.  Я определил, что это животное очень похоже по  форме
тела и морды на наших морских нерп, с  той  лишь  разницей,  что  живет  в
пресной воде и было значительно больше по размерам.  Некоторые  экземпляры
достигали в длину от головы до хвоста десяти футов.  Не тревожа стада,  мы
вернулись в  селение  и  рассказали  о  своем  открытии.  День  закончился
всеобщими приготовлениями к охоте, назначенной на следующее утро.
     До рассвета мы были уже на ногах.  Охотников набралось около  двухсот
человек, и пришлось взять все  лодки,  имевшиеся  в  Кумаке,  как  большие
итаубы, так и маленькие  яботы,  изготовленные  из  коры  дерева  того  же
названия.  Мы плыли медленно, сразу приняв порядок  как  для  сражения:  в
первой линии шли итаубы, все в ряд, а за ними на расстоянии  броска  копья
выстроилась вторая флотилия, тоже в одну линию, состоявшая из  двадцати  с
лишним ябот.
     Я стоял с Ласаной на одной из итауб рядом с негром Мигелем и Манаури.
В руке у меня был лук со стрелой, изготовленной специально для сегодняшней
охоты.  Стрела представляла собой род гарпуна и была  устроена  так,  что,
вонзившись в тело жертвы, влекла за собой веревку с легкой  деревяшкой  на
конце: нырнув, раненое животное  тянуло  за  собой  веревку  с  поплавком,
указывая охотнику направление бегства, и тогда легко было догнать и добить
добычу.  У Мигеля, лучшего нашего копьеметателя, вместо лука  были  только
копья-гарпуны.
     Солнце взошло уже  над  лесом  и  рассеяло  ночной  туман,  когда  мы
приблизились к стойбищу апий.  Еще издали я заметил на берегу пару  крепко
спавших лентяек, развалившихся, как и апия,  виденная  нами  накануне,  но
большинство животных скрывалось в глубине озера на пастбище из водорослей.
Их присутствие выдавали лишь водовороты, ни с того ни с  сего  возникавшие
на поверхности,  да  морды,  то  и  дело  появлявшиеся  над  водой,  чтобы
подышать.
     Великолепное  и  грозное  зрелище  являла  собой  флотилия   бесшумно
скользивших  по  озеру  лодок.  Охотники  с  луками  и  копьями  наготове,
всматриваясь в воду, стояли неподвижно, как статуи, гребцы все  осторожнее
погружали весла, и все  это  при  гробовом  молчании.  Я  с  удовольствием
наблюдал за их действиями и был уверен - в годину  испытаний  каждый  воин
точно так же до конца выполнит свой долг.
     Когда мы были шагах в ста от берега, строгая прежде линия охотников в
одном месте дрогнула - на правом крыле произошло  какое-то  движение.  Это
один из воинов, вдруг резко размахнувшись, изо всех сил метнул копье.  Оно
с плеском вонзилось в воду  и,  видимо,  угодило  в  цель  -  вода  вокруг
забурлила.  И это первое движение вдруг словно сняло чары - оживились и  в
других лодках. Наш сосед слева слал в воду из лука одну стрелу за другой.
     Неподалеку от меня  тоже  вынырнула  усатая  морда  апии,  готовая  в
следующий миг вновь исчезнуть в глубине.  Но прежде чем  погрузиться,  она
описала круг у самой поверхности воды, а я выпустил стрелу.  Она вонзилась
в жирный бок. Животное метнулось в глубину и скрылось с глаз, но со стрелы
тотчас размоталась веревка с поплавком.  Мой поплавок был красного  цвета.
Сначала он понесся к берегу, потом вдруг резко повернул назад и неподалеку
от нашей итаубы пересек линию облавы, тут же угодив под вторую линию наших
ябот. Там схватили веревку и, подтянув, метнули багры.
     - Хорошо! - шепнула  Ласана.  Она  не  скрывала  возбуждения  и  явно
гордилась мной.
     Раненые апии, бросаясь  во  все  стороны,  подняли  в  воде  страшный
переполох, и все остальные животные в  панике  бросились  наутек:  одни  в
сторону камышей, другие - к середине  озера.  Но  поскольку  им  поминутно
приходилось подниматься на поверхность, а повсюду, и  у  самого  берега  и
дальше, их подстерегали лодки с неумолимыми стрелками, скрыться и уйти  от
преследования им было  нелегко.  Все  больше  носилось  по  озеру  цветных
поплавков, роковых предвестников смерти, и всюду, где они появлялись, вода
розовела от крови.
     Людей охватил охотничий азарт.  Для них, как и для их жертв, речь шла
о жизни  и  смерти.  В  людях  вспыхнул  инстинкт  первобытных  охотников,
проявляясь и в лихорадочном блеске глаз, и в напряженном трепете мышц, и в
резких  движениях.  Но  более  всего  меня  поражало,  производя    просто
потрясающее впечатление, то, что  вся  эта  драма  страстей  и  инстинктов
разыгрывалась в полнейшей тишине.  Ни одного восклицания, ни одного звука,
ни одного торжествующего клича: животные, погибая,  тоже  не  издавали  ни
звука.
     Когда спустя  час  охота  близилась  к  концу,  уцелело,  наверно,  и
спаслось бегством к середине озера меньше половины животных.  Мы принялись
собирать добычу, привязывая ее за  кормой  лодок.  Некоторые  туши  весили
пять-шесть центнеров.  Чтобы облегчить себе работу, мы буксировали  убитых
животных к берегу,  на  мель,  но  при  этом  возникли  вдруг  неожиданные
осложнения.
     Кровь убитых животных, смешавшись с водой, привлекла  массу  каких-то
рыб из породы хищных, не очень крупных, немного меньше фута в  длину,  но,
несмотря да неказистый вид, невероятно прожорливых.  Араваки  называли  их
гума'.  Зубы у них были острые как ножи.  Одним  молниеносным  укусом  они
вырывали из тела жертвы большие куски и  тут  же  отскакивали  в  сторону,
уступая место другим.  Дерзость их не знала предела, они нападали даже  на
человека, спастись от них можно было лишь бегством.
     [' Речь  идет  о  рыбах  пирайя,  отличающихся  крайней  хищностью  и
обитающих в реках Южной Америки.]
     Вот эти-то маленькие чудовища и собрались сотнями вокруг наших  апий,
набрасываясь на их туши так, что вокруг  вскипала  вода.  Мы,  как  могли,
отгоняли их палками, но тщетно - они, не обращая внимания на удары и  шум,
жадно  набрасывались  на  пищу.  Место  одного-двух  хищников,  оглушенных
палками, тут же занимали пять новых.
     Одну из гум, величиной  чуть  больше  пол-локтя,  живой  выбросили  в
лодку, и я хотел схватить ее, чтобы лучше рассмотреть вблизи  страшные  ее
зубы.
     - Не трогай! - схватил меня  за  руку  Манаури.  -  Они  и  на  земле
кусаются! Многим уже отхватывали пальцы!
     - Как же в этом озере купаться? - содрогнулся я.
     - Можно только возле берега.  К тому  же  гумы  водятся  не  везде  и
особенно опасны, когда чуют кровь.  Если они нападут на человека вдали  от
берега, спасения нет...
     Вокруг простирался дивный пейзаж, полон сладостной прелести  был  вид
прибрежных пальм, и даже кроткие неуклюжие  апии  вполне  могли  сойти  за
диковинные существа  из  какого-то  сказочного  рая,  и  вот  вдруг  такая
зловещая опасность, дикая прожорливость, при одной мысли о  которой  стыла
кровь.
     Отбившись в конце концов от гум, мы привязали нашу добычу к лодкам  и
оттащили ее в  Кумаку.  Девятнадцать  апий  обеспечили  весь  наш  поселок
запасами жира и сушеного мяса на много недель вперед.  У женщин в  течение
нескольких дней работы было вдоволь.
     В этот период изобилия и сытости  много  беспокойства  доставлял  нам
Арипай.  Сидевший в нем  якобы  Канаима  постепенно  лишал  его  рассудка.
Несчастный считал себя  околдованным  злыми  силами  и  совершенно;  терял
самообладание.  Он до такой степени обезумел, что сбежал из дома и  целыми
сутками как одержимый бродил по лесам.  В Кумаку перестал приходить совсем
и даже ночевал в лесу, хотя и поблизости от селения,  -  наши  охотники  и
сборщики плодов нередко его встречали.  При этом, однако, он никого к себе
не подпускал, словно дикий зверь, издали ругался,  грозил  людям  кулаком,
выкрикивая бессвязные слова и часто повторяя имя Канаимы.
     - Надо его спасать! - убеждал я своих друзей. - Давайте приведем  его
в Кумаку, пусть даже силой.
     - Нельзя! - возразил Манаури. - Он ходит в Сериму. Мог заразиться.
     - А ты точно знаешь, что он туда ходит?
     - Точно, Ян!..
     Значит, действительно не могло быть и речи  о  том,  чтобы  доставить
несчастного в Кумаку, скорее напротив - следовало не пускать  его  на  наш
полуостров.  Известие о горестной его  болезни  все  наши  воспринимали  с
покорным терпением и объяснили мне ее причину. Этот вид безумия, хорошо им
знакомый, нередко нападал на лесных  индейцев.  Это  случалось,  когда  им
наносилась большая обида.  Тогда их посещал дух мести и преследовал до тех
пор, лишая душевного покоя и рассудка, пока они не смоют  своих  страданий
кровью виновника, если, конечно, к тому времени не погибнут  сами  от  его
руки.  И лишь после  этого,  утолив  жажду  мести,  они  снова  становятся
нормальными людьми.  Арипай должен убить  шамана  Карапану,  оттого  он  и
безумствует.
     - А если не он убьет колдуна, а тот его? - встревожился я.
     - Это зависит от Канаимы, и тут уж ничего не поделаешь.
     И действительно, делать было нечего. Мы ничем не могли помочь Арипаю,
а он тем временем, как  коршун,  кружил  вокруг  Серимы,  упиваясь  жгучей
желчью ее невзгод.  А дела там шли все хуже. Большая часть людей заболела,
смерть свирепствовала, особенно страдали дети.  Скорбь  и  горечь  терзали
сердца людей, а гнев  и  отчаяние  понуждали  все  откровеннее  проклинать
старейшин. Арипай слышал эти нарекания и сам подливал масла в огонь.
     Такова была ситуация в наших краях,  когда  со  мной  приключилось  в
нашем адском озере необычайное происшествие, едва не стоившее  мне  жизни.
Поистине дьяволы сотворили это озеро. Сколько же там еще разных чудищ?!
     Берега озера  были  черными,  илистыми,  и  лишь  в  одном  месте  на
несколько  десятков  шагов  протянулась  светлая  песчаная  отмель.    Она
находилась неподалеку от Кумаки, и мы  нередко  приходили  сюда  купаться.
Многочисленные в Потаро кайманы внимания на нас не обращали,  а  поскольку
на глубину мы никогда не заплывали,  то  и  не  подвергались  риску  стать
добычей хищных гум.  Там, где отмель кончалась, обрываясь в мрачную глубь,
воды мне было едва по грудь.  Здесь,  как  правило,  мы  охотнее  всего  и
купались.
     И вот как-то утром мы пришли сюда небольшой группой.  Вдруг  один  из
индейцев, плескавшийся подле меня, издал глухой стон, лицо его  исказилось
гримасой ужаса и боли.  В следующую минуту он  как  подкошенный  рухнул  в
воду.  Мне это показалось совершенно невероятным,  ибо  глубина  здесь  не
превышала трех-четырех футов.  Бросившись к нему на помощь  и  увидев  его
сквозь прозрачную воду лежащим на дне, я схватил его за волосы  и  потащил
вверх.  Но едва голова его появилась на поверхности, я -сам в тот  же  миг
ощутил страшный удар.  Удар был настолько сильный и  болезненный,  что  на
какое-то мгновение лишил меня чувств. При этом боль ощущалась во всем теле
и особенно где-то внутри, словно меня схватили огромными клещами  и  рвали
мои внутренности, ломая все кости.  Подобной боли никогда в жизни я до сих
пор не испытывал.  Прежде чем потерять сознание, в какой-то  миг  я  успел
заметить в воде черный силуэт метнувшейся в сторону рыбы.  Уж  не  она  ли
причина случившегося?
     Лишившись чувств, на этот раз под водой оказался я.  Тут пришедший  в
себя индеец подхватил меня под руки, и я стал было приходить в  себя,  как
вдруг  новый  удар  окончательно  свалил  меня  с  ног.  Невыносимая  боль
парализовала все  мое  тело,  пронзив  насквозь,  словно  волчий  клык.  Я
погрузился в глубокий обморок.
     Когда сознание вернулось ко мне, я увидел,  что  лежу  под  кокосовой
пальмой на берегу озера. Вместе с сознанием возвращалась боль, все сильнее
опоясывая тело, парализуя члены, давя на сердце, сжимая  горло.  В  первые
минуты я не мог шевельнуть даже пальцем, но потом паралич постепенно  стал
проходить, а вместе с ним, казалось, покидала тело  и  боль.  Вокруг  меня
толпились друзья, радуясь моему возвращению к жизни.
     - Что это было? - выдавил я не своим голосом сквозь сдавленное горло.
     - Еще бы немного, Ян, и тебе конец! - скалил зубы Вагура.
     - Что за чудище на меня напало? - спросил я.
     Вагура и другие, сияя радостными улыбками, расступились. В двух шагах
от меня на песке лежала рыба весом фунта три, может, чуть больше.
     - Это она? - поразился я, с почтением глядя на бестию столь  скромных
размеров.
     - Она. Аримна.
     Рыба, формой напоминающая толстого угря, была темно-оливкового  цвета
с двумя рядами желтых пятен по бокам.
     - Мы ее убили! - торжествовал Вагура. - А тебя вытащили чуть живого!
     - Но она меня даже не укусила, - удивлялся я.
     - Достаточно, если она просто слегка прикоснется.  В прикосновении  и
есть вся ее дьявольская сила! - объяснил мне мой юный друг не без гордости
за свои познания. - Индейцы называют ее "лишающей движения"'.
     ['   Т р е м б л а д о р   (исп.),   буквально    "потрясающий",    -
электрический угорь.]
     Ко мне быстро возвращались силы, и уже полчаса спустя я, опираясь  на
плечи друзей, смог самостоятельно идти в Кумаку.  Но боль в теле  все-таки
не прошла и утихла лишь дня через два.
     С тех пор вид нашего озера стал вызывать во мне не только страх, но и
чуточку, как ни  странно,  какого-то  непостижимого  почитания.  Можно  ли
удивляться, что индейцы, окруженные столь поразительной природой,  повсюду
видели происки злых демонов, кровожадных  духов  и  вампиров,  порожденных
людоедом Пиамой или Макунаимой - злыми божествами?
     На следующий день после происшествия с трембладором явились  гости  с
Ориноко: Мендука и его варраулы, отправлявшиеся  в  погоню  за  испанцами.
Вернулись без потерь, все десять.  Мендука питал слабость к  торжественным
церемониям и хотел похвалиться выучкой своих воинов: прежде чем произнести
традиционное приветствие, он выстроил своих людей  в  шеренгу  перед  моей
хижиной и ждал прихода переводчика.  Кроме Арипая, в Кумаке было несколько
араваков, немного знавших язык варраулов.  Наконец один из них  явился,  и
Мендука доложил, что задачу они выполнили; добыли четыре  мушкета,  четыре
пистолета и пять ножей.
     - Где вы их настигли? - спросил я.
     - На последней стоянке перед Ангостурой. Они считали, что уже дома, и
стражу не выставили.
     - Обошлось без боя?
     - Немного мы их пощипали.
     И Мендука выбросил из мешка на землю  четырнадцать  отрезанных  ушей,
связанных попарно: четыре пары ушей индейцев и три - белых. Присутствующие
араваки ахнули от удивления.
     - Дон Эстебан тоже здесь?  -  спросил  я,  указывая  на  этот  жуткий
трофей.
     - Нет.
     - Они поняли, кто на них напал?
     - Нет.
     - Что вы собираетесь делать дальше?
     - Остаться здесь, пока не научимся  стрелять,  а  потом  вернуться  в
Каииву, к Оронапи.
     - Хорошо. Отдохните, поешьте, а завтра с утра за дело.
     Мендука медлил. Я взглянул на него вопросительно.
     - Теперь ты доволен нами, Белый Ягуар? - весело сверкнул он глазами.
     - Проливать кровь, когда это не вызывается необходимостью самозащиты,
мне не по душе. Но надо признать - в смелости вам не откажешь.
     Узнав подробности нападения, мы не могли не отдать  должное  ловкости
этой горстки варраулов.
     Воспользовавшись ночной темнотой, они без шума  разделались  с  пятью
противниками: лишили их жизни я оружия, прежде чем остальные обнаружили их
и подняли тревогу, но и потом сумели прикончить еще двух,  не  понеся  при
этом никаких потерь.
     - Еще должен тебе сообщить, - завершил свой рассказ Мендука, -  когда
мы плыли мимо Серимы, там что-то происходило, все бегали и кричали, похоже
- дрались.
     Он не ошибся.  В Сериме действительно дело дошло  до  стычки,  против
старейшин вспыхнул бунт.  Вожди, столь упорно сеявшие злой  ветер,  пожали
наконец бурю.  Давно копившееся против них недовольство прорвало  в  конце
концов плотину людского терпения и вылилось в  насилие.  Конесо  избили  и
лишили всякой власти, в том числе  власти  вождя  рода.  Такая  же  участь
постигла его приспешника и правую руку - Пирокая.  Но самый страшный  гнев
Серимы обрушился на шамана Карапану.  Возбужденная толпа возвестила  месть
ему за  все  злодеяния  и  порешила  его  убить,  но  он,  заблаговременно
пронюхав, что его ждет, бежал в лес и укрылся  где-то  в  безлюдной  чаще.
Вероятно, он рассчитывал, что гнев серимцев  со  временем  пройдет  и  они
осознают, какое страшное святотатство хотели свершить, и рассчитывал, надо
сказать, не без оснований, если бы не тихое помешательство Арипая.
     Душу Арипая, вдвойне терзаемую и  общим  несчастьем  племени,  и  его
семейной трагедией, ничто не могло уже сдержать.  Сердце его ожесточилось.
Потребность убить шамана обуяла его до такой степени, что днем и ночью, не
зная устали, он подкарауливал Карапану на  краю  леса  неподалеку  от  его
хижины.  И дождался. Однажды ночью шаман появился. Это было  на  четвертый
или на пятый день после возвращения  варраулов.  Арипай  не  испугался  ни
колдовской силы, ни магического  ореола,  окружавшего  Карапану:  на  утро
следующего дня серимцы нашли окоченевший труп, шамана с ножом в  горле,  а
рядом - Арипая, тяжело раненного Карапаной в ночной схватке.
     Итак,  Карапана  не  избежал  своей  участи,  а  трагические  события
последних дней до основания потрясли весь прежний уклад и предвещали людям
на берегах Итамаки новую жизнь.


                              ТАНЕЦ МУКУАРИ

     Едва до нас дошли  слухи  о  тяжелом  состоянии  Арипая,  как  четыре
добровольца тут же поспешили в Сериму, чтобы  оградить  его  от  возможной
мести.  Им удалось перетащить его на носилках в  Кумаку  еще  живым,  хотя
жизнь его и висела на волоске.
     Когда я увидел его у нас  в  селении,  он  лежал  в  полусознательном
состоянии  с  закрытыми  глазами,  худой,   осунувшийся,    но    какой-то
умиротворенный и трогательно тихий. Исполнив свой кровавый обет, он изгнал
из себя злых демонов.  Они оставили его наконец в покое: и в этой  кроткой
его умиротворенности было что-то необычайно волнующее.
     В Кумаке его не оставили и тут же понесли  дальше.  В  укромном  углу
полуострова несколько его родичей соорудили шалаш и оставили его  там  под
присмотром жены, снабдив  запасами  продуктов.  Здесь,  в  уединении,  ему
предстояло оставаться до выздоровления, чтобы в случае, если он  заразился
в Сериме, не занести болезнь в Кумаку.
     Одним из  важнейших  аравакских  ритуалов  в  те  времена  был  танец
мукуари, исполнявшийся каждый раз в случае смерти кого-нибудь из  близких.
Танец этот имел целью отогнать от человеческого жилья душу умершего,  дабы
она не вредила живым.  Смерть шамана так или  иначе  касалась  всех  людей
племени, и потому Кумака решила тоже исполнить мукуари.
     Обычно ритуальный обряд проводился сразу после смерти, но на этот раз
торжество пришлось отложить: один из наших рыбаков в это  время  обнаружил
на Ориноко остров, где крупные речные черепахи как раз  откладывали  яйца.
Это известие взбудоражило и подняло на ноги всю Кумаку  -  черепашьи  яйца
считались у  индейцев  любимейшим  лакомством.  Порешили  поэтому  сначала
отправиться на Ориноко, а уж потом разделаться с душой умершего.
     Почти половина  жителей  Кумаки  целыми  семьями  приняла  участие  в
походе.  Речные черепахи в период кладки яиц, а это значит в наших краях в
январе - феврале, собирались в стада  и,  отыскав  уединенный  остров,  по
ночам выходили из реки.  Яйца они откладывали в прибрежный песок,  искусно
засыпая их так, чтобы другие звери, падкие на это лакомство, не нашли  их.
Иногда  черепахи  проплывали  десятки  миль   до    этого    единственного
облюбованного острова, вверяя ему и  теплым  лучам  солнца  судьбу  своего
потомства.
     На таком вот острове наш рыбак и обнаружил в песке следы, характерные
для лежбища черепах, и повел туда флотилию кумакских лодок.  Когда  спустя
две недели охотники возвращались домой, по веселым  их  лицам  еще  издали
можно было определить, что экспедиция прошла успешно. И действительно, две
лодки-яботы чуть не по самые  борта  были  заполнены  желтой  желеобразной
массой очищенных от скорлупы яиц.
     При виде этой картины я схватился за голову.
     - Ведь здесь, наверно, больше двух тысяч яиц, -  поразился  я.  -  Вы
истребите всех черепах, если ежегодно будете так уничтожать их потомство.
     - Каждый год  все  индейцы  по  берегам  рек  с  незапамятных  времен
собирают черепашьи яйца, а черепахи не переводятся, -  возразил  Мабукули,
глава рода Черепахи.
     Был еще и другой повод для всеобщей радости: болезнь в  Сериме  пошла
на убыль. Словно между шаманом и болезнью существовал какой-то дьявольский
сговор - примерно со дня смерти шамана Карапаны  не  появилось  ни  одного
нового случая заболевания.  Сваленные болезнью понемногу приходили в себя,
и, хотя некоторые дети еще умирали, страшная эпидемия явно отступала,  как
река после сильного паводка.  К людям с каждым днем возвращались силы, а с
ними и надежда.
     Болезнь унесла четверть взрослого  населения,  а  дети  до  пяти  лет
погибли почти все; остальные понемногу поправлялись.
     На окраине Кумаки находилась роща прекрасных пальм бурити,  и  здесь,
неподалеку от берега озера, на третий день после возвращения наших людей с
Ориноко начался обряд мукуари.  Он должен был продолжаться целые  сутки  и
завершиться  пиршеством,  для  которого  приготовили  разные   блюда    из
черепашьих яиц и, конечно  же,  принесли  множество  кувшинов  неизменного
кашири.
     В этот день  на  рассвете  меня  разбудил  гулкий  грохот  барабанов,
доносившийся со всех концов Кумаки, - теперь они будут безумолчно  бить  в
течение многих часов.  В тот же момент в мою хижину  проскользнуло  жуткое
чудище. Маска изображала страшного хищника с огромными клыками. Привидение
молча  выделывало  передо  мной  грозные  танцевальные  движения,   словно
стремясь нагнать на меня страх.  По легкому прихрамыванию на левую ногу  я
узнал пришельца.
     - Арасибо, не валяй дурака!
     Индеец остановился и снял с головы маску.
     - Белого Ягуара нельзя обмануть! - проговорил хромой  с  уважением  и
таинственно добавил: - Но и Арасибо теперь стал важный!
     - Оттого что нацепил это? - спросил я, указывая на его маску.
     -  Нет,  маски  на  голову  для  танца  все  надевают.  А  я  сегодня
предводитель мукуари, это большая честь...
     Только теперь я заметил  на  лице  его  выражение  какой-то  комичной
горделивости.  Индеец извлек из мешка, висевшего  у  него  на  поясе,  две
мараки - это символ шаманской власти, поднял их над головой и стал  трясти
- заключенные  внутри  камушки  резко  и  вызывающе  загремели.  Не  менее
вызывающе Арасибо устремил на меня свой косоватый взгляд и, пританцовывая,
засеменил мелкими шажками.
     - О-ей! - присвистнул я удивленно. -  Высоко  же  ты  метишь!  Хочешь
занять место шамана?
     - Араваки лишились шамана, - ответил он напевно, не прекращая трещать
надо мной мараками. - Аравакам нужен шаман.
     - Ты в этом уверен, дружище? - выразил я сомнение.
     - Нужен! Нужен! - забормотал  он  убежденно,  а  лицо  его  при  этом
исказилось гримасой исступления. - Скажи, кто убил  злого  шамана,  твоего
врага?
     - Ты!
     - Кто направил руку Арипая! Кто направил глаз ягуара!
     - Ты! Но ведь череп ягуара - мой.
     - Зато мои руки повесили его на шест.  А  кто  твой  самый  преданный
друг, Белый Ягуар?
     - Ты?
     - Разве не тебе я обязан тем, что ты  защитил  меня  у  горы  Грифов,
когда другие снова хотели меня  бросить?  Разве  не  ты  лечил  мою  ногу,
искусанную кайманом?
     Отвечая вежливостью на его вежливость, я в тон ему добавил:
     - А кто спас ребенка Ласаны от яда, а мою душу от бесчестия?
     Арасибо хрипло рассмеялся - смеяться иначе  он  не  умел,  -  спрятал
мараки в мешок и, надев на голову маску, без лишних  слов  выскользнул  из
хижины: вероятно, в преддверии знаменательного  для  него  дня  он  просто
хотел заручиться моим расположением.
     Минутой позже Ласана внесла завтрак.  Как и прежде в  Сериме,  она  и
теперь жила с матерью и ребенком подле моей хижины. С ее приходом в хижине
словно вспыхнул свет, а я так и онемел от удивления: Ласана была  разодета
как никогда.  Верхняя обнаженная часть ее  тела  была  увешана  множеством
ожерелий из ярких разноцветных плодов и гирляндами  из  ароматных  красных
цветов.  Ласана  в  отличие  от  большинства  индианок  была  на  редкость
стройной,  с  тонкой  и  гибкой  талией.  Тело  ее,   умащенное    сегодня
благовонными маслами, источало приятный аромат.  Черные волосы, вымытые  в
кокосовом молоке, ореолом обрамляли лицо, нежные губы расцветали в  мягкой
улыбке, влажный блеск глаз чаровал и был подобен чистому бездонному омуту.
Восходящее над озером солнце розовыми лучами  высвечивало  все  очарование
Ласаны, и никогда прежде она не была так прекрасна, как в это утро.
     Я не вымолвил ни слова, но заметить  мое  восхищение  было  нетрудно.
Разложив на широких листьях завтрак, Ласана не ушла.  Она стояла посредине
хижины в гордом своем  великолепии  и,  чуть  смущаясь,  молча  радовалась
впечатлению, какое на меня произвела.
     Я тоже молчал и лишь  взглядом  спрашивал,  по  какому  поводу  столь
необычный наряд. Она не выдержала первой и, нарушив молчание, прошептала:
     - Сегодня у меня великий день.
     - И у тебя тоже? - весело рассмеялся я. - За сегодняшнее утро это уже
второй случай!
     - Сегодня мой праздник! - опять повторила она.
     - Не мукуари же? Ведь женщины не принимают в нем участия...
     - Нет... я переселяюсь...
     - Куда, Ласана?
     - В твою хижину.
     Я внимательно взглянул ей в глаза.  В них не было ни капли  насмешки.
Она проговорила это очень уверенно, спокойно, словно речь шла  о  каком-то
пустяке.
     - Хорошо, хорошо, - в тон ей  деловито  ответил  я,  -  конечно,  моя
хижина больше вашей и удобнее.
     - Не то! - прервала она меня, качнув головой. - С нынешнего вечера  я
буду твоей женой.
     - О-ей! Вот так чудеса! Это ты  сама  вдруг  так  решила,  никого  не
спросив о согласии?
     - Я спрашивала.
     - Кого, меня?
     - Я говорила с Манаури. Он согласился.
     - Ах, он согласился! А я? Меня вы спросили?
     - Тебя... Но ведь ты... Я думала, Ян...
     Бедняжка страшно смутилась, и теперь я уже стал хозяином положения. Я
сделал вид, что крайне озадачен  ее  предложением,  и  это  мое  удивление
выглядело весьма для нее обидно.  Она не знала, как  его  истолковать,  и,
пожалуй, впервые за все время  утратила  обычную  уверенность  в  себе.  В
глазах ее метнулись искры протеста.
     - Если ты отказываешь мне в своей хижине, я могу...
     - Совсем напротив, я сам приглашаю тебя к себе.  Во всяком случае,  -
придал я тону своего голоса  как  можно  больше  лукавства,  -  во  всяком
случае, для меня будет намного удобнее, если ты станешь  готовить  пищу  в
моей хижине, а не приносить ее со стороны...
     Резкая морщина меж сдвинутых бровей  женщины  с  полной  очевидностью
свидетельствовала о приближающейся буре. Однако выражение гнева и обиды на
смуглом лице отнюдь не лишало его прелести.
     - Я всегда буду готовить тебе вкусную пищу, со мной тебе не  придется
голодать, - проговорила она обиженно и тут же  твердо  добавила,  сверкнув
глазами: - Но я хочу, Белый Ягуар, подарить тебе сыновей,  которые  станут
храбрыми воинами!
     Она  проговорила  это  с  такой  наивной  простотой   и    жертвенной
решимостью, что я тут же  понял:  "Хватит,  натягивать  струну  больше  не
следует".
     Сбросив с лица маску  показного  недовольства,  я  проворно  вскочил,
привлек Ласану к себе и, прижав ее голову к своей груди, проговорил:
     - О-ей! Да будет так, как хочешь ты!
     Видя, с каким неописуемым облегчением она приняла  мои  слова,  я  не
преминул шутливо заметить:
     - Но наперед обещай: все важные вопросы мы  будем  обсуждать  вместе,
вдвоем...
     В роще, под пальмами бурити соорудили тольдо  для  старейшин.  Из-под
тенистого навеса было удобно обозревать весь ход мукуари.  Около полудня я
отправился на торжество вместе с Ласаной.  По обычаю женщинам возбранялось
находиться поблизости, но Ласана пользовалась  особым  уважением  и  имела
особые права. Все в Кумаке знали уже, что сегодня "ее" день, и поглядывали
на нее с уважением.
     К нашему приходу мукуари был в полном разгаре и длился уже  несколько
часов. Этот обряд имел мало общего с обычными ритуальными танцами, и, хотя
участники исполняли танцевальные движения в такт гудящим  барабанам,  суть
танца заключалась не в этом, а в избиении друг  друга  колючими  прутьями.
Все танцующие были в различных масках. Цель обряда была достаточна ясна: с
одной стороны, умилостивить душу умершего, показав, какие страдания смерть
его доставила живым, а с другой - и это было главным, душеспасительным,  -
раздавая удары направо и  налево,  отогнать  душу  умершего  от  людей  на
случай, если она замышляла против них злые козни. Принять участие в танце,
продолжавшемся без перерыва целые сутки, должны были все взрослые  мужчины
племени.
     Когда человек наблюдал эти беснующиеся страшные маски и  непрестанное
их самобичевание, а в ушах его, не стихая, стоял ритмичный гул  барабанов,
невозможно было не  поддаться  впечатлению,  производимому  этим  странным
зрелищем.  Оно невольно захватывало всех присутствующих,  словно  какой-то
вихрь, лишало человека  воли,  приводило  в  странное  состояние  духа,  и
отделаться от этого не удавалось никакими силами.  Человек словно подпадал
под какие-то чары.
     Понаблюдав за пляской довольно долго, я  спросил  у  сидевшего  рядом
Манаури:
     - В мукуари должны участвовать все? Без исключения?
     - Да, все ставшие мужчинами. Я танцевал утром, в самом начале.
     - А я?
     - Ты, Ян? - Он задумался.
     Под тольдо сидело еще несколько  старейшин:  Мабукули  -  вождь  рода
Черепахи, Уаки - глава рода Арара, Конауро - из рода Кайманов.  Они тут же
приняли горячее  участие  в  решении  вопроса,  должен  я  или  не  должен
участвовать в обряде, и не пришли ни  к  какому  решению.  Душа  погибшего
шамана, что и говорить, была могущественной, и  он  упорно  старался  меня
уничтожить, но мои чары оказались сильнее его вероломства и  его  одолели.
Может ли мне теперь чем-либо угрожать его душа?
     "Нет!" - считали вожди, уверовавшие в мое могущество, другие же  лишь
качали головами.
     Ласана,  сидевшая  чуть  сзади  меня,   с    напряженным    вниманием
прислушивалась к разговору, не произнося, однако, ни слова. Я повернулся к
ней:
     - А ты как думаешь?
     - Ты должен танцевать! - ответила она не колеблясь.
     - Ты думаешь, его душа может причинить мне вред? - удивился я.
     - Нет, не может.  Его жалкая душа не  может  сделать  ничего  плохого
Белому Ягуару! - заявила она.
     - Тогда зачем же мне танцевать?
     - Чтобы... - она запнулась, подыскивая подходящие слова, - чтобы  все
видели: ты с нами душой и телом.
     Среди вождей пронесся шепот одобрения
     - Хорошо! - согласился я и велел Ласане принести мне шкуру ягуара.
     Когда она вернулась, я накинул на себя шкуру  и  подпоясался  лианой,
чтобы во время танца она не спадала.  Голова моя целиком  вошла  в  голову
ягуара, и только спереди оставалось небольшое отверстие для  глаз  и  рта.
Мне подали прочную розгу, но я потребовал еще одну в левую руку.
     - Хорошо, возьми две, - согласился Манаури, добавив: - И  помни,  чем
больнее ты кого-нибудь ударишь, тем для него лучше и почетнее...
     Очевидно, танцоры хотели сделать мне как можно  "лучше  и  почетнее",
ибо едва я оказался в их кругу и меня узнали по шкуре ягуара и росту,  как
несколько человек сразу  набросились  на  меня.  Я  отбивался  как  мог  и
кое-кому изрядно всыпал, но досталось и мне.  Мое одеяние доходило  только
до икр, а ниже ноги остались голыми.  Мои партнеры быстро  обнаружили  это
слабое место и тут же на него обрушились.  Пытаясь хоть как-то  уклониться
от ударов, я как сумасшедший прыгал во все стороны, не выпадая, однако, из
ритма, навязанного нам барабанами, и тем не менее мне изрядно перепадало.
     Танец при всем кажущемся хаосе  совершался  в  определенном  порядке,
танцоры двигались вперед по кругу  диаметром  около  тридцати  шагов.  Для
свершения обряда считалось достаточным обойти один полный  круг.  Поэтому,
оказавшись наконец снова возле тольдо и  раздав  с  веселым  остервенением
последние удары по сторонам, я исполнил тем самым свой долг и в  несколько
прыжков вырвался из круга.
     Барабаны, словно в благодарность мне,  перешли  вдруг  на  оглушающий
грохот  и  бешеный  темп,  а  потом  сразу  опять  вернулись  к   прежнему
размеренному ритму.  Я же поспешил поскорее занять свое место под  тольдо.
Все были довольны, но довольнее других казалась Ласана.
     Ноги мои были сплошь исхлестаны, на  щеке  кровоточили  две  глубокие
царапины.  Рубцы на ногах тут же подсохли, а  вот  кровь  на  щеке  Ласана
несколько раз слизнула языком, и тогда царапины тоже стали подживать. Сидя
на земле и ощущая нежное дыхание склонившейся  сзади  Ласаны,  я  невольно
вспомнил, как несколько недель назад  она  спасала  мне  жизнь,  высасывая
змеиный яд из моей раны, и меня  вдруг  охватила  такая  нежность  к  этой
преданной женщине, что я едва сдержался, чтобы не заключить ее в объятия.
     Вскоре к нашему тольдо приблизилась группа индейцев  и  обратилась  к
старейшинам с вопросом, кто в племени будет шаманом вместо Карапаны.
     - Сразу после окончания мукуари, - ответил Манаури, - мы  соберем  на
совет всех жителей Кумаки и решим, кого хотим избрать шаманом.
     - Мы знаем, кого хотим избрать, - твердо заявили воины. - Арасибо.
     - Следует спросить мнение и  жителей  Серимы,  -  возразил  верховный
вождь.
     - В Сериме нет никого, кто был бы лучше Арасибо, - не уступали воины.
- Мы хотим Арасибо. Разве ты против него, Манаури?
     Индейцы,  разгоряченные  танцем,  проявляли  настойчивость.   Манаури
вопросительно взглянул на меня.
     - Разве нам обязательно нужен новый шаман? - спросил я  с  притворной
наивностью.
     - Обязательно, обязательно! - отвечали они, не представляя, как может
быть племя без шамана.
     - Нет, нам, людям из рода Белого Ягуара, мне кажется, шаман не нужен,
- заметил я.
     - О-ей, нашему роду не нужен! - Манаури чуть выпятил губы.
     Сидевшие вокруг нас вожди других родов  встретили  его  слова  хмуро,
усмотрев в них  стремление  как-то  выделиться,  а  Мабукули,  глава  рода
Черепахи, хотя и близкий друг Манаури, не выдержав, вспыхнул:
     - Ты, значит, считаешь, что другие роды хуже вашего?
     - Не хуже, Мабукули, но  у  нашего  больше  опыта.  Ты  ведь  знаешь,
сколько пришлось нам пережить испытаний в рабстве...
     - Это я знаю, - ворчливо согласился Мабукули.
     Манаури вновь взглянул на меня и спросил:
     - Что скажешь ты, Белый Ягуар?
     - Если шаман обязательно  должен  быть,  как  все  вы  считаете,  то,
конечно, лучше всего  Арасибо,  -  заявил  я,  ко  всеобщему  удовольствию
воинов.
     - Я тоже так думаю! - согласился Манаури.
     Индейцы, довольные, что желание их исполнилось, разбежались, и  скоро
вся Кумака знала, что Арасибо станет шаманом.
     Под тольдо воцарилось молчание.  На лице Манаури не читалось радости,
он был хмур и сосредоточен. Устремив взор на танцующих мукуари, мыслями он
был где-то далеко от  пальмовой  рощи.  Уже  теперь  вождь  предчувствовал
трудности, с какими ему предстоит столкнуться на  тернистом  пути  власти.
Склонясь ко мне, шепнул с нотой горечи в голосе:
     - Начинается.  Арасибо стал уже обрабатывать людей и склонять  их  на
свою сторону.
     - Арасибо останется преданным тебе, - заверил я его.
     - Надолго ли? - ответил он с горькой усмешкой в уголках губ.


                       В ДАЛЕКИЕ-ПРЕДАЛЕКИЕ ВРЕМЕНА

     Как  уже  упоминалось,  на  тех,  кто  наблюдал  за  танцем,  мукуари
производил ошеломляющее впечатление.  Человек словно  впадал  в  транс,  в
какое-то полусонное отупение - сладкое, но в то же время и мучительное.  Я
пытался постичь причину этого и подметил, что мукуари - это, помимо  всего
прочего, еще и  буйный  разгул  красок.  Маски  и  наряды  танцующих  были
изготовлены преимущественно из  птичьих  перьев.  И,  таким  образом,  все
богатство здешней природы сплелось тут в единый клубок, чаруя человеческий
взор и душу переливавшимся и сверкавшим перед  нами  неописуемым  радужным
великолепием красок.
     Я обратил на это внимание своих товарищей, не преминув едко заметить,
что из-за нечестивой души  подлого  Карапаны  погибло  столько  прекрасных
существ - лесных птиц, но, соглашаясь со мной,  старейшины  в  ответ  лишь
развели с вежливым огорчением руками в знак беспомощности, а  Уаки,  вождь
рода Аракангов, не то в шутку, не то всерьез проговорил:
     - Видишь ли, так уж назначено, что человек птицам враг.
     - Враг птицам? - удивился я.
     -  Да!  -  ответил  он  с  чуть  заметной  улыбкой.  -  Птицы  тяжело
провинились перед людьми.
     - Это что-то новое, Уаки.
     - Да, правда, это странная история.  Если хочешь  послушать,  я  тебе
расскажу.
     Он подсел ко мне поближе, долго тер рукой свой подбородок,  собираясь
с мыслями, потом стал рассказывать:
     - Наш род, как ты знаешь, происходит от птиц арара', ты видел арара и
не раз любовался их дивным оперением: это самый большой из наших попугаев,
перья у него пурпурные, как свежая кровь, а  крылья  голубые,  как  лазурь
самого синего неба.  Птица  нашего  рода  самая  смелая,  а  как  она  это
доказала, послушай!
     [' Речь идет о попугаях арара, или ара, два вида которых - красные  и
синие, обитают в лесах Южной Америки.  Это самые крупные попугаи  -  общая
длина их достигает 1 метра, в том числе длина хвоста - 58 сантиметров.]
     И Уаки рассказал мне следующее предание.
     В далекие-предалекие времена все было просто, все птицы были  серыми,
а люди считали себя одной семьей со зверями и птицами  и  жили  с  ними  в
братском согласии.  Зато у всех у них был  один  страшный  враг.  Это  был
огромный водяной змей, настоящий дракон, но с чудесной раскраской и ужасно
прожорливый.  Он выползал  из  водных  глубин  на  землю  и  чинил  жуткие
опустошения среди животных и людей, поголовно пожирая всех, кто  попадался
ему на пути.
     Наконец чаша терпения переполнилась, и родилась отчаянная мысль убить
чудовище.  Но это был, как уже говорилось, великан непомерной силы, и  кто
же мог бы отважиться первым напасть на  непобедимого  владыку.  В  награду
смельчаку предназначалась великолепная шкура змея,  но  всем  дорога  была
собственная шкура, и долгое время никто не решался.  Люди  поглядывали  на
зверей. звери - на птиц, каждый втайне рассчитывал на другого, и никто  не
осмеливался начать первым.  Стыдно было смотреть  на  такое  слабодушие  и
слушать всякие трусливые отговорки.
     Наконец  храбрый  попугай  арара  не  стерпел  позора   и    вызвался
добровольцем.
     - О арара! - льстиво заверещали орлы и грифы. - У тебя крепкий  клюв,
ты справишься лучше всех, ты герой!
     - Храбрый арара, - поспешили подхватить люди, - ты прославишь себя на
веки вечные!
     В нем разжигали честолюбие, превозносили его до небес,  восхваляли  и
прославляли, только бы он первым выступил против змея. Но он отправился бы
на бой и без того, ибо у него было мужественное сердце.
     Арара выбрал момент, когда чудовище  спало  не  слишком  глубоко  под
водой, взял в клюв стрелу, прикрепленную к концу длинной веревки, набрал в
легкие воздуха, нырнул и вонзил стрелу глубоко в тело дракона. Собравшиеся
на берегу стали изо всех сил тянуть веревку, вытащили змея на берег,  все,
как один, бросились на врага и убили его.
     Теперь змей лежал у их ног, переливаясь всеми цветами радуги,  словно
усеянный драгоценными камнями.  Все смотрели на него  жадными  глазами,  и
самыми жадными - люди.  Люди, забыв уговор, вознамерились  присвоить  себе
роскошную  кожу  змея,  а  когда  арара  потребовал  обещанную    награду,
набросились на него с криком:
     - Как ты, птица,  поднимешь  столь  тяжелую  кожу  громадного  зверя?
Оставь ее нам, сильным людям, а сам поди прочь.
     Но арара не собирался уступать.  Он призвал на  помощь  много  других
птиц: всем вместе им удалось перенести добычу в укромное место. Их громкие
угрозы и проклятия провожали взбешенных людей.
     У всех  птиц,  как  известно,  до  той  поры  было  одинаковое  серое
оперение.  Добыв кожу змея, они разрезали ее на мелкие кусочки,  и  каждое
семейство по справедливости  получило  один  или  несколько  кусочков  для
нарядов.  Поэтому теперь у птиц цветные перья, а самые красивые - у арары,
ибо храбрая птица получила, конечно, самые красивые куски кожи.
     Но злые люди не забыли своей обиды и долго мстили  птицам,  преследуя
их на каждом шагу.  И  даже  теперь,  когда  чувство  мести  забыто,  люди
постоянно охотятся на птиц и, едва завидя их,  сразу  думают,  как  бы  их
добыть.
     - Так вот,  -  закончил  Уаки,  указывая  на  сотни  цветных  перьев,
украшавших маски танцоров, - перед взором твоим  отзвуки  давних  событий,
событий героических и печальных, Белый Ягуар. У птиц пестрые перья, а люди
жестоко убивают птиц, и даже мы,  люди  из  рода  Арара,  не  в  силах  их
остановить...
     Уаки умел рассказывать, и  все  под  навесом  тольдо  слушали  его  с
интересом, хотя наверняка старое  предание  было  им  знакомо.  Едва  Уаки
закончил, наступило всеобщее оживление.
     Манаури, лукаво и как бы хитровато взглянув  на  меня  и  на  Ласану,
проговорил:
     - А теперь я расскажу вам одну историю. Слушайте.
     ...Великий охотник, прародитель племени араваков Маканауро однажды  с
гневом обнаружил,  что  один  наглый  гриф  повадился  таскать  добычу  из
расставленных им силков.  Охотник решил покарать разбойника и  затаился  в
кустах.  Когда гриф, как обычно, прилетел на приманку -  это  был  молодой
королевский гриф - Маканауро выскочил из укрытия и поймал его. Наверно, от
прикосновения человеческой руки  птица  вдруг  превратилась  в  прекрасную
веселую девушку.
     Обрадованный охотник взял пленницу к себе и сделал своей  женой.  Они
сильно друг друга полюбили и жили счастливо.  Но хотя Маканауро чувствовал
себя как в раю, с течением времени его все сильнее стала  мучить  совесть,
что он живет с женой без согласия ее родителей - вот как тогда уже чтили у
араваков родовые обычаи и нравы! А поскольку и ее охватила  великая  тоска
но своим родственникам, однажды они вдвоем отправились в ее родные края.
     У молодой жены охотника была только  мать  -  грозная  повелительница
всех королевских грифов и  звали  ее  Акату.  Маканауро,  принятому  в  ее
владениях не очень любезно,  пришлось  тяжко  трудиться,  чтобы  завоевать
расположение тещи.  Он приносил из леса  столько  добычи,  что  все  грифы
объедались, без конца пируя за его счет. Но все напрасно - Акату во что бы
то ни стало хотелось  избавиться  от  немилого  ей  зятя,  и  поэтому  она
повелела  ему  исполнить  несколько  непосильных  для  простого   человека
заданий.  Однако Маканауро был не просто охотником, а  к  тому  же  еще  и
шаманом.  И вот когда ему велели принести воду  из  реки  в  корзине,  ему
помогли лесные муравьи: они залепили отверстия в корзине глиной, и вода не
вытекала.  Затем ему приказали вырубить участок леса за такой срок, что  и
впятером не справиться. На этот раз ему помогли разные лесные твари: жуки,
ежи, дятлы, грызуны - и задание он выполнил.
     Наконец Акату приказала  ему  вырезать  из  дерева  точную  копию  ее
головы, а сделать это было невозможно. поскольку она лежала, не вставая, в
гамаке и все время скрывала голову под циновкой.  Тогда друзья охотника  -
муравьи стали нещадно кусать ее тело.  Не выдержав, она откинула  циновку,
он увидел ее лицо и вырезал его из дерева.
     Он выполнял все обязанности, какие Акату на  него  возлагала  как  на
зятя, и делал это охотно, зная, что теща имеет  право  требовать  от  него
выкупа за дочь.  Но Акату, хотя и не могла не отдать ему дочь, не хотела с
этим смириться и решила его убить.  Грифы хитростью  заманили  охотника  в
ловушку, чтобы там его заклевать.  Лишь благодаря тому,  что  в  последнюю
минуту Маканауро превратился  в  муху  и  незаметно  улетел,  ему  удалось
спастись.
     - А прекрасная жена последовала за ним? - спросил я.
     - Нет, - ответил Манаури, - он лишился  ее.  Это  очень  поучительная
история - она ясно говорит: жених нес раньше большую ответственность, да и
у нас теперь тоже несет перед родителями невесты... или перед старейшинами
ее племени, - добавил он, лукаво подмигнув.
     Я уж и без последнего намека понял  скрытый  смысл  легенды:  с  меня
причитается старейшинам дар за Ласану.  Но какой? Что было у меня ценного?
Взгляд мой упал на серебряный, украшенный драгоценными  камнями  пистолет,
заткнутый за пояс. Я вынул его и, протягивая Манаури, сказал:
     - Прошу тебя, возьми! Более ценной и любимой вещи у  меня  нет.  Я  с
радостью даю его тебе!
     Вожди даже языками прищелкнули от удивления: пистолет  был  подлинным
шедевром оружейного искусства и представлял собой большую ценность.
     Манаури и сам опешил, игривая его улыбка исчезла, на лице  отразилась
озабоченность.  Он отшатнулся от  пистолета  чуть  ли  не  со  страхом  во
взгляде.
     - Пусть отсохнет у меня рука, - воскликнул он, - если я возьму это!
     - А как же принятый у араваков долг жениха? - возразил я упрямо.
     Манаури выпрямился. Лицо его выражало гордость, укор и волнение.
     - Ты давно его выполнил, - произнес он строго, - и притом с избытком.
Ты дал аравакам в сто раз больше, чем стоит этот дорогой пистолет.
     - Ты так считаешь? - рассмеялся я.
     - Ты подарил нам дружбу!
     - И мудрый совет, и сильную руку  вождя!  -  поспешил  не  без  лести
добавить Канауро.
     - Не ты наш должник, а мы твои! - поддержал их Мабукули.
     - Вы еще скажете, - пошутил я, - что одной девушки для меня мало.
     - Если хочешь знать, мало! - живо согласился Манаури.
     - Но, но! - запротестовала Ласана. - Ты верховный вождь,  а  болтаешь
глупости...
     Мы все рассмеялись, нам было хорошо вместе и весело; пистолет я сунул
обратно за пояс.
     Уаки, глава рода Арара, жестом попросил слова, а когда все обернулись
к нему, смерил Манаури ехидным взглядом и произнес:
     -  Все  хорошо  говорил  Манаури,  но  история  женитьбы    Маканауро
закончилась не совсем так, как рассказал нам вождь...
     - Значит, охотник не превратился в муху и не спасся?
     - Нет, превратился и спасся. Но ты скрыл от нас важную вещь!
     - Ну скажи, Уаки, что я скрыл от вас?
     - Предание гласит, что прекрасная  жена  охотника  вероломно  предала
его, подчинилась матери и вместе с другими грифами хотела его убить. Разве
было не так?
     - Правда, так, так, - признался Манаури.
     - Вот подлая змея, если прежде она и впрямь его  любила!  -  полушутя
выразил я возмущение. - Вот, значит, какие у вас женщины!
     - Бывают и такие! - расхохотались вожди, и под  нашим  навесом  вновь
воцарилось веселое оживление.
     Ласана поначалу не промолвила ни слова - казалось, ее оскорбили  злые
шутки, и лишь потом, когда шум немного утих, схватила меня ласково за руку
и проговорила достаточно громко, чтобы ее слышали вожди:
     - Ты, Ян, их не слушай, это болтливые жабы, у  них  пустой  и  глупый
язык.  Они рассказывали тебе предания,  выдуманные  такими  же,  как  они,
бездельниками, в них нет правды! Я могу тебе рассказать не одно предание о
верных до гроба женах и о такой любви, какая холодным жабам и не снилась.
     Вожди встретили ее брань с  добродушной  снисходительностью  и  стали
сами уговаривать Ласану рассказать что-нибудь интересное.
     - Хочешь послушать предание о дочери шамана, полюбившей  охотника?  -
обратилась она ко мне.
     - Конечно.
     И она начала своим звучным, глубоким голосом:
     - У Ваваи, совсем юной дочери шамана, почти еще девочки, было горячее
сердце.  И вот она полюбила молодого храброго охотника. Но была она  столь
стыдлива, что не могла ему открыться в своей любви,  а  он  ни  о  чем  не
догадывался.  У девочек быстро вспыхивает чувство и быстро угасает, но  не
такой была Вавая. Чем больше проходило времени, тем сильнее становилось ее
чувство. Терзавшая ее тоска по милому становилась порой столь невыносимой,
что в голову девушке стали приходить безумные мысли.  В конце концов, не в
силах  выдержать  разлуку  и  стремясь  постоянно  видеть    любимого    и
прислуживать  ему,  Вавая  решилась  на  отчаянный  шаг:  она    попросила
отца-шамана превратить ее в собаку, чтобы постоянно сопровождать охотника.
Отец отругал ее и отказался выполнить просьбу, но спустя  какое-то  время,
заметив, как она чахнет от тоски, он уступил и превратил ее в собаку.
     В своре охотника она была самой понятливой из всех псов  и  мгновенно
угадывала все мысли и желания хозяина,  который  очень  полюбил  смышленое
животное и охотно  его  ласкал.  Когда  охотник,  возвратившись  с  охоты,
отдыхал в своей хижине,  собака  клала  голову  на  его  колени  и  часами
смотрела  ему  в  глаза.  Страдала  она  лишь  одним  недостатком:    была
своенравной, обрела странные привычки и почти всегда перед концом охоты на
несколько часов убегала от охотника, бесследно исчезая в чаще.
     В лесу, где на каждом шагу всякие духи, случаются  разные  чудеса,  и
такие же чудеса стали происходить в хижине охотника.  Когда он возвращался
из леса, хижина его оказывалась чисто подметенной, очаг горящим, а лепешки
из маниоки свежеиспеченными и даже еще горячими.  Тут же вскоре появлялась
собака, и, хотя охотник вытянул ее пару раз хлыстом за  непослушание,  она
лишь радостно взвизгивала и ласкалась.
     Поначалу охотник приписывал порядок в хижине добрым духам,  но  потом
все это стало казаться ему странным, и он решил докопаться  до  истины.  И
вот однажды он вернулся с охоты намного раньше, чем обычно,  и,  осторожно
подкравшись, услышал в хижине какую-то возню.  Заглянув через щель внутрь,
он увидел там юную девушку, разжигающую очаг, а  на  стене  шкуру  любимой
собаки.  Охотник сразу все понял, мгновенно вбежал  в  хижину,  сорвал  со
стены шкуру и бросил ее в огонь.  Девушка  не  могла  больше  вернуться  в
прежнее состояние и оказалась в руках охотника. Он обнял ее и взял в жены.
Жили они, - закончила  Ласана  рассказ,  обводя  вождей  многозначительным
взглядом, - жили они долго  и  до  конца  дней  своих  были  неразлучны  и
счастливы.
     - О-ей, о-ей! - снисходительно соглашались вожди. - Наверно,  есть  и
такие девушки.
     - Наверняка есть такие девушки! - отрезала Ласана.
     Тем временем день, все  еще  шумный  от  людского  гомона  и  грохота
барабанов, близился к исходу.  Все алело в лучах заходящего  солнца,  тени
вытягивались, в лесной чаще уже сгущался сумрак.  Но оживление и  в  самом
поселке, и в роще, под пальмами бурити, не  спадало,  повсюду  раздавались
крики, бегали и резвились дети.
     Бежал и молодой индеец, быстроногий охотник.  Бежал к нашему  тольдо.
Еще звучал в ушах голос Ласаны, еще стоял перед глазами образ  счастливого
охотника и его возлюбленной, и оттого на  миг  -  о  игра  воображения!  -
бегущий юноша представился нам героем из предания. Но лишь на миг.
     В следующую минуту индеец был рядом.  От быстрого бега глаза  у  него
округлились, в них застыл испуг. Задыхаясь, он едва смог вымолвить:
     - Там акавои! - и показал рукой на противоположную сторону озера.
     - Ты что болтаешь? - чуть слышно выдохнул из себя Манаури.
     - Акавои... пришли!
     Если бы земля вдруг разверзлась у нас под ногами, это не произвело бы
большего  впечатления.  Мы  словно  окаменели  и  продолжали  сидеть   как
вкопанные.
     - Где, ты говоришь, они? - первым опомнился я.
     - Там, на берегу озера... Сейчас уже, наверно, переплывают сюда.
     - Сколько их?
     - Восемь!
     - А откуда ты знаешь, что это акавои?
     - Я был у озера, когда они вышли из леса. Они говорили со мной.
     - Ты от них убежал?
     - Хотел убежать, но  они  меня  поймали.  Ничего  мне  не  сделали...
Сказали, что хотят прийти в Кумаку...
     - Сколько их было, говоришь?
     - Восемь.
     - Не больше?
     - Не знаю. Больше я не видел...
     Внезапно вырванный из благостного состояния духа,  я  вдруг  испытал,
казалось бы, совсем идиотское чувстве:  чувство  облегчения,  что  наконец
после стольких месяцев напряженного ожидания гром  грянул,  гроза  пришла.
Акавои явились.
     Все вожди обратили свои взоры на  меня,  в  напряженных  их  взглядах
читались страх и надежда.


                                  АКАВОИ

     - Сохранять спокойствие! - проговорил я тихо. -  Ничем  не  выдавать,
что мы предупреждены об опасности.  Эти восемь  пришельцев,  мне  кажется,
опасности пока для нас не представляют. Не исключено, однако, что на нашем
полуострове высадились и другие акавои и сейчас подбираются к нам, а  быть
может, притаились уже за ближайшими кустами...
     Непроизвольно вожди оглянулись на ближайшие заросли. Да, они не умели
держать себя в руках и не были по крови истинными  воинами.  Лишь  Манаури
вел себя достойно.
     - Один неосторожный взгляд, - предостерег я, - может  стоить  в  лесу
жизни...
     Коротко, не тратя лишних слов и времени, я  предложил  им  свой  план
ближайших действий: незаметно разойтись по своим родам, осторожно оповещая
по дороге всех встречных, воинов с оружием собрать по отрядам в хижинах, в
то же время выслать разведчиков - пока в пределах пятисот шагов от селения
- и осмотреть все заросли, окружающие Кумаку.
     - Одним словом, - закончил я совет, - действовать так,  чтобы  отряды
были готовы к отражению нападения, а враг об этом  не  догадывался.  Пусть
мукуари продолжается и барабаны ни на минуту  не  умолкают.  Я  и  Манаури
пойдем встретить восьмерых акавоев, а вы следите за нами издали.  Сразу же
сообщите мне, какие сведения доставят разведчики из леса...
     Мы расстались, отправившись каждый в свою сторону.  Те, кто  танцевал
сейчас мукуари, потихоньку оповещенные, как ни в чем не бывало  продолжали
танец.
     Когда мы подошли к моей хижине, лодка с акавоями как раз причалила  к
берегу рядом с нашей шхуной.  Такой большой корабль в этих пустынных краях
был явлением диковинным, однако пришельцы ни  малейшим  жестом  не  выдали
своего удивления и даже не моргнули глазом.  Они,  как  видно,  отличались
великолепной выдержкой.  Сойдя на берег, акавои остановились,  и  один  из
них, видимо старший, стал размахивать перед лицом рукой в знак  дружеского
приветствия. Манаури ответил ему тем же жестом, после чего акавои вытащили
из лодки свое оружие и пожитки: восемь  плотно  набитых  мешков,  какие  в
походах индейцы обычно носят на спине с поддерживающей лямкой на лбу.
     - Мы  странствующие  торговцы  из  племени  капонг,  называемого  еще
акавои, - произнес на ломаном аравакском языке тот, что приветствовал  нас
рукой, - и хотим с вами торговать. С этим мы сюда и прибыли.
     - Если вы прибыли с  этим,  -  вежливо,  но  весьма  многозначительно
ответил Манаури, - то мы рады приветствовать вас и считать своими гостями.
     - Спасибо.  Не сердись,  что  мы  воспользовались  вашей  лодкой  для
переправы через озеро: мы добирались сюда из южных лесов пешком,  и  своей
лодки у нас нет.
     - Откуда ты знаешь аравакский язык?
     - Наши селения у реки Куюни лежат недалеко от костров южных араваков,
живущих на реке Померун. Я, Дабаро, часто встречаюсь с вашими братьями...
     Достаточно было одного взгляда, чтобы понять  -  это  индейцы  не  из
племени араваков или  варраулов:  они  были  на  полголовы  выше  среднего
обитателя берегов Ориноко и крепче сложены.  Хотя явились  они  под  видом
торговцев, в каждом их движении виделась уверенность  в  себе  и  ловкость
прирожденных воинов.  Проницательные, но  сдержанные  взгляды,  горделивое
выражение лиц, полная достоинства  осанка.  Белые  матерчатые  повязки  на
предплечье и под коленом, а  также  черные  полосы  на  лицах,  нанесенные
краской от уха к носу и к губам, являлись, как  видно,  племенным  знаком.
Все были в полном боевом вооружении: у каждого  лук  со  стрелами,  копье,
палица и щит из прочной звериной шкуры.  Они ни на минуту не  расставались
со своим внушительным оружием и носили его столь ловко, что оно ничуть  не
мешало их движениям. Военная их выправка невольно вызывала уважение.
     Когда все приветственные  церемонии  были  соблюдены,  Манаури  велел
разместить гостей в двух предназначенных для  них  хижинах,  расположенных
так, что за ними легко было наблюдать со всех сторон и днем  и  ночью.  Он
распорядился также принести им вдоволь еды и в избытке напитков,  а  также
хвороста для костра.
     Разведчики, посланные в окрестности селения,  ничего  подозрительного
поблизости не обнаружили.  Я их отправил вновь, на  этот  раз  значительно
дальше, поручив прочесать весь наш  полуостров,  а  также  противоположный
берег озера.  Поскольку акавои прибыли именно с этой стороны,  я  направил
через озеро Арнака, велел ему двигаться по их следам до самого наступления
темноты.
     Потом мы с Манаури собрали вождей на совет.
     - Акавои, - сказал я, - чаще всего нападают,  кажется,  на  рассвете,
когда все крепко спят.  Мы выставим на всю ночь караулы и в самом селении,
и вокруг, для чего каждый род должен выделить людей.
     - Ты считаешь, Белый Ягуар, что в лесу есть  еще  акавои?  -  спросил
Мабукули.
     - Пока я знаю лишь то, что и вы.  Но что-то мне чудится -  их  пришло
больше.
     - Даю голову на отсечение - больше! - заявил Конауро.
     К этому мнению фактически склонялись все, а поскольку у страха  глаза
велики, нависшая над нами опасность представлялась особенно грозной: среди
племен  Гвианы  и  юго-восточной  Венесуэлы  ходили  страшные   слухи    о
воинственности акавоев, их неуемной жажде  крови  и  зверской  жестокости.
Вожди араваков не впали в панику лишь благодаря непоколебимой вере  в  мою
счастливую звезду и в меня.
     - Среди наших людей есть знающие язык акавоев? - спросил я.
     Нет, таких  не  оказалось,  поскольку  все  жители  Серимы  и  Кумаки
переселились сюда с севера, с побережья Карибского  моря,  лишь  два  года
назад и никогда прежде не сталкивались с акавоями.
     -  Скверно!  -  задумался  я.  -  Эти  восемь  пришельцев   наверняка
лазутчики.  Они, мне кажется, собираются погостить у нас некоторое  время,
чтобы выяснить все их интересующее.  Очень важно  для  нас  подслушать  их
разговоры между собой.
     - У нас некому, - пожал плечами Манаури.
     - Есть! - воскликнул Мабукули. - А Фуюди?!
     А ведь действительно, Фуюди родом был с юга, с берегов реки  Померун,
и прибыл сюда лишь год назад.
     - О-ей, Фуюди! - подхватили Конауро и Уаки.  -  Он  знает  акавойский
язык, это верно.
     Фуюди все еще находился в Сериме, не пожелав в  свое  время  оставить
Конесо.
     - А он болел красной болезнью? - спросил я.
     - Нет.
     - Тогда, вождь, - обратился я к Манаури,  -  тотчас  пошли  в  Сериму
проворного человека с  поручением  к  Фуюди  немедленно,  этой  же  ночью,
прибыть к нам...  Кстати, в Сериме следует навести порядок: все хижины,  в
которых были больные, надо срочно сжечь, может быть, даже завтра утром.
     - Хорошо, Ян!
     Но  когда  мы  приступили  к  обсуждению,  как  лучше    организовать
наблюдение за восемью акавоями, чтобы ни на минуту не спускать с них глаз,
Мабукули, Конауро и Уаки заерзали, выражая неудовольствие.
     - Белый Ягуар, ты сам признаешь,  -  заговорил  Конауро,  -  что  они
шпионы. Ясно - они наши враги. Если их убить, мы сразу избавимся от нарыва
на нашем теле, ликвидируем опасность и заодно по  справедливости  отомстим
за смерть наших охотников, погибших в горах в прошлую сухую пору.
     - О-ей, убить их! - поддержали его Уаки и Мабукули.
     Манаури передернуло, словно его укусила  змея.  Он  молчал,  сопел  и
гневным взглядом окидывал своих вождей.  Прошло немало времени, прежде чем
он произнес:
     - Вы воины, а говорите как дети.  Разве  мы  дикие  звери,  чтобы  не
уважать странствующих торговцев? Разве не видели все, как Манаури от имени
целой  Кумаки  обещал  пришельцам  гостеприимство?   Вы    унижаете    мое
достоинство, бесстыдно требуя от меня совершить подлость и  нарушить  свои
обещания, вы, мои друзья и вожди! Вы хотите меня опозорить!
     Верховный разгневался не  на  шутку,  а  я  тайком  потирал  руки  от
удовольствия, ибо усматривал в его справедливой вспышке и следствие  моего
влияния.  Разнос вожди восприняли покорно, даже с долей смирения,  и  лишь
Мабукули, ближайший друг Манаури, заметил:
     - А если акавои окажутся предателями, что тогда?
     - Тогда другое дело! Тогда мы их уничтожим.
     - Не было бы поздно! - буркнул Мабукули.
     Рассчитывая на поддержку, вожди как на последнюю надежду взглянули на
меня и обманулись.  Я полностью поддержал позицию  Манаури,  добавив,  что
восемь гостей не должны умереть хотя  бы  еще  и  потому,  что  могут  нам
пригодиться и случайно выдать место, где укрываются остальные акавои, если
таковые действительно затаились где-нибудь поблизости.
     Еще до наступления  темноты  мы  навестили  гостей  в  их  хижинах  и
убедились,  что  у  них  ни  в  чем  нет  недостатка,  а  потом,  дружески
предупредив их, чтобы в темноте ради собственного же блага они слишком  не
отдалялись от места ночлега, простились, пожелав им спокойной ночи.
     Арнак и другие разведчики с началом ночи вернулись в Кумаку.  Они  не
обнаружили никаких следов чужих людей.
     Часа через два после полуночи меня разбудили.  Пришел Фуюди.  Он  был
взволнован порученным ему заданием и оказанным доверием. Акавойским языком
он владел неплохо.
     - Поручаю тебе акавоев: под предлогом помощи им  будешь  подслушивать
каждое их слово, но смотри, чтобы они не догадались, что ты их  понимаешь,
- поучал я его. - Главное, чтобы они не знали тебя по прежним временам.
     - Не могут они меня знать, - возразил он, - я научился  их  языку  от
двух акавоев, постоянно живших в нашем племени на реке Померун, и  никогда
не был на Куюни...
     - Тем лучше!.. Какие новости в Сериме?
     - Болезнь вроде бы прекратилась. Выжившие понемногу приходят в себя.
     - А Конесо?
     - Он совсем пал духом, отупел и сник, целыми днями молчит...
     - А другие?
     - Все верят в тебя, Белый Ягуар,  и  хотят  соединиться  с  вами  под
началом Манаури. Они будут делать все, что вы прикажете.
     - Когда сожгут зараженные хижины?
     - На рассвете.
     Это были добрые вести, предвещавшие в племени мир и согласие, удалось
бы только теперь успешно предотвратить опасность со стороны акавоев,  если
она существовала.
     - Серимцы оповещены о появлении акавоев?
     - Да. Там будут теперь начеку.
     После разговора с Фуюди я велел ему пару часов поспать, а сам  обошел
сторожевые посты и застал всех на местах.  Навестил  я  и  пальмовую  рощу
бурити: часть воинов продолжала танцевать мукуари, и грохот  барабанов  не
смолкал до самого утра. Ночь прошла спокойно.
     На рассвете вся Кумака была на ногах. Сторожевые посты я выдвинул как
можно дальше от селения, а отряды наиболее опытных и  умелых  охотников  и
рыболовов выслал на разведку в лес и к реке Итамаке.
     С самого утра вокруг хижины  акавоев  началось  оживленное  движение.
День был солнечный,  и  пришельцы  разложили  на  земле  содержимое  своих
мешков, воткнув рядом копья и палицы.  Их копья имели особую форму и  были
похожи на огромные стилеты.
     Чего только не было среди их товаров! И крохотные горшочки  с  ценным
ядом урари, приобретенным  у  индейцев  макуши,  живущих  у  подножия  гор
Пакараима, и  разные  ожерелья,  и  прочие  украшения  из  клыков  ягуара,
каймана, обезьян, а также из редких  плодов.  Все  это  радовало  глаз,  а
Дабаро охотно объяснял нашим мужчинам и  женщинам,  от  каких  племен  это
получено: карибиси, виписана, арекуна и даже от араваков с реки Эссекибо.
     Были  там  и  разноцветные,  разных   размеров    стеклянные    бусы,
происхождения, бесспорно, европейского, на  которые  наши  люди  не  могли
вдоволь  насмотреться.  Были  и  голландские  хлопчатобумажные  платки,  и
топоры, тоже из Голландии, и разные ножи, большие и маленькие, а среди них
и показавшиеся мне удивительно знакомыми.  Взяв  один  из  них  в  руки  и
внимательней осмотрев,  я  прочитал  -  еще  бы!  -  на  рукояти  надпись:
Ливерпуль.  Словно ветер родных краев пахнул мне в лицо, и сердце  сжалось
от щемящей тоски.
     Дабаро, на подбородке которого в этот  день,  как  особое  украшение,
висела  серебряная  пластинка  величиной   с    талер,    подвешенная    к
продырявленной нижней губе, обратил внимание на мой повышенный  интерес  к
английским  товарам.  Он  подошел  ко  мне  и,  указав  на  нож,  объяснил
по-аравакски:
     - Это у нас из голландских факторий, а они купили ножи у  паранакеди,
твоих сородичей, когда плавали на корабле к устью реки Эссекибо.
     - Откуда ты знаешь, что я англичанин, если здесь тебе никто этого  не
говорил? - спросил я.
     На  замкнутом  и  сумрачном  до  сих  пор  лице   акавоя    появилась
самодовольная усмешка.
     - Между реками Ориноко, Эссекибо и Куюни  высокие,  конечно,  горы  и
непроходимые джунгли, однако вести доходят до нас с быстротою ветра, Белый
Ягуар.
     - Тебе известно и мое прозвище?
     - Как видишь.
     - А что вы еще знаете о нас?
     - Все, - ответил он серьезно с невозмутимым видом.
     Присматриваясь  к  акавоям,  восхвалявшим  свои  товары  с  ловкостью
завзятых торговцев, и оглядывая огромное множество доставленных ими вещей,
я невольно усомнился в справедливости наших  подозрений.  Между  племенами
давно осуществлялся оживленный товарообмен, и, возможно, это действительно
простые торговцы, а не воины, прибывшие с враждебными намерениями?


                          ПЕРВАЯ ЖЕРТВА АКАВОЕВ

     В этот момент северную часть небосклона окутал  поднявшийся  с  земли
столб черного дыма: это в Сериме жгли  хижины  больных  красной  болезнью.
Дым, поднявшийся сразу в нескольких местах и слившийся над  лесом  в  одно
огромное облако, являл собой грозное зрелище.  Жителей Кумаки, не  знавших
решения старейшин, охватило  беспокойство.  Никто  больше  не  смотрел  на
товары акавоев.  Раздались враждебные возгласы о нападении на  Сериму,  и,
хотя виновников открыто не называли, гневные взгляды украдкой бросались на
акавоев. Кое-кто, поддавшись панике, бросился к своим хижинам за оружием.
     Акавои  сразу  же  заметили  клубы  дыма  и  слышали  недвусмысленные
предположения наших людей, а Дабаро  их  понял.  Гости  явно  остолбенели.
Более того, казалось, их охватил гнев на мнимых виновников  нападения,  во
всяком случае, мне казалось, что это гнев.  Они  стали  лихорадочно  между
собой  перешептываться.  Стоявший  рядом  Фуюди  навострил  уши,  стараясь
остаться незамеченным.  Подслушать ему удалось немного, поскольку  акавои,
обменявшись несколькими  короткими  фразами,  сразу  же  замолчали.  Фуюди
направился в сторону, я последовал за  ним.  Оказавшись  вне  поля  зрения
акавоев, среди хижин, я догнал его.
     -  Ну что? - спросил я.
     - Дабаро, завидя дым, произнес: "Глупцы, не  выдержали,  выдали  себя
раньше времени". Второй ответил: "Испортили все дело".
     - Значит, Дабаро предполагает,  что  отряд  его  сородичей  напал  на
Сериму?
     - Не иначе.  Еще они шептались, что им следует  немедленно  бежать  и
пробиться к нашим лодкам на озере.
     - Этому надо помешать! Быстро возвращайся к  ним  и  во  всеуслышание
объяви, что дело прояснилось: дым  над  Серимой  означает,  что  там  жгут
хижины после эпидемии.
     Он побежал, выполнил мое поручение и действительно успокоил  всех:  и
жителей Кумаки, и акавоев.
     Исполненный мрачных мыслей, я  направился  к  хижине  Манаури.  Итак,
сомнений не оставалось: акавои прибыли крупным отрядом, это ясно,  и  ясно
также - с  враждебными  намерениями,  они  скрывались  где-то  поблизости.
Значит, бой неизбежен, и об этом без обиняков несколькими  минутами  позже
объявил я Манаури и остальным вождям.
     - Только осторожность и внимание, и еще раз  осторожность  могут  нас
спасти! - втолковывал я. - Хижины Кумаки растянулись на четверть мили,  их
трудно оборонять. Все жители должны немедленно собраться в центре деревни,
неподалеку от нашего корабля, и жить пока здесь...  Не забудьте переселить
Арипая.
     Торговля тем временем не прекращалась, хотя  и  шла  медленно,  через
пень-колоду, поскольку акавои чересчур  высоко  оценивали  свои  товары  и
слишком низко - изделия араваков, особенно разноцветные  ткани.  Торговцам
хотелось закупить побольше продовольствия,  а  нам  не  имело  смысла  его
лишаться.  Одним словом, когда в полдень торговля из-за жары на пару часов
прекратилась, немногие товары перешли из рук  в  руки.  Я  понял:  акавоям
нужно как можно дольше задержаться в Кумаке.
     К полудню переселение жителей в центр деревни завершилось.  В хижинах
поблизости от шхуны было полно людей, строения же на  краю  Кумаки  совсем
опустели.  Акавои  заметили  оживленное  передвижение,  но  понять    сути
происходящего не смогли и, как подслушал Фуюди, остались в недоумении.
     После полудня из леса  и  с  реки  вернулись  отряды  разведчиков.  В
радиусе нескольких миль они ничего не обнаружили, что свидетельствовало бы
о  присутствии  врага,  не  заметили  никаких  подозрительных   признаков.
Оставалось предполагать, что бивак акавоев находится  или  еще  дальше  от
Кумаки, или так искусно укрыт, что его трудно обнаружить.
     Восемь акавоев сразу же после полудня собрали свои товары и объявили,
что хотят исполнить для нас танец в честь огня. Мы ничего не имели против,
и многие жители Кумаки собрались поглазеть на зрелище.
     Танец исполнялся перед хижинами гостей, рядом с воткнутыми в землю по
акавойскому обычаю копьями и палицами.  Обряд состоял в том, что  один  из
акавоев, разведя большой костер, то раздувал пламя, то  приглушал  его,  а
тем временем остальные воины, взявшись за руки и делая мелкие шажки правой
ногой  в  сторону,  под  аккомпанемент  какого-то  воинственного    напева
кружились вокруг огня.
     - Ты понимаешь, о чем они поют? - обратился я к Фуюди.
     - Они просят костер принести им  победу...  и  ослепить  своим  дымом
глаза врагов.
     - Это их обычный танец?
     - Не знаю.
     - Ты что-нибудь слышал о нем прежде?
     - Нет, первый раз вижу.
     Конечно, Фуюди мог и не знать этого танца, но  меня  в  нем  поразила
любопытная  деталь:  из  костра,  по  мере  того  как  его  раздували  или
приглушали,  вырывались  клубы  дыма  то  с  большими,  то   с    меньшими
интервалами, что показалось мне не случайным. Дым, поднимаясь с перерывами
высоко вверх над верхушками ближайших деревьев, наверняка был хорошо виден
со всех берегов озера Потаро, а быть  может,  даже  и  с  противоположного
берега Итамаки.  Внимательно присмотревшись, я готов был  дать  голову  на
отсечение, что это какие-то сигналы.
     Толкнув в бок Манаури, я проговорил:
     - Акавои недалеко от Кумаки.
     - Откуда ты знаешь? - удивился он.
     - Мне сказал дым, который танцоры  выдувают  из  костра.  Присмотрись
получше.
     Вождь согласился со мной.  В этих прерывистых  клубах  дыма  он  тоже
усмотрел какой-то скрытый смысл.
     - Что будем делать? - разволновался Манаури. - Давай остановим  танец
и погасим костер!
     - Нет. Еще рано.
     - Но эти предатели вызовут сюда всю банду!
     - Ну что ж, ведь мы начеку! Впрочем, сейчас мы  спутаем  их  планы  и
вмешаемся в этот дымовой разговор...
     Я подозвал Арнака и Вагуру, стоявших неподалеку,  и,  посвятив  их  в
наши предположения, велел быстро разжечь поблизости еще два костра и  тоже
выпускать из них дым через определенные интервалы.
     - Это должно спутать сигналы "торговцев", - пояснил я Манаури,  -  но
этого мало: надо снова выслать разведчиков и еще раз обыскать  все  берега
озера, да повнимательнее.
     Мои указания были тотчас  выполнены.  Не  знаю,  удалось  ли  акавоям
что-нибудь понять, но они танцевали еще добрый час,  по-прежнему  выпуская
облачка дыма, а рядом из двух  подобных  костров  тоже  поднимались  вверх
похожие клубы, но с иными интервалами.  Сам дьявол не разобрался бы в этой
мешанине.  А тем временем два  наших  лучших  отряда  прочесывали  заросли
вокруг озера.
     Разведчики вернулись поздно вечером.  Никаких известий  о  противнике
они не принесли, но другая весть потрясла всю Кумаку: Арипая и его близких
нашли  убитыми.  На  первых  порах  возникли  подозрения,  что  это  месть
сторонников Карапаны. Более всего удручен происшедшим был Манаури, который
никак не мог себе  простить,  что  своевременно  не  переправил  Арипая  в
селение, и ходил как в воду опущенный.
     Мы были готовы к нападению этой ночью,  но  враг  не  появился.  Едва
рассветало, когда перед моей хижиной собрался отряд разведчиков и во главе
со мной отправился к месту преступления.
     Хижина Арипая стояла более чем в полумиле  от  Кумаки,  и,  когда  мы
добрались до нее, было уже совсем светло.  В целях безопасности я приказал
окружить хижину широким кольцом  и  направился  к  ней  один,  внимательно
осматривая следы.  Всю семью Арипая, его жену и двоих  детей,  я  нашел  в
хижине, там, где их настигла смерть.  Они  были  убиты  ударами  палиц  по
голове.  Никаких признаков борьбы или других следов, по которым  можно  бы
опознать убийц, не было.
     Только выйдя во двор и тщательно осмотрев все вокруг, среди множества
следов, принадлежавших, конечно, и членам семьи  Арипая,  я  обнаружил  на
земле два небольших круглых углубления.  Мне показалось, что я  уже  видел
где-то подобные углубления, а  минуту  спустя  меня  осенило:  это  обычай
акавоев - втыкать свои палицы в землю, и  углубления,  обнаруженные  возле
хижины, по размерам точно соответствовали их оружию.
     "Значит, акавои? - подумал я, содрогнувшись. - Акавои здесь, на нашем
полуострове?!"


                              ГДЕ ИХ ЛАГЕРЬ?

     По возвращении в деревню новая неприятность: прошедшей  ночью  у  нас
украли одну из самых больших итауб. Лодка лежала неподалеку от шхуны. Наша
стража бодрствовала всю ночь, и тем не  менее  кража  свершилась.  Вор,  а
скорее воры приплыли, вероятно, по озеру, с редкостной  ловкостью  стащили
лодку на воду и увели.  Мы снова, в который  уже  раз  -  черт  побери!  -
выслали два отряда разведчиков: один по  берегу,  другой  по  воде,  чтобы
обшарить все вокруг в поисках итаубы.  Если ее не найдут, мы,  по  крайней
мере, уверимся в одном: вор или враг - а это одно и то  же  -  приплыл  по
реке.
     Я думал, как лучше организовать нам оборону, и сразу  после  завтрака
велел позвать Фуюди, Арнака и Вагуру.  Когда они пришли, я коротко изложил
им свой план: жители Кумаки не должны показывать вида, что знают  о  краже
лодки и убийстве Арипая.  Затем я назначил  через  час  в  пальмовой  роще
осмотр всего огнестрельного оружия, имевшегося в нашем распоряжении.
     - Отряды, посланные на  озеро,  взяли  с  собой  несколько  ружей,  -
напомнил Манаури.
     - Ладно, обойдемся без них! - ответил я. - Впрочем, они взяли с собой
всего три или четыре ружья, это не так уж много.
     - Три, - уточнил Арнак.
     - Значит, в роще должны собраться  все,  у  кого  есть  огнестрельное
оружие? - спросил Вагура.
     - Да, все.
     - Наберется около сорока человек.  Ты думаешь, Ян, акавои не  обратят
внимания, что столько людей направляется к роще с ружьями и пистолетами?
     - Надо думать, обратят.
     - Значит, можно не скрываться?
     - Можно, но пусть акавои думают, что мы хотим скрыть от них оружие, а
им удалось подсмотреть за нами и его обнаружить.
     - О-ей! Понятно! - воскликнул Вагура. - Пусть видят,  сколько  у  нас
оружия!
     - Именно так! Ты, Арнак, проследи, чтобы в рощу  перенесли  со  шхуны
все имеющиеся у нас бочки с порохом.
     - Вот всполошатся негодяи! - ликовал Вагура.
     Тем временем акавои, как и накануне, разложили перед своими  хижинами
товар, и пошла торговля.  Сегодня  здесь  толпились  в  основном  женщины,
мужчины занимались другими делами, а торговцы теперь  не  требовали  столь
высоких цен и охотно покупали аравакские ткани.
     В назначенный час пальмовая роща  превратилась  в  арену  невиданного
зрелища. Индейцы на высоте трех-четырех футов от земли привязали к стволам
деревьев жерди и прислонили к ним стволами  свои  ружья  всех  калибров  и
размеров.  Чуть выше на лианах, протянутых от ствола к  стволу,  развесили
один подле другого пистолеты.  Всего оказалось  тридцать  восемь  ружей  и
тридцать четыре пистолета - внушительный арсенал, достойный уважения, есть
на что посмотреть.
     С помощью Арнака и Вагуры я тотчас же принялся  за  осмотр,  и,  надо
сказать, весьма своевременно: ржавчина во влажном климате стала  разъедать
оружие, особенно недавно выданное нашим новым стрелкам.  Сало, вытопленное
из добытых нами апий, оказалось отличным лекарством от всех  поверхностных
болезней металла и помогло привести  ружья  в  относительный  порядок.  Не
меньше внимания уделил я тому, чтобы у каждого ружья  был  кожаный  чехол,
прикрывающий замок с курком и предохраняющий полку от влаги и дождя.
     Осмотр оружия не был еще окончен, когда мне незаметно дали знать, что
к  нам  приближается  Дабаро.  Рыбка  все-таки  клюнула  на  приманку!  Мы
намеренно не обращали внимания на акавоя, и, лишь когда он оказался рядом,
я обратил на него вопросительный взгляд.
     Нашим гостям - они же торговцы! - не  возбранялось  днем  бродить  по
всей Кумаке, куда им заблагорассудится.
     - У нас кончился хворост для костра, - обратился  ко  мне  Дабаро.  -
Позволь пойти в лес за дровами. Мы не будем уходить далеко.
     - Я велю нашим людям  принести  вам  дров  сколько  надо,  -  любезно
возразил я.
     - Зачем вам трудиться? - не менее любезно ответил он.
     - Хорошо, Дабаро, идите в лес сами! Но  остерегайтесь,  как  бы  наша
стража в лесу не причинила вам вреда.
     - А зачем вам стража в лесу? - удивился он.
     - Разве я тебе не  говорил?  На  нас  собираются  напасть  испанцы  и
отомстить за плохой прием, оказанный им недавно.
     - Испанцы! - задумался Дабаро, а затем добавил: - Хорошо,  тогда  дай
нам проводника, пусть он объяснит страже, зачем мы идем в лес.
     - Ладно, проводник будет.
     Он собирался уже уходить, но вдруг вспомнил:
     - Да, после полудня мы хотим снова исполнить для вас танец.
     - Отлично! Вы превосходные танцоры! Теперь понятно, почему вам  нужно
так много дров для костра.
     - Нет, Белый Ягуар! Костра не будет.  Теперь мы  исполним  вам  танец
воинов...
     Он ушел, даже мельком не взглянув на  оружие,  чем  немало  всех  нас
поразил.
     Акавои отправились в лес в  сопровождении  Фуюди  и  еще  двух  наших
воинов.  Оружие они оставили в Кумаке. Менее чем через час они  вернулись,
нагруженные  дровами.  Стража  по  дороге  им    попалась,    но    ничего
подозрительного замечено не было,  и  Фуюди  тоже  не  удалось  подслушать
что-нибудь особенное.
     Незадолго до полудня вернулись  после  осмотра  берега  озера  отряды
разведчиков: ничего, никаких следов  украденной  лодки  и  вообще  никаких
особых следов У воды.
     - Положение начинает проясняться, - объявил я старейшинам.  -  Акавои
на реке.
     - Ты, я вижу, этим доволен, - горько заметил Манаури, качая головой.
     - И даже очень.  Если сегодня на Кумаку не нападут, то нынешней ночью
станет ясно, где размещен их лагерь.
     - У тебя есть какой-нибудь план?
     - Есть...  Но вы должны отобрать мне из всех родов Кумаки  пятнадцать
воинов с  мужественными  сердцами,  а  еще  важнее  -  с  глазами  филина,
способных видеть все  в  ночи.  Пусть  они  явятся  сюда  часа  через  два
пополудни.
     Воины прибыли точно в срок, а вместе с ними и  сами  вожди,  горя  от
нетерпения узнать мой план. Я выложил им свои соображения:
     - С вечера мы укроем в проливе, соединяющем наше озеро с  рекой,  две
лодки.  Уверен, что нынешней ночью акавои, ободренные  вчерашним  успехом,
снова явятся в попытаются увести у нас другие лодки.  Если мы отбросим  их
от Кумаки, они наверняка обратятся  в  бегство  и  сломя  голову  поплывут
обратно в свой лагерь.  Тут-то две наши укрытые в проливе лодки  незаметно
последуют за ними и таким образом откроют месторасположение их лагеря.  Вы
согласны?
     - А ты, Ян, тоже пойдешь к проливу?
     - Конечно. Мы поплывем сразу после наступления темноты. Я поведу одну
лодку, Арнак другую.
     Не теряя времени, мы тотчас же отправились к проливу, находившемуся в
полумиле от Кумаки, чтобы засветло подыскать подходящее место  для  ночной
засады, оставив в селении Манаури.  Берега  пролива,  довольно  узкого,  а
длиной шагов в двести, были укрыты сплошной стеной  из  ветвей  прибрежных
деревьев.  Под их сенью не составляло труда надежно укрыть  лодки.  Выбрав
для них наиболее подходящие позиции, мы вернулись в Кумаку.
     Вскоре акавои начали свой танец, танец воинов, как и  обещал  Дабаро.
Они снова держались за руки, но на этот раз бешено подпрыгивали  на  одном
месте, издавая дикие  вопли,  а  время  от  времени  то  один,  то  другой
выскакивал в центр круга и начинал судорожно извиваться  и  дергаться  как
сумасшедший.  Костра они действительно не разжигали, но зато один  из  них
выбивал на барабане из полого ствола дерева гулкий,  постоянно  меняющийся
ритм.
     - Догадываешься? - спросил я стоявшего рядом Манаури.
     - О чем?
     - Теперь они передают донесение гулом своего барабана.
     - Что будем делать?
     - Пока рано срывать с них маски.
     - А если они передадут своим что-нибудь важное?
     На этот раз выручил Арасибо, наш новоиспеченный шаман.  Еще  накануне
он вбил недалеко от шалашей гостей в землю шест и водрузил на  него  череп
ягуара с одной  глазницей,  обращенной  на  акавоев.  Когда  воины  начали
сегодня свой танец, похожий на какие-то ритуальные  заклинания,  он,  дабы
отвести  чары,  в  ответ  тоже  стал  танцевать  вокруг  шеста,  поминутно
подскакивая к своему барабану и слегка ударяя по нему.
     Я послал к Арасибо Вагуру с просьбой, чтобы шаман непрестанно бил  по
своему барабану  и  заглушал  барабан  акавоев.  Арасибо  отменно  с  этим
справился, и теперь в воздух несся слитный гул двух барабанов сразу.
     После короткого внезапного дождя вечер наступал  тихий  и  ясный.  Мы
размышляли, взять ли нам в ночную вылазку Фуюди, и порешили взять.  Итаубы
отобрали небольшие, каждую человек на восемь.  Хотя  плыли  мы  только  на
разведку, я велел всем полностью вооружиться.
     Когда стемнело, мы отчалили от берега, предварительно убедившись, что
все наши акавои спят в своих хижинах.
     Без всяких приключений добрались мы до  пролива  и  заняли  выбранные
днем позиции: я на своей лодке - со стороны озера, Арнак  -  у  выхода  на
реку.  В небе собирались тучи, луна появится  только  во  второй  половине
ночи.
     Мы рассчитывали, что акавои, если  вообще  этой  ночью  появятся,  то
появятся до восхода луны, - и рассчитывали правильно.
     Около полуночи до нашего настороженного слуха  донесся  легкий  плеск
крадущихся весел, и тут  же  посреди  пролива  в  тумане  замаячил  темный
силуэт, медленно  продвигаясь  в  сторону  озера.  Какое  же  мы  испытали
облегчение, какую радость! Да, это были они, и, когда проплывали мимо, нам
удалось различить в лодке пять или шесть  припавших  к  бортам  фигур.  Мы
наблюдали, не появятся ли другие лодки, но нет - акавои приплыли только на
одной этой.
     Едва они нас миновали, один из моих воинов выскочил на берег и  бегом
бросился в Кумаку, чтобы уведомить об опасности.
     Спустя каких-нибудь полчаса в селении раздались крики: это  наверняка
обнаружили воров, пытавшихся похитить лодки.
     - Все идет как по маслу, - улыбнулся я своим спутникам. - Вот-вот они
должны появиться здесь.
     Я не ошибся. Они плыли, не жалея рук, - торопились, опасаясь, видимо,
погони.  Когда они отдалились от нас шагов на шестьдесят-семьдесят и почти
исчезли уже из глаз, мы бросились в погоню.
     - Теперь покажите, чего стоят ваши глаза! - шепнул я команде.
     Вскоре перед нами показался выход из пролива в  реку.  Лодка  акавоев
выскользнула на более  светлую  гладь  открытой  воды,  и  тут  же  справа
появилась лодка Арнака.
     - Близко не подплывать! - предостерег я  своих  гребцов.  -  Скверно,
если они нас заметят.
     Выйдя из пролива, акавои устремились на середину реки.  Мы  за  ними.
Итауба  наша  держалась  на  таком  отдалении,  чтобы  едва   виден    был
расплывчатый силуэт неприятельской лодки. Гребцы мои с задачей справлялись
отменно.
     Почти добрую милю акавои плыли серединой течения  по  Итамаке  вверх,
потом приблизились к противоположному берегу.  Там в реку вдавался мыс,  к
оконечности которого они прямо и направились.  Достигнув  его,  они  вдруг
резко свернули в обход вправо, к берегу.
     - Собираются высаживаться, - заметил Фуюди.
     - Там, за этим мысом, затон, - пояснил один из наших гребцов, - такое
же озеро, как у нас Потаро...
     Обогнув мыс, мы действительно  заметили  в  черной  стене  прибрежных
зарослей чуть более светлую брешь. Река образовала здесь небольшую заводь,
за которой тянулось целое озеро.  В эту заводь  акавои  и  направили  свою
лодку...
     Им  оставалось  до  нее еще  с  сотню  шагов,  как  вдруг   случилось
непредвиденное.  Лодка их замедлила бег - ба! - гребя назад, акавои  стали
отступать.  Мы  заметили  это  слишком  поздно:  наша  итауба,   продолжая
двигаться  в  прежнем  направлении,  приблизилась  к  ним  на   угрожающее
расстояние: на каких-нибудь двадцать шагов.
     Я понял, что произошло: акавои  налетели  на  большой  ствол  дерева,
плывшего по течению, и, обходя преграду, сдавали теперь назад.
     Вдруг  впереди  раздался  приглушенный  предостерегающий  крик:   нас
обнаружили.  В ту же минуту что-то глухо ударило в нашу лодку, и мой сосед
со стоном рухнул, пробитый копьем.
     К этому  столкновению  мы  были  готовы.  Передний  и  задний  гребцы
продолжали  грести,  остальные,  бросив  весла,  схватились  за    оружие.
Взвизгнули тетивы.  Наши стрелы попали в цель -  в  лодке  врага  стоны  и
крики. Мы подплывали. Копья вязли в людских телах. Я ощутил сильный удар в
левое плечо, но, к счастью, палица скользнула  боком.  Я  вонзил  копье  в
противника.  Яростное их сопротивление было вмиг сломлено. Один  попытался
спастись и прыгнул в воду. Палица настигла ею, раскроив череп.
     На быстрине мы выбросили трупы в воду, чтобы течение снесло их  вниз,
к Ориноко.
     Один оказался еще живым. Фуюди пытался заставить его говорить, но без
успеха.  Пленный потерял сознание и тут же скончался. Мы отправили  его  в
воду вслед за остальными.
     В нашей лодке оказалось двое убитых и один тяжело раненый,  досталось
и остальным.  Какой же ожесточенностью и страшной воинственностью  обладал
враг, если, застигнутый врасплох и численно более слабый, смог нанести нам
столь чувствительный урон! Схватка завершилась настолько быстро, что лодка
Арнака не успела подплыть.
     Мы возвращались - борт о борт, вражеская лодка на буксире - в  полном
молчании, все погруженные в свои мысли.
     - Арнак, -  проговорил  я  приглушенным  голосом,  когда  мы  наконец
подплыли к нашему озеру, - ты  понимаешь,  что  война  началась?  И  будет
кровавой.  Мы убили шестерых. Теперь я понял: или мы уничтожим их всех  до
единого, или они нас.
     - Мы их! - ответил он спокойно и поразительно твердо.  И добавил, как
бы поясняя: - Теперь мы знаем, где они укрываются...
     Большинство жителей  Кумаки  в  эту  ночь  не  спало,  ожидая  нашего
возвращения.  Мы были рады одержанной победе, но оставалась и  горечь:  не
все вернулись живыми.
     Для вящей безопасности я распорядился удвоить  охрану  вокруг  хижины
акавоев, потом созвал на другом конце селения старейшин и лучших воинов на
совет.
     -  Теперь  мы  примерно  знаем,  где  находится  лагерь  акавоев:  на
противоположном берегу Итамаки, у залива за мысом.  Сегодня же ночью  туда
поплывут наши  разведчики  и  утром  точно  установят  местонахождение  их
лагеря. Потом будем решать, как лучше их уничтожить.
     - Кто поведет разведчиков? - спросил Манаури.
     "Кто? Кто же? - размышлял я. - Это важное задание".
     - Пожалуй, я...
     Раздались возражения:
     - У тебя ранено плечо, ты должен сохранить силы на будущее...
     Меня тронула эта забота.
     - Но кого же все-таки послать? - спросил я.
     - Меня! - ответил Арнак.


                             АНГЛИЙСКИЙ БРИГ

     Под утро прошел проливной дождь  -  предвестник  приближающейся  поры
дождей, - и солнце встало багряно-красное,  что  в  Кумаке  почиталось  за
предзнаменование войны.  Я проснулся бодрым; левое плечо,  хотя  и  сплошь
синее, болело теперь меньше.
     После восхода солнца акавои снова разложили на земле свои  оставшиеся
непроданными товары.  Арасибо, расположившись в каких-нибудь ста шагах, не
таясь ниспосылал на  них  из-под  черепа  ягуара  злые  заклятья  и  чары,
призванные лишить их воли.  Подойдя к ним, я поздоровался кивком головы  и
сочувственно поинтересовался:
     - Сегодня ночью сон ваш, наверно, потревожили?
     Дабаро внимательно взглянул мне в глаза.
     - Правда, мы просыпались. Был какой-то шум.
     - И что вы предположили?
     - Мы решили, что на  вас  напали  испанцы,  которых  вы  ожидаете,  -
ответил он, не моргнув глазом.
     - А тем не менее это были не испанцы, а индейцы!
     - Индейцы? - повторил акавои с выражением  показного  изумления  и...
явного беспокойства.
     - Индейцы.  Они пытались украсть у  нас  лодки.  Оказалось,  что  это
канальи из Серимы, с которыми мы враждуем.
     Едва заметная усмешка скользнула по его губам.
     - В самом деле? - удивился он. - Вы их поймали?
     - Нет.
     - Откуда же ты знаешь, что они из Серимы?
     - Кто же мог быть, если не они?
     - Да, правда, кто бы мог быть! - поспешно согласился он и,  помолчав,
добавил: - Послушай, Белый Ягуар, мы гостим у вас  уже  третий  день.  Нам
пора покинуть ваше селение.
     - Вы не хотите больше для нас танцевать? Жаль.
     - Потанцевать мы можем, и даже охотно, но нам хотелось бы еще сегодня
пополудни отплыть.
     - Отплыть? Разве вы прибыли сюда не пешком?
     Дабаро не дал обить себя с толку.
     - Да, правда, мы пришли пешком,  но  хотим  купить  у  вас  лодку  за
оставшиеся у нас товары. Разве они того не стоят?
     У них оставалось шесть топоров,  четыре  или  пять  ножей,  несколько
глиняных плошек с ядом урари и разная мелочь.
     - Ладно,  Дабаро,  я  спрошу  старейшин,  согласятся  ли  они  отдать
лодку...
     Тут же я отправился к Манаури, и мы собрали совет.  Когда  я  изложил
вождям и присутствовавшим главам некоторых семей просьбу  акавоев,  первым
взял слово Мабукули:
     - По моему мнению, хватит играть с ними в гостеприимство.  Надо взять
их в плен и держать в колодках как заложников, а товары отобрать.  Если их
шайка на нас нападет, всех заложников убить.
     - А если не их шайка на нас нападет, а мы на них, что более вероятно,
как тогда поступить с пленными? - перебил его я.
     - Они наши заклятые враги, убить все равно!
     - Вряд ли с  тобой  можно  согласиться!  Эти  восемь  акавоев  ничего
дурного нам пока не сделали.
     - Но могут сделать! А у нас на восемь врагов станет меньше!  -  стоял
на  своем  Мабукули,  и  большинство  присутствующих,  особенно    воинов,
склонялись к его позиции.
     Тогда заговорил Манаури:
     - Белый Ягуар хочет, чтобы мы поступили как племя благородных воинов,
а не вероломных дикарей.  Советы Белого Ягуара всегда оказывались мудрыми.
Мы не станем брать торговцев в плен и отпустим их с миром.  Но как быть  с
их просьбой? Дать им лодку?
     - Я бы не дал! - обиженно буркнул Мабукули. - Зачем помогать врагам в
борьбе с нами?
     - Разве это помощь, если хорошее оружие - шесть топоров и пять  ножей
- перейдет из их рук в наши руки? Лодок для боя  у  нас  и  так  останется
достаточно.
     В этом вопросе почти все поддержали верховного вождя.
     - К тому же, - продолжал Манаури, - отдадим им самую плохую итаубу, у
нас есть одна совсем дырявая.
     - А если они ее не возьмут?
     - Другой не дадим.
     - Если станут упираться, - вмешался я, - дадим другую. Все равно этой
ночью будет решающий бой, я мы опять вернем себе итаубу.
     - О-ей! - на этот раз охотно согласились все.
     - Есть еще одно соображение, - продолжал я, - за то, чтобы  выполнить
их просьбу: акавои собираются покинуть  нас  сегодня  пополудни.  За  ними
скрытно  последуют  наши  разведчики,  и  мы  наверняка   узнаем    немало
интересного...
     К концу нашей беседы с противоположной стороны озера донеслись крики:
кто-то просил лодку, чтобы переправиться к нам.  Это оказался  сын  рыбака
Катави. Заведя нас, он, едва причалив к берегу, проворно выскочил из лодки
и бросился к нам со всех ног.  Судя по его лицу, по всему его поведению, у
него были важные новости.
     - Я к тебе, Ягуар, - подбежал он, запыхавшись, - к тебе...
     - Говори! - не сдержал нетерпения Манаури.
     - К тебе, Белый Ягуар, приплыли паранакеди - англичане!..
     - Англичане?! Что ты болтаешь?! Какие англичане?!
     - На большом корабле.
     - Как наша шхуна?
     - О, еще больше, намного больше!
     - Рассказывай подробно!
     И сын Катави рассказал: вчера  вечером  с  низовьев  Ориноко  приплыл
двухмачтовый бриг и встал на якорь в устье  Итамаки,  потому  что  начался
отлив и течение в реках усилилось. Матросы на лодке подплыли к берегу, а с
ними три проводника из селения Каиива.  Они отыскали  Катави  и  объяснили
ему, что это английский корабль, а его капитан  плывет  к  Белому  Ягуару.
Катави отправился на палубу брига, чтобы провести его по  Итамаке,  а  сын
тем временем помчался в Кумаку предупредить нас  о  приближении  англичан.
Поскольку корабль снялся с якоря, по-видимому, с наступлением  рассвета  и
началом морского прилива, ждать его можно было с минуты на минуту.
     - А ты точно знаешь, что они интересовались именно мной? - спросил  я
у сына Катави, едва веря собственным ушам.
     - Да, точно! Я не все понял из того, что они говорили, но  они  часто
повторяли имя Белый Ягуар... и какое-то еще...
     - Может быть, Джон Бобер?
     - Да, да! Джон Бобер.
     Не подлежало сомнению, что эти англичане знали меня и плыли именно ко
мне.  Это известие.,  вполне  понятно,  крайне  меня  взволновало  и  даже
встревожило.  Что им понадобилось от меня, сто чертей,  -  искать  меня  в
такой безлюдной глуши! Не грозит ли мне с их стороны опасность?
     События трехлетней давности в Вирджинии живо всплыли в  моей  памяти.
Неужели вельможные лорды, проведав о моем спасении,  вознамерились  теперь
зацапать меня в свои жестокие лапы? Я  знал  их  злобность,  но  все-таки,
поразмыслив, решил, что столь далеко  идущая  мстительность  маловероятна,
тем более что я давно уже не представлял  для  них  никакой  опасности.  И
оттого загадка становилась особенно  мучительной:  зачем  английский  бриг
прибыл ко мне в эти богом забытые дебри?
     - Как тебе показалось, - спросил я сына Катави, - они наши друзья или
враги?
     - Наверно, друзья, - ответил тот.
     - А сколько матросов на корабле?
     Он задумался, подсчитывая, потом неуверенно проговорил:
     - Наверно, три раза столько, сколько пальцев на руках,  и  почти  все
белолицые, паранакеди...
     И тут вдруг  воздух  сотряс  гул  орудийного  выстрела.  Звук  шел  с
Итамаки, со стороны пролива между озером Потаро и рекой.
     - Надо их проводить к нам на  озеро,  -  обратился  я  к  Манаури,  -
отправь несколько итауб, пусть они на буксире  выведут  корабль  к  нашему
селению.
     - Ян! - воскликнул вождь предостерегающе. - Разве ты уверен, что  это
друзья?
     - Ты сам слышал,  что  говорил  сын  Катави.  Наверно,  это  все-таки
друзья, хотя... осторожность не помешает!
     Шесть итауб с гребцами  устремились  к  выходу  из  озера,  а  я  тем
временем призвал к себе Вагуру и по-английски сказал ему:
     - Не знаю, кто эти англичане и что им от меня  надо.  Однако  следует
соблюдать осторожность.  Жаль, что в  деревне  нет  Арнака,  он  очень  бы
пригодился...  Собери с разрешения Манаури самых лучших воинов,  в  первую
очередь из нашего рода, хорошенько вооружи их и с этим  отрядом  держитесь
поблизости от меня, как в прошлый раз в  Сериме,  когда  прибыли  испанцы.
Следи за моими сигналами.
     Войдя в свою хижину, я велел Ласане достать и быстро почистить мундир
испанского капитана, потом торжественно в  него  облачился  и  даже  надел
башмаки. Нацепил шпагу и, конечно же, засунул за пояс серебряный пистолет,
подсыпав на полку свежего пороха.
     Но вот в дальнем конце  озера  показался  бриг.  Провести  его  через
пролив не составило труда - было достаточно глубоко.  Стояло почти  полное
безветрие, но передние паруса судна были  распущены,  и  оттого  в  тесном
окружении сплошной зелени он представлялся каким-то сказочным  видением  и
выглядел необычайно помпезно, медленно и величественно приближаясь. В этих
диких лесах я настолько отвык от цивилизации, что  вид  прекрасного  брига
взволновал и растрогал меня до глубины души. Внезапно, охваченный какой-то
странной и безотчетной гордостью, я ощутил на глазах своих слезы.
     "Что нес мне могучий корабль, какую  предвещал  судьбу?  Радость  иль
новые беды и горести?"
     Когда  бриг,  носивший  название  "Каприкорн",  бросил  в  нескольких
саженях  от  берега,  напротив  Кумаки,  якорь,  капитан  в  сопровождении
пяти-шести матросов, а с ними Катави и  варраулы  спустились  по  трапу  в
шлюпку и причалили на ней к берегу.  По индейскому обычаю я ожидал  гостей
под  сенью  просторного  тольдо  в  окружении  Манаури  и  других  вождей.
Неподалеку, словно в почетном карауле, стоял Вагура со своим отрядом.  Все
остальные мужчины Кумаки были  вооружены,  но,  укрывшись  в  хижинах,  не
показывались на глаза.
     Я встал и встретил гостей на полпути.  Капитан, человек  лет  сорока,
высокого роста, крепко сложенный, светловолосый и  голубоглазый,  выступил
вперед.  Черты  его  лица,  обрамленного  бакенбардами,  выражали    волю,
самоуверенность и бесспорную склонность к упрямству, хотя в целом лицо  не
было отталкивающим, а, напротив, скорее вызывало симпатию.
     Приветственно взмахнув шляпами и поклонившись, мы подали  друг  другу
руки, и я произнес:
     - Сердечно приветствую вас, сэр, в наших малогостеприимных дебрях!
     Капитан, отступив вдруг от меня  на  два-три  шага  назад  и  в  упор
разглядывая  с  ног  до  головы  с  нескрываемым  и    даже    беспокойным
любопытством,  загадочно  улыбался.  Наконец   он    добродушно    прервал
затянувшееся молчание:
     -  Как  дела,  мистер  Джон  Бобер?  Well,  ваша  милость,  как  я  и
предполагал, не так ли?  Вот  я  и  вижу  наконец  перед  собой  человека,
поднявшего заваруху  в  Вирджинии,  за  голову  которого  законные  власти
назначили  изрядную  цену,  человека,  примкнувшего  к   пиратам,    потом
защищавшего беглых рабов  и  поголовно  истребившего  испанский  отряд,  а
заодно захватившего у него шхуну и немало огнестрельного оружия, человека,
в  бараний  рог  скрутившего  дона  Эстебана,   посланца    венесуэльского
коррегидора в Ангостуре, и перебившего к  тому  же  его  людей,  человека,
который, завоевав любовь и доверие двух племен, араваков и варраулов, стал
некоронованным королем нижнего Ориноко...
     Капитан произнес эту длинную тираду  в  тоне  весьма  дружелюбном.  Я
слушал его со всевозрастающим удивлением: откуда этот посторонний  человек
мог знать столь много подробностей моей жизни? Едва он на минуту умолк, я,
заинтригованный, прервал его речь и сказал:
     - Если ваша милость намерен был речью своей повергнуть меня в крайнее
изумление, то цели своей вполне достиг.  Информация  у  тебя  выше  всяких
похвал, однако же в двух пунктах есть ошибки.
     - Не может быть! - изумился он, словно задетой оказалась его честь. -
В каких же пунктах?
     - Не я перебил людей дона Эстебана...
     - Но ведь несколько человек убито?
     - Действительно убито, но без моего участия...  Ну  и  насчет  короля
нижнего Ориноко тоже не совсем....  И все же я прошу открыть,  сэр,  каким
чудом узнал ты обо мне столь много?
     - Я плыву с юга, из голландских факторий на Эссекибо, и,  можешь  мне
верить, я там лицо не из последних.
     - Значит, ваша милость, ты затем лишь и плыл сюда, в низовья Ориноко,
дабы доставить мне удовольствие поведать об этом? - рассмеялся я.
     - Я плыву из Гвианы в Бостон  и  действительно  свернул  с  пути  для
беседы с твоей милостью, но отнюдь не на тему о твоей популярности,  а  на
предмет куда более важный.
     Тем временем мы подошли к тольдо и уселись в его тени.
     Я представил капитану вождей, женщины  подали  угощения,  и  началась
трапеза.  Я заметил, что  гостю  не  особенно  пришлась  по  вкусу  грубая
индейская пища, а к напитку кашири он вообще не прикоснулся, зато подозвал
к себе матроса с вместительной корзиной,  велев  ему  выставить  несколько
бутылок рома.  Я настолько отвык от алкоголя, что небольшой  глоток  обжег
мне  рот  словно  кипятком,  мгновенно  вызвав  сильное,  но,  к  счастью,
непродолжительное головокружение.  На душе у  меня  было  радостно  оттого
главным образом, что после долгих двух лет я мог наконец снова говорить  с
земляком,  и  притом,  судя  по  всему,  с  земляком,  настроенным  весьма
дружелюбно.
     Капитан пожелал попотчевать ромом вождей, и  я  решил  не  лишать  их
этого редкого  удовольствия,  но  следил,  чтобы  каждому  наливали  самую
малость.
     - К чему такая воздержанность? - Гость чуть заметно обиделся.
     - Сегодня нам предстоит неприятная  необходимость  пролить  кровь,  -
просто ответил я.
     - Пролить кровь?
     - Да, сегодня нам придется вступить в бой с  акавоями,  явившимися  в
наши края.
     Капитан смотрел на меня так, будто у него сразу спутались все  мысли.
Спокойствие, с каким я ему об этом поведал, явно вывело его из равновесия.
Минуту спустя гость взял себя в руки и несколько раздраженно произнес:
     - Молодой человек изволит довольно странно шутить.
     - Молодой человек, - ответствовал я мирно, -  хотел,  чтоб  это  была
шутка. Но, увы, это не так. Сегодня нам предстоит бой...
     - Goddam you! Ты говоришь об этом с таким невозмутимым спокойствием?
     - Что делать, сэр! Рвать на себе волосы? Этим врага не сразишь!
     - А где же акавои?
     - Основной их отряд скрывается где-то на противоположном берегу реки,
примерно в миле отсюда, а восемь из них здесь, в нашем селении.
     - Пленные?
     - Да нет,  на  свободе.  Они  явились  сюда  на  разведку  под  видом
торговцев...
     Видя изумление на его лице, я в деталях изложил  ему  суть  дела.  Он
слушал, потирая лоб и бросая на меня искоса странные  взгляды,  а  едва  я
закончил рассказ, вскочил и попросил проводить к этим мнимым торговцам.
     - Весьма охотно, - согласился я, - тем более что их нужно  проводить.
Сегодня после полудня они отплывают.
     Как раз в это время люди Манаури подтащили к месту, где расположились
акавои, предназначенную для них  итаубу.  Дабаро  с  двумя  соплеменниками
осматривал лодку ц при виде скверного ее состояния недовольно сопел.
     - Другой не дадим, - проговорил Манаури, - продается только эта.
     Неохотно, но они все же согласились.  И тогда капитан обратился к ним
по-акавойски:
     - Откуда вы родом?
     Дабаро, удивленный не менее нас тем, что  капитан  знает  его  родной
язык, ответил:
     - С берегов реки Куюни.
     - А точнее? Кто у вас вождь?
     - Мы живем в устье реки Тапуту. Агаро наш вождь...
     - Где он сейчас?
     - Не знаю.
     - Значит, ты скверный воин, если не знаешь, где твой вождь... В устье
реки Тапуту есть голландская фактория. Ты был в ней?
     - Был. Я купил у голландцев товар, чтобы его перепродать.
     - Голландцам нужны рабы на плантации. Тебе об этом известно?
     - Нет, господин.
     - Ах ты каналья! - махнул рукой капитан,  и  мы  вернулись  под  сень
тольдо, а по пути сопровождавший нас Фуюди перевел мне  содержание  беседы
капитана с акавоями.
     Капитан угостил нас ямайскими сигарами и довольно долго  молчал,  над
чем-то размышляя.  Потом он приказал принести ему с брига карту  Гвианы  и
восточной Венесуэлы. Разложив ее передо мной, он стал объяснять:
     - Вот здесь, в устье реки Тапуту, в среднем течении Куюни,  находится
фактория голландцев, их наиболее выдвинутый на северо-запад форпост,  хотя
в основном они обосновались на реке Эссекибо и еще южнее.  Со времен  сэра
Уолтера Райли, почти полтора века тому назад побывавшего на этих  берегах,
мы, англичане, пытаемся утвердиться на реке Эссекибо и ее  притоке  Куюни.
Но, к сожалению, голландцы сидят здесь прочно и не  хотят  пускать  нас  в
Гвиану.  Они сманивают на свою сторону местных индейцев, особенно акавоев,
и натравливают их на другие племена, заставляя захватывать рабов для своих
плантаций.  Эти ваши акавои прибыли сюда на лодках с юга, с берегов Куюни,
через плоскогорье Пиака примерно вот здесь, - он провел пальцем по  карте,
- и, таким образом, оказались у истоков Итамаки. Это, Джон Бобер, еще одно
звено наших общих интересов!  -  Слово  "наших"  он  проговорил  с  особым
ударением и сквозь сигарный дым устремил на меня испытывающий взгляд.
     - Еще одно звено? - повторил я. - А  разве  есть  иные  звенья  наших
общих интересов?
     Капитан был явно доволен, что я это подметил.
     - Есть  и  другие,  -  проговорил  он,  -  и  касаются  они  вопросов
чрезвычайной важности, в которых тебе, мистер Бобер, предстоит сыграть  не
последнюю роль. Но прежде позволь тебе представиться.
     Звали его  Джеймс  Пауэлл,  и  был  он  не  только  владельцем  брига
"Каприкорн", но и, как он  сам  себя  назвал,  полномочным  представителем
интересов английской короны в этих районах Гвианы.  В  устье  Эссекибо  он
основал было свою собственную факторию (отсюда и  его  знание  акавойского
языка), но голландцам пока удалось его оттуда выкурить.
     Колонию он пытался основать на спорных  землях.  Предъявляли  на  них
претензии и венесуэльские испанцы, но  в  силу  значительной  отдаленности
основных своих центров, расположенных на западе, не смогли силой  выкинуть
отсюда захватчиков.
     Между представителями англичан, имевших свои  интересы  в  Гвиане,  и
Лондоном, похоже, давно уже велись переговоры об официальной аннексии этой
колонии Англией.  Все понимали, что рано или поздно так и случится, причем
англичане вынашивали также план отторжения у испанцев и острова Тринидад.
     - Присмотрись-ка, ваша светлость, повнимательней к карте,  -  говорил
мне капитан, - и сделай из этой географии  надлежащие  выводы.  На  севере
остров Тринидад, на юге река Эссекибо, а что посередине? Посередине  устье
Ориноко. Если английское правительство захватит оба крыла, то принятие под
свою высокую  руку  центральной  части  -  устья  Ориноко  -  явится  лишь
естественным следствием этих  устремлений  и  их  логическим  завершением.
Тогда весь северо-восток Южной Америки перейдет в  нашу  собственность,  а
испанцев мы отбросим далеко на запад, к самым Андам...
     - А какая роль во всем этом принадлежит мне? - спросил я.
     -  Исключительно  важная.  Ты,  ваша  милость,  англичанин,    твердо
обосновался  на  Ориноко,  имеешь  неограниченное  влияние  на   араваков,
являешься большим другом и союзником варраулов.  О тебе идет молва  как  о
великом  вожде,  победителе  испанцев  и  защитнике  индейцев,    а    как
представитель наших интересов ты станешь и  непобедимой  силой  на  нижнем
Ориноко.  Мы поможем тебе - конечно тайно - захватить Ангостуру  и  другие
испанские поселения на среднем Ориноко и обратить их в руины.  Ты склонишь
индейцев к дружбе с англичанами,  так  чтобы  они  сами  возжелали  нашего
прихода, а  когда  пробьет  великий  час  истории,  власть  свою  передашь
английской короне.  Не исключено,  что  ты  станешь  губернатором  нижнего
Ориноко, а если вознамеришься навестить  Вирджинию,  будь  уверен  -  лорд
Дунбур почтет за честь пожать твою дружескую руку.
     Заманчиво и сладко звучали слова  капитана  Пауэлла,  соблазнительные
рисовались картины, и лишь легкие сомнения закрадывались при упоминании  о
надменном лорде Дунбуре, за честь почитающем  пожать  руку  Джону  Боберу.
Слишком хорошо я знал этого джентльмена.
     - Когда же, по мнению вашей милости, пробьет этот час истории?
     - Такие вещи трудно  предвидеть,  они  зависят  от  событий  на  всей
великой арене мира. Но присутствие здесь твоей милости и твоя деятельность
на Ориноко могут решающим образом ускорить их ход.
     Затем Пауэлл рассказал мне, что я не первый англичанин в этих краях и
что здесь у нас есть свои традиции.  А именно, сэр Уолтер Райли, о котором
Пауэлл уже упоминал, в 1595 году поднялся со своей флотилией на  четыреста
миль вверх по Ориноко в поисках легендарной страны золота.  В  те  времена
ходили упорные слухи, что такая страна существует где-то  у  истоков  реки
Карони, правого притока Ориноко.  Райли удалось добраться лишь  до  первых
порогов Карони и пришлось вернуться  без  золота,  зато  результатом  этой
экспедиции явилась первая английская книга с  описанием  великой  реки.  В
следующем  году  соратник  Райли,  Лоуренс  Кеймис,   пешком    предпринял
экспедицию вдоль морского побережья от устья Амазонки до устья Ориноко,  а
его подробные описания страны и  местных  индейцев,  безусловно,  побудили
впоследствии  английских  купцов  вынашивать  планы  создания  факторий  в
Гвиане.
     - Теперь, - продолжал капитан Пауэлл, -  мы  стоим  у  порога  новых,
важных событий, итог которых для нас - обширный кус  богатейшей  земли.  А
случай как нельзя более подходящий! Рассуди сам, мистер, насколько слабы в
этих краях испанцы!
     Да, это была правда! Восточной частью  Венесуэлы  испанцы  занимались
мало, селений своих основали здесь немного  в  отличие  от  центральных  и
западных  районов  -  главных   опорных    пунктов    своей    интенсивной
колонизаторской деятельности. Да, здесь, на востоке, они были слабыми.


                         ЭХО ИСТОРИИ И ЭХО У РЕКИ

     Вскоре Дабаро уведомил нас, что акавои хотели бы исполнить прощальный
танец.  Мы отправились к  ним,  отложив  продолжение  разговора  на  более
позднее время.
     Танец мало  отличался  от вчерашнего,  военного.  Акавои,  держась за
руки,  притопывали, издавая вопли, а один громко бил в барабан. Арасибо, с
достойной  удивления выдержкой с самого рассвета посылая на них злые чары,
сбивал акавойский ритм. Я велел Арасибо не мешать им и утихомириться.
     Манаури бросил на меня недоумевающий взгляд.
     - Пусть сообщит своим обо всем, что у нас здесь происходит, - ответил
я, указывая глазами на капитана Пауэлла. - Нам это только на пользу и,  уж
во всяком случае, повредить не может.
     Заблаговременно мы выслали две легкие лодки с двумя  разведчиками  па
каждой с задачей укрыться  на  реке:  одной  на  милю  выше  устья  нашего
пролива, другой ниже и проследить, куда поплывут "торговцы".
     Акавои покинули Кумаку два часа спустя.
     Солнце давно  уже  перевалило  па  западную  половину  неба,  а  наши
разведчики во главе с Арнаком все еще не вернулись  с  того  берега  реки.
Невзирая  на  это,  мы  занялись  подготовкой  к  ночному  бою,  в котором
предстояло принять участие большинству наших воинов,  почти ста пятидесяти
человекам.  Нужно  было  разделить  их на отряды,  распределить между ними
лодки,  дать  предводителям  указания.  Распорядился  я  также   тщательно
замаскировать  лодки  по  бортам  ветвями,  сделав их похожими на плывущие
кусты или деревья.  Все с большей  тревогой  ждал  я  возвращения  Арнака.
Неужели  с ним что-нибудь случилось?  Я стал уже жалеть,  что так бездумно
его отпустил.  Всего час оставался  до  захода  солнца,  когда  лодка  его
наконец  появилась  на  озере.  О  радость!  Вся команда в полном составе.
Навстречу Арнаку я выслал гонца на яботе,  чтобы уведомить его о  прибытии
англичан.
     Юного своего друга я ждал, стоя па берегу. Арнак был сумрачен и, едва
выскочив из лодки, сообщил:
     - Мы не нашли их лагеря.
     Это был удар! Все наши планы рушились. Акавои снова стали неуловимы.
     - Вы хорошо обыскали озеро за мысом?
     - Еще как! Чуть ли не каждый клочок берега. Поэтому и задержались.
     - И никаких следов? Ничего?
     - Ничего.
     - Значит, они  все-таки  разбили  лагерь  выше  по  течению,  чем  мы
предполагали.
     - Наверно.
     Подошли Манаури, Мабукули и Уаки.  Я коротко изложил  им  суть  дела,
добавив:
     - Из всего этого один вывод: мы снова переходим к обороне и удваиваем
нашу осторожность и внимание.  Меня тревожит,  что  нынешней  ночью  будет
происходить на реке? Куда поплывут восемь  акавоев?  Установим  тщательное
наблюдение за рекой.
     Выставив  дополнительные  посты  вокруг  Кумаки,  я  выбрал   наконец
свободную минуту и мог теперь мысленно вернуться к тому, о чем говорил мне
Джеймс Пауэлл.  Разве это не заманчивые  перспективы,  позволяющие  питать
большие надежды? Неприязнь к испанцам и жестокому их обращению с индейцами
вошла мне в плоть и в кровь до такой степени,  что  изгнание  их  из  этой
страны представлялось более чем желательным.  А кроме  того,  установление
господства здесь Англии разве не привело бы к миру на берегах этой реки  и
не устранило бы навсегда сложностей, подобных тем, что свалились сейчас на
нас со стороны акавоев? И разве в то же время не открылся бы  передо  мной
путь к личной карьере?
     Все это сулило бесспорные выгоды, но отчего все же не вызывало во мне
того энтузиазма, какого, рассуждая здраво, вполне заслуживало? Быть может,
нависшая над нами угроза со стороны  акавоев  притупила  мое  воображение,
затмила перспективу отдаленного будущего?
     "Англия навела бы здесь порядок, - мысленно повторял я, но тут  же  у
меня невольно  возник  вопрос:  -  Порядок,  но  какой?"  Что  сулил  этот
английский порядок индейцам, я слишком хорошо  знал  по  личному  опыту  в
наших  североамериканских  колониях.  Прежде,  когда  я    оценивал    это
исключительно  с  позиций    белого    пионера,    истребление    индейцев
представлялось мне делом естественным и даже  неизбежным,  но  теперь  все
обстояло иначе.
     Теперь,  когда  провидению  угодно  было  бросить  меня  на   сторону
индейцев, на многие деяния белых людей я смотрел глазами индейцев.
     Солнце  касалось  уже  верхушек  деревьев,  я    отдавал    последние
распоряжения на  ночь,  а  из  головы  у  меня  все  не  выходила  далекая
Вирджиния.  Перед мысленным моим взором словно живые вставали воспоминания
о не столь отдаленных днях зарождения этой  колонии,  днях,  необыкновенно
трудных для англичан.  Поначалу  туда  прибывали  горе-пионеры,  обитатели
лондонских трущоб, социальные отбросы.  Погаттан и его индейцы приняли  их
гостеприимно и в течение многих лет не  раз  спасали  от  голодной  смерти
щедрыми дарами.  Пришельцы, пока чувствовали свою слабость,  были  кротки,
по,  когда  их  появилось  больше,  они  оперились,    открыли    забрало,
возгордились и обнаглели.  На своих  недавних  благодетелей  они  смотрели
теперь как на диких зверей, которых следует уничтожать. Не прошло и сорока
лет со времени  прибытия  первых  англичан,  а  колонисты  истребляли  уже
остатки некогда великого и славного народа погаттан.
     Можно сказать, это неизбежный ход истории, и перед  лицом  твердости,
энергии и деловитости англичан туземцы были обречены на  такую  судьбу.  А
должен ли я, зная об этом, способствовать проникновению на  Ориноко  столь
опасных людей, исполненных твердости, энергии и деловитости?
     Конечно, Гвиана и устье Ориноко - это не Вирджиния и не  Массачусетс.
Здесь англичане уже появлялись в прошлом и  будут  появляться  в  будущем,
преимущественно  в  качестве  купцов,  основывающих  фактории,  но   затем
неизбежно наступит черед плантаций, для плантаций потребуются руки  рабов.
Черпать их станут из порабощенных индейских племен,  как  это  уже  делают
сейчас голландцы, а если племена попытаются защищаться, на многих примерах
известно, что их ждет.  Нет, приглашать сюда столь опасных людей  было  бы
неблагоразумно, их  захватническим  устремлениям  надлежало  противостоять
упорно и как можно дольше.
     Солнце заходило, и на земле сгущался  мрак,  когда  в  сознании  моем
стали проясняться важные вещи. Созрела мысль: в силу своей слабости здесь,
на Ориноко, самыми подходящими союзниками являются  испанцы,  слабость  их
позиции  в  этих  краях  обеспечивает  местным   племенам    относительную
независимость и свободу.  Впустить сюда других европейских властителей,  и
особенно моих земляков, - значит, лишь осложнить жизнь туземцев.
     Прежде чем вернуться к беседе с Пауэллом, надо  было  выслать  дозоры
на. реку.  Мы выделили для этого четыре небольшие яботы  и  по  два  самых
зорких воина на каждую, а лодки искусно замаскировали ветвями.  Одну яботу
предполагалось  оставить  в  проливе  между  озером  и  рекой,   остальные
разместить на реке, но где? Посоветовавшись  с  вождями,  в  конце  концов
решили, что тремя четвертыми мили выше пролива лодки станут на  якорях  из
камней, перегородив на определенном расстоянии друг от  друга  всю  ширину
реки так, чтобы никто не мог проплыть мимо незамеченным.  Согласовав затем
еще способ передачи донесений, я мог наконец поужинать, а затем пригласить
на беседу капитана Пауэлла.
     В сдержанных, но ясных выражениях я изложил ему у костра  свою  точку
зрения, не скрывая  причин,  в  силу  которых  не  мог  поддержать  планов
англичан.  Он слушал  меня  внимательно  и  вежливо,  но  под  конец  моих
рассуждений  глаза  у  него  сузились  и  небольшая  вертикальная  складка
прорезала лоб.  Он задумался, не торопясь куря  сигару  и  выпуская  клубы
дыма, чтобы отогнать комаров. Потом проговорил:
     -  Положение  индейцев  на  Ориноко  нельзя  сравнить  с  тем,    что
происходило на севере, впрочем, ты, ваша милость, и сам это  подметил.  Ты
правильно определяешь торговый характер интересов нашей колонии в  Гвиане.
И заметь - мы, англичане, никогда не считали индейцев  рабочим  материалом
для плантаций.  Если мы и будем закладывать здесь когда-то  плантации,  то
доставим сюда негров, не трогая индейцев, или, самое большее, потеснив  их
несколько в глубь джунглей.  Но  ты  ошибаешься  относительно  испанцев  и
недооцениваешь опасность с их стороны.  Да, сегодня  у  них  здесь  слабые
позиции, но значит ли это,  что  так  будет  всегда?  Спустя  немного  лет
положение может в корне  измениться.  А  деспотическую  их  жестокость  по
отношению к индейцам ты, видимо, сам знаешь лучше меня.  В  нашей  истории
случалось, что в высших государственных интересах нам приходилось бороться
с индейскими племенами, - хотя, повторяю, здесь, на юге, это не  входит  в
наши расчеты, - но, борясь, мы никогда не допускали зверств и жестокости.
     Он провозглашал все это довольно напыщенным, тоном, и хотя  в  рамках
вежливости, но с оттенком превосходства и убежденности  в  правоте  своего
мнения, не допуская, чтобы  кто-то  мыслил  иначе.  Кровь  ударила  мне  в
голову, но я сжал зубы и сдержался. Лишь минуту спустя я ответил ему:
     - Это произошло, если не ошибаюсь, в 1644 году, а значит,  около  ста
лет  назад.  Индейцы  в  Вирджинии  для  наших  все  более  многочисленных
колонизаторов стали в конце концов - самим фактом своего  существования  -
непереносимым позором.  Было решено нанести туземцам сокрушительный  удар.
Дабы исполнить это поосновательней, колонисты  прибегли  -  все  колонисты
края, как один, - к низкому  коварству:  они  вдруг  резко  изменили  свое
отношение к индейцам, демонстрируя к ним  свою  сердечную  приязнь,  чтобы
выманить их из  укрытий.  Это  коварство  во  имя  высших  государственных
интересов в полной мере  удалось,  и  началось  окончательное  уничтожение
народа погаттана. Колонисты, как это не раз бывало и прежде, убивали всех,
в  том  числе  женщин  и  детей,  само  собой  разумеется  -   в    высших
государственных интересах.  Индейцы защищались отчаянно, но безуспешно,  и
одной из последних жертв был мудрый их вождь Опенчаканук, брат  давно  уже
покойного Погаттана.  Старца по странной случайности не убили на месте,  а
взяли в плен и препроводили в Джеймстаун.  Здесь губернатор  наш  измыслил
для  него  ужасную  смерть.  Посередине  городской  площади  он   приказал
построить клетку и, словно зверя, посадил  в  нее  пленника  на  посмешище
черни.
     Зеваки и  впрямь  не  скупились  на  издевательства  и  насмешки  над
индейцем, многие плевали в старика и тыкали  в  него  палками.  Губернатор
обрек его на голодную смерть, и Опенчаканук  действительно  по  прошествии
какого-то  времени  умер  от  истощения...  Единственная  его  вина,   как
вынуждены были признать наши историографы,  состояла  в  том,  что  мудрый
вождь до конца сражался за свою землю, за  свой  народ...  Нет,  сэр,  мы,
англичане, никогда  не  допускали  жестокости  по  отношению  к  индейцам,
никогда, не так ли?
     Капитан воспринял мой рассказ спокойно и даже с некоторым юмором.  Он
долго смотрел на меня сквозь клубы сигарного дыма, потом потянулся, громко
зевнув, и проговорил с легкой улыбкой:
     - Well, мистер  Бобер,  вы  упрямец,  ваша  милость,  и  к  тому  же,
вероятно, возбуждены неопределенностью положения с этими вашими  акавоями.
Продолжим нашу беседу завтра. Спокойной ночи, молодой человек.
     - Спокойной ночи, мистер Пауэлл. Не забудь выставить сегодня ночью на
борту брига надежную охрану! И прикажи подсыпать свежего пороха  на  полки
ружей и пистолетов!..
     Стояла  уже  глубокая  ночь,  когда  вернулась  одна  из  двух  ябот,
высланных пополудни вслед за восемью акавоями.  Акавои, выплыв из озера на
реку, пустились вниз, к Ориноко, но, не достигнув даже Серимы,  высадились
на берег и укрылись в зарослях до вечера.
     Наши разведчики тоже пристали к берегу, чтобы убедиться, нет  ли  там
других акавоев: других не было.  С наступлением темноты  "торговцы"  снова
погрузились в лодку и поплыли теперь  обратно,  вверх  по  реке,  миновали
пролив между рекой и нашим озером и продолжали грести дальше. К сожалению,
в темноте наши потеряли их из виду, после  чего  одна  ябота  вернулась  в
Кумаку, а вторая осталась в проливе.
     Это  сообщение  лишь  подтверждало  наши  предположения,  что  лагерь
акавоев находится где-то выше по течению реки.
     Я вернулся к себе в  хижину.  Ласана,  услышав  приближающиеся  шаги,
тотчас же встала и раздула потухающий костер.  В одном углу спал Арнак,  в
другом Вагура, неразлучные мои друзья. Погруженные в глубокий сон здоровых
молодых людей после тяжкого труда, они сжимали в руках свои ружья в полной
готовности, как и большинство жителей  Кумаки  в  эту  ночь.  Несмотря  на
боевое  оружие,  от  них  веяло  глубоким  покоем,  лица    их    выражали
умиротворенность и доверчивую безмятежность.  Юные индейцы слепо верили  в
меня, и я вдруг ощутил странное волнение, непреодолимое  желание  мысленно
дать себе клятву не обмануть их  доверия.  Обняв  Ласану,  я  бросился  на
подстилку, погрузился в глубокий каменный сон,  словно  события  последних
дней придавили меня к земле.
     ...Меня долго тормошили, прежде чем я стряхнул с  себя  сон.  Еще  не
пробудившись, я  почувствовал  в  хижине  необычайное  волнение.  Их  было
несколько, склонившихся надо мной:  Ласана,  Манаури,  Мабукули,  Фуюди  и
группа воинов. Они заполнили всю хижину. Входили все новые.
     - Ян! - донесся до  меня  взволнованный  голос  Манаури.  -  Вставай!
Акавои выступили...
     В мгновение ока я очнулся, сон с меня сняло как рукой. Я вскочил.
     - Где они?
     - На реке.
     - На реке?
     - Да.  Плывут вниз по течению, проплыли мимо Кумаки,  направляются  в
сторону Серимы.
     - Удалось установить, сколько их?
     - Больше восьмидесяти.  Столько удалось  насчитать  в  темноте  нашим
постам. На девяти лодках.
     - Когда проплыли?
     - Только что. Они еще недалеко. Я велел разбудить все селение.
     - Хорошо. Вслед за ними кто-нибудь поплыл?
     - Да, две яботы, стоявшие на реке.
     Проснулся Вагура, Арнак продолжал спать как убитый: беднягу  изнурила
предыдущая бессонная ночь и на редкость знойный день.  Я осторожно  потряс
его за плечи и ласково, но громко крикнул в самое ухо:
     - Арнак, дружище! Вставай, началось!
     Он широко открыл глаза.


     В Кумаке все кипело - Серима в опасности!
     Все думали одинаково: акавои, узнав, что  мы  в  Кумаке  настороже  и
готовы к отпору, решили напасть не на  нас,  а  на  Сериму.  Вероятно,  им
известно уже, что болезнь там отступила.  Следовало спешить  сородичам  на
выручку. Несмотря на спешку и темноту, не было никакой неразберихи: каждый
воин заранее знал свою лодку.
     Моя итауба с воинами нашего рода отчалила первой  и,  рассекая  воду,
летела как стрела.  Вот позади уже озеро, скользнули через пролив. На реке
гляди в оба - как бы не нарваться на засаду.  Но впереди  все  было  тихо,
небо черное, без зловещего зарева.
     Вдруг впереди что-то замаячило,  вроде  бы  лодка.  По  чуть  слышной
команде гребцы вырвали  из  воды  весла.  Несомненно,  перед  нами  что-то
двигалось, слышен стал приглушенный торопливый плеск весел.  Лодка мчалась
в нашу сторону, прямо на нас.
     - Хо! - подал я условный сигнал.
     Оттуда тотчас же ответили.
     Это была одна из трех наших ябот, несших  ночью  охрану  на  Итамаке.
Обнаружив в полночь плывшие лодки акавоев,  она  устремилась  за  ними,  а
теперь возвращалась  с  важной  новостью:  акавои  не  напали  на  Сериму,
миновали ее и плывут дальше, к Ориноко.
     Мы  вздохнули  с  облегчением.  Опасность  миновала  Сериму,   помощь
оказалась ненужной.
     - Где две другие яботы, стоявшие с вами на реке? - спросил я.
     - Движутся за акавоями.
     - Хорошо!
     Тем временем из Кумаки приплывали все новые итаубы.  Мы остановили их
все и рассказали о положении дел.
     - Значит, не остается ничего  другого,  как  вернуться  в  Кумаку,  -
проговорил Манаури, довольный таким оборотом событий.
     - Да, вернемся, - согласился я, - но сначала надо точно узнать,  куда
акавои поплывут: вниз по Ориноко или вверх, что, впрочем, менее вероятно.
     - Правильно. Эту третью, вернувшуюся яботу снова пошлем за акавоями.
     Команду лодки не слишком обрадовало решение верховного вождя, и в ней
послышался негромкий ропот.
     - Не думайте,  -  предостерег  я,  -  что  нам  окончательно  удалось
избежать опасности.  Мы не знаем намерений акавоев, а  тем  не  менее  они
что-то замышляют, это ясно. Не одну, а еще две яботы надо выслать вслед за
ними; пусть они наблюдают за действиями  акавоев  и  сообщают  нам  об  их
передвижениях. Кроме того, следует уведомить о происходящем всех араваков,
живущих на Итамаке и Ориноко ниже Серимы.
     - Сообщим этой же ночью, - заверил Манаури.
     В приподнятом настроении, которое на первых порах не миновало и меня,
возвращались воины в селение.  Конечно,  можно  было  понять,  что  у  них
наступила  разрядка,  но,  к  сожалению,  слишком  быстро  они поддавались
беззаботности.  Это было понятно после нескольких дней напряжения, но ведь
и  опасно!  Я  слишком  хорошо  знал  способность индейцев неосмотрительно
забывать о завтрашнем дне и  легко  поддаваться  душевной  лености.  Этому
следовало  воспрепятствовать,  и  на обратном пути я счел нужным высказать
старейшинам свои опасения.
     Да, акавои уплыли, но куда и  с  какой  целью?  Даже  капитан  Пауэлл
подтвердил,  что  это  охотники  за  невольниками,  а  значит,  если   они
отказались от нападения на нас, как на плод  слишком  колючий  и  для  них
сомнительный, то на кого они бросятся,  кто  в  этих  краях  ближе  всего?
Конечно, варраулы, племя рыбаков,  отнюдь  не  воинственное  и  достаточно
густо заселяющее берега Ориноко.  Одним словом, если окажется, что акавои,
выйдя из Итамаки, направятся вниз по Ориноко, тогда да  смилостивится  над
варраулами бог!
     Сразу же по прибытии в Кумаку я велел позвать ко мне Мендуку и девять
его варраулов и в присутствии  Манаури,  а  также  Фуюди  как  переводчика
высказал им свои опасения. Мендуке не пришлось долго объяснять.
     - Надо предупредить наших! - воскликнул  он  взволнованно.  -  Акавои
наверняка собираются ударить на наших. Мы готовы сейчас же отправиться, но
просим дать нам на время итаубу, на которой мы преследовали испанцев.
     - Берите! - разрешил Манаури.
     Варраулы  со  всех  ног  бросились  за  своим  оружием,  а  я  заявил
старейшинам, что нам не годится стоять в стороне,  когда  решается  судьба
наших друзей и союзников.
     Старейшины встретили мои слова без  энтузиазма,  колеблясь.  Тогда  я
потребовал немедленно собрать  всю  Кумаку  на  общий  совет.  Когда  люди
стеклись на поляну перед моей хижиной  при  свете  нескольких  костров,  я
обрисовал им наше  положение:  несмотря  на  видимость  благополучия,  нам
нельзя почивать на лаврах; пока враг рыскает поблизости, жизнь наша  висит
на волоске.
     - Мы должны помочь варраулам, и притом не теряя времени! - взывал  я.
- Это наша святая обязанность.  Если вы хотите жить  в  будущем  спокойно,
надо опираться на своих союзников и задать сегодня акавоям  такую  трепку,
чтобы раз и навсегда отбить у них охоту досаждать нам.
     По толпе пронесся ропот неудовольствия, а кто-то крикнул:
     - А может, акавои на них не нападут!
     - Возможно.  Но если они поплывут  вниз  по  Ориноко,  то,  вероятнее
всего, нападут! А  нет  -  тем  лучше!  Во  всяком  случае,  я  тотчас  же
отправляюсь на Ориноко, а кто мне друг и сердцем не трус, пусть следует за
мной!
     - Все воины должны идти на Ориноко? - спросил Манаури.
     - Ни в коем случае.  Человек сто, не больше. Остальные  нужны  здесь:
еще  неизвестно,  не  остался  ли  поблизости  какой-нибудь  другой  отряд
акавоев.  Должен здесь остаться и ты, Манаури...  Итак,  кто  поплывет  со
мной?
     Я обвел взглядом лица  ближайших  воинов.  Арнак  и  Вагура  согласно
кивнули головами и собрались откликнуться, когда воин нашего  рода  Кокуй,
тот самый, что освобождал с нами ночью варраульских пленников, захваченных
испанцами, выступил вперед и решительно объявил:
     - Я с тобой! Ты великий вождь и в битвах всегда побеждаешь! А со мной
пойдут все воины  из  рода  Белого  Ягуара.  Разве  не  так?  -  обвел  он
вызывающим взглядом присутствующих.
     - Так, так, пойдем! - тут и там раздались голоса наших людей.
     Вызвались также пятеро негров с Мигуэлем во главе  и  Арасибо,  после
чего наступила минута тишины.
     - Я пойду с Белым Ягуаром, если воины  предпочитают  сидеть  дома!  -
выступила вперед Ласана. -  И  со  мной  пойдут  другие  женщины,  умеющие
держать в руках лук. Мы сумеем заменить никчемных, трусливых воинов...
     Это вызвало страшное замешательство и гул обиженных  голосов,  многие
тут же заявили, что пойдут с нами.
     В этот момент со стороны реки появилась, мчась во весь дух,  ябота  с
вестью, что акавои, выйдя из  Итамаки,  направились  вниз  по  Ориноко,  а
значит, к селениям варраулов.
     - Не будем терять времени, - воскликнул я. - Надо спешить!
     Нас  набралось  около  ста  человек,  в  том  числе  действительно  и
несколько  женщин.  Десять  ружей  я  оставил  Манаури,   все    остальное
огнестрельное оружие и запасы провизии на четыре  дня  взял  с  собой.  Мы
разместились в пяти итаубах и трех небольших лодках.  Молодые вожди Уаки и
Конауро вызвались плыть с нами.  На каждой  итаубе,  густо  утыканной  для
маскировки ветвями, разместился отряд во главе с вождем, и на моей лодке -
часть разведчиков, несколько воинов из нашего рода, Фуюди, Ласана с  двумя
женщинами и Арасибо. Последний не забыл прихватить с собой череп ягуара.
     Основная задача нашей экспедиции состояла в том,  чтобы  предостеречь
варраулов и прибыть к ним возможно раньше, что,  безусловно,  охладило  бы
боевой пыл акавоев.  И мы не щадили ни рук, ни весел,  мчась  как  гонимые
злыми  духами.  В  устье  Итамаки  мы  попали  в  полосу  густого  тумана,
покрывшего просторы Ориноко.  В радиусе десяти шагов мир словно обрывался,
но гребцы знали окрестности настолько хорошо, что мы продолжали плыть,  не
сбавляя скорости.  В верхнем течении Ориноко прошли дожди, вода поднялась,
и по реке мчалось множество вырванных с корнем деревьев.
     - Туман затруднит акавоям движение, - заметил Фуюди.
     - Может, заставит их даже высадиться,  -  с  надеждой  поддержал  его
Конауро.
     - Сомневаюсь, - буркнул я, - течение само их несет...
     Вскоре темная прежде пелена тумана поредела, то тут,  то  там  в  ней
замелькали бледные тени. Ночь близилась к концу. Предвещая скорый рассвет,
поднялся легкий ветерок, но мы, постоянно двигаясь, почти не ощутили  его,
зато заметили: туман стал  клубиться,  рваться  на  клочья,  редеть.  Свет
усиливался, перспектива расширялась, по правую руку от нас стали  мелькать
расплывчатые контуры джунглей. Розовые и золотые блики разбегались по небу
и отражались в реке, а когда солнце в конце концов выглянуло из-за леса  и
ударило нам прямо в глаза, с воды слизнуло последние клочки тумана.
     Огромная река распростерлась во всем своем величии.  Открывшись нашим
нетерпеливым взорам, она бесстыдно обманула нас. На бескрайнем просторе ни
живой души,  ни  следа  лодки  -  ничего,  кроме  бесчисленного  множества
водоплавающих птиц да речных дельфинов, тут и там выпрыгивающих из  темных
глубин.  Осмотр реки в подзорную трубу до самого горизонта не  дал  ничего
нового.
     Спустя час течение в реке остановилось, а затем повернуло в  обратную
сторону, вверх: начался морской прилив.  Продвигаться  вперед  становилось
все труднее, гребцам после бессонной ночи и  всех  тревог  последних  дней
требовался отдых, и мы, выбрав удобное место, причалили к берегу,  наскоро
перекусили и тут же уснули.
     Около  полудня  течение  ослабло.  Невзирая  на  страшный  зной,   мы
двинулись дальше.  Легкий  ветерок  со  стороны  моря  нес  хоть  какую-то
свежесть, но все равно требовались нечеловеческие усилия, чтобы не бросить
весел и не свалиться от жары.  Когда течение окончательно  переменилось  и
снова устремилось к морю, мы набрали скорость, как и ночью.
     Вскоре впереди показалось небольшое поселение  варраулов,  состоявшее
всего из нескольких  шалашей.  Строения,  хорошо  видные  с  реки,  стояли
неподалеку от воды на холме.  Нас поразило, что вокруг не  было  видно  ни
одной живой души.  Арнака, плывшего ближе других  к  берегу,  я  послал  в
деревню на разведку, но едва он добрался  до  хижин,  как  стал  торопливо
подавать нам руками знаки. Мы причалили к берегу и бросились в деревню.
     В селении были видны следы недавнего нападения.  Хижины, правда, были
не тронуты, но между ними и лесом мы обнаружили тела  индейцев  -  мужчин,
женщин и даже детей.  Нетрудно было понять, что произошло здесь  несколько
часов назад, на рассвете: жители селения, захваченные врасплох нападавшими
со стороны реки, пытались скрыться в джунглях, но  их  тут  же  догнали  и
умертвили палицами. Не пощадили даже детей.
     - Опасения наши сбываются, - хмуро проговорил я.
     Наскоро мы обыскали ближайшие окрестности, но не нашли ни одной живой
души.
     - Если кто и остался в живых, - высказал предположение Конауро, - то,
наверно, попал в их руки и взят в неволю.
     - Но, интересно, почему они не сожгли хижин? - удивился Вагура.
     - Чтобы их не выдал дым, - пояснил я.
     Оставив хижины на произвол  судьбы,  все  мы  бросились  к  ближайшей
опушке и быстро насобирали громадную кучу  сухих  и  свежих  веток.  Затем
разожгли большой костер и бегом вернулись к лодкам.  Нас провожали  черные
клубы дыма, взмывавшие высоко над лесом, - далеко приметный знак  тревоги.
Гнев и ярость как клещами сжимали наши сердца  и  побуждали  спешить  руки
гребцов.
     Спустя час или два кто-то на моей итаубе вдруг закричал:
     - Внимание! Смотрите! Там!
     Далеко впереди нас действительно двигалось что-то подозрительное.  На
широкой водной глади темнело какое-то странное пятно, похожее на  плывущий
куст.  Таких кустов и ветвистых деревьев, с корнем вырванных  из  берегов,
река несла к морю, как уже упоминалось, множество, но этот отдельный  куст
вел себя странно: он не плыл по течению, а, напротив,  казалось,  медленно
пробирался против течения, по направлению  к  нам.  И  действительно,  это
оказался не куст, а небольшая лодка, сплошь укрытая ветвями, в чем  я  без
труда убедился, взглянув в подзорную  трубу.  Через  несколько  минут  уже
можно было убедиться, что это одна из ябот наших разведчиков, направленных
вдогонку за флотилией акавоев.
     Сблизившись с пей, мы наконец получили свежие новости об акавоях: они
находились в каких-нибудь десяти милях перед  нами  и  неслись  с  большой
поспешностью вниз по Ориноко.
     - Как далеко отсюда до Каиивы? - спросил я у Фуюди.
     - Если за  меру  брать  то,  что  белолицые  называют  милями,  тогда
наберется, наверно, семьдесят.
     - Сумеем мы их догнать до Каиивы, как вы думаете?  -  обратился  я  к
воинам на итаубах, остановившихся подле нас.
     - Догоним обязательно! Догоним! - закричали в ответ Арнак и другие.
     - Вы сосчитали акавоев?.. - продолжал расспрашивать я разведчиков.  -
Сколько их?
     - Их восемь раз столько, сколько пальцев на двух руках.  У них девять
итауб.
     - Для восьмидесяти человек - девять итауб? Зачем так много лодок?
     - Это небольшие итаубы, меньше, чем наши.  Впереди, перед вами, вдоль
южного берега реки плывет восемь итауб.
     - Вы же говорили - девять?
     - Девятая, самая большая, сегодня утром, еще до  рассвета,  переплыла
на другую сторону реки. Там мы потеряли ее из виду...
     - Значит, акавои разделились на две  группы?  -  Меня  озадачило  это
сообщение. - Странно... Ну что ж, будем догонять основную группу!
     Не жалея сил, мы ринулись вперед.
     - А почему сзади вас был большой черный дым?  -  успел  еще  спросить
один из разведчиков.
     - Ага, значит, вы издалека заметили? Это хорошо...


                               БОЙ НА РЕКЕ

     В послеполуденные часы зной усилился небывало.  На суше  в  эту  пору
люди укладывались обычно в тени,  разморенные  жарой.  Солнце  прошло  над
нашими головами и теперь пекло в спины. Меня изумляли выдержка, мужество и
самоотверженность воинов, продолжавших неустанно грести, несмотря на жару.
В яростном молчании мы только крепче сжимали зубы. Пот лил с нас ручьями.
     На итаубе Уаки первыми заметили чужие лодки.  Не перед нами  -  сзади
нас.  В группе  индейцев  всегда  найдется  один  с  необыкновенно  зорким
взглядом.  Вероятно, нашелся такой и на итаубе Уаки, но останется  тайной,
как сумел он обнаружить  чужие  лодки,  глядя  под  солнце,  туда,  где  в
ослепительном море  пляшущих  искр,  бликов  и  вспышек  в  реке  за  нами
отражалось словно миллион полуденных солнц.
     - Акавои! - разнеслось по лодкам.
     Даже в подзорную трубу их трудно  было  обнаружить.  Ориноко  в  этом
месте достигала в ширину не менее пяти-шести миль.  То, что  мы  заметили,
двигалось милях в четырех за нами,  в  нашем  направлении,  и  пробивалось
через реку с противоположного берега к этому. Но это была не одна лодка: я
насчитал четыре.
     - Может быть, это не акавои?  -  возникло  сомнение.  -  У  них  ведь
оставалась там одна лодка...
     Нас разделяло слишком большое расстояние, чтобы определить точнее. На
таинственных  лодках  размещалось  несколько  десятков  индейцев,  а  ведь
акавоев на рассвете перебралось на другой берег всего примерно пятнадцать.
Так кто же это? Быть может, на противоположный  берег  перебралось  больше
акавойских лодок? Или это варраулы?
     Посовещавшись, мы решили перестать грести и ждать  приближения  чужих
лодок.  Переплыв реку, они двигались вдоль нашего берега на расстоянии  от
него шагов в двести.  Соответственно и я расположил наши итаубы  в  боевой
порядок цепью с  таким  расчетом,  чтобы  незнакомцам  неизбежно  пришлось
проплывать  неподалеку  от  нас.  Можно  было  не  опасаться,   что    нас
преждевременно обнаружат, поскольку тщательно замаскированные ветвями наши
лодки даже вблизи были похожи на медленно плывущие  по  течению  островки.
Подобных островков - подлинных - река несла вокруг нас  множество.  Четыре
итаубы быстро приближались.  Мы неотрывно  следили  за  ними  в  подзорную
трубу, и, когда они подошли на полмили, кто-то, смотревший в это  время  в
трубу, вдруг воскликнул:
     - Это же пленники!
     И впрямь это были пленники.  Мы определили это по тому, что,  сидя  в
лодках один в затылок другому, все они  были  привязаны  запястьем  правой
руки к одной общей веревке, протянутой от носа лодки к ее корме. Связанные
так меж собой, они могли  одновременно  выполнять  только  одно  и  то  же
движение веслом, а попытайся хоть  один  уклониться  от  этого  и  сделать
другое движение, общая веревка послужила бы препятствием.
     Но особо меня  интересовали  в  лодках  люди,  которые  не  гребли  и
пленниками, как видно, не являлись.  В каждой итаубе их было по  нескольку
на носу и на корме. В руках они сжимали длинные копья, которыми, подгоняя,
то и дело били по головам гребцов.  С одного взгляда я определил, что  это
акавои: на руках у них повыше локтя были  такие  же  повязки  из  материи,
какие мы приметили у Дабаро и его людей.
     Все прояснилось.  Это была та группа акавоев, которая на одной итаубе
переправилась  перед  рассветом,  как  сообщили   нам    разведчики,    на
противоположный берег Ориноко.  Очевидно, им удалось напасть  врасплох  на
какое-то большое селение варраулов и увести несколько десятков  пленников,
с которыми они теперь  и  спешили  догнать  на  захваченных  итаубах  свой
основной отряд.
     Бой был неизбежен - его навязывало само наше  положение.  Наш  боевой
порядок оказался настолько удачным, что мчавшиеся к нам итаубы должны были
пройти совсем рядом, на расстоянии,  меньшем  полета  стрелы.  Я  приказал
приготовить на всех итаубах ружья.
     Акавои приближались, не подозревая засады.  К сожалению, плыли они не
одной группой.  Две первые итаубы шли рядом, одна за другой,  зато  третья
отклонилась вправо и двигалась между двумя первыми и берегом, а  четвертая
оставалась далеко сзади.  Я быстро  распределил  обязанности:  по  задней,
четвертой, лодке ударит Арнак, находившийся  в  конце  нашей  цепи.  Уаки,
Конауро и Вагура возьмут на себя две рядом  плывущие  лодки,  а  я  атакую
дальнюю, идущую у берега.
     Итаубы акавоев росли буквально на глазах.  Там не щадили  гребцов,  и
лодки их вспарывали воду с бешеной скоростью.  Ничем не укрытые, они видны
были как на ладони, и  не  составляло  труда  издали  отличить  врагов  от
друзей.
     Я сидел на  корме,  держа  весло  как  руль,  и  не  спускал  глаз  с
приближавшейся флотилии противника.  Наша маскировка ветвями оказалась, по
всей видимости, превосходной: первая итауба  акавоев  как  раз  проплывала
мимо лодки Арнака на расстоянии каких-нибудь пятидесяти шагов, и незаметно
было, чтобы у них возникли какие-либо подозрения.  Вслед за первой итаубой
сразу же мчалась вторая.  Когда в следующий миг они  оказались  на  уровне
второй нашей лодки с Вагурой на руле, я во весь голос крикнул:
     - Вагура, Конауро, Уаки - огонь!
     Грохнуло  сразу  несколько  выстрелов,  вслед  за  ними  еще  и  еще.
Убедившись, что залп оказался метким и произвел  на  обеих  итаубах  среди
акавоев страшное опустошение, я уже больше не смотрел туда  и  скомандовал
своим гребцам:
     - Вперед!
     Изо всех сил навалившись на руль, я круто развернул лодку направо,  к
берегу.  Точной дугой обогнув две обстрелянные  итаубы,  еще  продолжавшие
двигаться,  хотя  грести  на  них  перестали,  мы  устремились  к  третьей
неприятельской лодке.
     А там происходило нечто  неожиданное  и  скверное.  Акавои  на  руле,
поняв, какую ловушку мы устроили, решил спасаться  бегством  на  берег,  в
лес, и тут же повернул туда итаубу. Но он не принял в расчет сопротивления
варраулов, которые тоже сразу поняли ситуацию  в  не  собирались  помогать
врагам. Они продолжали держать весла в руках, но одни отказались грести, а
другие пытались даже оказать сопротивление.
     Акавои грозными криками их усмиряли, а когда это  не  помогло,  стали
лупить по головам и колоть копьями.  В безудержном бешенстве  они  убивали
их, сами хватались за весла и лихорадочно молотили по воде.  Но и это мало
им помогало.  До берега оставалось еще шагов сто, когда мы настигли их  и,
встав между ними и  берегом,  отрезали  путь  к  бегству.  Судьба  вынесла
акавоям свой приговор, но они не смирились.  Их было пять: двое на носу  и
трое на корме.  Когда мы наискось  перерезали  им  путь,  четверо  из  них
схватили ружья - имелось у мерзавцев и огнестрельное оружие - и дали залп.
Вокруг нас посыпалась картечь.  Двое или трое наших оказались ранеными, но
другие вовремя пригнулись, спрятавшись за борт, да и целились акавои плохо
из раскачавшейся итаубы.
     Опомниться мы им не дали.  Перестав грести, чтобы лодка не  качалась,
лучшие стрелки из нашего  рода,  рода  Белого  Ягуара,  по  моему  приказу
выстрелили из ружей, заряженных пулями. Сам я взял на прицел рулевого. Дав
залп. мы устремились вперед,  к  итаубе.  Рулевой  лежал  с  простреленным
черепом, наполовину вывалившись из лодки, трое других акавоев корчились  в
предсмертных судорогах.  Пятого, здоровенного верзилу с бугристыми мышцами
и свирепым выражением лица, похоже,  не  задело.  Он  молниеносно  схватил
копье и, размахнувшись, изо всех сил метнул в нас, навылет  пронзив  грудь
одному из наших гребцов.  Затем он с обезьяньей  ловкостью  соскользнул  в
реку и скрылся из наших глаз в мутной воде.
     Как видно, он был редкостным пловцом и  долго  оставался  под  водой.
Догадываясь, что он поплывет по течению к берегу, я направил в ту  сторону
и нашу лодку.  Воины замерли  у  бортов  с  оружием  наготове.  Оказалось,
расчеты мои подтвердились.  Акавои вынырнул в  нескольких  шагах  от  нас.
Прежде чем ему удалось открыть  рот,  чтобы  захватить  воздух,  свистнула
стрела и впилась ему глубоко в череп. Так погиб последний из этой пятерки.
     На четвертой итаубе бой тоже с успехом подходил к концу.  Выстрелы из
ружей там только что стихли, и Арнак  как  раз  причаливал  к  захваченной
лодке.  Шум боя сменился мертвой тишиной. Над водой медленно  поднимались,
редея, клубы порохового дыма. Теперь можно было перевести дух.
     Вдруг внимание наше привлекли к себе варраулы.  Пока  мы  гнались  за
пятым акавоем, пленники на атакованной нами итаубе сумели освободиться  от
пут и выбросили за борт трупы врагов.  Теперь они схватились за весла и  в
спешке, похожей больше на безумную панику,  бросились  наутек  к  середине
реки.
     -  Эй!  Куда  так  торопитесь?  -  крикнул    им    вдогонку    Фуюди
по-варраульски.
     Но они, не отвечая, с выпученными от страха глазами и  ничего  вокруг
не видя, молча мчались как сумасшедшие - только брызги летели.
     - Что они, обезумели? - поразился я. - Даже нас боятся?
     - Боятся - они совсем дикие, - презрительно заметил Арасибо. - Дикари
с болот.
     - Растолкуй им побыстрее, кто мы такие! - велел я Фуюди.
     Индеец сложил руки рупором и громко прокричал:
     - Мы друзья! Мы плывем в Каииву спасать Оронапи от акавоев! Мы  свои!
Стойте!
     Этот призыв разнесся далеко, и все варраулы его, конечно, слышали, но
никакого впечатления он не произвел.  Напротив, беглецы стали  грести  еще
лихорадочней.  Варраулы на трех остальных итаубах, видя паническое бегство
своих собратьев, тоже бросились вслед за ними. Они удирали словно от чумы.
Этому было лишь одно объяснение: страх помутил пленникам рассудок.
     Араваки  вдогонку  смеялись,  и  в  конце  концов   беглецов    стала
сопровождать целая буря веселых насмешек и  громкие  презрительные  крики,
повторяемые вслед за Фуюди:
     - Трусы! Тру-сы!
     Я жалел лишь, что варраулы увозили с собой несколько ценных для нас и
бесполезных для них ружей.
     Стычка с акавоями длилась менее получаса и, к счастью, не  вызвала  у
нас больших потерь в людях: один погиб, а  несколько  легкораненых;  после
перевязки могли принимать участие в любой работе.
     Течение в реке продолжало оставаться быстрым, и  мы  мчались  как  на
крыльях.  До захода солнца оставалось три  часа,  до  Каиивы  сорок  миль.
Несколько десятков ударов веслами отдалили нас от места  боя  примерно  на
полмили.  Варраулы, добравшись  до  середины  реки,  остановились  там  и,
похоже, совещались.  Потом там началось какое-то странное движение: многие
стали пересаживаться из одной итаубы в другую.  Вслед  за  тем  три  лодки
двинулись дальше, в сторону противоположного берега, а четвертая повернула
к нам.  По быстрому блеску весел,  сверкавших  на  солнце,  нетрудно  было
понять, что они спешат нас догнать.
     - Чего они хотят? - ворчливо буркнул Фуюди. -  Может,  с  запозданием
решили нас поблагодарить? Или попросить извинения?
     - Похоже, ты прав, - ответил я.
     - Тогда надо им помочь. Давай поплывем медленнее.
     - А, нет! Пусть попотеют и покажут, на что способны...
     И мы продолжали плыть, будто состязаясь в скорости.
     Вид леса заметно менялся.  Все меньше по  берегам  становилось  сухой
земли, все больше болот.  Все окрест преображалось в одно огромное болото,
лишь кое-где перемежающееся островками суши, а лес, насколько хватал глаз,
рос прямо из воды, но оттого не  становился  ни  менее  буйным,  ни  менее
густым.
     Чем ближе к морю, тем гуще становились заросли  диковинных  деревьев,
которые испанцы называли мангровыми'. Корни их выступали высоко над илом и
только здесь, в воздухе, срастались в ствол,  что  выглядело  фантастично,
будто деревья стояли  на  длинных  ходулях.  Когда  порой  нам  доводилось
подплывать близко к берегу, эти корни, скрюченные словно от боли  в  самые
невообразимые зигзаги и изгибы, создавали впечатление чего-то неземного. И
впрямь это было порождение не земли,  а  болот.  Утопая  взглядом  в  этой
непролазной и какой-то призрачно диковинной чаще, человек невольно пугался
и  начинал  оглядываться  по  сторонам:  не  появится  ли  сейчас    здесь
какое-нибудь чудовищное страшилище.  Поблизости от мангровых лесов в  воде
обитали  крупные  млекопитающие  апии,  которых  испанцы  называли   также
водяными коровами. Других же чудовищ нам не попадалось.
     ['М а н г р о в ы е  л е с а - растут на затопляемых приливом морских
побережьях в вязком илистом грунте: деревья  имеют  сильно  разветвленные,
полупогруженные в ил, так называемые ходульные корни.]
     В зависимости  от  приливов и отливов далекого отсюда моря вода здесь
то  прибывала,  то  убывала,  обнажая  всюду   болотные   топи.   Человек,
неосмотрительно  покинувший  лодку,  рисковал  по  горло увязнуть в липкой
грязи,  и  живым  ему  без  посторонней  помощи  выкарабкаться  уже   было
невозможно.
     Гонимые  быстрым  течением,  через  два  часа  усиленной  гребли   мы
преодолели несколько миль.  Потом течение стало  слабеть.  Все  это  время
итауба варраулов упорно старалась нас настичь и сократила расстояние между
нами примерно до мили. Любопытно было узнать, какое дело заставляло их так
спешить, но, несмотря на это, мы ни на минуту не сбавляли скорость.
     Вдруг  Фуюди,  сидевший  некоторое  время  в  глубокой  задумчивости,
обратился ко мне, указывая куда-то вперед:
     - Белый Ягуар, через две-три мили главное русло реки, по которому  мы
плывем, большой дугой должно изогнуться к северу, а потом  опять  повернет
на юг, и тут будет Каиива. - На лице Фуюди  была  видна  усиленная  работа
мысли. - Но здесь есть узкая протока, которая  связывает  концы  излучины,
как тетива лука.  Подумай,  как  мы  сократим  путь,  если  поплывем  этой
протокой, а?
     Мысль была действительно важной и ценной.  Но есть ли такая  протока,
соединяющая излучину реки? Возникали сомнения и другого свойства.  Все эти
края были изрезаны неисчислимой сетью крупных и мелких рукавов,  всяческих
проток, заливов и проливов.  Сколь  же  легко  запутаться  в  этом  водном
лабиринте, особенно ночью! Плывущие впереди акавои, чужаки в  этих  краях,
наверняка не свернут с основного русла реки, которое и нам  представлялось
наиболее надежным путем.
     И тут, случайно оглянувшись назад, где нас все еще догоняли варраулы,
я стукнул себя по лбу.
     - Варраулы! Это же их родная сторона! - воскликнул я. - Их река!
     Все сразу меня поняли.  Мы придержали весла, и спустя несколько минут
варраулы догнали нас. Я велел им подплыть ближе так, чтобы их и моя итаубы
шли борт  о  борт.  Варраулов  было  восемнадцать,  в  основном  юноши.  Я
настолько уже научился читать по  лицам  оринокских  обитателей,  что  без
труда разобрался: к нам прибыли юноши с сердцами более  отважными,  чем  у
других, храбрецы, стремившиеся отличиться, которых, видимо,  обожгли  наши
насмешки и  обвинения  в  трусости.  Лица  у  них  были  обескураженные  и
растерянные: они не знали, как мы их  примем.  Я  сразу  же  заметил,  что
оружие убитых акавоев они привезли с собой.
     Рулевой на их итаубе, судя по виду -  старший,  проговорил  виноватым
голосом:
     - Не суди нас! Мы испугались, совсем голову потеряли...
     Я махнул рукой, дружелюбно его прерывая:
     - Ладно, это неважно... Вы хотите плыть с нами в Каииву?
     - Да, хотим.
     - Оружие у всех есть?
     - Есть.
     - А где ружья?
     - Здесь. Мы не умеем из них стрелять.
     - Тогда давайте их на мою итаубу.
     Мне передали пять  ружей  в  довольно  жалком  состоянии,  совершенно
ржавых, и пять бамбуковых труб с порохом и свинцом.  Осмотрев оружие более
внимательно, я обнаружил на железной пластине приклада знак фирмы и  место
ее нахождения: рядом со съеденным  ржавчиной  названием  города  явственно
читалось - Нидерланды.
     - Как тебя зовут, приятель? - спросил я рулевого.
     - Куранай.
     - Ты вождь?
     - Я старший над этими людьми, - ответил он уклончиво.
     - Теперь ты во всем будешь слушаться меня  и  ничего  не  делать  без
моего приказа! Вы хорошо знаете реку и ее протоки?
     - Знаем, господин.
     - А ты знаешь, что Ориноко здесь делает изгиб к северу?
     - Как же, господин, знаю, конечно, знаю! Поэтому мы и торопились.  Мы
знаем другой путь, более короткий, он называется Гуапо.
     - Тебя послало нам само небо, Куранай! Вперед, веди нас по Гуапо!
     За два часа до захода  солнца  мы  встретили  яботу  с  двумя  нашими
разведчиками, плывшими к нам.  От них мы узнали, что акавои плывут впереди
нас по-прежнему на расстоянии более десяти миль и очень спешат.  Плывут по
главному руслу реки.
     Вскоре стена леса справа расступилась,  и  мы  увидели  протоку.  Она
имела вид залива, сужавшегося вдали  до  ширины  небольшой  реки,  которую
варраулы называли Гуапо.  Сюда нам  и  предстояло  свернуть.  Поскольку  в
главном русле реки течение почти совсем остановилось, а варраулы  уверяли,
что, отправившись в путь через четыре-пять часов, мы спокойно доберемся до
Каиивы задолго до рассвета, было решено  устроить  в  этом  месте  привал.
Берег здесь был чуть выше. Сухой и песчаный. Он клином вдавался в развилку
между Ориноко и ее протокой. На этом мысе мы и отыскали место, удобное для
лагеря.  Вскоре весело затрещали костры и в  воздухе  разнесся  аппетитный
аромат печеного мяса.
     Ближайшие  деревья  опушки  леса  буйно  клубились  зеленью  шагах  в
двадцати от нашего бивака, не закрывая нам обзора на берега реки и боковой
ее протоки.  Солнце хотя и клонилось к закату, но все еще нещадно пекло, и
целые тучи дневных насекомых жужжали вокруг.  Яркие бабочки, словно желтые
и голубые звезды, кружили над  нашими  головами,  а  из  зарослей  неслось
предвечернее пение и щебет птиц.
     Мы сытно поели, и, хотя было еще светло, я велел всем спать.
     Заверениям варраулов, что у  нас  достаточно  времени  для  отдыха  -
четыре-пять часов, - я не  особенно  склонен  был  верить.  До  Каиивы  по
протоке Гуапо оставалось еще, по самым  грубым  расчетам,  около  тридцати
миль.  В  случае  какого-либо  неожиданного  препятствия    в    пути    и
непредвиденной потери хотя бы двух часов наша помощь  явно  бы  запоздала.
Конечно, у акавоев, плывших главным  руслом,  путь  длиннее,  и  встречное
течение будет мешать им больше, но если они решат не отдыхать этой  ночью,
то вполне могут достичь Каиивы до рассвета.
     Когда я, так размышляя,  сидел  у  костра,  меня  все  сильнее  стали
охватывать  сомнения.  Солнце  садилось  кроваво-красное,   темные    тени
спускались на лес и ложились на воду, а  несказанная  печаль  этих  особых
предвечерних минут - на мою-душу.  В  конце  концов  наша  бездеятельность
стала казаться мне настолько невыносимой, что я посвятил  в  свои  тревоги
отдыхавших поблизости друзей и велел позвать к себе варраула Кураная.
     - Послушай! Когда, ты думаешь, нам надо выступить? - спросил я.
     - Не знаю. Часа через два-три. Взойдет луна, станет светло...
     - Небо и сейчас чистое. Разве при свете звезд нельзя грести?
     - Можно, но зачем? Время у нас есть. Позже плыть лучше - луна...
     - А если в пути что-нибудь случится?
     - Что может случиться? - На лице его отразилось недоумение.
     - Ну хотя бы стволы деревьев, плывущих  по  течению.  Гуапо,  ты  сам
говорил, местами очень узкая.  Вдруг образуется затор  из  этих  деревьев,
сколько придется убить времени, чтобы перетащить лодки, а?
     Куранай не скрывал своей растерянности и озабоченно чесал затылок.
     - Я об этом не думал, - признался он тихо.
     Арнак вскочил с земли и воскликнул:
     - Ян, поплывем сейчас! Мы хорошо поели и отдохнули. Хватит валяться!
     И через десять минут, осмотрев еще  раз  оружие,  мы  двинулись  всей
флотилией в кильватерном строю вслед за итаубой варраулов. Когда, переплыв
залив, мы вошли в собственно Гуапо и стены чащи с двух сторон сомкнулись в
узкую горловину шириной не более ста шагов, наступила ночь.  Полного мрака
не было - рои звезд сверкали в небе и отражались в воде.  Но по мере  того
как воздух остывал, от теплой  воды  поднимались  быстро  густеющие  клубы
пара, и вскоре сплошной туман скрыл от глаз все, что  было  па  расстоянии
больше броска камнем. Пришлось сбавить ход, но мы утешали себя мыслью, что
такой же туман затрудняет путь и акавоям.
     - А вдруг на большой  реке  тумана  нет?  -  высказал  опасение  негр
Мигуэль.
     Это была бешеная гонка, соревнование не на жизнь, а на  смерть.  Враг
стремился к той же цели, что и мы, где-то рядом, в десятке миль от нас,  и
мысль эта не оставляла нас ни на минуту. Мы понимали: наше опоздание - это
верная гибель для наших друзей,  а  возможно,  и  для  нас  самих.  Каждое
плывущее дерево, попадавшееся нам по  пути,  обретало  зловещий  характер,
каждая преграда становилась врагом.  Варраулы вели нас уверенно, но не все
препятствия давались нам легко.
     Потом, когда взошла луна, плыть стало легче, хотя туман все еще висел
над рекой. В молчании неумолимо летело время, и лишь ритмичный плеск весел
тихо отбивал монотонный такт, словно Великие Часы  Судьбы,  Я  бы  сказал:
там, в туманной мгле, мчались не люди, а какие-то призраки, лесные духи, и
святая ярость в сердцах у нас была так велика, что  мы  не  страшились  ни
устали, ни тягот.
     Когда под утро туман стал редеть  и  чуть  подернулся  едва  уловимой
бледностью,  предвещавшей  скорый  рассвет,  мы  проплывали  мимо   хижины
живущего  здесь  рыбака.  Каиива  была  уже  недалеко,  за  поворотом,   в
каких-нибудь двух милях, там, где протока Гуапо снова  впадала  в  главное
русло Ориноко.  Селение вождя Оронапи лежало на острове, омываемом с одной
стороны великой рекой, а с другой - Гуапо и ее рукавами.
     Рыбака мы застали как раз собирающимся на ловлю.  На  наш  вопрос  он
ответил, что в деревне все тихо и  спокойно,  никакого  шума  не  было,  и
крайне удивлялся, видя нашу тревогу.
     "Ну, слава богу, кажется, успели!" - подумал я.


                        НА ОСТРОВЕ КРОВАВОЙ ЖАТВЫ

     Когда несколькими минутами позже мы приближались к  повороту,  у  нас
вдруг от ужаса  перехватило  дыхание.  Впереди  раздались  дикие,  хотя  и
приглушенные расстоянием вопли, а  затем  на  небосклоне  сразу  вспыхнуло
зарево: это горела со  всех  сторон  объятая  пламенем  хижина  из  сухого
тростника.  Вслед за первым заревом вверх взметнулись еще и еще, и  вскоре
все небо сквозь мглистую пелену багровело в отсветах пожара.
     Мы  ринулись  вперед.  У  поворота  в  тени   берега    остановились,
потрясенные  открывшимся  перед  нами  зрелищем.  Мгла  редела,  занимался
рассвет.
     На острове, отстоявшем от нас шагов  на  триста,  догорало  несколько
хижин.  Вооруженное  сопротивление,  если  варраулы    вообще    оказывали
сопротивление, в ближней к нам части Каиивы было, как видно, уже сломлено,
и теперь шла дикая охота на людей в жилищах, не охваченных пожаром. Жители
рассеялись по всему острову, пытаясь спастись паническим бегством,  но  их
догоняли и сбивали с ног ударами палиц.  Вокруг стоял кромешный ад:  вопли
отчаяния, мечущиеся фигуры людей, стон и крики раненых. Акавоям нужны были
живые рабы, но в схватках не обходилось без кровопролития: тут  и  там  на
земле лежали трупы.
     В сумятице происходящего трудно было  определить,  где  главные  силы
врага и как лучше по нему ударить. Я приказал немедленно пристать к берегу
и здесь быстро вскарабкался на ближайшее дерево.  Отсюда, сверху,  Каиива,
несмотря на плывущие клочья тумана, была видна как на ладони.
     Один взгляд прояснил нам  положение  дел  и  ход  событий.  Напав  на
селение, акавои взяли остров в клещи. Половина их лодок причалила к берегу
основного русла, а вторая половина зашла  с  тыла,  со  стороны  леса,  по
берегу протоки Гуапо.  И там и тут сейчас видны были две группы их  лодок,
стоявших вместе с предусмотрительно захваченными ранее лодками  варраулов,
чтобы лишить их возможности бежать с острова.
     На страже этих лодок стояло  по  четыре  или  пять  воинов.  Впрочем,
основной их задачей, как было видно, являлась  не  столько  охрана  итауб,
сколько связывание пленных, которых поспешно сгоняли к ним со всех  сторон
Каиивы.  Но это было  еще  не  все.  На  нижнем,  дальнем  конце  острова,
утопавшем в полумраке и прикрытом туманной мглой,  разыгрывались  какие-то
неясные  события.  Судя  по  шуму,  доносившемуся  оттуда,   можно    было
предположить, что бой там еще не стих.  Вероятно, на том конце  защищалась
какая-то не сдавшаяся пока горстка варраулов.
     План действий  напрашивался простой и ясный:  захватить оба причала с
лодками и одновременно бросить часть сил на помощь сражавшимся  в  дальнем
конце Каиивы.  Не теряя больше ни минуты, я соскользнул с дерева и вскочил
в лодку,  отдавая на ходу распоряжения:  отрядам с двух итауб -  Вагуры  и
варраулов  -  захватить  ближнюю  стоянку  лодок  на Гуапо,  отряду Уаки и
Конауро - стоянку на Ориноко;  Арнаку с четырьмя яботами поспешить в самый
дальний конец Каиивы.  После высадки всем прорываться к центру селения.  Я
решил причалить к острову посередине,  между стоянками лодок,  с тем чтобы
держать в поле зрения сразу все участки боя.
     Наша флотилия вмиг разделилась.  Одни поплыли вправо,  другие  влево,
моя итауба осталась одна.  План наступления на  Каииву  с  четырех  сторон
представлялся  в  этих  условиях  наиболее   целесообразным:    во-первых,
противник был разбросан по всему острову, во-вторых, ему отрезали все пути
бегства.  С  другой  стороны,  если  акавоям  удастся    каким-то    чудом
сосредоточить в одном месте хотя бы половину своих сил  и  бросить  их  на
один из наших отрядов, прежде чем другие  подоспеют  на  помощь,  -  будет
скверно.
     С твердым решением не допустить этого направлял  я  итаубу  к  берегу
Каиивы. Небольшой заливчик перед нами вдавался па несколько десятков шагов
в глубь острова, и мы направились в него.  Берег здесь поднимался футов на
шесть над водой, и никто с  острова  нас  не  заметил.  Войдя  в  залив  и
высаживаясь на сушу, мы вдруг услышали справа, со стороны, куда  я  послал
отряды Вагуры и Кураная, грохот выстрелов. Два, три, четыре. Оставив лодку
на попечение Арасибо и двух женщин, мы опрометью  бросились  на  небольшую
возвышенность и здесь укрылись в негустом кустарнике.
     Никто пашей высадки в полумраке не заметил.  Справа, откуда донеслись
первые выстрелы, завязался бой.  Воины Вагуры и Кураная тучей высыпали  на
берег шагах в двухстах от нас и  гнали  акавойских  стражников,  уцелевших
после первого залпа.  На помощь стражникам  бросилось  несколько  акавоев,
находившихся поблизости.  Но еще один меткий залп из ружей  и  неукротимый
натиск наших воинов сделали свое дело: всего два или три  уцелевших  врага
во весь дух бросились наутек в глубь острова, в сторону хижин. Здесь целая
толпа акавоев, заметив опасность, оставила варраулов  и  с  криками  стала
быстро сбегаться к центру.
     Тем временем отряд Вагуры остановился  перезарядить  ружья,  а  воины
Кураная бросились разрезать путы на своих  соплеменниках,  лежавших  возле
лодок.  Слева, где высаживался в трехстах шагах от нас второй отряд Уаки и
Конауро, акавои оказали более упорное сопротивление. Очевидно, еще на реке
они заметили приближение двух подозрительных островков-лодок.  Под  грохот
выстрелов нашим удалось выскочить  на  берег  и  оттеснить  стражников  от
лодок, но как раз в этот  момент  десятка  два  акавоев  пригнали  большую
группу захваченных варраулов.
     Как только эти бандиты поняли, что происходит на берегу, они  тут  же
бросили пленников и выскочили вперед.  Люди Уаки и Конауро узрели свирепые
физиономии  мчавшихся  на  них  воинов.  Почти   все    ружья    оказались
разряженными.  Оставались пистолеты; они дали из них  залп,  но  это  мало
помогло.  Свистнули стрелы из их луков, одного,  второго  из  бегущих  они
ранили, один, двое упали, но остальные бросились на  араваков  как  хищные
звери.  Завязался жаркий рукопашный бой, грудь в грудь:  бились  палицами,
копьями, ножами, кулаками - в таком бою акавои не знали себе равных и были
несокрушимы.
     Видя, что воинам Уаки и Конауро не устоять, мы всем отрядом бросились
им на помощь.  Вперед, словно смерч, вырвались негры во главе с Мигуэлем и
первыми врезались в ряды сражающихся.  Акавои, завидя у себя в тылу мощные
торсы и гневом пылающие лица наступающих,  дрогнули,  попытались  спастись
бегством, но было  поздно.  Зажатые  словно  в  клещи,  они  отбивались  с
бешенством зверя, загнанного в угол.  Наторевшие в ремесле убийц,  они  не
одного из наших уложили, прежде чем сами уступили численному превосходству
и распрощались с жизнью.  На этот раз никто из них не ушел живым, все  два
десятка были убиты.  Двоих, пытавшихся  спастись  бегством,  догнали  наши
стрелы.
     Из отряда Уаки и Конауро семь человек погибли, двое, тяжело раненные,
не способны были продолжать бой, а остальные  почти  все  получили  разные
ранения.
     Из моего отряда погиб один.  Такой  ценой  оплатили  мы  эту  победу,
уничтожив два десятка врагов.
     Освобожденные нами из плена жители Каиивы как  угорелые  носились  по
острову, и я велел Куранаю навести среди  них  порядок:  женщин,  детей  и
стариков немедленно убрать с острова и переправить на лодках на  ближайший
берег реки, а мужчин по возможности вооружить  и  разбить  на  отряды.  По
берегам  реки  неподалеку  от  Каиивы  было  разбросано  немало    селений
варраулов, хижины которых проглядывали сквозь заросли и на противоположном
берегу Гуапо. Поскольку акавои их не тронули, они, осмелев теперь при виде
нашей помощи, целыми группами приплывали на остров.  Я определил  их  всех
под начало Кураная и распорядился  половину  использовать  на  лодках  для
охраны берегов острова, чтобы  отрезать  путь  к  бегству  даже  одиночным
акавоям, а остальным, наиболее воинственным, вместе с Куранаем  оставаться
поблизости от нас.  Этих последних набралось около шестидесяти  человек  -
сила внушительная, а по реке прибывали все новые.
     Описываемые события развивались быстрее,  чем  их  способны  передать
слова, и не успел еще  рассеяться  дым  от  последних  выстрелов,  как  мы
сплошной лавиной устремились к главным строениям Каиивы.  Мой отряд, как и
прежде, оставался в центре, на левом крыло наступали отряды Уаки,  Конауро
и до двух десятков варраулов, на правом -  отряд  Вагуры  и  до  полусотни
местных жителей с Куранаем во главе.
     Пока мы разделывались с последними акавоями, напавшими на отряды Уаки
и Конауро, с  другого,  нижнего  конца  Каиивы  донесся  грохот  мушкетных
выстрелов: это вступил в бой отряд Арнака.  Возникла опасность, что против
него враг бросит все силы - еще немалые - и легко его сомнет.  Но нет,  он
этого не сделал,  ибо,  как  вскоре  подтвердилось,  там  было  еще  более
тридцати варраулов, оказывавших отчаянное сопротивление.  Судя  по  всему,
акавои решили покинуть Каииву с уже захваченными трофеями и устремились  к
стоянкам своих лодок в верхней части острова. Завидя наши цепи, отрезающие
им путь к итаубам, они остановились как вкопанные.  Предполагая здесь наше
присутствие, поскольку, конечно, слышали раньше стрельбу, они тем не менее
не ожидали, что нас так много.
     Было уже достаточно светло, хотя рассвет едва наступил и  солнце  еще
не взошло, но диск его уже вышел из-за горизонта и зажег  восточную  часть
неба розовой зарей.  Мы были обращены лицами в сторону востока,  и  вот  в
лучах зари перед изумленными взорами акавоев предстало более полутора  сот
вооруженных воинов, освещенных словно каким-то магическим  светом.  Их  же
было менее шестидесяти.
     Правда, и этот отряд бесстрашных воинов являл бы собой грозную  силу,
не окажись они  захваченными  врасплох.  Отваги  им  хватало,  не  хватило
трезвого расчета.  Они понимали, что лодки и спасение за нашими спинами, и
видели в наших боевых порядках две бреши: одну  -  между  мной  и  отрядом
Вагуры и вторую - между мной и отрядам Уаки и Конауро.  И вот вместо того,
чтобы всей  массой  ворваться  в  одну  из  них  и  силой  пробиться,  они
сплоховали и, потеряв голову, разделились на две группы,  чтобы  пробиться
через обе бреши.
     Несколькими мгновениями  раньше,  чем  больший,  бросился  на  Вагуру
меньший отряд.  Поначалу акавои мчались прямо на него, как бы с намерением
смять его или запугать, но это была  неуклюжая  уловка.  Приблизившись  на
расстояние выстрела, акавои внезапно свернули вправо,  в  сторону  разрыва
между Вагурой и мной.  Но Вагура не дремал. Он тут же бросил своих людей в
эту брешь, увлекая за собой варраулов Кураная.
     Свободное пространство  между  нами  сузилось  шагов  до  ста  и  все
уменьшалось.  Но акавои решили  пробиться  любой  ценой  и  ускорили  бег,
пытаясь опередить Вагуру.
     Не опередили. Вагура, памятуя о моих наставлениях, подпустил их шагов
на пятьдесят-сорок, а потом с близкого расстояния грохнул в  них  картечью
сразу из всех ружей.  Это  был  разгром.  Несколько  упали  сразу,  другие
замерли на бегу, словно оглушенные, и только два упрямца  мчались  дальше.
Два самоубийцы.  Они не пробежали и пятнадцати шагов, как на них обрушился
такой град стрел, пистолетных пуль и даже копий, что скосил их как косой.
     На остальных, ошеломленных убийственным залпом, все араваки вместе  с
варраулами набросились как ураган.  Акавои  не  приняли  боя  и  бросились
бежать обратно в селение.  Одних догоняли и брали в плен, других  догоняли
стрелы, впиваясь в спины.
     Убедившись, что у Вагуры все развивается успешно, я сосредоточил свое
внимание на втором  отряде  акавоев.  Больше  по  численности,  воинов  из
сорока, он несся прямо на вторую брешь, по левую руку от меня.  Возглавлял
его здоровенный детина с яркими перьями на голове и  разноцветными  бусами
на шее -  несомненно,  вождь.  По  мере  того  как  они  приближались,  мы
оттягивались влево, стремясь преградить им путь.  Уаки и Конауро - я видел
- тоже сдвигались в нашу сторону.
     У меня был мушкет отличного боя.  Укрепив ствол его па  подставке,  я
взял на прицел разряженного вождя.  Я хорошо  знал  дальность  боя  своего
ружья и  ясно  видел,  что  расстояние  еще  слишком  велико,  но  не  мог
удержаться от искушения. "Куда ни шло - попытаю счастья".  Я целился  чуть
выше головы вождя и, взяв в расчет всяческие поправки, медленно потянул за
спуск. "Ура, попал!" Предводитель широко раскинул рука, и как  подкошенный
грохнулся наземь, несколько раз перевернувшись.  Дикий вопль ужаса акавоев
слился с торжествующими кликами радости  в  наших  рядах,  а  я,  что  тут
скрывать, был горд и счастлив.
     Гибель  вождя  не  остановила  наступающих.  В  наших  трех   отрядах
насчитывалось около двадцати ружей, из них добрая половина была в надежных
руках.  Акавои, словно ослепленные, сами рвались на их  дула.  Когда  наши
ружья, а затем град стрел и копий, к тому же еще  пистолеты  сделали  свое
дело, для непобедимых досель воинов настал  судный  день.  Расстроенные  и
поредевшие, их ряды дрогнули и позорно показали спины.  Акавои со всех ног
помчались обратно, к хижинам деревни, обгоняя тех, что  на  правом  фланге
преследовал Вагура.  Всего убегало их человек двадцать с лишним - все, что
осталось от отряда. Но и в деревне бежавшим не удалось скрыться - здесь их
встретил  и  взял  в  оборот  подоспевший  отряд  Арнака  с   вооруженными
варраулами. Прижатые и с фронта и с тыла, акавои нашли последнее прибежище
в большой хижине на сваях, все стены которой покрывал  тростник.  Это  был
сарай Оронапи.
     Мы окружили его тесным кольцом, понимая, что бешеному зверю теперь уж
не вырваться из западни.  Но зверь  еще  огрызался;  несколько  варраулов,
слишком  смело  приблизившихся,   тут    же    поплатились    жизнью    за
неосмотрительность: стрелы, выпущенные из укрытия, пробили им горло.
     Среди  варраулов,  сражавшихся  вместе  с  Арнаком,  находился  вождь
Оронапи и юный Мендука, лишь под утро доплывший до Каиивы.  Едва он  успел
разбудить верховного вождя, как на селение обрушились  акавои.  Вождь  был
крайне удручен несчастьем, постигшим его племя. Выражая признательность за
помощь,  он  двумя  руками  тряс  мою  руку  и  собирался  рассыпаться   в
благодарственных любезностях, но я дружески его  остановил  и,  указав  на
сарай, дал понять, что дело еще не завершено.
     - Выкурим их огнем! - воскликнул вождь и отдал распоряжения.
     В уничтожении остатков акавоев принимать участия я не хотел и,  встав
с Ласаной в стороне, издали наблюдал за последним боем. Стрелы, выпущенные
с горящими на конце пучками сухой травы, быстро  подожгли  стены  и  крышу
сарая, но акавои  не  вышли.  Сухой  тростник  быстро  сгорел.  Осажденные
укрылись за всякой рухлядью и мешками с зерном. Тогда несколько смельчаков
подкрались с охапками хвороста к сараю и  разожгли  огонь  под  его  полом
между сваями.  Пол был сухой и сразу же  вспыхнул.  Это  и  решило  судьбу
акавоев. Не желая сгореть заживо, они выскакивали и тут же находили смерть
от пуль, стрел, копий и даже ударов палиц.  Некоторые пытались защищаться,
но и это не помогло.
     Одним из последних выскочил Дабаро, тот самый торговец и  шпион.  Ему
как-то удалось увернуться от пуль и ударов.  В мгновение ока он  прорвался
сквозь строй наших воинов и помчался как стрела -  откуда  только  брались
силы. Вдогонку ему стреляли, но не попади.
     Тут он вдруг заметил меня, и глаза его вспыхнули волчьим блеском.  Он
бросился ко мне, сжимая в руке нож.  Мушкет за минуту до того я отставил в
сторону, и тянуться теперь за ним было уже поздно.  Выхватив  из-за  пояса
пистолет, я прицелился ему в грудь и нажал на спуск.  Щелк! Осечка. Дабаро
издал торжествующий вопль.
     Я молниеносно выхватил нож, но меня упредила Ласана.  В  руке  у  нее
была  дубинка.  Она  метнула  ее  в  безумца  и  попала  прямо  в  голову.
Оглушенный, Дабаро споткнулся, и этого было достаточно. Я подскочил к нему
и изо всей силы нанес удар кулаком между глаз.  Нож выпал у него  из  рук,
колени подогнулись, и он рухнул на землю.
     Подскочили воины, готовые размозжить ему череп, но я удержал их:
     - Берите живым! Вяжите!
     Приказ мой встретили недовольным ропотом, но выполнили. Я с нежностью
взглянул на Ласану. Она еще не остыла от возбуждения и вся дрожала.
     - Сколько же еще  раз,  -  буркнул  я,  притворяясь  разгневанным,  -
сколько еще раз, скажи, я буду обязан тебе жизнью?
     - Столько раз, - ответила она мягко, - сколько потребуется.
     Тем временем из сарая выбили последних  акавоев,  и  наступила  вдруг
полная, оглушающая тишина.  Все молчали, словно смертельно уставшие  после
изнурительного труда.  Теперь только проявилось и придавило  нас  страшной
тяжестью все напряжение последних дней и ночей.  Я велел Оронапи  поскорее
приготовить нам еду, За трапезой я привел  совет  с  вождями  варраулов  и
старейшинами араваков, отдав им  необходимые  распоряжения.  При  этом  не
забыл я немедленно отправить  и  одну  варраульскую  итаубу  к  Манаури  с
известием о победе  и  мире,  вновь  воцарившемся  на  берегах  Итамаки  и
Ориноко.  Отряд акавоев,  насчитывавший  около  ста  воинов,  был  разбит:
четырнадцать воинов,  как  оказалось,  попали  к  нам  в  плен,  остальные
уничтожены.
     - Что будем делать с пленными? - спросил у меня Оронапи.
     - Откуда я знаю? - ответил я искренне. - Вот еще забота!
     - Они заслужили смерть, потому что хотели нас уничтожить.  Но  ты  не
любишь убивать пленных.
     - Правильно.
     - Тогда мы продадим их в рабство.
     - Испанцам?
     - Нет, на тот большой  английский  корабль,  что  приплыл  к  тебе  в
гости... Пусть он увезет их далеко на север.
     Это было возможное решение проблемы с пленными, хотя, признаюсь,  оно
не очень пришлось мне по вкусу.  Впрочем,  безмерная  усталость  подавляла
всякую мысль. и мы, решив обсудить все проблемы позже и передав опеку  над
пленными и над собой в руки варраулов, легли спать.
     Узы дружбы и братства  по  оружию,  подвергшиеся  в  эти  дни  тяжким
испытаниям, связали всех нас еще крепче, узы взаимного доверия проявлялись
даже во сне - в нескольких выделенных для нас  хижинах  мы  лежали  рядом,
один подле другого: индейцы, негры и белый, все вместе,  спаянные  воедино
общим трудом и общей победой, хотя каждый из нас, как бы  не  веря  еще  в
нами свершенное, и во сне по привычке держал руку на оружии.


                            ЗАРЯ НАД ДЖУНГЛЯМИ

     Пробудил нас  близкий  орудийный  выстрел.  Было  совсем  светло.  Мы
проспали более двадцати часов кряду, зато проснулись  бодрыми  и  свежими,
хотя и голодными как волки.
     С встревоженным лицом вошел к нам Оронапи.
     - Большой английский корабль спустился по реке и становится на  якорь
возле нашего острова, - сообщил он. - Что будем делать?
     - Приветливо встречать, - ответил я. - Это друзья! Но прежде вели нас
покормить.
     Не успел я утолить голод, как мне сообщили, что капитан Пауэлл  сошел
на берег и Оронапи принял его  торжественно  и  чинно,  по  всем  правилам
традиционного на Ориноко церемониала. В помощь верховному вождю я отправил
в качестве переводчиков  Арнака,  Вагуру  и  Фуюди.  Пауэлл,  раздраженный
затянувшейся приветственной церемонией,  вежливо,  но  решительно  прервал
Оронапи и, обращаясь к Арнаку и  Вагуре,  попросил  их,  провести  его  по
острову и познакомить с разыгравшимися  здесь  событиями.  Когда  четверть
часа  спустя  мы  встретились  с  ним  в  поселке,  капитан,   здороваясь,
восторженно воскликнул:
     - Well, ваша милость! Чистая работа, черт побери, ничего не  скажешь!
Даже Мальборо' или Фрэнсис Дрейк'' могли бы  позавидовать.  Задали  вы  им
трепку, будут помнить до седьмого колена! А что, и впрямь из вашей западни
не вырвалась ни одна живая душа?
     ['  Мальборо,  Джон  Черчилл  (1650-1722)  -  английский  генерал   и
дипломат.]
     [''  Дрейк,  Френсис  (1540-1596)   -    английский    мореплаватель,
вице-адмирал, участник англо-испанской колониальной войны 1566 года.]
     - По нашим сведениям, не вырвалась...
     - Goddam you! Чистая работа! А ты, ваша  милость,  достаточно  хорошо
понимаешь все значение тобой свершенного? Отдаешь ли ты себе в этом  ясный
отчет?
     - Побей бог, нет! - изобразил я притворный испуг. - У  меня  не  было
времени подумать.
     - Смейся, смейся! А я снова скажу тебе:  испанцы  чувствуют  себя  на
нижнем Ориноко неуверенно,  еле-еле  дышат.  Впрочем,  ты  им  тоже  сумел
внушить к себе уважение.  Теперь ты сломал хребет акавоям, и  прийти  сюда
они больше не отважатся; араваки и варраулы готовы за тебя  в  огонь  и  в
воду, они полностью у тебя в руках. Одним словом, ты полновластный владыка
нижнего Ориноко! Теперь лишь от тебя зависит упрочить свою власть, призвав
на помощь британскую корону.
     - Ага, старая песня! Все никак не дает покоя?
     - Да вот не дает.  И знай - не даст дотоле, покуда  не  воплотится  в
реальность на этих берегах, а ваша милость не поумнеет и не  станет  здесь
the big governor - губернатором администрации английского правительства.
     - Мистер Пауэлл, я предпочитаю быть губернатором сердец  и  душ  этих
индейцев, а не администрации его королевского величества.
     -  Разве  одно  исключает  другое?    Напротив,    став    английским
губернатором, ты тем успешнее сможешь опекать туземцев.
     - Слишком уж сладостный мираж, сэр, эта ваша английская опека!  Жаль,
что ваша милость запамятовал  поведанную  мною  историю  о  судьбе  народа
погаттан в нашей Вирджинии и о смерти несчастного Опенчаканука.
     - Это дела давних дней, канувших в прошлое...
     - Ой ли?!
     Я еще раз повторил ему все, что говорил в Кумаке, и еще присовокупил:
     - Я использую здесь  свое  влияние,  чтобы  не  допустить  на  нижнее
Ориноко колонистов ни одной из европейских наций.
     ...Среди четырнадцати наших пленников девять, в том числе  и  Дабаро,
оказались совершенно здоровыми, а пятеро имели разного рода, хотя и вполне
излечимые, ранения и ушибы.  Оронапи  обратил  на  это  внимание  капитана
Пауэлла, когда предложил ему их купить.
     - Купить этих акавоев? - Пауэлл вытаращил на вождя  глаза  и  замахал
руками. - Упаси меня бог!
     - Дешево продам, - уговаривал Оронапи.
     - Даже если отдашь даром, я ни за что не сделаю такой глупости!
     - Почему глупости? - Теперь уже вождь  сделал  круглые  глаза,  а  я,
признаться,  тоже  несколько  удивился,  хотя  и  не  принимал  участия  в
разговоре.
     - Почему глупости? - ответил капитан. - А потому, что акавои  обитают
на юге, неподалеку от  Эссекибо.  Им  сразу  же  станет  известно  о  моем
поступке, а ссориться с ними я не хочу. Вам можно все: вы можете убить их,
съесть живьем, закопать в землю - это ваше право победителей.  Они на  вас
напали и оказались побежденными.  Но если я, человек посторонний,  позволю
себе увезти их в рабство  в  дальние  края,  то  в  Гвиане  лучше  уже  не
появляться ни мне, ни другим  англичанам...  Нет,  Оронапи,  лучше  уж  вы
зарежьте их сами, и дело с концом: вам можно... -  и  Пауэлл  сделал  жест
рукой, дающий понять, что даже говорить об этом больше не хочет.
     Итак,  возникла  новая  проблема:  что  делать  с  пленными?  Оронапи
насупился, пугливо  поглядывая  на  меня  и  обводя  взглядом  лица  своих
приближенных как бы в поисках спасительного совета.  У всех, как и у меня,
был  озабоченный  вид.  Что  делать?  Абсолютно  исключались  два  крайних
варианта: первый - прикончить пленных, против  этого  восставало  все  мое
существо, второй - отпустить  их  на  свободу  -  это  противоречило  всем
моральным и этическим представлениям и обычаям индейцев.  Но если и одно и
другое отпадает, то какой же остается выход? Вот проблема, над которой  мы
ломали голову.  И тут на помощь нам пришел Арасибо.  Хитро  прищурив  свои
косоватые глаза и важно надув губы, он заговорил:
     - Великие и храбрые воины! В бою вы проявили мужество и доблесть,  но
сейчас не можете найти разумного решения оттого,  что  человеческий  разум
для этого слишком слаб.  Я скажу вам, где следует искать совета и что надо
делать с пленными.
     Он умолк, по-детски радуясь произведенному впечатлению.
     - Если знаешь, - прервал молчание Кокуй, - говори, не теряй время!
     - Я знаю! - горделиво  ответил  Арасибо.  -  Если  человек  не  может
решить, как ему поступать, где следует искать совета, к  кому  обращаться,
а? К тайным силам! Тайные силы лучше  знают,  чего  заслуживают  пленники:
жизни или смерти!
     Индейцы встретили слова Арасибо бурным ликованием.
     Я, несколько озадаченный таким оборотом дела, проговорил, обращаясь к
нашему новоявленному шаману и не скрывая своего неудовольствия:
     - Говори ясней! Что ты предлагаешь?
     - Сейчас, сейчас.  Белый Ягуар,  Арасибо  все  скажет,  не  спеши,  -
затараторил он. - Вода решит, кому из пленников жить, а кому умереть. Вода
- великий судья...
     И Арасибо изложил нам  свой  план.  От  варраулов  он  проведал,  что
неподалеку, чуть ниже Каиивы, Гуапо сильно, суживается,  и  в  этом  месте
кишмя кишат хищные рыбы гумы.  Если мы повелим пленникам  переплыть  здесь
Гуапо, тайные силы не замедлят вынести пловцам свой приговор: кому суждено
жить, а кому погибнуть.  Они, тайные силы, а не мы,  жалкие  люди,  учинят
свой суд, и это будет суд праведный!
     - Мудрый у вас шаман, знает свое дело! - радостно воскликнул Оронапи,
довольный, что и араваки и варраулы с одобрением приняли идею Арасибо.
     Мне не оставалось ничего иного, как смириться, тем более  что  такого
рода божий суд мог и не завершиться смертельным исходом.
     - А если им удастся переплыть на другой берег, - счел нужным уточнить
я, - они будут свободны и смогут уйти?
     - Да, смогут уйти! - ответил Арасибо, а Оронапи его поддержал.
     Порешили, не откладывая, привести пленников на берег  Гуапо.  Но  тут
выявилось новое осложнение: пять из них имели  настолько  тяжелые  раны  и
повреждения,  что  не  в  состоянии  были  не  только  плавать,  но   даже
самостоятельно двигаться. Мне удалось добиться согласия варраулов пощадить
их пока и подвергнуть испытанию плаванием только через  месяц,  когда  они
достаточно окрепнут.
     В месте, где пленникам предстояло переплывать на другой берег,  Гуапо
действительно  суживалась  шагов  до  восьмидесяти.  Вода,  едва  струясь,
казалась такой спокойной и невинной, что в голову  никогда  бы  не  пришла
мысль о таящихся под гладью ее поверхности кровожадных гумах. Мне лишь раз
довелось столкнуться с этими маленькими хищницами на озере Потаро  в  день
охоты на апий,  но  каждый  раз  при  воспоминании  о  них  меня  невольно
пробирала дрожь.  А может, именно в этот момент их, к счастью, нет здесь -
ведь рыбы непрестанно снуют с места на место?
     Оронапи, на правах хозяина осуществляя общее руководство  проведением
этого ритуала, первым послал в воду Дабаро.
     Когда акавоям объяснили суть дела, лица их мало оживились,  оставаясь
надменными и мрачными.  Истинные воины, они хладнокровно смотрели в  глаза
смерти и невозмутимостью своей очень напоминали индейцев Северной Америки.
Дабаро, словно делая великое одолжение, выпятил нижнюю губу и спросил:
     - А если мы переплывем, вы нас отпустите?
     - Отпустим, - ответил  верховный  вождь,  -  и  вы  сможете  спокойно
вернуться к себе на Куюнн.
     Дабаро, на котором несколько минут назад  разрезали  путы,  осторожно
вошел в воду, стараясь не плескать и не производить шума.  Поплыл он  тоже
медленно, едва шевеля руками и ногами, рассчитывая, видимо, таким путем не
привлечь к себе внимания гум.
     И действительно, казалось, он не ошибся: плыл себе и плыл. Мы следили
за его движениями с  напряженным  вниманием.  Многие  желали  ему  гибели,
сгорая от нетерпения, а он, медленно продвигаясь, преодолел  уже  половину
пути.  Кто-то из варраулов - акавои убили у него жену  и  брата,  как  мне
объяснили, - не выдержал и швырнул в воду рядом с  плывущим  толстый  сук,
пытаясь  плеском  привлечь  сюда  внимание  гум.  Я  гневно  обрушился  на
виновника, крикнув, что это подлая уловка и что нельзя  обманывать  духов.
Оронапи и Арасибо меня поддержали.
     А Дабаро тем временем продолжал плыть, и никто на него не нападал. До
цели ему оставалось тридцать шагов, потом двадцать: три  четверти  пути  к
жизни и свободе он уже преодолел.  Несколько  сот  пар  глаз  впивались  с
берега в каждое его движение. Кое-кто так страстно желал его гибели, что в
беспамятстве исступленно грозил ему вслед кулаками, подпрыгивая и дергаясь
от нетерпения,
     А меж тем спасительный берег был все ближе,  ближе и ближе.  Стремясь
быстрее преодолеть оставшиеся метры,  Дабаро рванулся вперед,  и тут вдруг
его  словно  чем-то ударило:  тело его взметнулось над поверхностью воды и
тут же исчезло из наших глаз.  Вынырнув в следующий миг,  он стал отчаянно
барахтаться, стремясь к берегу.
     - Попался! - вырвался из сотен грудей  радостный  клик.  -  Схватили!
Теперь не уйдет!
     Сомнений не было - гумы напали на Дабаро.  Но  до  берега  оставалось
всего несколько шагов.  Акавой ошалело рванулся и остатками  сил  выбросил
тело на песок. Издали было видно, как некоторые, особенно яростные, рыбины
выскакивали из воды вслед за ним, но он находился уже вне их досягаемости.
Дабаро лежал в трех шагах от воды; из многочисленных  ран  на  животе,  на
груди и ногах струилась кровь.
     - Уцелел, - спокойно заметил Арнак, - будет жить.
     Следующий акавой в  воду  входить  не  решался:  он  видел,  что  там
творилось,  и  смелость  ему  изменила.  Его  столкнули  силой.  Плыл   он
лихорадочно, колотя руками  по  воде,  и  не  достиг  даже  середины,  как
подвергся нападению хищниц.  Он отчаянно метался из стороны в сторону,  но
после десятка-двух все более слабеющих ударов ушел под воду  и  больше  не
появлялся.
     - Следующий! - выкрикнул Оронапи.
     Кровожадных гум становилось все больше.  С берега было видно,  как  в
разных местах вскипала от них вода, и гумы то тут, то там выпрыгивали  над
поверхностью,  сверкая  на  солнце  чешуей.    Рыбы    проявляли    адскую
прожорливость, и после короткой борьбы погиб следующий, третий, пленник, а
потом четвертый и пятый.  Затем Оронапи решил послать в воду сразу  троих.
Двое, плывших чуть  впереди,  погибли  от  зубов  гум  почти  сразу.  Зато
третьему повезло: гумы, собравшиеся, вероятно, вокруг первых  двух  жертв,
пренебрегли третьей, находившейся чуть в стороне, и ему  удалось,  хотя  и
покусанному, выбраться на противоположный берег.
     В этот момент ко мне подошел Арасибо и, указав рукой на  столпившихся
вокруг Оронапи вождей, со свойственной ему хитроватой усмешкой сказал:
     - Белый Ягуар, вожди племени варраулов и араваков поняли волю  добрых
духов и хотят даровать жизнь последнему пленнику. Мы не будем посылать его
в воду - пусть живет, если ты не против, - и он лукаво взглянул  на  меня,
ясно давая понять, что в решении этом сыграл не последнюю роль, желая  мне
угодить и доказать, что он добрый шаман.
     Я, конечно, не был против, и, таким образом,  три  пленника  избежали
смерти.
     Спустя минуту капитан Пауэлл, стоявший неподалеку  и  наблюдавший  за
происходящим, приблизился ко мне с выражением неподдельного восхищения  на
лице.
     - Я все видел и слышал, - проговорил он, пожимая  мне  руку.  -  Боже
праведный, как же, однако, эти индейцы боготворят  вас!  Они  полностью  в
ваших руках. Просто непостижимо!
     Меня охватило легкое раздражение.
     - Это непостижимо для вашей  милости,  ибо  вы  живете  исключительно
своими  собственными,  и  весьма  ограниченными,  представлениями,  а    с
индейцами заигрываете. Я же с ними не заигрываю и не притворяюсь. В этом и
состоит вся разница между вами  и  мной:  я  с  ними  не  заигрываю  и  не
притворяюсь их другом, я - их друг!
     - Goddam you! Не понимаю, - буркнул Пауэлл озадаченно.
     Часом позже  к  нам  прибыло  множество  гостей  с  противоположного,
северного  берега  Ориноко.  Там  обитал  многолюдный    род    варраулов,
неподвластный Оронапи.  Вот из этих-то северных селений к  нам  и  прибыли
теперь на помощь на двух десятках итауб воины  во  главе  с  их  верховным
вождем Абасси, довольно еще молодым человеком с решительным лицом.  Именно
этим, северным варраулам, насолили акавои, напав прошлой ночью на одно  из
их селений и уведя пленных, которых мы потом  отбили  в  стычке  на  реке.
Прибыли они теперь не только со своей несколько запоздавшей помощью, но  и
с предложением заключить союз с  араваками  и  со  мной,  как  это  сделал
Оронапи. Согласны ли мы?
     - Мы согласны! - с искренней готовностью ответил я.
     Здесь же в пополуденные часы на большом  совете,  в  котором  приняли
участие все присутствовавшие в Каииве вожди и несколько десятков  наиболее
почетных воинов, было  принято  решение  чрезвычайной  важности  для  всех
индейцев  нижнего  Ориноко.  А  именно:   был    заключен    торжественный
оборонительный союз племен.  В состав его вошли северные  варраулы,  южные
варраулы и все итамакские араваки. Мне было поручено верховное руководство
союзом.  Для  обучения  стрельбе  из  огнестрельного  оружия  и  овладения
навыками  военного  дела  шестьдесят  молодых  варраулов  направлялись  на
неограниченный срок вместе с нами в  Кумаку.  Оба  верховных  варраульских
вождя, Оронапи и  Абасси,  обязались  в  качестве  вознаграждения  за  это
регулярно поставлять роду Белого Ягуара продовольствие не только для  этих
шестидесяти воинов, но в два раза больше, а также  доставить  определенное
количество гамаков и лодок.
     Создание союза племен все мы встретили с большим  удовлетворением,  с
не меньшей радостью приветствовал его и  капитан  Пауэлл.  Он  не  скрывал
своих надежд на то, что союз, по  существу,  направленный  против  тирании
испанцев, рано или поздно облегчит Англии проникновение на Ориноко. А дабы
индейцы уже сейчас познали щедрость англичан, Пауэлл, хитрая лиса, даровал
союзу десять новеньких ружей, тридцать фунтов  пороха,  центнер  свинца  и
приспособления для отливки пуль.
     Варраулы не остались в долгу и одарили англичанина гамаками искусного
плетения, которых имели множество.
     Я же капитану сказал:
     - Весьма вашей милости признателен за щедрый дар,  но  знайте  -  это
ничуть не изменит моих взглядов на будущность индейцев в этих  краях.  Мне
будет крайне неприятно, если из полученных от англичанина ружей когда-либо
придется убивать англичан, незаконно вторгшихся на Ориноко...
     - Придет время - изменишь свои взгляды!
     - Время придет, а взглядов своих я не изменю! - ответил я твердо.
     Спустя час река потекла в сторону моря, и капитан Пауэлл, а с  ним  и
вся его команда, напутствуемые добрыми  пожеланиями,  занялись  последними
приготовлениями к отплытию брига.
     И тут вдруг в голову Мне пришла мысль о моей собственной  будущности,
и я сделал удивительное открытие: я больше не думал  столь  страстно,  как
прежде, о возвращении на север, в Вирджинию, будто здесь обрел свою родину
и все, что дорого сердцу.
     После  отплытия  корабля  Пауэлла  я  велел  привести  к  себе   трех
пленников.  Вид у них был крайне удрученный, в я не сразу понял, в чем тут
дело.  Арнак  вернул  им  оружие,  а  Оронапи  приказал    выдать    запас
продовольствия на дорогу и одну небольшую лодку - яботу.
     - Вы свободны, - объявил я, - и вольны поступать как вам  вздумается.
Но если в голову вам взбредет шальная мысль  мстить  нам,  знайте  -  пять
ваших родичей, оставшихся заложниками, тут же распрощаются с жизнью,  а  я
полагаю, что после их выздоровления смогу живыми и  невредимыми  отправить
их домой.
     - Мы не собираемся вам мстить, - буркнул Дабаро в ответ.
     - Каким путем вы думаете возвращаться на Куюни?
     - Вдоль берега моря.
     - А почему ты невесел? - спросил я прямо в лоб. - Разве  ты  не  рад,
что остался живым?
     - Не рад! Лучше бы я подох здесь как последняя собака!
     - Ах вот как! Тебя грызет стыд за поражение?
     - Да, грызет.  На Куюни нас встретят презрением и насмешками, изобьют
палками...
     - Скажи им, что  мы  побеждали  врагов  и  посильнее  вас,  например,
испанцев,  вооруженных  до  зубов.  Скажи  своим  -  пусть   поостерегутся
связываться с нами.  Расскажи им все, что видел здесь, скажи - мы зубастые
ягуары, умеем больно кусать, и от нас лучше держаться подальше... А теперь
можете отправляться, и не попадайтесь нам больше на тропе войны!
     К вечеру селение покинули и наши новые  друзья  -  Абасси  со  своими
варраулами.  В Каииве стало тихо  и  пусто.  Над  ближайшим  лесом  мрачно
кружили черные стаи хищных грифов.
     Утром следующего дня, на заре, пустились в обратный путь  и  мы.  Лес
вокруг пробуждался. Пробуждался радостно, в гомоне птиц, в своем неизменно
поражающем воображение извечном буйстве пышной  зелени  и  неуемной  жажде
жизни.
     В первых лучах утреннего солнца я увидел в небе летящих с  берега  на
берег огромных  птиц.  Это  были  благородные  попугаи  арара,  сверкавшие
сказочным великолепном  ярких  красок.  Вид  их  изумлял,  вселяя  веру  в
неисчерпаемое могущество этих джунглей, в их  таинственную;  и  необоримую
красу.
     Надо ли удивляться, что сердце  мое  в  это  утро  было  преисполнено
счастья? Там, высоко вверху,  в  поднебесье,  -  сказочные  птицы,  здесь,
рядом, - Ласана, Арнак, Вагура, все мои  друзья,  здесь  -  дружный  плеск
весел, несущих нас к родным берегам Итамаки.



                              Аркадий Фидлер

                       БЕЛЫЙ ЯГУАР - ВОЖДЬ АРАВАКОВ

                    Авторизованный перевод с польского
                               Вл. Киселева


                               БЕЛЫЙ ЯГУАР



                               ПОСЛЕ ПОБЕДЫ

     В  джунглях  Гвианы  шел  год  1728-й...  Хотя  наша    победа    над
воинственными акавоями была полной, жестокий враг пролил  немало  и  нашей
крови. Мы потеряли почти двадцать араваков и более двадцати варраулов.
     За всю свою историю Гвиана не знала столь жестокого сражения и  такой
блистательной победы над врагом.  Почти весь разбойничий отряд акавоев  из
ста воинов был уничтожен поголовно, за исключением восьми взятых в плен. А
ведь акавои считались доселе непобедимыми и наводили ужас на  все  племена
гвианских индейцев.  Благодарный за спасение вождь  варраулов  Оронапи  на
радостях предлагал нам взять в жены или в услужение лучших девушек  своего
племени. Я, однако, счел за благо вежливо уклониться от этого дара.
     Зато мы с радостью согласились взять  боевые  трофеи:  семь  итауб  и
четыре яботы, а также всяческое оружие, копья, луки со  стрелами,  палицы,
голландские топоры и, чему я был особенно рад, дюжину  ружей,  доставшихся
акавоям от голландцев с берегов реки Эссекибо.  Радость,  увы,  омрачалась
ужасающим состоянием мушкетов, сплошь изъеденных ржавчиной.
     Обратный путь до Кумаки, используя сопутствующий нам морской  прилив,
можно было пройти не спеша на веслах по Ориноко за три  дня.  Правда,  нас
стало теперь меньше: всего около ста двадцати воинов-араваков и нескольких
женщин, а лодок - больше, и таким  образом  на  каждую  лодку  приходилось
меньше гребцов.  Друзья хотели освободить меня от  обязанностей  гребца  -
как-никак я их вождь! - но я с показным гневом отчитал  их  и  остался  на
веслах, как все.
     Дух одержанной нами виктории еще не остыл  в  нас  и  царил  на  всех
пирогах.  Я достаточно хорошо изучил жизнь и нравы араваков  и  знал,  что
смерть постоянно ходит с ними, а потому кажется им  явлением  обыденным  и
заурядным.  Оттого  потеря  без  малого  двадцати  соплеменников  для  них
представлялась неизбежной, естественной  и  не  омрачала  радости  победы.
Причем я с удивлением отметил, что, кажется, я и сам ничуть не лучше их  и
по характеру становлюсь похожим  на  индейца.  И  впрямь  я  потерял  двух
близких соратников, храбрых воинов, моих лучших друзей, однако  сейчас  на
итаубе, плывшей по мощной реке вдоль бескрайних джунглей,  я,  как  и  все
остальные, подпал под всеобщее радостное настроение.
     Да, здесь были мои друзья, мы вместе делили  радости  и  горести,  мы
безгранично верили друг другу, и нам было  хорошо.  А  вокруг  нас  совсем
рядом грозно щетинились немеренными милями джунглей  берега  реки.  Где-то
там, на востоке, в двадцати днях пути на быстрой итаубе, в чаще  лесов  на
берегах реки Куюни племя акавоев вскоре  станет  оплакивать  гибель  своих
воинов.  Призовет ли оно демона мести - Канаиму, чтобы покарать нас?  Иль,
напротив, устрашившись, смирится? Кроны могучих  деревьев  простирали  над
водой свои мощные ветви; низко свисая  над  нашими  итаубами,  они  словно
стремились схватить нас в свои лапы. А быть может, укрыть?..
     Около полудня морской прилив стал спадать  и,  постепенно  ослабевая,
наконец совсем прекратился.  Река замерла, а час спустя понесла свои  воды
обратно к морю.
     Спешить  нам  было  некуда,  и  как  только  нашелся  более  высокий,
незаболоченный берег, мы высадились, разбили бивак с намерением  несколько
часов передохнуть и уж потом, ближе к полуночи, двинуться дальше.  К  тому
времени течение снова станет попутным, повернет от моря к верховьям реки и
понесет наши лодки в глубь материка.  Мендука и его варраулы, знавшие  тут
каждую излучину, залив и протоку, будут служить нам в ночи лоцманами.
     Как же пригодились нам теперь добытые у акавоев  голландские  топоры!
Ловко орудуя ими, мы вмиг расчистили участок  леса  от  кустов  и  молодой
поросли. Женщины, разведя костры, готовили пищу. Оронапи, вождь варраулов,
щедро снабдил нас в  дорогу  всевозможной  снедью.  Особенно  хороши  были
фрукты и сушеная рыба.
     Завидев в стороне, в кустах, Арнака, я спросил его шепотом:
     - Арнак, ты не забыл об охране лагеря?
     Юноша вспыхнул:
     - Дозорных выставил?
     - Конечно. У реки и со стороны леса.
     Мне так и хотелось обнять и расцеловать юношу: моя наука  не  пропала
даром. Он и впрямь стал моей правой рукой и верным другом...


                              ВАЖНОЕ РЕШЕНИЕ

     Солнце стояло еще высоко, когда все мы утолили и  голод  и  жажду.  Я
объявил своим ближайшим сородичам, что  хочу  сейчас  же  собрать  воинов,
особенно вождей и старейшин, на совет и сообщить им нечто весьма важное.
     - Жаль, что у тебя нет здесь  шкуры  ягуара,  -  огорчился  сметливый
Вагура.
     - И правда, - поддержал его Арнак.
     - Не беда! - тут же нашлась Ласана. - Зато у  нас  есть  шкуры  пумы,
убитой неделю назад. Сойдет и она!
     Одним словом, моя свита единодушно решила, что  здесь  шкура  пумы  -
вполне достаточный  символ  власти  вождя,  и  мне  не  оставалось  ничего
другого, как перекинуть ее через  плечо,  придав  тем  самым  себе  больше
важности  и  значимости,  в  то  время  как  воины  стали  собираться    и
рассаживаться вокруг меня на земле.
     - Воины, я буду говорить с вами о том, что  уже  было  и  что  должно
скоро произойти! - обратился я к собравшимся по-аравакски, ибо уже неплохо
знал язык. - Дела это большой важности и касаются всего  племени.  Вы  все
должны сказать свое слово. Я жду от вас речей разумных и мудрых...
     Индейцы слушали меня с любопытством и смотрели дружелюбно, но заметно
было, не все: группа Конауро,  демонстративно  усевшись  в  самых  дальних
рядах окружавшей меня толпы, хмуро поглядывала исподлобья.
     - Всем ясно, - продолжал я, - на острове Каиива мы  одержали  большую
победу, и это вселяет законную гордость в сердца всех араваков.  Но это не
все: ваши правнуки и через сто лет будут достойно чтить память  всех  вас.
собравшихся сегодня воинов. Они будут славить ваш подвиг в веках...
     Свою речь на совете воинов я ни с кем  из  друзей  предварительно  не
обсуждал и потому был немало удивлен, когда Арнак, мой столь же смышленый,
как оказалось, сколь и храбрый, Арнак вдруг прервал меня, дав  знать,  что
хочет говорить.
     Скрыв удивление, я кивнул в знак согласия.
     - Воины! - начал Арнак. - Пусть кто-нибудь скажет, что я не знаю, как
жили раньше и как живут сейчас индейцы  в  Гвиане,  не  только  араваки  и
варраулы, но и акавои, карибы, арекуна, патемоны  и  макуши.  Все  скажут:
знаю.  И я, Арнак, сын вождя, говорю вам: все, что сказал Белый  Ягуар,  -
святая правда, правда правд.  В Гвиане, между Ориноко и  Амазонкой,  никто
никогда еще не терпел такого сокрушительного поражения, какое  мы  нанесли
недавно нашим врагам...
     - А убитые на Каииве? Наши убитые братья! Кто их вернет  нам?!  Кто?!
Проклятие! - резко прервал вдруг Арнака  кто-то  из  задних  рядов  отряда
Конауро.
     - И погибшие зря! Зря!!! - рявкнул сам Конауро, которого я  узнал  по
голосу.
     Мы сидели на опушке леса.  Стволы лесных великанов заслоняли от  меня
разъяренного Конауро.  Эти гигантские стволы и царящий между ними полумрак
создавали неповторимую атмосферу таинственности и даже сказочности.
     Слова Конауро и его сородича вызвали ропот недовольства и возмущенные
восклицания, ибо средь всех нас в  тот  день  царила  радость,  и  радость
понятная: нам удалось навсегда избавиться от грозного врага.  Я готов  был
ответить Конауро, но меня опередил Уаки.  Старше меня, но моложе  Конауро,
это был храбрый предводитель отряда, энергичный и смелый.
     - Конауро! - громовым голосом крикнул он. - Ты что, ослеп?! Или разум
покинул тебя? Разве тебя не было в нашем селении на берегу залива Потаро и
ты не видел, что акавои готовились напасть на нас?..
     - Готовились, но не напали! - возразил кто-то из ближайшего окружения
Конауро. - Они пошли на Каииву, на варраулов!
     - Не напали! - не сдавался Уаки. - Не  напали,  потому  что  мы  были
сильны и готовы к бою, у нас были ружья и много разного оружия, у нас  был
мудрый и храбрый вождь, и проклятые акавои  в  этом  сами  убедились.  Вот
почему они не напали на нас, и тебе это известно...
     - А знал ли твой мудрый вождь, -  взвизгнул  кто-то  из  приспешников
Конауро, - что  акавои,  разбив  варраулов  и  захватив  много  пленников,
вернулись бы довольные на свою Куюни, а нас оставили в покое?
     - Эй, вы, храбрецы, потише! - гневно крикнул я.  -  Варраулы  -  наши
друзья, и прийти к ним на по мощь был наш трудный, но священный долг.
     - Канаима лишил Ягуара разума!
     Среди араваков поднялся возмущенный гул, словно в  потревоженном  рое
злых ос. Арнак старался перекричать шум, и наконец ему это удалось:
     - Конауро, вождь рода трусливых  Кайманов,  ты  ошибаешься!  Я  много
слышал об акавоях и знаю их непомерную гордыню и  спесь.  Мы  вынудили  их
отказаться от нападения на нас.  Они никогда бы нам этого не  простили  и,
захватив Каииву, опьяненные легкой победой, тут же бросились  бы  на  наше
селение и Сериму. Я, Арнак, говорю: ты ошибаешься, вождь Конауро!
     - Все равно, -  донесся  откуда-то  из-под  дальнего  дерева  странно
изменившийся голос Конауро, - все равно, я думаю, как думал, и  знаю,  что
потерял многих воинов моего рода понапрасну! Да падет проклятие на  головы
тех, кто в этом повинен!
     В этот момент наш шаман Арасибо, сидевший до этого рядом  со  мной  с
опущенной головой, вдруг резко поднял ее и стал  всматриваться  в  сумрак,
туда, где находился Конауро.  Как видно, он считал, что проклятия и прочее
колдовство - лишь его, шаманское, дело.
     - Конауро болен! - бросил он в  мою  сторону.  -  Канаима  лишил  его
разума!
     - Ты прав! - пробормотал я с горечью. - Меня это очень печалит.
     Не все знали,  как  развивалась  смертельная  схватка  между  отрядом
Конауро и акавоями.  Я попросил Мигуэля рассказать воинам, как  все  было.
Мигуэль, хорошо владевший языком араваков, начал с того, как шло  сражение
и как потом его отряд бросился на помощь воинам Хаки и Конауро...
     - А раньше вы не могли подойти? - буркнул кто-то из отряда Конауро.
     - Не могли! Мы бросились сразу же, как увидели акавоев. Быстрее никто
бы не смог...
     - Все равно мои воины погибли зря!  -  яростно  проревел  Конауро.  -
Пусть будут прокляты те, кто втянул нас в это, пусть будет проклят главный
виновник!..
     И будто было мало слов этих,  он  стал  метаться  в  безумном  гневе,
выкрикивая в экстазе страшные угрозы, Направленные, похоже, в мой адрес.
     - Им овладел Канаима!  -  обеспокоенно  шепнул  Вагура.  -  Его  надо
усмирить!
     - Надо, - буркнул Арасибо, и  в  глазах  его  сверкнула  безжалостная
твердость.
     Шаман поднялся на ноги и стал пробираться сквозь толпу к Конауро.
     - Иди за ним! - шепнул я Арнаку. - Как бы он чего с  ним  не  сделал.
Конауро должен жить!..
     Спустя некоторое время Арнак вернулся и заявил, что все в порядке.
     - Что значит: в порядке? - спросил я.
     - Арасибо выкурил два раза дым из волшебной трубки в лицо Конауро,  и
тот упал без сознания.
     - Черт возьми! Он отравил его?
     - Да не беспокойся, Конауро придет в себя сегодня или завтра.
     Происшествие с Конауро обеспокоило лишь  немногих  его  приближенных,
остальные требовали продолжать совет.
     - Ты обещал говорить о том, что будет, - напомнил кто-то.
     - Да, обещал! Уаки прав,  сказав,  что  акавои  отказались  от  мысли
напасть на Кумаку, потому что мы были готовы к бою.  Да, мы были готовы  к
бою, и в этом оказалась главная наша сила.
     - Ты поступил мудро,  -  вмешался  Арнак,  -  когда  еще  на  острове
Робинзона стал учить нас стрелять из мушкетов.
     - Тебе не откажешь, Арнак, в умении правильно оценивать  ситуацию,  -
ответил я ему любезностью. - Спасибо  тебе.  И  ты  не  станешь,  конечно,
отрицать, что племя араваков, или локонов, как вы себя называете, -  племя
людей рассудительных и добрых, невоинственных и мирных.  Но, когда на него
нападут, защищаясь, оно способно проявлять редкостную храбрость, какой  не
знает ни одно другое племя, кроме, пожалуй, двух наших закоренелых врагов:
акавоев и еще более разбойных карибов.  Какие выводы мы  должны  из  этого
сделать?
     Мой вопрос был обращен ко всем,  а  не  только  к  Арнаку.  Наступило
напряженное молчание.
     - И скажу еще! - добавил я. - Возможно, акавои с берегов реки  Куюни,
оскорбленные  понесенным  поражением,  решат  отомстить  нам  и,    выбрав
подходящий момент, даже в следующий сухой сезон, попытаются напасть на нас
втрое большими силами.  И я спрашиваю вас: какие выводы из этого мы должны
сделать?
     - Упредить их! - выкрикнул варраул Мендука. -  Самим  отправиться  на
Куюни и перебить всех, кого удастся...
     - Это немудрое решение! -  возразил  я.  -  Начнется  новая  затяжная
война,  новое  бессмысленное  кровопролитие,  и  неведомо,  чем  все   это
кончится.  Есть  лучший  выход,  единственно  верный  в  нашем  положении,
который, несомненно, принесет нам успех.
     - Какой? Скажи нам! - раздалось со всех сторон.
     - Научиться воевать лучше, лучше, чем умеет воевать  любой  из  наших
возможных врагов...
     - А как это сделать?
     - Сделать это можно и нужно! А как? Отвечу:  надо  постоянно  учиться
воевать, хорошо владеть  оружием.  уметь  применять  воинскую  хитрость  и
разгадывать замыслы врага.
     Арнак, Вагура и Мигуэль сразу оценили важность моего предложения  для
тех сложных условий, в которых  нам  приходилось  жить  на  берегах  нашей
Итамаки, и загорелись моей идеей.  Создание  из  племени  араваков  самого
мощного боевого отряда  индейцев  в  Гвиане  представилось  им  мыслью  на
редкость заманчивой,  к  тому  же  вполне  реальной.  Их  юношеский  запал
передался и остальным, всем собравшимся воинам и даже  некоторым  из  рода
Конауро.
     Солнце еще не зашло, хотя сумрак под деревьями уже заметно сгустился,
когда совет единодушно утвердил решение: не откладывая ни  на  один  день,
сразу же после возвращения на  Итамаку  срочно  приступить  к  дальнейшему
укреплению оборонной мощи племени араваков и довести ее  до  совершенства.
Это важное задание было поручено  мне  (друзья  по-прежнему  считали  меня
своим вождем) и моим юным соратникам:  Арнаку,  Вагуре,  негру  Мигуэлю  и
варраулу Мендуке.
     Над нашим лесным биваком кружили мириады комаров и всякой мошкары, но
я уже не хуже индейцев переносил эту напасть.  Все же Мендука счел  нужным
напомнить, что ночью в этих местах нас подстерегает еще большая пакость  -
сосущие кровь летучие мыши, которых испанцы называют вампирами.
     Чтобы уберечься  и  от  этой  божьей  кары,  я  приказал  перед  сном
развесить гамаки по кругу, а с четырех сторон разложить костры; и всю ночь
их жечь. Вампиры не терпели даже малейших проблесков света.
     От вампиров мы отделались, но примерно за  час  до  рассвета  на  нас
обрушилась иная неожиданная напасть, поднявшая  всех  на  ноги.  Огромный,
многотысячный поток плотоядных муравьев пересек наш лагерь, подняв  в  нем
страшный переполох.  Гамаки у нас были привязаны к стволам деревьев, и  не
знающие преград муравьи  сотнями  сначала  взбирались  на  них,  а  оттуда
переползали  в  гамаки,  злобно  атаковав  спящих.  Челюсти  у  них   были
дьявольски острыми, и грызли они, как злые собаки.  Не  оставалось  ничего
иного, как выскочить из гамаков и, отбежав шагов на  двадцать  в  сторону,
судорожно стряхивать с себя злобных дьяволят, вгрызавшихся  в  наши  тела.
Прошло  немало  времени,  пока  мы  освободились  от  преследователей    и
муравьиное воинство прошествовало через наш лагерь дальше в поисках  новых
жертв.  Эти плотоядные  муравьи  несли  неизбежную  смерть  всему  живому,
неспособному спастись от  них  немедленным  бегством.  Ходили  слухи,  что
гвианские плантаторы, когда хотели "достойно" наказать  строптивого  раба,
накрепко привязывали его к дереву на пути  шествия  этих  насекомообразных
палачей  и  так  чинили  суд  и  расправу:  через  час  раб   погибал    в
нечеловеческих муках, до костей обглоданный муравьями.
     После полуночи течение реки  изменило  направление,  и  мы,  все-таки
кое-как отдохнув, невзирая  на  муравьиное  нашествие,  свернули  бивак  и
двинулись дальше, на третий день  благополучно  достигнув  берегов  залива
Потаро, где и высадились в своем селении  Кумака.  Здесь  нас  сердечно  и
радостно приветствовали верховный вождь Манаури и все наши братья-араваки.


                             МЫ ОБРЕТАЕМ СИЛУ

     Наряду со множеством  достоинств  араваки  обладали  и  одним  весьма
огорчительным  недостатком  -  неистребимой  тягой  к  алкоголю.   И    не
приходилось удивляться, что в течение трех дней в честь  нашей  победы  на
Каииве продолжались бесконечные пьяные  оргии.  Хмельное  до  беспамятства
хлестали все, кроме Ласаны, ее младшей  сестры  Симары,  Арасибо.  Арнака,
Вагуры  и  меня  самого,  да  еще  нескольких  более   рассудительных    и
благоразумных воинов.  Когда  пиршества  и  танцы  наконец  утихли  и  все
протрезвели, я собрал всех жителей Кумаки  во  главе  с  верховным  вождем
Манаури, главой рода Черепахи, на совет; мне важно  было  знать,  как  они
отнесутся к созданию в  Кумаке  такого  мощного  боевого  отряда,  который
навсегда отобьет у кого-либо охоту на нас нападать.
     Идею встретили со всеобщим восторгом, особенно доволен  был  Манаури,
обещавший всяческую поддержку во всех моих начинаниях.  Не откладывая,  мы
все, включая и женщин, сразу же принялись за осуществление  этого  благого
дела.  Они горячо поддержали нас, хотя на их долю выпала особенно  трудная
задача,  поскольку  теперь  только  часть    из    них    оставалась    на
сельскохозяйственных работах в поле, а значит, им предстояло трудиться  за
двоих: за  себя  и  своих  боевых  подруг,  изъявивших  желание  наряду  с
мужчинами обучаться военному ремеслу по примеру  тех  карибок,  которые  в
военном деле но уступали своим мужчинам.
     Военному делу я был обучен сызмальства. Живя еще в лесах Вирджинии, я
знал, что такое дисциплина, умел выследить врага,  любил оружие,  особенно
огнестрельное, словом, по натуре,  привычкам  и  симпатиям  был  настоящим
солдатом.  Теперь я решил привить эти навыки и своим друзьям-аравакам, ибо
араваки на Ориноко понимали, что для них это вопрос жизни или смерти.
     В Кумаке насчитывалось тогда около пятисот мужчин, женщин и детей,  а
в расположенной в трех милях от нас Сериме - неполных  триста  человек,  к
тому же истощенных опустошительной эпидемией оспы, занесенной испанцами из
Ангостуры,  а  также  бесконечными  племенными  раздорами  и  губительными
интригами старейшин.
     К обучению военному  делу  у  нас  приступило  более  ста  семидесяти
добровольцев, в том числе пятьдесят женщин, в основном девушек  и  молодых
жен наших воинов.  Женщины подчинялись Ласане, а весь учебный отряд мужчин
и женщин целиком - мне.  Мужчин я  разделил  на  восемь  групп,  во  главе
которых  стали  Арнак,  Вагура,  Мабукули,  Уаки,  Конауро,   Мигуэль    с
несколькими неграми, Мендука с десятком  своих  варраулов  и  я  с  особым
отрядом.  В этот отряд входили около двадцати лучших наших  разведчиков  и
шаман Арасибо.  Я не упомянул Манаури, поскольку он осуществлял  верховную
власть над всеми араваками, жившими на берегах Ориноко.
     Учеба с самого начала велась напряженно, в ускоренном темпе. Меня, да
и всех остальных радовало и приятно  удивляло,  что  энтузиазм  воинов  не
угасал, как вспыхнувшая солома, а напротив, с каждым днем все возрастал  -
араваки относились к  военным  занятиям  как  к  увлекательной  игре.  Дух
здорового соперничества вселял в их гордые сердца стремление быть  лучшим,
самым лучшим!  Самым  лучшим  в  стрельбе  из  мушкета  или  пистолета  по
подвижной цели, быть  лучшим  в  метании  копья  и  стрельбе  из  лука,  в
плавании, в нырянии и гребле.  Стать бегуном, догоняющим серну; борцом, не
знающим поражений; следопытом,  способным  прочитать  любые  следы;  уметь
слушать дыхание джунглей и подражать голосам птиц и зверей; постичь  тайны
земли, воды и неба; изучить все травы, цветы и корни в  джунглях,  познать
их лечебные свойства; развить в себе зоркость орла.
     Но и это еще не все.  Надлежало  до  тонкостей  постичь  все  военные
премудрости борьбы с врагом: как взаимодействовать в бою друг с  другом  и
отряд с отрядом, как закалять тело и дух,  воспитывать  в  себе  отвагу  и
мужество в сочетании с благородством и милосердием.
     С первых же дней я установил суровую и жесткую дисциплину, решив, что
плевелы при этом отсеются, слабые и  нестойкие  уйдут  сами,  а  в  отряде
останутся лишь наиболее сильные и выносливые.  Но результаты превзошли все
мои самые смелые ожидания.  Дисциплина никого не испугала,  и  приходилось
только удивляться,  сколь  глубоко  овладело  араваками  стремление  стать
сильными и способными противостоять врагу.  Наивысших  похвал  заслуживали
наши женщины.  Они не уступали мужчинам  ни  во  владении  оружием,  ни  в
выносливости.  Два десятка пистолетов и мушкетов в их руках стали  грозным
оружием.  Особую гордость вызывали у  меня  Ласана  и  ее  младшая  сестра
Симара.  Эта восемнадцатилетняя плутовка  творила  с  пистолетом  и  луком
буквально чудеса.  Мчась стрелой (а Симара по-аравакски  значит - стрела),
она из пистолета или лука с расстояния в сорок шагов на бегу  без  промаха
попадала в любую мишень, и притом всегда точно в область сердца.
     Примечательно, хотя, впрочем, и  понятно,  что  к  моему  роду,  роду
Белого Ягуара, прежде всего тянулись те, кто более других познал  в  жизни
горя и невзгод.  Это были араваки и негры, попавшие ко мне еще на  острове
Робинзона, то есть бывшие рабы испанцев  с  острова  Маргариты.  Они-то  и
стали теперь самыми верными моими помощниками.  Впрочем, надо сказать, что
недавнее  нападение  акавоев  на  оринокские  племена  оказалось   силовым
потрясением и впредь хорошей наукой и для всех остальных араваков.
     Через четыре месяца упорной учебы стали заметны и  первые  ее  плоды:
явно  выделилось  десятка  два  лучших  стрелков,  лучников,   скороходов,
гребцов, копьеметателей, да и остальных было просто не узнать.
     Рвение и дисциплина сделали свое дело: араваки стали наконец обретать
то, чего прежде всегда им так недоставало, - чувство уверенности в себе  и
способность себя защитить.  Они не были, как прежде, беззащитны пред злыми
силами природы и враждебными замыслами людей.


                           "НАМ ИЗВЕСТНО ВСЕ!"

     В один из дней, когда в наших краях уже наступил период  дождей,  мы,
как обычно, проводили занятия в окрестностях  залива  Потаро.  И  вдруг  в
полдень Кумаку охватила паника: оттуда примчался запыхавшийся  и  насмерть
перепуганный  парнишка  с  вестью,  что  на  Кумаку  напал  большой  отряд
испанцев.
     Наши отряды находились в это время в какой-нибудь полумиле от  хижин,
и я удивился, ибо не слышал никаких выстрелов:
     - Испанцев? Вооруженных? Сколько их?
     - Много! Целая куча! Сто! - отвечал парнишка, едва переводя дух.
     - Одни только испанцы?
     - Нет... Испанцев мало, зато с ними куча индейцев...
     - Они напали на вас?
     - Нет. Мы раньше заметили их итаубы и убежали из хижин в лес...
     - Они из ружей стреляли?
     - Не знаю... Не слышал...
     - А за вами гнались?
     - Вроде бы нет...
     В тот день наших в селении оставалось немного -  большинство  было  в
лесу на учениях  или  работало  на  полях,  разбросанные  среди  джунглей.
Неподалеку от моего командного пункта занимались отряды Арнака и Вагуры. Я
тут же приказал им немедленно прибыть ко мне, и все вместе мы бросились на
берег залива, откуда как на ладони была видна на другом берегу Кумака.
     Скрытые в чаще от вражеских взоров, мы сами видели, что  хижины  наши
не тронуты, пожаров в селении нет,  никаких  грабежей  незаметно.  У  меня
случайно была с собой моя верная подзорная труба, и я без труда  высмотрел
лодки, причаленные  к  берегу,  -  несколько  испанцев  и  с  ними  группу
индейцев. Казалось, настроены они довольно мирно, но, ясное дело, доверять
им было бы явной оплошностью.  Слишком свежа еще была у меня память об  их
прошлогоднем вероломном набеге на наши земли.  Тогда они  тоже  явились  в
таком же составе из  Ангостуры,  чтобы  здесь  у  нас,  в  нижнем  течении
Ориноко, разжиться рабами для своих плантаций и серебряных копей.
     Вероятнее всего, и нынешние пришельцы были из той  же  банды,  что  и
подлый дон Эстебан.  Поэтому не приходится удивляться,  что  их  появление
вызвало в нашем селении переполох.  Я  с  тревогой  всматривался  в  толпу
пришельцев на том  берегу,  но  дона  Эстебана  среди  них  не  обнаружил.
Казалось, испанцы кого-то ждут, возможно, даже меня.
     Я долго не раздумывал и  решил:  боем  барабанов,  по  заведенному  у
араваков обычаю, оповестить  об  опасности  отряды,  находящиеся  в  лесу,
призвав их форсированным маршем двигаться к  Кумаке.  Затем,  оставаясь  в
лесу, изготовить к бою оружие и  скрытно  окружить  испанцев  полукольцом,
прижав их к берегу залива.  Сам я со своим отрядом прокрался к  селению  и
отправил двух резвоногих юношей в  свою  хижину  за  парадным  капитанским
мундиром.  Не  пристало  мне  выходить  к  испанцам  полуголым,  в   одной
набедренной повязке.
     Полчаса спустя, одевшись в соответствии с торжественностью  случая  и
уверенный, что пришельцы уже окружены нашими отрядами, я вышел из  чащи  и
размеренным шагом направился к испанцам.  Шагах в пятнадцати  сзади  меня,
рассыпавшись широким веером и не скрывая оружия,  шествовал  мой  почетный
эскорт.
     Завидев нас, испанцы с  не  меньшей  торжественностью  двинулись  нам
навстречу.  Их было трое, разодетых как на парад. "Интересно,  что  им  от
меня нужно, черт побери? Новой трепки захотели?" Десятков  пять  индейцев,
их гребцов, вооруженных луками и палицами, не представлялись  мне  грозным
противником.  Никаких ружей у них  не  было,  разве  только,  может  быть,
испанцы припрятали под мундирами пистолеты.  Но  лица  у  них,  во  всяком
случае, расплывались в вежливых улыбках.
     Когда нас отделяло не больше десяти шагов, мы остановились, а испанцы
с галантностью истинных  кавалеров  приветствовали  меня  широким  взмахом
своих шляп, едва не  метя  поляну  украшавшими  их  перьями.  Чуть  ли  не
одновременно с ними, сняв шляпу, и я  сделал  подобный  жест.  Стоявший  в
центре и чуть  впереди  тридцатипятилетний  испанец  с  гордой  осанкой  и
благородным лицом, в роскошных одеждах,  держа  шляпу  в  низко  опущенной
руке, с на редкость галантной улыбкой представился:
     - Дон Мануэль Паррас и Гайегос Годье де Торрес Васкес, посланник  его
светлости  коррегидора  Ангостуры  и  полномочный  представитель   сеньора
губернатора Каракаса.
     Я едва не обалдел от столь высокой чести, оказанной мне, и  никак  не
мог прийти в себя от изумления.  Чего же, собственно, могут хотеть от меня
столь достославные и лукавые сеньоры?
     А этот самый дон Мануэль Паррас и т. д. и т. п.,  не  прерывая  своей
изысканной тирады, на одном дыхании продолжал:
     - ...Свидетельствую свое почтение вашей  милости.  капитан  дон  Хуан
Бобер, всем известный под высокочтимым именем Белый Ягуар!..
     Видя, что пока нам грозит лишь поток  любезных  комплиментов,  притом
без всякой злой  иронии  со  стороны  непрошеных  гостей,  я  почувствовал
некоторое облегчение.  Свое изумление тем, что им так хорошо известно  мое
имя, я в шутливой форме выразил на вполне сносном испанском.
     Услышав мои слова, трое испанцев  сразу  стали  серьезными,  лица  их
исполнились многозначительного достоинства, а дон  Мануэль  сделал  паузу,
прежде чем с необычайной высокопарностью изрек три слова:
     - Нам известно все!
     Вероятно, это заявление почему-то казалось ему столь важным,  что  он
изрек его еще раз:
     - Нам известно все!
     Сознаюсь:  я  вздохнул  с  облегчением.  Напряжение   первых    минут
постепенно  исчезало.  Взирая  на  их  чертовски  серьезные,    источающие
галантность лица и слыша столь поразительные  слова,  я  не  удержался  от
шутки и с ироничной улыбкой спросил:
     - Так, значит, вы сам господь бог?
     - Господь бог? - Дон Мануэль был несколько озадачен. - Как  прикажете
вас понимать?
     - Да очень просто! - На этот раз я уже откровенно рассмеялся. -  Ведь
только господь бог всеведущ, а вы,  ваша  милость,  утверждаете,  что  вам
известно все!
     - Я имел  в  виду  лишь,  что  нам  известно  все  о  вашей  милости,
досточтимый дон Хуан!.. Именно по этой причине мы здесь!


                        СТРАННЫЙ ЗАМЫСЕЛ ИСПАНЦЕВ

     Видя,  что  со  стороны  испанцев  нам  не  грозит   непосредственной
опасности, я частично отменил  тревогу,  но  лишь  частично,  поскольку  в
непосредственной близости,  в  самой  Кумаке,  находилось  все-таки  почти
пятьдесят индейцев чужого племени с луками и  палицами  в  руках.  С  этой
ненадежной братии, как, впрочем, и с самих испанцев, нельзя было  спускать
глаз.  Испанцы буквально остолбенели при виде выходящих из зарослей  наших
отрядов, совсем недурно вооруженных всевозможным оружием.
     Сохраняя все ту же изысканную вежливость,  гости  объявили  мне,  что
приплыли с важной миссией, которую хотели бы со мной обсудить.  В ответ  я
пригласил их в свой тенистый бенаб  -  прохладную  хижину  под  просторной
крышей без боковых стен.  Пригласил я также Манаури как верховного  вождя,
Арнака, Вагуру и негра Мигуэля.  Гости расселись на циновках,  а  я  -  на
принесенной Ласаной шкуре ягуара.
     На мое приглашение отведать паивари  -  напитка  гостеприимства,  дон
Мануэль ответил просьбой  оказать  ему  честь  и  распить  привезенную  из
Ангостуры бутылку рома.
     - Отчего же! - откликнулся я охотно. - Только не потерять бы нам  при
этом головы или не оказаться отравленными...
     - Клянусь! - ответил в том же полушутливом тоне дон Мануэль. -  Никто
головы не потеряет!..
     Ром был превосходный, и после того как мы все его понемногу отведали,
дон Мануэль, приступив к главному  вопросу,  опять  почти  с  маниакальным
упорством завел прежнюю песню о том, что им, испанцам,  известно  обо  мне
все.
     - Рад, искренне рад! Даже счастлив! - Довольно сдержанно изобразил  я
на лице удовлетворение, выслушав  очередное  его  признание,  а  про  себя
подумал: "Сейчас дон Мануэль начнет безудержно превозносить до небес  нашу
победу на Каииве, которая в известной мере была и победой испанцев".  Ведь
здесь, на земле, которую испанцы считали своим исконным  владением,  мы  в
пух и прах разбили отряд  акавоев,  снаряженный  голландцами  -  заклятыми
врагами испанцев в Гвиане.
     Но, оказалось, я был не прав ц сильно ошибался -  дон  Мануэль  повел
речь совершенно о другом.  Не скрывая  удовлетворения  нашей  победой  над
акавоями, он тем не менее совершенно неожиданно заговорил о визите ко  мне
в  Кумаку  Джеймса  Пауэлла  -  капитана  английского  брига  "Каприкорн".
Оказалось, испанцы какими-то неведомыми путями  узнали  о  содержании  той
моей беседы с Пауэллом, когда  я  несколько  месяцев  назад  категорически
отказался от участия в захватнических планах англичан, и  теперь  всячески
меня за это восхваляли.
     - Ваша милость, сеньор капитан, - продолжал дон Мануэль, - мы считаем
вас своим союзником и готовы всячески поддерживать...
     - Меня заботит лишь судьба индейцев! - заметил я.
     - Нас тоже! - отвечал испанец. - Наши взгляды полностью совпадают. Мы
именно того и хотим, чтобы вы, ваша милость, как и прежде,  оставались  их
покровителем и другом!.. - Потом помолчал и добавил: -  С  нашей  помощью,
сеньор капитан, вы сумеете сделать немало добрых дел для своих подопечных,
если примете почетное предложение, которое имеет честь сделать  губернатор
Каракаса.
     - Почетное предложение?
     - Именно почетное, хотя нелегкое и даже опасное. Но нам известно, что
такое Белый Ягуар: храбрости и мудрости ему не занимать?..
     Звучало все это в высшей мере лестно и,  само  собой,  разжигало  мое
любопытство. Дон Мануэль не стал испытывать моего терпения. Испанцы хотели
- ни больше ни меньше,  -  чтобы  я,  Белый  Ягуар,  "победоносный  вождь,
прославленный по всей Гвиане, прославленный и высокочтимый", отправился на
берега реки Эссекибо к голландцам и от имени своих индейских племен, а так
же от имени испанцев Венесуэлы  потребовал  от  них  соблюдения  границ  и
поддержания добрососедских отношений.  Каракасский  губернатор  готов  был
снабдить меня и моих  спутников  меморандумом,  и  эта  охранная  грамота,
составленная на английском, испанском и  голландском  языках,  несомненно,
гарантирует, дескать, моей миссии к голландцам полную безопасность.
     Дон  Мануэль  умолк  и  смотрел  на  нас,  следя  за    впечатлением,
произведенным его словами.
     Воцарившуюся тишину первым нарушил  Манаури,  верховный  вождь.  Годы
рабства, проведенные им у испанцев на  острове  Маргарита,  обогатили  его
горьким и печальным опытом. Он заговорил резко и гневно:
     - От голландцев ваша бумага, возможно, нас и охранит,  но  Канаима  -
демон мести акавоев читать не умеет...
     - Это правда! - согласился дон Мануэль. - Но  Ангостура  готова  дать
Белому Ягуару и его свите все необходимое для защиты: ружья, порох и пули,
деньги и даже людей, индейцев...
     - Индейцев? Ха-ха! - с иронией отозвался наш шутник Вагура и,  указав
пальцем на щуплых гребцов, доставивших к  нам  на  лодках  трех  испанцев,
спросил: - Уж не этих ли отощавших от голода вояк с палицами вы хотите нам
дать? Можно себе представить, как они защитят Белого Ягуара от акавоев!
     - Мы предлагаем вам индейцев,  ибо  испанских  солдат  посылать  туда
нельзя. Их вид может вызвать ненужное раздражение у голландцев с Эссекибо,
- миролюбиво пояснил дон Мануэль.
     Я согласился  с  его  доводами  и,  не  желая  понапрасну  раздражать
испанцев и накалять обстановку переговоров в моей хижине, заявил,  что  не
имею  ничего  против  такого  визита  к  голландцам  на  берега  Эссекибо,
поскольку для меня лично превыше всего -  мир  и  благо  индейцев.  Однако
согласие на это должно выразить все племя  араваков  в  Кумаке.  Потому  я
попросил дона Мануэля оказать  любезность  более  подробно  изложить  весь
замысел нашей миссии, а  также  в  деталях  обрисовать  положение  дел  на
берегах Эссекибо.
     - Я готов это сделать сейчас же! - ответил испанец и  повелел  одному
из своих спутников достать из сумки и разложить перед нами карту Гвианы.
     Карта меня потрясла.  Она была  значительно  точнее,  чем  та,  какую
несколько месяцев назад показывал мне капитан Пауэлл.  Реки,  насколько  я
мог судить, были нанесены довольно точно.  Не было причудливых фантазий  в
изображении устья Ориноко и его правых притоков Карони и Итамаки, а  также
русел Померуна и Эссекибо с их притоками  Куюни,  Мазаруни  и  Рупуни.  На
карте обозначены были реки Демерара, Бербис, Корантейн, цепи гор: Итамака,
Эмерия, Отомунг, Пакараима и гордая вершина Рорайма.  Но более всего  меня
поразили  точно  нанесенные  места  обитания  индейских  племен    Гвианы:
варраулов,  араваков,  акавоев,  арекуна,  карибов,  патамонов,    макуши,
вапишанов. "Не карта, а просто какое-то чудо!"
     - Не подлежит сомнению, - убеждал нас дон Мануэль,  -  что  земли  по
всем правым притокам Ориноко,  таким,  например,  как  Карони  и  Итамака,
принадлежат испанской короне.  Что же касается голландских  поселений,  то
большинство их  земель  расположены  преимущественно  по  нижнему  течению
Эссекибо, Демерары и  рек  Бербис  и  Корантейн.  Резиденция  голландского
губернатора,  или,  как  его  называют,  генерального  директора,   сейчас
находится, насколько нам известно, в Нью-Кийковерал  на  берегу  Эссекибо,
вот здесь, - ткнул он пальцем в карту. - Прошу вас  обратить  внимание  на
голландские  форты,  возведенные  главным  образом  по  берегам  Эссекибо,
особенно в нижнем ее течении, вплоть до впадения в море, и на важнейший из
них - старый форт Кийковерал. Он находится в восьмидесяти английских милях
от моря, в  месте  впадения  в  Эссекибо  Мазаруни  и  Куюни.  Кийковерал,
возведенный  когда-то  на  одном  из    островов    Мазаруни,    считается
неприступным.  До недавнего  времени  он  был  столицей  всей  голландской
колонии  и  резиденцией  ее  генерального  директора.  Ныне  в   ближайших
окрестностях  давнего  Кийковерала  и  ниже  вдоль  Эссекибо   расположено
множество богатых плантаций сахарного тростника, на которых трудятся сотни
африканских рабов.  Вам надо знать, что с этими невольниками в  результате
на редкость жесткого обращения с  ними  многих  плантаторов  у  голландцев
немало хлопот - среди рабов не утихают постоянные волнения и бунты...
     - Вы сказали, ваша  милость,  что  Кийковерал  до  недавних  пор  был
столицей голландской колонии, значит, теперь это уже не столица?..
     - Насколько нам известно - теперь нет. Несколько лет назад голландцы,
кажется, основали новую резиденцию  колониальной  администрации,  тоже  на
берегу Эссекибо, но ближе к морю, и назвали ее Нью-Кийковерал. Похоже, там
сейчас и обосновался их генеральный директор...
     - Правду ли говорят, - поинтересовался Мигуэль, -  что  многие  негры
бегут с голландских плантаций в безлюдные джунгли и живут там на свободе?
     - Да, это правда! - ответил дон Мануэль. - Они  действительно  бегут,
но джунгли далеко не так  уж  безлюдны.  В  них  обитают  индейцы  племени
карибов, наиболее воинственные в Гвиане.  Карибы верно служат голландцам и
непрестанно охотятся за беглыми неграми, а  плантаторы  щедро  им  за  это
платят: за каждого пойманного беглеца - пятьдесят флоринов или два ружья с
запасом пуль и пороха, а за руку убитого негра - двадцать  пять  флоринов.
Подкупленные карибы шныряют в лесах  вдоль  всего  морского  побережья  на
протяжении  более  двухсот  английских  миль  -  всюду,  где  разместились
голландские плантации, и вылавливают несчастных беглецов.  Повсеместно там
зреет недовольство, то и дело вспыхивают бунты.  Но, несмотря ни  на  что,
многим неграм все-таки удалось ускользнуть от своих  белых  и  краснокожих
преследователей и основать в лесах долины реки Бербиса  свои  негритянские
поселения.  Эти  так  называемые  "джука"  стали  грозной  опасностью  для
голландских плантаторов.  Словом, у голландцев там буквально  земля  горит
под ногами, у них масса разных сложностей, и в переговорах с  ними  у  нас
будут огромные преимущества...
     - А если я соглашусь, ваша милость, с предложением  принять  на  себя
миссию проведения переговоров с голландцами, сколько человек я могу  взять
с собой?
     - Чем  больше,  тем  лучше.  Свита  Белого  Ягуара  должна  выглядеть
внушительно...
     - Так сколько же, пятьдесят?
     - Может быть, пятьдесят, а может быть, и больше.
     - Сейчас начинается сезон дождей, и продлится он три, а то  и  четыре
месяца, так что отправиться туда  можно  будет  только  с  началом  сухого
сезона...
     - Я тоже так думаю: через три-четыре месяца!
     - Какой же избрать путь? - спросил я.  -  Через  джунгли,  пробираясь
реками на итаубах, вероятно, не имеет смысла; целесообразнее, пожалуй,  на
нашей шхуне вдоль берега океана доплыть до устья  Эссекибо  под  парусами.
Это шесть-семь дней пути...
     - Конечно, только на шхуне! - согласился дон Мануэль.
     Послеполуденное солнце еще стояло высоко в  небе.  После  двухчасовых
дебатов все араваки на Ориноко, жившие  в  Кумаке  и  многие  из  соседней
Серимы, решили согласиться  с  планом  губернатора  Каракаса.  Руководство
экспедицией  на  шхуне  поручили  мне,  а  в  состав  ее  включили   около
шестидесяти араваков, в том числе десять женщин.
     - Я даю согласие  на  эту  экспедицию,  -  торжественно  заявил  я  в
заключение,  -  только  оттого,  что  таким  образом,  быть  может,  сумею
послужить  делу  свободы  и  безопасности  индейцев  в  низовьях  Ориноко.
Надеюсь, нам удастся убедить голландцев...
     Хотя миссия наша имела перед собой цели исключительно  миролюбивые  и
дружелюбные, трудно было предвидеть, что  может  ждать  нас  среди  людей,
настроенных  к  нам  недружественно,  а  потому   шестьдесят    участников
экспедиции надлежало отобрать из числа самых  отважных  воинов  и  должным
образом их вооружить.
     С утра следующего дня мы уведомили дона Мануэля о принятом решении  и
выставили условие предоставить нам, помимо обещанных  верительных  грамот,
тридцать новых ружей, в том числе десять мушкетов,  десять  легких  ружей,
две пищали и восемь пистолетов с запасом пороха и пуль на 1500  выстрелов,
шестьдесят одеял, денежную субсидию в золотых голландских монетах  на  три
месяца, провиант для шестидесяти человек на такой же срок и разные подарки
для индейцев на случай встречи с ними в голландской колонии.
     Дон Мануэль принял все это без возражений и обещал в точности довести
до сведения испанских властей, а затем не мешкая вернуться к нам.  Вскоре,
преисполненный надежд и дружески провожаемый нами,  он  вместе  со  своими
спутниками покинул Кумаку.
     Когда он уже садился в свою итаубу, я все-таки не удержался  и  тоном
спокойным, но не без язвительности спросил:
     - А что касается одеял, то не могли бы вы, ваша милость, сказать мне,
как поживает сейчас досточтимый дон Эстебан? Этот малодостойный  кавальеро
несколько месяцев назад предпринял попытку всех нас  уничтожить,  "одарив"
араваков зараженными оспой одеялами!
     - Его больше нет в Ангостуре! В наказание он выслан далеко на запад в
Кордильеры... Ручаюсь, что на этот раз одеяла будут совершенно новыми...


                      СИМАРА, МЛАДШАЯ СЕСТРА ЛАСАНЫ

     После отбытия испанцев  мы  сразу  же  приступили  к  делу.  Отобрали
шестьдесят лучших воинов и женщин, которым предстояло сопровождать меня  к
голландцам, но тем не  ограничились  и  в  последующие  недели  стали  еще
настойчивее заниматься с ними военным делом.  Сердце  невольно  радовалось
при виде того, как эти шестьдесят воинов с недели  на  неделю,  все  более
оттачивая свое боевое мастерство,  становились  непревзойденными  бойцами,
сплотившись в поистине непобедимый отряд.
     Наряду с боевым мастерством закалялись их дух и воля.
     В состав отобранных шестидесяти человек входили, конечно  же,  и  мои
ближайшие  друзья  и  соратники,  на  которых  я  мог  всегда  и  во  всем
положиться: Арнак,  Вагура,  Уаки,  негр  Мигуэль,  шаман  Арасибо  и  моя
неразлучная жена Ласана.  Включил я и Фуюди,  поскольку,  будучи  родом  с
берегов  реки  Померун,  он  владел  акавойским,  карибским   и    немного
голландским языками.
     Одной из первых наших забот стало создание  дополнительного  арсенала
оружия из копий, палиц, луков, стрел, которое мы  намерены  были  взять  с
собой.
     Чтобы не оставить беззащитной Кумаку на  время  нашего  отсутствия  и
уберечь  ее  от  любого  вражеского  нападения,  мы    обнесли    главную,
центральную, часть селения  крепким  частоколом  из  толстых,  заостренных
сверху и пропитанных ядом стволов.  Я не сомневался в бдительности Манаури
и его вождей и был спокоен за судьбу остававшихся в Кумаке.
     Араваки на Ориноко не имели обыкновения  пользоваться  щитами,  но  в
роду Уаки было несколько воинов,  умевших  искусно  обрабатывать  звериные
шкуры.  И вот однажды, когда мы добыли на охоте двух  тапиров,  оказалось,
что из их жесткой, соответствующим образом выдубленной и высушенной  шкуры
можно изготовить удобные и легкие щиты,  надежно  защищающие  от  копий  и
стрел. Мы использовали это полезное открытие и вскоре имели для нескольких
десятков воинов запас таких щитов.
     К концу второго месяца в Кумаку возвратился дон  Мануэль  и  доставил
все запрошенное нами снаряжение.  Видимо, испанские  власти  действительно
придавали нашей миссии весьма важное  значение.  Арнак  и  Вагура  тут  же
приступили к тщательному опробованию оружия - оно  оказалось  безупречным.
Мушкеты, ружья и пистолеты били без промаха и  в  руках  хорошего  стрелка
являли собой грозное оружие, а каждый из нашего отряда стал,  можно  смело
сказать, не просто хорошим, но даже отличным стрелком.
     Все остальное, доставленное по нашей  просьбе,  тоже  было  неплохого
качества и в достаточном количестве: порох, свинец и даже запасные  кремни
для курков, провиант, и  особенно  мука  и  сушеное  мясо,  кроме  того  -
добротные одеяла, разная мелочь для индейцев и тугой кошель бывших тогда в
ходу монет из чистого золота.
     С Мендукой, вождем отряда варраулов, затеялась дружеская перепалка  -
он и десять его верных друзей во что бы то ни стало хотели плыть  с  нами.
Однако шхуна была слишком мала и  могла  вместить  только  шестьдесят  уже
отобранных человек.  Шаман Арасибо предложил неплохой выход: взять с собой
еще две итаубы и две яботы, привязав их на  фалах  к  корме  шхуны.  Таким
образом варраулы действительно могли  бы,  разместившись  в  этих  лодках,
проделать с нами весь этот семи- или десятидневный путь до устья Эссекибо,
конечно, при  спокойном  море.  Ну  а  на  время  возможного  волнения  мы
пересаживали бы их на борт шхуны. На том и порешили.
     Приближался конец сезона дождей, а с ним и день  нашего  отплытия.  И
тут вдруг возникли неожиданные осложнения.  На этот раз с  Ласаной  -  она
ждала ребенка.  Мы оба  очень  обрадовались,  но  теперь  ей  нельзя  было
покидать Кумаку.  Весьма  суровый  и  строго  соблюдаемый  обычай  племени
обязывал  беременную  женщину  исполнять  целый  ряд  ритуальных  обрядов:
принимать особую пищу, совершать священные омовения, а  все  это  возможно
было только на месте, в Кумаке.
     - Ну что ж, - смирился я с судьбой, - обычаи  есть  обычаи,  поеду  к
голландцам один, без тебя...
     - Нет, ты поедешь не один! - возразила Ласана с загадочной улыбкой. -
У меня есть младшая сестра...
     - Симара? Ну и что?
     - Да, Симара. Она поедет вместо меня.
     - Да. но ведь я люблю только тебя  и  никого  больше.  У  нас,  белых
людей, такой обычай...
     - Я знаю. Но ты, Белый Ягуар, живешь в племени араваков. У нас другие
обычаи и ничуть не хуже, чем у вас. Уважай их.
     - Значит, мне придется иметь двух жен?
     - Никогда! - возмутилась Ласана, и лицо ее вдруг вспыхнуло,  а  глаза
засверкали, как раскаленные угли. В этом праведном гневе она была особенно
прекрасна.
     - Ты восхитительна, Волшебная Пальма! - Я хотел привлечь  ее  и,  как
всегда, обнять.
     Но она уклонилась и с проворством белки выскользнула из моих рук.
     - Никогда! - сердито повторила она. - Никаких двух жен! Симара поедет
с тобой и будет во всем тебе служить - она моя  младшая  сестра  и  станет
моей заменой.  Она плоть от моей плоти, кровь от моей крови и душа от моей
души! Она - мое второе "я". Она - то же самое, что я...
     Так Симара вошла в состав нашего отряда.


                           НА БЕРЕГАХ ПОМЕРУНА

     В июле дожди стали стихать, бури разражались все реже.  С каждым днем
редели тучи, чаще проглядывало  солнце.  И  вот  в  одно  прекрасное  утро
провожаемая высыпавшими на берег залива Потаро всеми остающимися в  Кумаке
араваками шхуна наша отчалила от берега.  За ее кормой  на  длинных  фалах
легко скользили две итаубы и две яботы с варраулами.
     Через три дня мы миновали остров Каиива, посылая  издалека  дружеские
приветствия вождю Оронапи, а на четвертый день вышли из  устья  Ориноко  в
открытое  море.  Был  штиль.  С  запада  дул  легкий  попутный    ветерок,
наполнивший наши  паруса,  и  мы  резво  помчались  по  морской  глади  на
юго-восток.  По правому борту на горизонте почти все время виднелся низкий
берег Гвианы.
     На шхуне было тесно: палуба буквально ломилась  от  обилия  провизии,
тщательно упакованной нами в корзины - сурианы.  Были  тут  еще  и  другие
корзины, вариши, предназначенные для походов.  Их обычно носят  на  спине,
придерживая ремешками, укрепленными на лбу.  Ответственным за провизию был
Мигуэль.  За огнестрельным оружием, бочонком  с  порохом  и  мешочками  со
свинцом  следил  Арнак,  а  Симара  была  хранительницей  моего  парадного
капитанского мундира, шляпы  с  плюмажем  и  шпаги.  Управление  шхуной  и
парусами было доверено Мендуке и варраулам.
     На четвертый или пятый день плавания в открытом море мы  приблизились
к устью реки Померун, по берегам которой жило  много  араваков.  Родом  из
этих краев был Фуюди.  Недалеко было уже и до голландцев. Я решил прервать
наше путешествие, навестить соплеменников, а заодно разведать,  что  здесь
слышно.  На шхуне, ставшей на якорь в устье Померуна, за старших  остались
Арнак и Уаки, а я на итаубе отправился вверх по  реке.  Сопровождали  меня
Фуюди, Вагура, Арасибо, восемь гребцов из моего рода и неугомонная Симара,
прихватившая с собой на всякий  случай  бережно  уложенный  в  вариши  мой
капитанский мундир.  Вооружены мы были до зубов:  араваки  жили  только  в
нижнем течении реки, в средней ее части расселились карибы, а у истоков  -
акавои. Береженого бог бережет.
     Только после двух дней пути на веслах  вверх  по  реке  мы  добрались
наконец до первых поселений араваков  и  вызвали  здесь  своим  появлением
немалый переполох. Фуюди, которого в этих краях хорошо все знали, пролагал
нам путь к людским сердцам и душам.  Слухи, один фантастичнее  другого,  о
белокожем  воине,  присоединившемся  к  аравакам  на  Ориноко,  уже  давно
доходили до берегов Померуна  и  возбуждали  разного  рода  толки.  Белого
Ягуара не замедлили отождествить с добрыми духами, ибо только им было  под
силу уничтожить столько акавоев.
     Прослышав о нашем прибытии, араваки стекались со всех окрестностей, и
нам удалось получить массу разнообразных и ценных сведений. Подтвердилось,
что араваки на Померуне живут с голландцами  в  мире,  поскольку  те  хоть
как-то обороняют их от набегов разбойных карибов.
     - Вы поддерживаете эту дружбу и сейчас? - спросил я Варамараку, вождя
померунских араваков.
     - И сейчас, - ответил он. - Мы часто плаваем морем до устья Эссекибо,
а потом вверх по реке неделю на веслах до самого  форта  Кийковерал.  Форт
стоит на острове, там, где в Эссекибо приходит вода большой реки  Мазаруни
и большой реки Куюни.
     Полученные сведения совпадали с нашими  данными,  и  Варамарака  лишь
подтвердил то, о чем говорил нам раньше в Кумаке Мануэль Васкес.
     - А как называется новое селение, в котором сидит  главный  начальник
голландцев? - спросил я.
     - Нью-Кийковерал.  Мы возим туда свои товары, и голландцы всегда  нам
рады...
     - Какие товары вы возите?
     - Разные: лесные  плоды,  прирученных  диких  зверей,  сырой  хлопок,
глиняную посуду, украшения из перьев...
     - А что получаете взамен?
     - Топоры, ножи,  гвозди,  рыболовные  крючки,  цветные  бусы,  иногда
порох...
     - И никто вас там не обижает, не бьет,  вы  можете  ходить  в  городе
всюду, где захотите?
     - Мы ходим в городе свободно всюду, где хотим...
     - А индейцы других племен тоже появляются в городе?
     - Появляются, Белый Ягуар, появляются! Карибы, акавои, арекуна...
     - Они приходят в город с оружием?
     - С оружием, с оружием: с палицами, луками, иногда даже с  ружьями...
Карибы всегда ходят с оружием...
     -  Я  слыхал,  что  голландцы  на  своих  плантациях  очень   жестоко
обращаются с рабами-неграми. Так ли это?
     Совершенно неожиданно для меня все вдруг  растерянно  умолкли.  Стало
совсем тихо. Мой вопрос повис в воздухе. Я с удивлением взглянул на них и,
не скрывая иронической усмешки, язвительно проговорил:
     - Вижу, страх сковал ваши языки, словно здесь  появился  Канаима.  Не
бойтесь, нет тут Канаимы.
     Фуюди, хорошо познавший теперь других араваков  с  Ориноко  -  людей,
наученных  жизнью,  мужественных  в    смелых,    умевших    противостоять
превратностям  судьбы,  устыдился  за  своих   сородичей    с    Померуна,
представавших в глазах гостей забитыми и совсем одичавшими в  этих  глухих
джунглях.  Он стал что-то говорить им, притом так быстро, что я  едва  его
понимал.  Но, судя по всему, он стыдил их. В конце концов вождь Варамарака
с виноватым видом, обращаясь ко мне, сказал:
     - Не сердись, Белый Ягуар, мы вынуждены жить с  голландцами  в  мире.
Они не трогают нас, а главное, не велят карибам нападать на наши  племена,
как это было прежде. Мы, локоно, мирный народ.
     - Я знаю, - отвечал я, - и за это вас ценю.  Больше того,  я  полюбил
вас, а ваша женщина, Ласана, даже стала моей женой.  Но  испанцы  говорят,
что плантаторы  в  голландских  колониях  жестоко  издеваются  над  своими
рабами-неграми, так ли это?
     - Да, это так.  Не выдерживая мук, некоторые негры сами себя убивают,
а другие бегут в ближайшие джунгли. Но это их редко спасает. В джунглях на
них как бешеные псы охотятся карибы.  Карибы не  знают  пощады.  Голландцы
подкупили их, разожгли  в  них  алчность,  платят  за  каждого  пойманного
невольника. Карибы постоянно устраивают на рабов облавы. С карибами трудно
справиться! Они - настоящие яухаху, злые демоны, их нельзя победить!
     - Нельзя победить?!
     - Ое-й, ое-й, непобедимые! - Досадно и горько было смотреть, как  эти
несчастные, забитые  существа,  испуганно  озираясь,  все  разом  согласно
кивали головами и лепетали: - Да, да, непобедимые.  Карибы - сильнее всех,
они не знают страха и пощады, они охотятся на людей, жгут и убивают...
     Было ясно,  что  продолжать  этот  разговор  не  имеет  смысла,  и  я
переменил тему:
     - Можно ли подойти к Нью-Кийковералу на нашей шхуне? -  спросил  я  и
пояснил: - Вы видите, она в два раза больше самой большой вашей итаубы?
     - Можно, можно.  Туда плавают совсем большие морские корабли. На  них
привозят черных рабов. Но там много мелей, их надо обходить.
     - А вы знаете эти мели?
     - Знаем, знаем. Все мели знаем.
     - Тогда дайте нам проводника.
     Нет, желающих не находилось.  Хозяева извинялись,  оправдывались,  но
поддерживать нас явно опасались.
     - Канаима  лишил  вас  разума!  - гневно воскликнул Фуюди.  - С вашим
лоцманом ничего не случится,  ведь он  будет  под  защитой  самого  Белого
Ягуара! Голландцы чтят Белого Ягуара не меньше, чем испанцы!
     Видя, что слова Фуюди не находят отклика, я решил прибегнуть к  более
вескому аргументу и протянул Варамараку  мой  богато  украшенный  чеканкой
мушкет со словами:
     -  Проводник,  который  согласится  указать  нам  путь   к    столице
голландской колонии, получит вот  это  замечательное  ружье  с  порохом  и
пулями на тридцать выстрелов!..
     Плата была щедрой и чертовски  соблазнительной;  померунские  араваки
буквально онемели. Но и этим даром никто не прельстился.
     В обратный путь мы решили отправиться на рассвете следующего  дня,  а
заночевать всей нашей группой - в шалашах поблизости от селения на  берегу
Померуна. Около полуночи Арасибо шепотом разбудил меня и, приложив палец к
губам,  знаками  заставил  прислушаться:  с  опушки  ближайших    джунглей
доносились  какие-то  таинственные  звуки.  Это  было  что-то  похожее  на
своеобразный мелодичный свист, несущийся сразу с нескольких сторон.
     - Канаима! - чуть слышно прошептал Арасибо.
     Я напряг слух. "Ху-ри-сье-ави", "ху-ри-сье-ави", - послышалось мне.
     -  Наверное,  какие-то  ночные  птицы,  -  попытался   я    успокоить
взволнованного Арасибо.
     - Нет! - возразил Арасибо. - Это не птицы!
     - Значит, люди?
     - Не знаю; но это - враги.
     Ночь была не очень темной, сквозь чащу пробивался яркий свет звезд. Я
бесшумно соскользнул с  гамака  и,  прихватив  пистолет,  решил  пойти  на
ближайший источник свиста, чтобы развеять страхи Арасибо.
     - Остановись! - прошипел он. - Не ходи!
     В этот момент проснулась  Симара,  отличавшаяся  на  редкость  чутким
сном, и, разобравшись в обстановке, молча встала рядом со мной,  сжимая  в
руке лук.
     Мы стали осторожно красться в ту сторону, откуда доносились ближайшие
звуки.  Заросли  были  непролазные,  и  чтобы  проскользнуть  сквозь  них,
требовалась немалая сноровка.  Сноровки нам было не занимать, но существа,
издававшие таинственные звуки, все-таки  нас  заметили:  послышалось,  как
кто-то находившийся в нескольких шагах от нас бросился наутек.  Я  еще  не
успел поднять пистолет, как у меня за спиной фыркнул лук Симары.  Судя  по
всему, стрела  достигла  цели,  раздался  приглушенный  стон,  похожий  на
человеческий, и удаляющийся треск сучьев  -  кто-то  торопливо  убегал.  Я
выстрелил на шум из пистолета, главным образом для того,  чтобы  разбудить
товарищей.
     Я не мог себе простить: близость дружественного нам  селения  усыпила
мою обычную бдительность, и я не  выставил  охрану.  Хорошо,  что  вовремя
проснулся Арасибо.  Но что это было, или кто  это  был?  Что  значил  этот
певучий свист мнимого Канаимы?
     Едва рассвело, мы  отправились  в  заросли  искать  следы  непрошеных
визитеров. И нашли. Это были следы нескольких индейцев. Стрела Симары, как
видно, ранила одного из них.  Стрелу мы нашли неподалеку в траве. Она была
в крови. Ничего больше обнаружить не удалось...
     ...Только мы успели вернуться, как появился вождь Варамарака и привел
с собой своего младшего брата Катеки.
     - Катеки покажет вам дорогу в Нью-Кийковерал.  Он знает все острова и
мели на Эссекибо. Уж очень понравилось ему твое ружье.
     - Вот и хорошо! - обрадовался я.  -  Но  скажи  мне,  вождь,  что  за
таинственные гости были здесь ночью? Что им было нужно?
     - Убить тебя. В верховьях нашей реки живут акавои...


                              В ЛОГОВЕ ЛЬВА?

     Через двое суток после выхода  из  устья  реки  Померун  мы  достигли
огромной дельты мощной Эссекибо, Текущей, как и все реки Гвианы, с юга.  В
этой дельте шириной более двадцати миль было несколько  крупных  островов.
Слово "Гвиана" на языках индейских племен означает: "Страна Многих Вод".
     Когда  мы  приблизились  к  левому  берегу  устья  Эссекибо,   солнце
клонилось к закату.  Используя морской прилив,  нам  удалось  благополучно
миновать мелководье и войти в пролив между двумя островами.
     - С правой стороны - остров Тигров, так  называют  его  голландцы,  -
пояснил Катеки, - а с левой - остров Вакенама...
     Тиграми европейцы, прибывающие в Южную Америку, называли ягуаров.
     - И много там этих хищников? - поинтересовался я.
     - Не знаю, господин. Там прежде жили карибы... тоже хищные.
     - А теперь их нет?
     - Карибы везде... Сегодня их нет... а завтра есть...
     Когда стемнело, Катеки посоветовал остановиться, мы бросили  на  ночь
якорь подальше от берега и только с  рассветом  снова  двинулись  в  путь.
Несмотря на сопутствующий нам прилив с океана,  целые  сутки  мы  блуждали
среди множества разных, больших и меньших, островов в  устье  Эссекибо.  В
конце концов на  третий  день  нам  кое-как  удалось  выбраться  из  этого
островного лабиринта на открытый простор реки,  достигавшей  здесь  добрых
шесть миль в ширину.
     Я осматривал берега в подзорную трубу - повсюду непроходимые  заросли
таинственных и зловещих  джунглей.  Один  только  раз  появился  индеец  в
крошечной яботе, но, едва завидев нас, испуганно бросился наутек и тут  же
скрылся в прибрежных зарослях.
     На четвертый день пути река Эссекибо сузилась до двух миль.  И тут на
ее правом берегу мы вдруг увидели первые вырубки  в  джунглях,  а  на  них
одну, а затем и вторую плантации сахарного тростника.  Здесь в  безопасной
дали от океана поселились голландцы.
     А на следующее утро на том же правом берегу  из  джунглей  показалось
большое поселение.  Катеки сообщил, что это  и  есть  столица  голландской
колонии, резиденция губернатора, которого голландцы  называют  генеральным
директором.
     Приблизившись к пристани, мы пришвартовались к  деревянному  помосту.
Тут же сразу появилось несколько весьма воинственно  настроенных  портовых
служащих, которые, завидя на палубе  толпу  индейцев,  да  с  ними  еще  и
негров, подняли было крик, но едва они увидели  меня  в  парадном  мундире
английского капитана,  как  физиономии  их  сразу  же  преобразились.  Уже
несколько лет, со времени Утрехтского мира, между Нидерландами  и  Англией
сохранялись  добрые  отношения,  и  потому  мой  мундир  произвел  должное
впечатление: здесь, в голландской колонии, к англичанам тоже относились  с
надлежащим почтением.
     Начальник  портовой  службы,  узнав  через  Фуюди,  что  я  прибыл  к
генеральному  директору  колонии  как  полномочный  посланник,  стал   еще
приветливее  и  повелел  одному  из  своих  людей   проводить    меня    в
губернаторский дворец.
     Немало  времени  утекло  с  тех  пор,  как  я  покинул  Джеймстаун  в
Вирджинии, и за все эти годы,  скитаясь  по  необитаемым  островам,  диким
рекам и девственным джунглям, не видел ни одного города. А тут вдруг сразу
десятки настоящих домов и даже  несколько  каменных  двух-  и  трехэтажных
зданий, улицы, наполненные шумом и гамом, показавшимся мне  оглушительным,
всюду говор и суета, кареты и повозки в конных упряжках, снующие тут и там
пешеходы разных национальностей и разного цвета кожи. Торговцы, ряды лавок
со множеством всяческих товаров.  Городишко был небольшой,  но,  повторяю,
суета в нем показалась мне невообразимой и пугающей.
     Из рассказов померунских араваков я узнал,  что  по  принятому  здесь
обыкновению всякий уважающий себя белый обычно ходил по городу с  эскортом
из  нескольких  вооруженных  слуг,  индейцев  или  негров.  Поэтому  и  я,
направляясь  к  генеральному  директору,  взял  с   собой    в    качестве
сопровождающих не только Фуюди как переводчика, но также и Арнака  и  пять
вооруженных  воинов  из  его  отряда.  Резиденция  генерального  директора
находилась на противоположном конце городка и представляла собой  довольно
большое  двухэтажное  здание,  в  котором,  кроме  того,  размещалась    и
колониальная администрация. В дом мы вошли только вдвоем: я и Фуюди, а моя
"свита" осталась на улице.  Принял нас секретарь директора, не старый  еще
голландец с румяным лицом, в очках, со светлыми и  какими-то  поразительно
мертвыми глазами.  Меня обрадовало, что он владеет английским  языком,  и,
объяснив ему цель своего  визита,  я  попросил  о  встрече  с  генеральным
директором. Лицо секретаря выразило растерянность, будто он не совсем меня
понял, но, с минуту помолчав, он ответил:
     - Его превосходительства генерального директора ван Хусеса  сейчас  в
городе нет. Из поездки он вернется не раньше чем через неделю.
     - А его заместитель?
     - Минхер Хенрик Снайдерханс - здесь...
     Секретарь смерил меня довольно недоброжелательным взглядом, а на  его
тонких губах промелькнула какая-то неопределенная усмешка.
     - Простите, ваша милость, - недовольно буркнул  он,  -  я  что-то  не
совсем  вас  понял...  В  чем,  собственно,  дело?  Вы,  ваша  милость,  -
англичанин, не так ли?
     - Да, я из Вирджинии.
     - А прибыли от имени и по поручению венесуэльских испанцев?
     - Именно так!
     - С целью вести с нами какие-то переговоры?  -  продолжал  голландец,
все менее старательно скрывая издевательскую насмешку в голосе.
     - И никак не иначе! - ответил я.
     - И вы, ваша  милость,  непременно  хотите  видеть  вице-генерального
директора, минхера Снайдерханса?
     - Да!
     - Тогда прошу минутку подождать! - сказав  это,  секретарь  с  кривой
усмешкой на губах направился в  соседнюю  комнату.  Его  "минута"  длилась
чертовски долго.  Как видно, им пришлось держать трудный совет,  или,  еще
вероятнее, они хотели продемонстрировать, что не принимают меня всерьез.
     Наконец оба вышли в довольно игривом настроении.  Хенрик Снайдерханс,
несмотря на свой высокий пост, был  моложе  секретаря  и  в  то  же  время
респектабельнее: резкие черты его лица выражали энергию, спесивость, даже,
пожалуй, склонность к жестокости.
     - Итак, нам выпала честь, - обратился  ко  мне  тоже  по-английски  с
иронической  шутливостью  Снайдерханс,  -  принимать  испанского  посла  в
мундире английского капитана.
     - По меньшей мере, троекратное преувеличение, минхер! - подхватив его
тон, отшутился и я.
     - Даже троекратное? - удивился он.
     - Троекратное: относительно посла,  относительно  чести  и,  наконец,
относительно английского капитана.
     - Так, значит, вы, ваша милость, не английский капитан?
     - Нет.
     - Так кто же вы, черт побери?
     У них вдруг пропало желание  шутить.  Улыбки  исчезли  с  лиц,  вновь
ставших по-чиновничьи серьезными.
     - Хватит шуток! - воскликнул раздраженным тоном секретарь. - Как  вы,
ваша милость, проникли сюда, в нашу колонию?
     - На шхуне, с индейцами.
     Секретарь пронзил меня гневным взглядом, явно  подозревая  в  скрытой
издевке.
     - С какими еще индейцами?! - воскликнул он.
     - С араваками, - спокойно ответил я.
     -  Откуда  они  взялись?  -  Голос  его  был  раздраженный  и    чуть
недоумевающий.
     - С Ориноко, - я был по-прежнему спокоен.
     - Там нет араваков! - резко возразил он.
     Я посмотрел на него взглядом, исполненным притворного сожаления:
     - Ах, так! Нет? А кто в таком случае не  так  давно  уничтожил  сотню
ваших акавоев? Подосланных к нам с разбойной целью?
     Слова эти произвели на него такое впечатление, будто  с  ясного  неба
внезапно  грянул  гром.  В  комнате  воцарилось  молчание.  Оба  голландца
уставились на меня, словно узрели злого духа или властителя  тьмы  Вибану.
Еще минуту  назад  столь  завидно  румяная  физиономия  секретаря  заметно
побледнела.
     Первым пришел в себя Хенрик Снайдерханс. Его издевательскую игривость
словно рукой сняло.
     - Так вы, ваша милость... вы?.. - и умолк, как бы смешавшись.
     - Да, это я! - добродушно кивнул я головой.
     - Белый Ягуар?! - В его голосе послышались нотки беспокойства.
     - Собственной персоной! - ответил я. - Белый Ягуар к  вашим  услугам,
господа!
     Казалось, они никак не могли прийти в себя от изумления и взирали  на
меня, словно на выходца с того света.  Не обращая  внимания  на  их  явное
замешательство, я с убийственной вежливостью сказал:
     - Еще раз убедительно прошу вас, господа, оказать мне  содействие  во
встрече с его превосходительством, генеральным директором ван Хусесом,  но
прежде прошу  не  отказать  в  любезности  взглянуть  на  это  вот  письмо
губернатора  Каракаса,  с  которым  мне  оказана  честь  ознакомить    его
превосходительство.
     Я протянул им рекомендательное письмо на голландском языке.  Они  тут
же внимательно его прочитали и восприняли его с одобрением.
     - Я прибыл в вашу колонию вместе  с  сопровождающими  меня  лицами  с
самыми благими намерениями, - подчеркнуто торжественно заявил я, -  и  был
бы весьма признателен за гарантии полной  безопасности  для  меня  и  моих
людей. Их семьдесят человек, в том числе четыре негра.
     Снайдерханс обменялся  с  секретарем  понимающим  взглядом  и  учтиво
ответил, что охотно это сделает.  Все власти колонии будут соответствующим
образом проинформированы, а как только  генеральный  директор  вернется  в
столицу, меня незамедлительно поставят об этом в известность.
     Затем я попрощался, сердечно пожав им руки. Хозяева были встревожены,
а ладони их влажны от холодного пота.


                         "ТЫ - СКОТИНА, КАПИТАН!"

     На обратном пути в порт тут и  там  нам  встречались  индейцы  разных
гвианских племен, в том числе недоброй славы карибы.  Их легко можно  было
узнать по небольшим пучкам белого пуха, приклеенного ко  лбу  воинов,  Это
был пух королевского грифа, птицы необычайно красивой и  гордой,  по  духу
близкой надменным карибам.
     Карибы, как  союзники  голландцев,  держались  спесиво  и,  казалось,
чувствовали себя властителями всех гвианских земель. Заносчивые и злобные,
они и мне едва уступали  дорогу,  а  уж  мой  эскорт  из  араваков  вообще
заставляли сходить с тротуара.  Но тем не менее я  строго  запретил  своим
друзьям затевать с ними ссоры.
     На шхуне все было спокойно.
     В Нью-Кийковерале, как всегда и везде, мы спали под открытым небом  в
гамаках, привязанных к бортам корабля, и раздетыми, так же как и  днем,  в
одних набедренных повязках.  Лишь  кое-кто  слегка  прикрывался  одеялами,
дарованными нам испанцами.
     Трудно описать нашу  горькую  досаду,  когда  утром  следующего  дня,
проснувшись, мы обнаружили на палубе  лужи  крови,  а  в  теле  испытывали
слабость и полное нежелание двигаться: последствия большой  потери  крови.
Это потрудились вампиры,  омерзительные летучие мыши-кровопийцы,  напавшие
на нас ночью и притом так незаметно и неощутимо, что жертвы даже ничего не
почувствовали.
     Единственным спасением от этих тварей, когда  нельзя  было,  опасаясь
пожара  на  шхуне,  разводить  костры,  оставалось  как   можно    плотнее
укутываться в одеяло.  Но как тут  было  укутываться,  когда  в  жаркой  и
влажной духоте  ночи  мы  и  без  того,  как  в  адском  котле,  буквально
обливались потом?!
     Одним  словом,  это  была  докучливая  неприятность,  а  пострадавшие
лишались сил по меньшей мере на сутки, а чаще всего и на больший срок.
     Следующий день надолго  врезался  мне  в  память.  Из  Африки  прибыл
корабль с невольниками.  Это было английское судно  "Добрая  надежда"  под
гордым флагом "Юнион Джек" с портом приписки в Ливерпуле.  Команда на  нем
была английская, все как на подбор - крепкие, молодые и... бородатые.
     Еще до того, как корабль пришвартовался к причалу, на  набережную  из
города стеклась разряженная толпа - десятка два напыщенных голландцев. Все
это были или местные купцы, или приехавшие из окрестностей плантаторы; все
в пышных одеждах, важные и чванливые. Вокруг них вились толпы слуг, разных
чиновников и прихлебателей.  Кое-кто явился с семьями:  жены,  как  видно,
тоже интересовались черным товаром.  В толпе царила атмосфера  оживленного
ожидания; порой тут и там раздавались взрывы веселого смеха.
     Завидя это ликующее сборище, я с группой своих друзей подошел ближе и
смешался с толпой.  Сошедший с судна на берег английский  капитан,  увидев
меня и угадав по мундиру своего соотечественника, несказанно обрадовался и
спешным шагом подошел ко мне. Это был субъект лет пятидесяти, с развязными
манерами и грубой речью. Пожимая мне руку, он зычно рявкнул:
     - Приветствую славного сына моей родины в этой поганой стране! Откуда
тебя, сэр, занесло в это дрянное захолустье?
     - Сначала из Вирджинии, а потом уж с Ориноко...
     - И что загнало сюда твою милость? Торговля?
     - Нет. Дружба с индейцами.
     - Ха-ха-ха! Разрази меня  гром,  это  интересно!  Позволь  пригласить
тебя, сэр,  на  стаканчик  виски  после  того,  как  я  выпотрошу  эту,  с
позволения сказать, шайку минхеров.
     Проговорив это, он поспешно  удалился,  поскольку  с  корабля  начали
выпускать первых невольников.
     Боже милостивый, какое же ужасное зрелище они собой являли! С корабля
их не выпускали, а буквально пинками  сталкивали.  Это  были  не  люди,  а
какие-то жалкие их подобия, настолько истощенные, что некоторые из них  не
в силах были держаться на ногах и ползли на четвереньках.  Это были  живые
трупы, одна кожа и кости.
     От истощения и болезней кожа на телах негров из черной стала какой-то
серой, словно покрытой плесенью.  Почти пять месяцев они лежали вповалку в
трюмах корабля, закованные в  кандалы;  тела  их  были  покрыты  ранами  и
язвами, лица ужасны, в глазах - безумный ужас.  Те немногие, что  нашли  в
себе силы сойти на берег  самостоятельно,  оглушенные  свежим  воздухом  и
солнцем, шатались словно пьяные, а некоторые прямо тут же валились  с  ног
на землю.
     - Ваша милость, вы смотрите на них с ужасом и скорбью! - по-английски
обратился ко мне с сардонической  усмешкой  стоявший  рядом  голландец.  -
Ничего страшного! Это выносливая  скотина!  Недельки  через  три,  отведав
хорошего кнута, придут в себя и станут работать за двоих, а то и за троих!
     - Да ну! Неужели?! - пробормотал я, а тот принял это за одобрение.
     Капитан корабля, мой новый знакомец, без устали носился по набережной
- это был его светлый день: главное - повыгоднее сбыть свой черный  товар,
обратив его в деньги.
     По  установленным  голландцами  законам  только  корабли  голландской
Ост-Индской компании имели право доставлять из  Африки  в  колонию  черных
рабов.  Но кораблей этих не хватало, а спрос  на  рабов  здесь  был  столь
велик, что голландские власти  нередко  закрывали  глаза  на  появление  в
здешних портах и других судов, особенно английских.
     Итак, началась выгрузка черного  товара.  Из  трюмов  появлялись  все
новые и новые негры.  Я был поражен, сколько  их  могло  там  поместиться:
бедняг, видимо, набили туда как сельдей в бочку.  Несколько трупов тут  же
оттащили в сторону.  Совсем больных практичные голландцы, поднаторевшие  в
этих делах, требовали немедленно убивать, поскольку, мол, проку от них уже
не будет. Капитану не хотелось терять свои барыши, между ним и голландцами
на этой почве то и дело вспыхивали яростные перепалки.  Спорили  буквально
из-за каждого тяжело больного; порой, хотя  и  редко,  капитану  удавалось
выиграть спор и отстоять жизнь одного из несчастных, остальных же  убивали
на месте.  Когда с корабля выгрузили последних негров, а было  их  человек
двести (притом  столько  же  примерно  погибло  в  пути),  пришла  очередь
негритянок.  Их было значительно меньше, и  выглядели  они  чуть  лучше  и
здоровее.  Последними на берег  матросы  высадили  около  двадцати  женщин
помоложе и явно покрасивее. О них капитан проявлял особую заботу - все они
были дороже в цене,  чем  остальные  невольники,  поскольку  каждая  ждала
ребенка, а по закону ребенок, родившийся у рабыни, тоже становился рабом и
собственностью владельца его матери.
     Торгом и товаром голландцы  остались  довольны,  в  столь  же  добром
расположении духа пребывал и капитан - перебранка с купцами закончилась.
     Он подошел ко мне, довольно улыбаясь и потирая руки:
     - Well,  рейс  завершился  удачно.  Все  устроилось  в  лучшем  виде.
Подождем еще пару минут, пока голландцы притащат остальные деньги, а потом
отдохнем в моей каюте за стаканчиком виски.
     Все происходящее было настолько омерзительно, что  я  не  мог  больше
сдерживаться и голосом, дрожащим от гнева, выплеснул в самодовольную  рожу
капитана все свое презрение:
     - Капитан "Доброй надежды"! Ты - последняя скотина!!!
     От неожиданности он буквально остолбенел.
     - Что? Что?! - захрипел он, вытаращив глаза.
     - Ты - последняя скотина  и  отъявленный  негодяй!  -  повторил  я  и
спокойным шагом направился к ожидавшим меня аравакам. Они вскинули мушкеты
на изготовку.


                          ЖЕСТОКОСТЬ ГОЛЛАНДЦЕВ

     Разгрузка невольников с корабля произвела гнетущее впечатление  и  на
моих товарищей.  После возвращения на шхуну весь конец дня только  и  было
разговоров об этом событии; у всех сжимались кулаки и особенно у Мигуэля и
наших четырех негров.
     Поскольку вестей о  скором  возвращении  генерального  директора  ван
Хусеса в столицу все не было, мы решили с пользой провести время  ожидания
и заняться охотой в ближайших джунглях и ловлей рыбы в Эссекибо.  Обычно с
рассветом группы наших охотников и рыбаков отправлялись на несколько, а то
и на десяток с лишним миль вниз или вверх по реке и там, вдали от города и
вообще от людей, прочесывали  берега  реки  и  чащу  леса.  Это  приносило
двойную пользу: мы добывали пищу и поддерживали свою боевую  форму.  Кроме
того, в итоге мы неплохо изучили ближайшие окрестности  и,  между  прочим,
открыли лесную тропу, а  точнее  -  дорогу,  ведущую  из  столицы  на  юг,
вероятнее всего, именно туда, где милях в двадцати от  города  находились,
как мы слышали, голландские плантации сахарного тростника.  Местами дорога
порой выходила из чащи на берег Эссекибо, к самой воде.
     В одном из таких мест однажды мы, скрываясь в чаще, стали свидетелями
грустной картины - несколько с ног до головы вооруженных карибов  вели  по
направлению  к  столице  толпу  из  двух  десятков  опутанных    веревками
пленников-негров.  Нетрудно было догадаться,  что  это  рабы,  бежавшие  с
плантаций и пойманные карибами.  Несколько растерявшись от  неожиданности,
мы не успели что-либо предпринять, и вся группа скрылась в лесу.
     Как оказалось позже, пленников бросили в тюрьму, а  власти  объявили,
что утром следующего дня состоится публичный  суд  над  ними  и  наказание
преступников.
     На следующий день я разрешил половине команды сойти на  берег,  чтобы
лично убедиться, как отправляется здесь голландское правосудие;  остальная
часть экипажа с оружием в руках несла на шхуне  службу  охраны  -  мне  не
хотелось каких-нибудь неприятных случайностей.
     К судебной процедуре, которую намечалось провести под открытым  небом
на главной площади столицы, голландцы готовились как к  важной  церемонии.
Для судей установили  в  тени  покрытый  зеленой  материей  длинный  стол.
Помощники палача - негры и сам палач вбивали в землю какие-то колья, не то
виселицы,  не  то  орудия  для  пыток,  а  тут  же    рядом    рыжебородый
голландец-костоправ раскладывал на  отдельном  столике  свои  инструменты:
устрашающего вида щипцы, пилы, ножи, топор.  На площади  стали  собираться
белые жители городка со всей своей службой обоего пола: неграми, мулатами,
индейцами.  Собрался почти весь  город.  Под  охраной  вооруженной  стражи
привели группы рабов с близлежащих плантаций,  чтобы  они  своими  глазами
могли убедиться, какая судьба постигнет беглецов.
     Мне, как белолицему чужеземцу, к тому же в мундире капитана,  и  всей
моей "свите" были предоставлены своего рода почетные места  неподалеку  от
судейского стола.  А лично мне был даже дан табурет. Не  очень-то  приятно
было наблюдать, как  жители  городка  пялили  на  меня  глаза,  словно  на
какое-то диво, и шушукались меж собой, одни с  иронией  на  лицах,  другие
скорее с любопытством.
     Наконец в сопровождении тюремной стражи подвели "подсудимых",  причем
самых  старших  из  них,  признанных,  вероятно,  зачинщиками,  сразу   же
привязали к кольям, а тех, кто помоложе, выстроили в шеренгу. Все они были
ужасно истощены, кости просвечивали сквозь кожу, глаза запали.
     Под громкий бой барабанов явились судьи.  Их было  восемь:  все,  как
один, почтенные горожане, надменные,  исполненные  чувствами  собственного
достоинства, самоуверенности и святой своей правоты.
     И какими  же  перед  ликом  этой  добропорядочности  столпов  колонии
омерзительными ничтожествами выглядят жалкие бездельники, бегущие от труда
и тем самым посягающие на святая святых - законы,  установленные  богом  и
колонией!
     Во всяком случае, в таких или примерно в таких выражениях  представил
дело общественный обвинитель, и за время, не  большее,  чем  нужно,  чтобы
исполнить "Славься, дева Мария", суд единогласно  вынес  приговор:  смерти
под пытками предводителю, отсечение правой ноги пяти беглецам (руками  они
смогут работать и дальше), остальным  -  по  триста  ударов  плетью,  если
выдержат.
     К исполнению  приговора  приступили  тут  же  на  месте  под  бешеное
неистовство и восторги толпы.
     - Ягуар! - шепнула мне побледневшая от омерзения  Симара.  -  На  это
невозможно смотреть! Они же настоящие чудовища!
     - Д-а, ты права, они - чудовища! Но стисни зубы  и  будь  сильной!  -
ответил я ей тихо на ухо.
     Когда весь этот ужас, истязания и пытки  наконец  закончились,  судьи
поднялись со своих мест и  стали  прощаться  друг  с  другом,  обмениваясь
изысканными поклонами, как люди, с достоинством исполнившие свой  долг.  А
затем спокойно разошлись по домам. Тогда же двинулись в путь и мы.
     По возвращении на шхуну Арнак, редко терявший самообладание,  яростно
выкрикнул:
     - Карибы! Это они выловили негров!  На  них  пала  кровь  несчастных!
Смерть карибам!..
     Все горячо его поддержали.
     Как же могло случиться, что такие великие и  славные  мастера,  гении
живописи,  как  Рубенс  и  Рембрандт,  тоже  были  голландцами,    а    их
соотечественники  в  Гвиане  оказались  способны  на   столь    чудовищные
жестокости?! Как могло случиться, что славный Эразм Роттердамский, великий
гуманист,  мыслитель  и  борец  за  человеческое  совершенство,  тоже  был
голландцем, как и эти утратившие  всякий  человеческий  облик  голландские
колонизаторы?!


                          "КАРИБЫ ХОТЯТ ВОЙНЫ!"

     В день зверской экзекуции над неграми и в последующие  дни  вся  наша
шхуна буквально кипела от  гнева  и  возмущения.  Надо  сказать,  в  Южной
Америке индейцы и негры обычно не питали друг к другу особой симпатии,  но
у нас на Ориноко среди араваков было иначе.  Тут общие радости и беды  еще
со времен рабства на острове Маргариты связали араваков настоящей  прочной
дружбой с негром Мигуэлем и его товарищами. Именно оттого наши индейцы так
близко приняли к сердцу мучения негров, подвергнутых пыткам, и всей  душой
возненавидели голландцев.  Но, пожалуй, чувством еще большего  негодования
прониклись они к карибам за то, что те устраивали охоту на беглых негров и
выдавали несчастных на растерзание безжалостным палачам.
     - Эх, жалко! - досадовал Вагура. -  Жалко,  что  тогда  на  дороге  в
джунглях мы упустили удобный случай.  Надо было бы нам  ударить,  перебить
карибов, а негров освободить.
     - Кто же знал, что невольников  постигнет  такая  судьба,  -  резонно
возразил кто-то.
     - Но  теперь  мы  знаем,  -  раздались  другие  голоса,  слившиеся  в
возмущенный хор.
     Когда шум на минуту смолк, я спросил:
     - Чего вы, собственно, хотите? Начать войну? Так  не  годится!  Мы  -
мирные индейцы!
     - Белый Ягуар! - с укором в голосе  отозвался,  как  всегда,  горячий
Уаки. - Почему не годится? Ведь это ты научил  нас  драться  с  оружием  в
руках и бороться за справедливость против всякого зла!
     - Не забывайте, - возразил я, - что мы здесь - гости...
     - Мы - гости? Мы, араваки, - гости? Это они,  голландцы,  приехали  в
чужую страну, и карибы тоже приплыли на  нашу  землю  со  своих  Карибских
островов! Не мы тут гости...
     - Вы знаете,  что  сюда,  к  голландцам,  я  прибыл  с  ответственным
поручением, и с этим нужно считаться!..
     - О-ей, но ведь ты же прибыл  с  поручением  к  голландцам,  а  не  к
карибам! - настаивал на своем Уаки.
     Утром следующего дня несколько человек из нашего отряда отправились в
город, чтобы купить ткань и сшить из  нее  куртки.  Нам  стало  ясно,  что
Арнаку, Вагуре, Уаки, Фуюди, Мигуэлю и Симаре не пристало далее ходить  по
городу раздетыми, в одних только набедренных повязках,  как  ходили  мы  в
джунглях.  Да  и  я  решил  сменить  слишком  жаркий  мундир  капитана  на
что-нибудь полегче, типа какой-нибудь  куртки  из  легкой  ткани.  Деньги,
полученные нами от испанцев, оставались пока нетронутыми, и мы  без  труда
приобрели в лавке светло-зеленую ткань, которой хватило на десяток курток.
     Выходя из лавки, мы нос к носу столкнулись с группой проходивших мимо
карибов. Их было пятеро. Во главе с надменным видом шествовал молодой воин
года на два-три постарше меня.  Он заметно выделялся мускулистым торсом  и
мрачным, диким взглядом. На плече его покоилась громадная палица, а голову
украшал пышный плюмаж из птичьих перьев.  На руках  и  ногах  переливались
всеми цветами радуги множество браслетов из разных лесных плодов, а па шее
клыками диких хищников ощерилось богатое ожерелье.  Как видно,  этот  воин
был большим щеголем.  Не обошлось, естественно, и без горделивого  символа
племени - пучка белого пуха королевского грифа на лбу.  Завидя нас, воин с
издевкой расхохотался прямо нам в лицо, что-то шепнул своим  спутникам,  и
все они сразу решительно двинулись нам  навстречу,  загораживая  дорогу  с
явным намерением заставить нас сойти с их пути.
     Такое случалось и прежде, так что им не удалось на этот раз захватить
нас врасплох - когда  они,  весело  посмеиваясь,  приблизились  к  нам  на
расстояние трех-четырех шагов, двое из наших выхватили и  направили  в  их
сторону острые ножи, а трое остальных взвели курки пистолетов. Встреченные
таким образом вояки опешили, остановились и тут же с  позором  попятились,
угрюмо обходя нас стороной.
     - Глупец! - крикнул я моднику, рассмеявшись.  -  Скажи  спасибо,  что
здесь город, а не джунгли. Там бы мы разделались с вами иначе!..
     Я, конечно, говорил по-аравакски, но кариб, как видно,  отлично  меня
понял по выражению моего лица и красноречивым жестам.
     За всем этим происшествием со стороны наблюдал торговец,  у  которого
мы только что покупали ткань.
     - Что это за птица? - спросил я его через Фуюди.
     - Сударь, - с явным испугом ответил купец, - это великий  воин,  один
из карибских вождей.
     - Как зовут этого великого вождя?
     - Ваньявай. Он глава целого рода...
     - Где живет этот род?
     -  Там,  на  юге,  -  махнул  рукой  торговец,  -  недалеко  от  реки
Эссекибо...
     Вскоре произошли  события,  которые  внесли  полную  ясность  в  наши
отношения с карибами.  А началось все из-за нашей славной Симары.  Девушка
она была красивая, смелая и во многом нам помогала.  Она близко  к  сердцу
приняла поручение Ласаны опекать меня во время путешествия и действительно
трогательно заботилась о моих удобствах и оберегала мои вещи,  капитанский
мундир,  оружие,  готовила  пищу.  По  вечерам,  перед  сном,  она  всегда
подвешивала свой гамак рядом с моим и, что называется, не спускала с  меня
глаз.
     Наша восемнадцатилетняя амазонка, не только чертовски ловко владевшая
всеми видами оружия, нестройная и статная, умная, как и ее старшая сестра,
приглянулась одному из наших варраулов, юноше по имени  Ваника.  Он  вдруг
страстно возжелал ее и решил незамедлительно, не откладывая дела в  долгий
ящик, взять ее в жены.  С этим требованием он и обратился ко  мне,  как  к
главе рода, к которому принадлежала девушка,  и  через  посредство  Фуюди,
согласившегося выступать в роли переводчика, довольно бурно  и  настойчиво
стал излагать свои желания.
     Юноша был всего  на  год  старше  Симары  и  в  сравнении  с  другими
варраулами отличался на редкость привлекательной внешностью, но  в  то  же
время был несколько простоват и сверх меры  дерзок.  Он  поставил  меня  в
сложное положение.
     - А она согласна стать его женой? - спросил я Фуюди.
     - Он говорит - согласна.
     Неплохо зная индейские обычаи сватовства, я  стал  выяснять,  что  он
умеет: какую лодку сам сделал, какого крупного  зверя  добыл  на  охоте  и
прежде всего, конечно, какой выкуп он может дать за жену.
     -  Выкуп  есть,  есть!  -  воскликнул  Ваника  и  бросился  к  итаубе
варраулов, откуда тут же принес ружье.  Ванику, как превосходного стрелка,
вооружили хорошим ружьем, принадлежавшим племени араваков.
     - Ты с ума сошел?! - возмутился я, показывая на  ружье.  -  Ведь  эта
вещь не принадлежит тебе!
     Я распорядился позвать Симару и спросил ее, действительно ли она дала
согласие стать женой Ваники.
     - Негодяй! Лгун! - гневно вскричала она. - Да я и  словом  с  ним  не
обмолвилась! Не нужен мне такой огрызок!
     - Ну, положим, он далеко не огрызок! - рассмеялся я, и вслед за  мной
рассмеялись все остальные.
     Дело ясное,  в  адрес  незадачливого  поклонника  отпускалось  немало
разных шуточек, а Мендука, как старший отряда варраулов, устроил ему целую
головомойку.
     На этом, к сожалению, история не  закончилась.  Обуреваемый  страстью
Ваника совсем потерял голову.  Смертельно разобидевшись на всю  шхуну,  он
схватил свой лук, стрелы, нож и вместе со своим приятелем  Аборе  сошел  с
корабля  на  берег.  Правда,  ушли  они  недалеко.  Наша   шхуна    стояла
пришвартованной у самого конца деревянного причала, почти уже за  городом,
всего в каких-нибудь двухстах шагах от опушки джунглей.  Вот  здесь-то,  у
первых деревьев леса,  юные  бунтари  в  знак  протеста  и  основали  свой
собственный бивак - соорудили из ветвей небольшой шалаш  и  развели  подле
него костер.
     Так прошел день, зашло солнце, сумерки тут же сменились ночью, и, как
обычно во всех жарких краях, тьма сразу же наполнилась голосами  множества
разных ночных  существ:  цикад,  сверчков,  всяческих  жаб,  ночных  птиц;
плескалась рыба, порой у самого борта  раздавался  такой  мощный  всплеск,
словно какая-то огромная арапаима  бросалась  из  водных  глубин  на  свою
жертву.
     Индейцам был хорошо знаком и  близок  весь  этот  мир  ночных  шумов,
трелей, щебета, воплей.  Они отлично разбирались, кто там, во мраке, воет,
шипит, свистит, кто квакает или крякает, кто стонет или  рычит  -  всякий,
даже едва различимый звук был им понятен, а потому и не страшен.
     Но из непролазных  дебрей  доносились  порой  и  звуки  иные,  прежде
неслыханные и таинственные, а значит, враждебные и наводящие ужас.  Горе -
услышать  стон  демона  Юрапуры;  горе,  когда  до  ушей  твоих    долетят
убийственные голоса дьяволиц Яры  и  Майданы  или  кровожадного  Ореху  из
темного омута...  Даже храбрая Симара, когда ее ушей касался  таинственный
ночной звук, похожий на едва слышный свист, - а то мог быть  свист  демона
мести Канаимы, - даже она, не знавшая страха, терялась и судорожно хватала
через гамак мою руку, как бы ища защиты.
     Около полуночи все на шхуне внезапно проснулись: с берега, со стороны
шалаша,  в  котором  расположились  два  наших  юных  варраула,    донесся
пронзительный, короткий крик, такой душераздирающий и отчаянный, какой мог
издать, пожалуй, только смертельно раненный человек.
     Ночь была не очень темной - светила луна, и ярко горели звезды.  Там,
под деревьями, метнулись какие-то тени.
     - Взять пистолеты и палицы! - скомандовал я, выскакивая из гамака.
     В мгновение ока с борта шхуны на берег были переброшены мостки, и  мы
бросились к лесу.
     Вот и  шалаш...  Ужасающая  картина:  оба  варраула  лежали,  истекая
кровью, головы их были  разбиты  палицами.  Аборе  уже  не  дышал,  Ваника
умирал. Он хотел что-то сказать, но из его горла лишь вырывались невнятные
звуки:
     - Кар... кар... - последнее, что нам удалось разобрать.
     Кто-то из наших хотел было броситься  в  погоню  за  убийцами,  но  я
удержал их: в пылу преследования  в  темноте  они  сами  могли  попасть  в
засаду.  Тела погибших  товарищей  мы  перенесли  на  шхуну,  а  на  месте
преступления оставили двоих караульных.  Утром, едва рассвело, я  с  тремя
нашими лучшими следопытами поспешил к  месту  трагедии.  Да,  сомнений  не
оставалось - нападение совершили не голландцы, а индейцы, более того -  не
акавои, а карибы.  Неподалеку от шалаша в траве мы обнаружили пучки белого
пуха, коим карибы украшают голову.
     - Карибы хотят с нами войны! - объявил я, ступив на палубу  шхуны.  -
Ну что ж,  они  получат  ее!  Мы  вынуждены  защищаться!  Вы  согласны?  -
обратился я к обступившим меня воинам.
     Со мной согласились все.  Не возразил  ни  один.  Гнев,  решимость  и
готовность драться читались на лицах воинов.


                              ТРЮК И ЗАСАДА

     В тот же день, надев капитанский мундир, я  отправился  в  резиденцию
генерального директора, на этот раз в сопровождении солидного  эскорта  из
десяти до зубов вооруженных воинов, и попросил встречи с секретарем. Ждать
пришлось недолго, меня впустили.
     - I am sorry',  -  приветливо  встретил  меня  секретарь,  -  но  его
превосходительство генеральный директор  ван  Хусес  не  вернулся  еще  из
поездки по колонии, и неизвестно, когда прибудет...
     [' Я сожалею (англ.).]
     - Сколько это может продлиться: неделю, две, три? - спросил я.
     - К сожалению, может быть, и две, и три недели...
     - В таком случае, я думаю, будет лучше, если мы сегодня  же  отплывем
отсюда  обратно  на  Ориноко  в  свое  селение,  а  через  месяц,  скажем,
вернемся...
     - Прекрасно, так действительно будет лучше...
     - Если вы, сударь, не возражаете, я оставлю в дирекции.  копию  моего
рекомендательного письма от венесуэльских властей голландским властям...
     - Конечно же, пожалуйста!
     Когда я собрался уходить,  на  румяном  лице  секретаря  промелькнула
вдруг загадочная усмешка,  не  то  сочувственная,  не  то  ироническая,  а
мертвые его глаза за стеклами очков как бы вспыхнули на миг искрой  смеха.
Похоже,  он  хотел  что-то  мне  сказать  и,    действительно,    состроив
сочувственную мину, проговорил:
     - Мне стало известно о несчастном случае, происшедшем  сегодня  ночью
на берегу реки. Примите мои сердечные соболезнования...
     -  Благодарю!  -  ответил  я.  -  Не  скрою,  убийство  двух    наших
индейцев-варраулов повлияло на мое решение, не откладывая,  покинуть  ваши
не слишком гостеприимные берега - очень уж у вас здесь  неуютно  и  далеко
небезопасно...
     - Понимаю, понимаю! Нам  тоже  негры  доставляют  марсу  беспокойств.
Многие бежавшие с плантаций становятся убийцами.
     - Разве это они убили двух наших варраулов? - удивился я.
     - Они! Конечно же, они, только они, негры!
     - Но ведь несчастных юношей убили палицами...
     - А вы, сэр, полагаете, у них нет палиц?
     - Действительно, палицы у них могут быть...
     - Скажу вам больше: они могут  даже  для  правдоподобия  одеться  под
индейцев...
     - Неужели они такие хитрецы?
     - Хитрецы, лжецы, предатели и убийцы...
     - Даже убийцы?! - Я сделал удивленные глаза  и  попрощался.  -  Итак,
встречаемся через месяц!
     - Да, сэр, хорошо - через месяц!
     За два часа до захода солнца в разгар отлива мы отчалили от пристани,
и шхуна помчалась по течению к устью реки, подхваченная  попутным  ветром,
наполнившим наши  паруса.  Многие  жители  столицы  прогуливались  в  этот
погожий вечер по набережной и видели наше отплытие. Нам это было на руку.
     К заходу солнца мы уже были далеко от Нью-Кийковерала.  Но в полночь,
еще до восхода луны, когда кромешная тьма окутала весь мир, мы, не  доплыв
до островов  в  устье  Эссекибо,  повернули  назад  и,  пользуясь  морским
приливом, направились вверх по реке, стараясь держаться  ближе  к  левому,
незаселенному берегу. На другом берегу реки в жарком туманном мареве спала
столица колонии.
     Так, подгоняемые приливом, мы быстро прошли миль десять и свернули на
другую сторону реки.
     В этих местах во время наших  прежних  нередких  вылазок  мы  открыли
идеальное убежище: небольшой, но достаточно глубокий заливчик,  в  который
можно было ввести нашу шхуну и надежно укрыть  ее  от  слишком  любопытных
глаз.  Заливчик  находился  примерно  в  четырех   милях    на    юг    от
Нью-Кийковерала.  Непроходимые заросли кустарника загораживали его со всех
сторон и даже со стороны реки.  Найти нас тут было так же трудно, как иглу
в стоге сена,  -  со  всех  сторон  простирались  непроходимые,  безлюдные
джунгли; на несколько  миль  вокруг  ни  одного  человеческого  жилья:  ни
индейской хижины, ни плантации белых поселенцев.
     Примерно в миле от нашего убежища с севера на юг  шла  через  джунгли
дорога, или, вернее, широкая тропа, о которой я уже упоминал.  Она  вилась
почти вдоль самого берега  Эссекибо  и  связывала  со  столицей  несколько
голландских плантаций, расположенных на  пятнадцать-двадцать  миль  южнее.
Именно здесь мы и встретили в прошлый  раз  тех  несчастных  рабов-негров,
которых карибы вели на расправу в столицу.
     У этой тропы мы и решили устроить засаду на подлых карибов, когда они
в очередной раз поведут по ней рабов,  выловленных  в  джунглях.  С  целью
маскировки залива, в котором мы укрыли свою шхуну,  приходилось  соблюдать
величайшую осторожность.  Поэтому мы отплыли на итаубе вверх  по  Эссекибо
мили две от залива и только здесь высадились на берег и стали  пробираться
сквозь чащу к тропе.  Пробирались мы гуськом, след в след, стараясь  ничем
не выдать своего присутствия.
     Для засад мы выбрали  такие  участки,  откуда  тропа  просматривалась
минимум  на  двести  шагов  в  обе  стороны:  следовало  исключить  всякую
неожиданность.  В каждую из  засад  мы  выделяли  по  пятнадцать  человек,
расставляя их по обеим сторонам дороги таким  образом,  чтобы  можно  было
сразу уничтожить всех идущих по ней карибов, исключив  всякую  возможность
скрыться хоть одному из них.
     Из засад мы решили стрелять только из луков, а из пистолетов и  ружей
- лишь в случаях крайней необходимости, хотя в огнестрельном оружии у нас,
как всегда, недостатка не было.
     Я занимался устройством всех засад, но непосредственно в их действиях
решил  не  участвовать.  В  мою  задачу  входило  вместе  с    несколькими
разведчиками следить, чтобы ни один из карибов не сумел от нас  уйти.  Это
было  важное  и  необходимое  условие  успеха  всего  нашего  замысла.  Мы
просиживали в засадах от рассвета до поздних  сумерек,  и  меня  просто  в
изумление приводила стойкость моих индейцев, их  ни  с  чем  не  сравнимое
терпение.  Часами  и  целыми  днями  сидели  они  в  укрытии   неподвижно,
настороженно вглядываясь в открытый участок дороги.
     Однажды мы стали свидетелями поразительного события.  Из леса донесся
постепенно приближающийся к нам шум и треск  сучьев.  Тропа,  как  обычно,
была пустынна.  Вдруг из лесной чащи  на  нее  выбрался  диковинного  вида
зверь.  Ростом со взрослого  сторожевого  пса,  но  раза  в  два  длиннее,
лохматый и совершенно черный,  как  сам  дьявол,  с  причудливо  вытянутой
мордой, похожей на сужающуюся книзу трубу, с  торчащим  хвостом,  покрытым
длинной шерстью и с передними лапами, снабженными такими длинными когтями,
что, казалось, страшилище, передвигаясь,  ступает  на  суставы,  а  не  на
стопы. Редкостное чудище! Я впервые встретил в джунглях такого зверя, хотя
много слышал о нем разных рассказов.  Это был большой  муравьед,  существо
мирное, но в состоянии раздражения страшное из-за своих  когтей,  которыми
он легко рвал на части нападавшего, в том числе и человека.  Этими когтями
он мог, словно папиросную  бумагу,  разрывать  стены  твердых  как  камень
муравейников и термитников.
     Поскольку муравьед, пересекавший тропу, двигался довольно медленно, я
бросился за ним в чащу, чтобы подстрелить  его  из  лука.  Когда  до  цели
оставалось  десятка  два  шагов  и  я  уже  было  натянул  тетиву,    меня
опередили...  Это был ягуар. В кустах раздался треск, и огромный пятнистый
хищник прыгнул на жертву, но раньше, чем  он  достиг  ее,  муравьед  успел
подняться на задние лапы, а передние  когти  широко  растопырил  навстречу
врагу.  Ягуар мощным прыжком свалил муравьеда на землю, но и сам  попал  в
его цепкие объятия.  Прерывистый рев, вой, топот, взрытая земля.  Когда  я
подбежал,  звери  как  раз  приканчивали  друг  друга.  У  муравьеда  было
прокушено горло, и он уже испустил дух, а ягуар  с  разодранной  до  ребер
спиной еще дергался, но встать уже не мог. Глаза его затягивались пленкой,
по телу пробежала мелкая дрожь, и он тоже затих.
     Так джунгли на мгновение приоткрыли свое забрало. Схватка двух мощных
животных длилась меньше минуты.  Повсюду здесь таилась близкая и внезапная
смерть!
     Тропа, у которой мы устроили засаду, как видно, была важной артерией,
и днем она редко пустовала. По ней то и дело кто-нибудь проходил: то негры
с котомками за спиной, то несколько индейцев неизвестного нам племени,  то
идущая из столицы группа из пяти-шести  вооруженных  карибов.  У  этих  на
совести наверняка были немалые грехи, но без видимых причин я не хотел  их
трогать, и они проходили мимо, не  подозревая,  что  жизнь  их  висела  на
волоске.
     На второй или третий день ожидания появилась группа  негров,  которая
несла на носилках пожилого  голландца;  его  богатые  одежды  и  надменная
осанка  позволяли  предположить  в  нем  важную  птицу  -  скорее    всего
какого-нибудь плантатора.  Несколько негров с ружьями  на  плечах  шли  по
сторонам как охрана или почетный эскорт.
     И эту группу мы пропустили, не тронув, и они тоже  прошли,  никого  и
ничего не заметив.


                               ПЕРВЫЙ УДАР

     Наконец терпение наше было вознаграждено.  Мы дождались своего часа -
настал день действий.  Утром,  сидя,  как  обычно,  в  засаде,  мы  издали
заметили появившуюся на  тропе  группу  людей.  Через  подзорную  трубу  я
отчетливо различил: четыре вооруженных кариба конвоировали человек  десять
опутанных веревками негров  и  негритянок,  привязанных  к  одному  общему
канату. Тихим свистом я подал знак тревоги.
     Все свершилось в  мгновение  ока  и  точно  по  плану.  Когда  группа
приблизилась к месту нашей засады шагов на пятьдесят, Мигуэль выскочил  из
зарослей на дорогу и, подняв руку, во  весь  свой  мощный  голос  крикнул,
чтобы они остановились.  Захваченные врасплох карибы, а за  ними  и  негры
остановились как вкопанные.  Секунды замешательства оказалось  достаточно.
Из чащи засвистели стрелы.  С такого близкого расстояния мои верные  воины
не могли промахнуться, и все четыре кариба были сразу же уложены на месте,
не успев даже издать стона.
     Мы выскочили на дорогу, оттащили в  чащу  трупы  и  повели  за  собой
связанных негров.  Только отойдя от тропы шагов на сто, мы  их  развязали.
Другая часть нашего отряда в это время быстро  собрала  оружие  карибов  и
уничтожила на тропе все следы  нападения.  На  все  это  потребовалось  не
больше десяти минут.  Я подошел к освобожденным пленникам.  Со  мной  были
Мигуэль, Фуюди, Арасибо и, как всегда, неотлучный Арнак.
     Негры стояли ошеломленные, не в силах понять случившегося.  Спины их,
особенно у старшего, были покрыты едва подсохшими  струпьями  -  страшными
следами истязаний и пыток.  Среди них оказались  четыре  молодые  девушки;
судя по следам на спинах, их тоже не миновало истязание плетьми.  Я  велел
Фуюди и Мигуэлю попытаться выяснить у этих людей, что с ними  произошло  и
как они сюда попали.
     Оказалось, это  были  рабы  с  плантации  Бленхейм,  расположенной  в
пятнадцати милях к югу от столицы Нью-Кийковерал и примерно в десяти милях
от нас.
     Плантатор и все члены его семьи, а также управляющие и надсмотрщики с
такой неслыханной жестокостью обращались с рабами, что многие из них  были
готовы лишить себя жизни, а другие пытались бежать.  Они слышали,  что  на
реке Бербис, далеко на юго-востоке, в лесах,  обосновалось  немало  беглых
рабов.  К ним-то и пыталась бежать отбитая  нами  группа.  Однако  карибы,
рыщущие по лесам вокруг плантации, схватили их и теперь вели в столицу  на
расправу, надеясь на обещанное голландцами вознаграждение.
     - Спроси, хорошо ли они знают, что ждало их  в  столице?  -  велел  я
Мигуэлю.
     - Да, кажется, они кое-что знают об истязаниях и пытках... -  ответил
Мигуэль, переговорив со своими собратьями.
     - Хорошо, скажи им тогда, что теперь они свободны и могут делать  что
хотят. Какие у них намерения?
     Эти несчастные, совсем потерявшие голову от свалившихся на  них  бед,
истерзанные побоями, вконец измученные голодом, сами толком не знали, чего
хотят, и были готовы  на  все.  У  нас  имелся  с  собой  небольшой  запас
провизии, и я велел прежде всего их накормить.  Утолив голод и жажду,  они
почувствовали себя немного лучше.  Арасибо  отыскал  в  джунглях  какие-то
травы, которые благодатно действовали на раны.  У четверых убитых  карибов
имелись ружья, но оказалось, что только один  из  негров,  самый  старший,
умеет пользоваться огнестрельным оружием.  Ему я и дал ружье  с  пулями  и
порохом примерно на тридцать выстрелов. Все остальные негры получили луки,
стрелы и по одному ножу.
     Четыре молодые  негритянки  стояли  чуть  в  стороне  и  настороженно
прислушивались к нашей беседе, негромко перебрасываясь какими-то  словами:
похоже, о чем-то совещались.  С  явным  любопытством  они  поглядывали  на
Мигуэля, такого же негра, как и они сами.  Вероятно, именно он  вызывал  у
них наибольшее доверие и вселял какие-то надежды. Наконец одна из девушек,
как видно, посмелее других и знавшая голландский язык, приблизилась к  нам
и сказала, что она и ее подруги не хотят бежать с  остальными  в  джунгли,
страшась неизвестности и тягот пути.  Они хотели бы остаться с  нами,  под
его защитой - девушка указала рукой на Мигуэля.
     Мигуэль был несколько смущен, но по его лицу проскользнула  довольная
улыбка. Надо сказать, что до сих пор и он сам, и его четыре друга-негра не
были женаты.  Теперь у них открывалась  возможность  наконец  решить  свои
семейные проблемы.  Я был этому  искренне  рад.  Мигуэль  бросил  на  меня
вопросительный взгляд.  Я с готовностью кивнул: я, мол, согласен.  Мигуэль
улыбнулся и попросил девушек отойти в сторону.
     И тут вдруг вперед выскочил один из молодых невольников, тщедушный, с
жестоко истерзанной плетьми спиной и до крайности истощенный.  С  яростью,
которая привела нас всех в изумление, он громко запротестовал:  это,  мол,
его девушка и он не хочет с ней расставаться.
     Мигуэль заметно смешался, неуверенно взглянул на соперника, но, видя,
что тот едва держится на ногах, вскипел, в свою очередь:
     - Твои силы совсем уж на исходе, как же ты будешь ее защищать? А ведь
вам предстоит трудный путь!
     Несмотря  на  возмущение,  Мигуэль  не  утратил,   однако,    чувства
справедливости и обратился к девушке с вопросом, куда она хочет идти.
     - С вами! Я хочу с вами! С тобой! - Юная негритянка крепко  прижалась
к Мигуэлю.
     И тут в конфликт вмешался самый старый из негров.  Он  одернул  не  в
меру разгорячившегося юнца, велев  ему  замолчать;  в  тяжком  пути  через
джунгли к реке Бербис молодая и слабая девушка могла стать  только  лишней
обузой. Парень смешался и умолк.
     Прежде  чем  уйти,  старик  негр  подошел  ко  мне  и,  видя,  что  я
единственный здесь бледнолицый, обратился через Фуюди:
     - Вы спасли нас от смерти! Скажи мне, как твое имя? Кому  мы  обязаны
жизнью?
     - Никто, даже вы, не должен о нас ничего знать.
     - Мы слышали только  об  одном  бледнолицем,  способном  на  то,  что
свершил сегодня ты, но, говорят, он далеко, на реке Ориноко.
     - Ты знаешь его имя?
     - Да, его зовут Белый Ягуар...
     - Но ты же сам говоришь, что он далеко отсюда...
     Негр потупился:
     - Да, это правда, он далеко отсюда!
     Когда  освобожденные  негры,  исполненные  надежды  и  благодарности,
покинули нас и никто из  них  не  явился  обратно,  мы,  дождавшись  ночи,
вернулись на шхуну, довольные проведенной  операцией.  Симаре  я  временно
поручил заботу о четырех негритянках. Она быстро с ними сдружилась.


                          ВТОРОЙ УДАР ПО КАРИБАМ

     Молодые негритянки, окруженные всеобщим доброжелательством и заботой,
уповая на лучшее будущее, постепенно  приходили  в  себя  и  час  от  часу
хорошели.  В течение каких-нибудь трех дней они полностью оправились.  Как
глава отряда я пожелал своему другу Мигуэлю и трем его собратьям счастья с
обретенными подругами жизни.
     От засад на лесной тропе мы не отказались. Однако в течение ближайших
дней ничего заслуживающего нашего внимания на дороге не появилось.
     К счастью, теперь, после захода солнца, с Атлантики до  нас  долетали
свежие ветры, и ночи стали несколько прохладнее.  Это позволяло с  головой
укутываться в одеяла и  тем  самым  хоть  как-то  спасаться  от  вампиров,
которые никак не  хотели  оставить  нас  в  покое.  Кто  спал  крепко,  не
сбрасывая с себя ночью одеял, просыпался целым и невредимым, у кого же  во
сне из-под одеяла обнажался пусть самый  крохотный  участок  тела  -  чаще
всего нога - лужа крови под гамаком говорила  о  ночном  разбое  крохотных
чудовищ.  Кровопийца-вампир, эта маленькая летучая мышь, никогда не будила
жертву,  совершенно  безболезненно  прокусывая  небольшую,   но    обильно
кровоточащую ранку. При этом вампиры выпивают лишь мизерную часть, говорят
- не более одной десятой доли всей  той крови, которая струей вытекает  из
тела жертвы.
     Однажды ночью под утро хлынул проливной дождь,  и  когда  он  наконец
прекратился, было уже совсем светло.  Обычно мы покидали шхуну задолго  до
рассвета, но в этот день все шло с опозданием.  Правда, утром густой туман
окутал джунгли, и мы, рассчитывая на него, рискнули все-таки отправиться в
путь.
     Над  туманом,  над  верхушками  деревьев  слышен  был  утренний  крик
пролетавших попугаев, но мы, к несчастью, на этот раз  пренебрегли  верной
приметой, и, понадеясь на туман, можно сказать, попались на удочку: погода
подвела даже индейцев - не  успели  мы  доплыть  до  места  нашей  обычной
высадки на берег, как туман на удивление быстро  рассеялся  и  ясный  день
застиг нас на открытой взору со всех сторон реке. Река оказалась отнюдь не
безлюдной.  В подзорную трубу  я  рассмотрел  на  противоположной  стороне
Эссекибо,  примерно  в  трех  милях  от  нас,    две    небольшие    лодки
индейцев-рыбаков.  Маловероятно,  чтобы  они  заметили  нас    на    таком
расстоянии.  Зато не далее чем в миле впереди мы обнаружили другую  лодку,
плывущую прямо на нас.  В ней на веслах сидело девять индейцев, и сомнений
не оставалось - карибов; я видел их совершенно отчетливо.  Через несколько
минут мы сблизимся на расстояние  ружейного  выстрела.  Я  быстро  передал
подзорную трубу Вагуре, отряд которого плыл со мной в тот  день,  попросив
Вагуру проверить мои наблюдения.  Он подтвердил: да, карибы. Как всегда, в
нашем  распоряжении  были  три  дальнобойных  мушкета,  несколько   ружей,
пистолеты и одна пищаль, заряженная картечью.
     - Карибы плывут на  лодке,  которая  называется  кориаль,  -  пояснил
Вагура.
     Выхода не было, ситуация становилась угрожающей: чтобы не  обнаружить
себя, оставалось одно -  уничтожить  всю  команду  этого,  на  свою  беду,
встретившегося нам кориаля.
     - Ты, ты и ты... - указал я пальцем  на  лучших  стрелков  отряда,  -
спрячьтесь за бортами и готовьте ружья и мушкеты!
     Шесть человек я оставил на веслах, велев им грести спокойно, как ни в
чем не бывало.  Сам я остался на руле - раздетый, как  и  все,  загоревший
дочерна, я мало походил на бледнолицего, а  свои  длинные  светлые  волосы
скрыл под платком.
     - Вагура, сколько ты их насчитал?
     - Кажется, девять...
     - Похоже, так и есть.
     Я повернул нашу итаубу ближе к берегу,  так,  чтобы  карибы  остались
справа, а солнце  в  момент  схватки  было  у  нас  за  спиной.  Следовало
опасаться только того, как бы карибы, заметив нашу итаубу, не ринулись  на
нас вместо того, чтобы плыть мимо, подставляя свой борт.  Во втором случае
было бы нетрудно одним ружейным залпом уложить сразу всю банду. А вот если
они поплывут прямо на нас, с первого залпа удастся сразить лишь сидящих на
носу, остальные же, пока мы будем перезаряжать  ружья,  могут  представить
для нас серьезную опасность - у них наверняка есть ружья, а  карибы  слыли
неплохими стрелками.
     На кориале гребли энергично, шестерка наших гребцов тоже не ленилась,
и лодки сближались быстро.  Нам везло: ослепленные солнцем карибы  нас  не
замечали и плыли мимо, стороной, не подозревая о грозящей им опасности.
     Когда лодка карибов  проплывала  мимо  нас  в  каких-нибудь  тридцати
шагах, стрелки по моему сигналу поднялись, вскинули ружья и, прицелившись,
дали дружный залп из мушкетов, ружей, пищали. Все вокруг заволокло дымом.
     В каких-нибудь пять секунд все было кончено.  Мы подплыли к  медленно
сносимому течением кориалю, чтобы проверить, не остался ли там  кто-нибудь
в живых.  Со дна лодки на нас с ужасом смотрел человек. Арнак  хотел  было
выстрелить из лука, но его удержал громкий окрик Вагуры:
     - Не стреляй, это девушка!
     Ее оставили в живых.
     Следовало как можно скорее убраться с середины реки, на  которой  нас
легко было обнаружить.  Поэтому, не теряя времени, половина нашей  команды
перешла на кориаль, и мы что было сил налегли  на  весла,  устремившись  к
берегу, и уже здесь, под сенью прибрежных деревьев, поплыли вверх по реке,
в известную нам неглубокую заводь, надежно укрытую в густых зарослях.
     По пути я приказал Фуюди,  нашему  переводчику,  допросить  спасенную
девушку, а свободным от гребли воинам собрать оружие убитых карибов.
     Через какое-то время Фуюди сказал:
     - Я не могу с ней договориться, Белый Ягуар.
     - Она не карибка? - спросил я.
     - Похоже, она из племени макуши...
     - Из таких далеких краев?
     ...Племя макуши, как я знал по  рассказам  и  карте,  подаренной  мне
испанцем  доном  Мануэлем,  жило  далеко  на  юге,    в    саваннах,    за
трехсотмильными дебрями  гвианских  джунглей.  Когда-то  многочисленное  и
воинственное, в последнее время оно заметно  теряло  былое  величие  из-за
постоянных  набегов  лучше  вооруженных  карибов.  Беспощадные  воители  в
поисках  рабов  для  голландских  колонизаторов  добирались  даже  в    те
отдаленные края.
     Индианка, совсем еще молодая, не старше восемнадцати лет, поняв,  что
попала  к  людям,  относящимся  к  ней  доброжелательно,  а  к  карибам  -
враждебно, воспряла духом.  На ее  до  того  безжизненном  лице  появилась
улыбка.  Она быстро прониклась к нам доверием,  как  и  несколькими  днями
ранее молодые негритянки.  Фуюди, заметив  столь  благодатные  перемены  в
поведении девушки, еще раз попытался заставить ее рассказать  о  себе.  Но
дело это оказалось нелегким: единственным доступным им языком были жесты и
мимика. К счастью, девушка проявила редкостную сообразительность.
     Вот что удалось узнать Фуюди: девушка  действительно  принадлежала  к
племени макуши.  Примерно месяц назад ночью карибы напали на  ее  селение,
расположенное у истоков реки  Бурро,  притока  Эссекибо.  Но  схватить  им
удалось только ее и ее брата - остальные жители успели скрыться в лесу.  В
схватке брат был тяжело ранен.  Враги бросили его в лодку. Много дней  они
плыли вниз по реке Бурро, а потом по Эссекибо, брат все больше  слабел,  и
карибы в конце концов убили его палицей.  Кое-кто предлагал убить и ее, но
главарь банды воспротивился, поскольку обещал  девушку  одному  голландцу,
своему покровителю в столице.  Так  они  плыли  вниз  по  Эссекибо  больше
недели, счастливо преодолели множество водоворотов при впадении Мазаруни в
Эссекибо и были уже близки к  цели  -  Нью-Кийковералу,  когда  неожиданно
наткнулись на нас и здесь нашли свою смерть.
     - Заслуженную смерть, - вставил Вагура, внимательно слушавший рассказ
Фуюди.
     ...До захода солнца оставалось еще часа два.  Чтобы ни в коем  случае
не обнаружить себя, мы решили, пока не наступит ночь, не высовывать носа и
мучились от безделья.
     И тут вдруг ко мне обратился Вагура.  Весь вид его выражал смущение и
нерешительность.
     - Ну что у тебя на душе, приятель? - пошутил я.
     - На душе ничего! - ответил он, потупившись.
     - Так где же?
     - На сердце!
     Тут Вагура набрался решимости и выпалил:
     - Отдай мне эту индианку!
     - Как  я  могу  тебе  ее  отдать?  Разве  она  моя  собственность?  -
возмутился я.
     - Ты - наш вождь.
     - Да, но не в сердечных же делах. Главное - хочет ли она?
     - Она хочет!
     - Ой ли?! На каком языке ты с ней договорился?
     - Она мне улыбнулась... Я хочу взять ее в жены...
     - В жены? - Я весело махнул рукой. - Ну, тогда бери, но при  условии,
что и она по доброй воле согласна стать твоей женой!
     Так Вагура нашел себе жену.


                       СТРАШНАЯ ПЛАНТАЦИЯ БЛЕНХЕЙМ

     На следующий день мы решили не устраивать засаду, и я собрал всех  на
шхуне на совет.
     - Четырнадцать наших врагов-карибов, - начал я, -  бесследно  исчезли
здесь с лица земли.
     - И дальше бы так! - живо откликнулся кто-то.
     - Да! - согласился я. - Но, чтобы удача сопутствовала нам  и  дальше,
надо действовать! Нам пора отсюда убираться!
     Наступило молчание.
     - А не рано? - усомнился Уаки.
     - Что думаешь ты, Арасибо? - обратился я к шаману.
     - Добрые духи велят нам исчезнуть отсюда как можно быстрее.
     - А что думаешь ты, Арнак?
     - Я думаю так же, как и ты, Белый Ягуар.
     - Хорошо! - заключил я.
     - Но куда ты нас поведешь? - посыпались со всех сторон вопросы.
     - На это есть только один ответ: среди нас четыре молодые негритянки,
любящие, как мне кажется, своих мужей...
     - Да, это правда, но что из этого следует?
     - А то, что они хорошо знают плантацию Бленхейм и сослужат нам добрую
службу.  Мы  переберемся  в  окрестности  этой  плантации  и  найдем   там
подходящее убежище для нашей шхуны.
     - Белый Ягуар - Великий вождь! - обрадовался Мигуэль. -  А  плантацию
сожжем или...
     - Не горячись, друг Мигуэль! - попытался я его сдержать.
     - Ну, ладно, тогда поможем рабам устроить побег...
     - Это уже лучше!
     Плантация  Бленхейм  лежала  на  самом  берегу  Эссекибо;  неподалеку
находилось  еще  несколько  плантаций.  Четыре  негритянки  оказались   на
редкость ценными союзницами и были  рады  нам  помочь.  Они  хорошо  знали
территорию всей плантации, знали, кому здесь можно довериться,  кого  надо
опасаться, кто - явный предатель,  кто  -  мучитель  и  палач.  Знали  они
приблизительно и местонахождение ближайшей деревни карибов,  расположенной
в нескольких милях  от  Бленхейма,  знали  и  тропы,  по  которым  шныряли
людоловы.  Узнав эти  столь  ценные  и  важные  сведения,  все  единодушно
согласились как можно скорее покинуть наш  залив  и  найти  новое  укрытие
вблизи плантации Бленхейм.
     Завершая это важное совещание, я обязал мужей молодых  негритянок,  и
прежде всего Мигуэля, немедленно заняться  изучением  голландского  языка.
Одна из четырех негритянок владела  им  вполне  сносно,  а  поскольку  все
остальные взялись за дело горячо и с охотой, вскоре они добились  заметных
успехов. Помогал им и Фуюди, в ходе учебы и сам совершенствуя свои знания.
     В тот же день, сразу после совета, четыре  лучших  разведчика  нашего
отряда были отправлены на разведку  в  верховья  реки  на  двух  небольших
яботах.  Каждую лодку сопровождала негритянка, хорошо знающая расположение
плантации Бленхейм, чтобы помочь разведчикам лучше изучить, что и где  там
находится.
     А тем временем мы продолжали устраивать засады на лесной тропе, и  на
третий день терпеливого выжидания нам  удалось  уничтожить  трех  карибов,
возвращавшихся из столицы на юг, вероятно, в свою  деревню  неподалеку  от
плантации Бленхейм. Операция прошла успешно и бесшумно.
     Командам обеих лодок предстояло разведать оба берега Эссекибо,  одной
- правый, другой -  левый.  Когда  через  четыре  дня  они  вернулись  (па
следующий день после нашей операции в засаде), обстановка прояснилась.  На
расстоянии около двадцати миль от нынешнего нашего укрытия  и  примерно  в
трех милях от плантации Бленхейм команда, изучавшая левый, западный, берег
Эссекибо, отыскала почти идеальное убежище для шхуны в виде глубокой узкой
излучины, куда, хотя и с трудом, могла войти наша шхуна. Густо поросшая по
берегам  излучина  представляла  собой  прекрасное  укрытие  для  корабля.
Плантация Бленхейм лежала почти прямо напротив, на  другой  стороне  реки,
ширина которой в этом месте достигала примерно полутора миль.
     Наш переход в новое убежище прошел успешно и без осложнений в  период
прилива  в  одну  из  особенно  темных  ночей.  Ничто  не  выдало   нашего
присутствия.  Шхуна, как и пять наших лодок: две итаубы, две яботы и  один
большой кориаль, добытый у карибов, - исчезли, словно камень, брошенный  в
воду.
     Целый день мы просидели в укрытии, а на следующую ночь я, Фуюди,  как
переводчик, и Мария, самая  старшая  и  разбитная  из  освобожденных  нами
негритянок, вооруженные только пистолетами,  ножами  и  подзорной  трубой,
переплыли на другую сторону реки.  Мария прекрасно  знала  всю  территорию
Бленхейма.
     В темноте мы подплыли почти к самой плантации  и  высадились  от  нее
примерно в полумиле.  Яботу тщательно  замаскировали  в  речных  зарослях.
Мария лишь ей известной тропинкой вывела нас  на  опушку,  у  которой  уже
начиналась плантация.
     Оставалось еще с полчаса до рассвета, когда мы взобрались на  дерево,
растущее на краю леса, чтобы, скрывшись в  ветвях,  днем  получше  изучить
окрестности.
     Где-то на плантации ударили в колокол и гонги, зазвучали человеческие
голоса, послышались резкие крики команд. Слышно было, как бегают люди. Все
это происходило в предрассветных сумерках, а когда  взошло  солнце,  нашим
глазам открылась вся плантация. Она занимала площадь около квадратной мили
и  представляла  собой  огромный  участок  выкорчеванных  джунглей,  одной
стороной выходящий к реке.  Почти на всем участке рос  сахарный  тростник,
целое море зеленого тростника, рассеченное вдоль  и  поперек  дорожками  и
тропинками.
     Посреди плантации виднелось множество строений:  низкие,  приземистые
бараки для рабов, амбары, сараи, будки; чуть в стороне высился  прочный  и
обширный, хотя и одноэтажный, дом владельца плантации.  Это была помпезная
постройка с колоннами у  парадного  входа  -  типичная  помещичья  усадьба
времен колониальной эпохи.  Все постройки  попроще  были  из  тростника  и
пальмовых листьев,  а  получше  -  из  дерева,  как  и  роскошная  усадьба
плантатора.
     Чернокожие рабы под присмотром надзирателей торопливо разбежались  по
полям, но среди хижин все же сновало еще немало  людей,  наверное,  разных
управляющих, дворовых и  домашних  слуг.  Большинство  из  них  составляли
женщины.  Большая группа негров обливалась потом у прессов  для  выжимания
тростникового сока.  Заметили мы и невольников-индейцев.  Их,  правда,  не
погнали на тяжелые работы в поле, они остались в усадьбе.
     Меня поразило отсутствие какой бы то ни  было  ограды  или  забора  -
вероятно, усадьба, закрывшись ставнями, сама превращалась  в  крепость  на
случай нападения врагов. Зато я заметил среди хижин нескольких вооруженных
мушкетами и саблями негров.  Как объяснила через  Фуюди  Мария,  это  были
стражники  из  освобожденных  негров.  Пользуясь  привилегиями,  они,  как
собаки, преданно служили плантатору.
     - Они и правда как злые собаки! Особенно их главарь!  -  рассказывала
Мария. - Настоящий палач! По воле  хозяина  он  не  колеблясь  замучит  до
смерти любого раба.
     Все невольники и невольницы  ходили  почти  нагими,  в  одних  только
набедренных повязках  и  своей  наготой  выделялись  среди  прочих,  более
привилегированных  обитателей  плантации,  в  том  числе  и    вооруженных
стражников, одетых в драные лохмотья, заменявшие им мундиры.  Появился  во
дворе и начальник стражи, мулат, одетый  чуть  лучше,  чем  остальная  его
банда, и даже нацепивший на плечи эполеты.
     - Как его имя? - спросил я Марию, разглядывая это чучело в  подзорную
трубу.
     - Мы звали его минхер Давид! Он брал себе в  наложницы  всех  молодых
рабынь, а несогласных сжигали на медленном огне...
     - Как же это позволял плантатор?
     - Плантатор сам не лучше его...
     Я постарался запомнить лицо этого  Давида,  выражавшее  беспредельную
наглость, и решил: если кому-то и предстоит здесь понести кару,  то  этому
минхеру Давиду в первую очередь.
     - Как зовут плантатора?
     - Минхер Хендрик.
     - А фамилия?
     - Не знаю, господин, право, не знаю.
     Чуть позже из усадьбы во двор  выбежало  трое  нарядно  одетых  белых
детей.
     - Это дети плантатора, - объяснила Мария  испуганно  дрогнувшим,  как
мне показалось, голосом.
     Я взглянул на нее удивленно и осторожно спросил, отчего  у  нее  этот
страх, ведь ей ничто теперь не грозит и впредь грозить не будет.
     - Ах, господин! - Мария судорожно передернулась.  -  Это  очень  злые
дети.  А вот тот мальчик, самый старший, ему всего девять лет, а для рабов
он страшнее самой ядовитой змеи. Так его воспитывают родители...
     - Не понимаю! Как же они его воспитывают?
     - Они учат его ненавидеть рабов, бить их по каждому поводу и всячески
над ними издеваться...
     - Мария, ты, верно, преувеличиваешь! Ведь это еще дети...
     - Да, дети, но родители учат их с детства ненавидеть и презирать нас,
рабов...
     Весь день нам пришлось провести, укрывшись в ветвях, чтобы не  выдать
своего присутствия.
     Плантация сбегала вниз к реке, и здесь было сооружено  некое  подобие
пристани с небольшим деревянным помостом.  Возле него покачивались  разной
величины лодки, привязанные к доскам веревками.  Об этих лодках  следовало
помнить - они могли представлять для нас определенную опасность.
     На закате, после более чем десятичасовой работы в  поле  под  палящим
солнцем, невольники вернулись в свои бараки.  Видно  было,  что  они  едва
держатся на ногах.
     - На плантации рабы почти совсем не получают  пищи  в  быстро  теряют
силы, -  говорила  Мария.  -  Чтобы  принудить  их  работать,  надзиратели
непрестанно стегают их плетьми.
     Еще будучи в столице колонии, я очень быстро  понял,  в  чем  состоит
главный принцип голландской системы колониальной эксплуатации.  Системы на
редкость жестокой и даже более страшной, чем колониальные  системы  других
стран, тоже, впрочем, не грешащих  особой  филантропией.  Итак,  в  основе
голландской системы лежал принцип: достаточно, если  раб,  занятый  тяжким
трудом на тростниковых полях, проживет два-три года,  а  после  смерти  от
истощения и слабости будет заменен новым рабом.  В течение этих  двух-трех
лет его буквально морили голодом, экономя  на  питании,  а  как  следствие
возникающую физическую немощь  раба  компенсировали  постоянными  побоями,
таким варварским путем  повышая  производительность  его  труда.  Раб  был
обречен на верную скорую смерть, но экономика колонизаторства,  основанная
на  беспощадном  грабеже  человеческого  труда,    приносила    плантатору
неслыханные барыши, ибо дешевле было купить нового раба, доставленного  из
Африки, чем расходовать средства на питание старого.
     Часа за  два  до  захода  солнца  мы  стали  свидетелями  любопытного
эпизода. Где-то недалеко от нашего укрытия, вероятно в джунглях, проходила
какая-то тропа, и оттуда  на  плантацию  вдруг  вышли  пять  карибов.  Как
всегда, вооруженные ружьями, дубинами и копьями, они  прошествовали  через
всю плантацию, никем не задержанные.  Судя по всему, здесь они были людьми
доверенными; во дворе возле  усадьбы  они  остановились  и  по-приятельски
поболтали  с  одним  из  надзирателей,  а  затем  совершенно  безбоязненно
направились дальше на юго-восток и скрылись в джунглях.  Их  появление  на
плантации не вызвало никакого беспокойства  -  оно  и  понятно:  это  были
союзники голландцев. ....
     - Скажи, там, где они вошли в лес, находится их селение? - спросил  я
у Марии.
     - Да, господин, оно называется Боровай...
     - Далеко она от плантации?
     - Полдня пути по тропе...
     - Значит, примерно пятнадцать-двадцать миль?
     - Наверно...
     - В селении много жителей?
     - Много, может, сто, а может, двести...  Все они охотятся за  беглыми
рабами.  Это они выследили нас и силой пригнали обратно на плантацию.  Это
плохие индейцы!..
     Когда наступила  ночь,  мы  спустились  с  дерева,  размяли  затекшие
конечности и на яботе вернулись на шхуну.
     Зародился план.


                             СБОРЫ И РАЗДОРЫ

     В ту ночь я спал крепко.  Симара разбудила меня только часа через два
после восхода солнца.  Выкупавшись и позавтракав, я собрал всех на шхуне и
рассказал о впечатлениях вчерашнего дня.  Резкую реакцию вызвало появление
на плантации карибов.
     - Для нас  теперь  ясно,  что  плантация  Бленхейм  -  сущий  ад  для
несчастных рабов.  Царящие  на  ней  жестокость  и  бесчеловечность  столь
ужасны, что я предлагаю не только освободить здесь всех рабов и  отправить
их на Бербис, но и покарать всех виновных в издевательствах над людьми,  а
саму плантацию сжечь.
     Со мной согласились.
     - Недалеко отсюда, - продолжал я, - насколько мне известно, есть  еще
две голландские плантации, и нам надо подумать, как освободить  работающих
там невольников. Все прислуживающие плантатору негры: надзиратели, стража,
доносчики и палачи - должны быть преданы суду как преступники и предатели.
Плантатора и его семейство следовало бы взять в качестве  заложников.  Но,
прежде чем предпринимать какие-либо действия, нужно установить контакт  со
старейшими невольниками, достойными нашего  доверия.  В  этом  должны  нам
помочь Мария и ее подруги. К тому же нельзя забывать и о главном!..
     Я на мгновение умолк и вопросительно взглянул на  Арасибо  и  Арнака.
Верные советчики,  всегда  отличавшиеся  сообразительностью,  должны  были
догадаться, что я имею в виду. Но они молчали, и я посмотрел в их сторону,
насмешливо улыбаясь:
     - Прежде чем  всерьез  браться  за  плантацию,  необходимо  устранить
главное препятствие...
     - Да! Я знаю! - вскричал Арнак.
     - Знаю, что ты знаешь! - кивнул я головой. -  Да,  именно  -  карибы!
Необходимо уничтожить карибское селение...
     - Да, верно! - поддержал меня Уаки. - Но, кроме плантации  и  селения
карибов, надо сделать еще одну важную вещь!
     - Что ты имеешь в виду?
     - Сохранить в тайне наше пребывание здесь!
     - Это верная мысль!
     В  этой  связи  возникала  еще  одна  проблема:  пополнение   запасов
провизии.  Джунгли по  нашей  стороне  Эссекибо  на  десятки  миль  вокруг
казались совершенно безлюдными. Кроме того, неподалеку от нашего убежища в
Эссекибо впадала многоводная речушка, и, поднявшись по  ней  вверх,  можно
было свободно охотиться, ловить рыбу и собирать съедобные растения, лесные
плоды и ягоды.  Несколько командируемых туда групп  из  двух-трех  человек
прекрасно бы способствовали разнообразию  нашего  стола.  Эту  речушку  мы
назвали Майпури - река Тапира.
     - Да, но у нас только две яботы!
     - Это так.  Но разве нет лишних лодок на  том  берегу?  Если  сегодня
ночью две или три из них  случайно  сорвутся  с  причала,  это  никого  не
удивит...
     Ночью мы добыли две лодки, а  Мария,  высадившись  на  другом  берегу
недалеко от плантации, незаметно пробралась к баракам и установила контакт
с рабом по имени Виктор.
     Это был пожилой негр, пользовавшийся большим авторитетом среди  своих
соплеменников и  всеобщим  уважением.  Человек  он  был  рассудительный  и
смелый.  Несколько недель назад по приказу самого  жестокого  управляющего
плантации,  голландца  Криссена,  его  зверски  избили  палками,    сломав
несколько ребер.
     Вернувшись утром, Мария принесла еще  одно  важное  известие:  Дамян,
один из друзей Виктора, человек, тоже вполне заслуживающий доверия,  знает
тропинку в джунглях, ведущую к Бороваю - селению  карибов.  Он  хорошо  ее
запомнил, когда его волокли карибы, поймав  в  джунглях  после  бегства  с
плантации.
     - Ты разговаривала с ним? - спросил я Марию.
     - Да, господин. Он готов еще раз убежать с плантации и провести нас к
селению карибов, если мы позволим ему потом остаться у нас навсегда.
     - Хорошо, мы примем его к себе...
     Постепенно к нам стекались все более ценные сведения.  Так, мы вскоре
определили количество троп, ведущих от плантации Бленхейм.  Их  было  три:
одна вела вдоль реки Эссекибо, на север, к столице колонии Нью-Кийковерал,
вторая - как бы ее продолжение - шла на юг и соединяла  Бленхейм  с  двумя
другими плантациями, расположенными на  берегах  Эссекибо.  Одна  из  них,
Блиенбург, лежала в пяти милях от Бленхейма, а вторая, Вольвегат, - на три
мили дальше.  Третья тропа вела  от  Бленхейма  на  юго-восток  к  селению
карибов  Боровай,  расположенному    примерно    в    пятнадцати    милях.
Следовательно, чтобы отрезать Бленхейм от внешнего мира,  достаточно  было
перекрыть эти три тропы  и  отогнать  все  лодки.  На  много  миль  окрест
простирались  непроходимые  джунгли.    Возможность    побега    полностью
исключалась.
     В течение нескольких дней весь наш отряд занимался активной разведкой
и  охотой.  Группы,  включавшие  в  себя  всех  мужчин  и    почти    всех
женщин-индианок, ежедневно еще задолго до  рассвета  отплывали  вверх,  по
Майпури и охотились там, ловили рыбу или занимались сбором лесных плодов и
разных съедобных растений.
     В одну из первых таких вылазок наши охотники  открыли  необыкновенное
место,  удаленное  от  шхуны  мили  на  три.  Майпури  там    расширялась,
превращаясь в озеро, и в самом озере, а также по его берегам кишмя  кишела
разная живность.  Из джунглей к воде выходили стада диких свиней,  которых
индейцы называли - кайруни, появлялись  и  капибары,  грызуны  размером  с
кабана и с еще  более  вкусным,  чем  у  него,  мясом.  Водилось  здесь  и
множество крупных змей, которых индейцы называли  камуди,  а  европейцы  -
анакондами.  В воде озера не счесть крупной рыбы -  арапаимы,  а  страшные
кайманы плескались буквально на каждом  шагу.  Поскольку  это  место  было
недалеко, как-то утром вместе с охотниками отправился туда и я,  прихватив
с собой подзорную трубу и меткий свой мушкет.  Солнце  уже  поднялось  над
верхушками деревьев, когда мы доплыли до озера. Стараясь держаться поближе
к берегу, в тени джунглей, мы гребли осторожно, без всплесков, не  нарушая
тишины, и тут я увидел в подзорную трубу  стадо  диких  кабанов,  кайруни,
пришедшее на водопой.
     Вдруг все стадо испуганно шарахнулось: из  воды  высунулся  громадный
странно черный кайман и, мгновенно ухватив своей усаженной острыми  зубами
пастью рыло одной из свиней, потащил ее в воду. Она изо всех сил упиралась
четырьмя своими копытами, по напрасно: чудовище обладало неодолимой  силой
и мигом втащило свою добычу в воду.
     Несколько минут спустя мы  подплыли  к  месту  неравной  схватки,  но
ничего не обнаружили.  Резкий запах  пота  -  единственный  след,  который
оставило перепуганное стадо диких кайруни.
     Наши охотники, ежедневно  посещавшие  озеро,  еще  не  раз  встречали
черного каймана, казавшегося им  грозным  чудищем,  неуловимым  призраком,
воплощением всех злых духов, пока однажды не стали свидетелями его гибели,
о чем с удовольствием потом мне рассказали.
     В тот день кайман грелся на солнце на песке под деревом  недалеко  от
берега.  В кроне дерева затаилась громадная камуди, которая,  самонадеянно
переоценив свои силы, бросилась на  каймана.  При  других  обстоятельствах
змею наверняка ждала бы смерть.  Но на этот раз кайману не повезло - рядом
было дерево.  Змея, длиной  более  десяти  футов,  уцепившись  хвостом  за
дерево, многократно увеличив свою силу, без труда обвила каймана и прижала
к дереву. При виде этой картины охотники крадучись приблизились к дереву и
выпустили в змею десятка два стрел, которые парализовали ее.  Но когда они
оторвали ее от жертвы, оказалось, что и кайман уже  испускал  дух.  Добить
обоих чудовищ не составило труда.
     Охотники с гордостью доставили на шхуну  целую  гору  преотличнейшего
мяса - и кайман и камуди у индейцев считались  изысканным  лакомством.  Но
радость охотников имела еще и  другую  причину:  убив  двух  таких  чудищ,
человек, далеко не всегда выходящий победителем в джунглях, хотя бы на миг
ощущал свое  превосходство  над  извечным  врагом  -  беспредельной  мощью
природы, вселяющей постоянный ужас в людские души.
     Каждую ночь на другой берег Эссекибо переправлялось  несколько  наших
индейцев  и  две-три  негритянки,  чтобы  на  следующий  день  из  укрытия
наблюдать  за  всем,  что  делалось  на  плантации  Бленхейм.  Я   же    в
сопровождении Фуюди, Арнака, Вагуры и негра Дамяна,  сбежавшего  тайком  с
плантации и присоединившегося к нам, постигал тайны жизни селения  Боровай
и разведывал ведущие к нему тропы.  Дело это было нелегким и небезопасным,
поскольку мы ежеминутно рисковали наткнуться на карибов.
     Деревня карибов состояла  примерно  из  двух  десятков  хижин,  тесно
прижавшихся одна к другой на поляне,  расчищенной  среди  джунглей.  Через
поляну, почти рядом с крайними хижинами, протекал неглубокий,  но  быстрый
ручей.  Три тропы, кроме основной в Бленхейм, вели из деревни к  небольшим
возделанным полям, разбросанным в окрестных джунглях. По утрам на работу в
поля обычно отправлялись женщины и  дети,  а  мужчины  либо  оставались  в
деревне у хижин, либо уходили надолго, пропадая в джунглях. Под вечер все,
и мужчины и женщины, как правило, возвращались в деревню и оставались  там
на ночь.
     Все говорило за то, что жители деревни Боровай чувствовали себя  дома
в полной безопасности.  Мне доводилось слышать из разных  источников,  что
карибы,  живущие  в  небезопасных  для   них    районах,    в    окружении
недоброжелательно   настроенных    племен    (а    откуда    бы    взяться
доброжелательным?), перекрывали тропы,  ведущие  к  их  поселениям,  очень
хитрым и весьма надежным способом - на тропинках вблизи от своих поселений
они  разбрасывали  во  множестве  едва  приметные  колючки,    отравленные
смертоносным  ядом,  и,  если  к  такому  поселению  подходил   какой-либо
незнакомец, он рисковал уколоться и погибнуть.  Мы  тщательно  обследовали
тропы, ведущие к Бороваю,  и  нигде  не  обнаружили  опасных  заграждений.
Похоже, карибы в этих местах не ждали врагов.
     Неоднократные вылазки к деревне Боровай и к плантации  Бленхейм  дали
желаемые результаты -  мы  узнали  почти  все,  что  необходимо  было  для
нанесения удара.  Негр Виктор, действуя с величайшей осторожностью, вовлек
в заговор нескольких заслуживающих доверия рабов с плантаций и только ждал
нашего сигнала, чтобы поднять восстание. Что касается деревни Боровай, то,
выходя па разведку всегда впятером, в одном и том же составе, мы настолько
хорошо изучили ее расположение, что не было  никаких  сомнений  в  успехе.
Однажды только, и то ненадолго,  возникла  было  угроза  раскрытия  нашего
здесь присутствия: пробираясь как-то по тропе неподалеку  от  Боровая,  мы
лицом к лицу столкнулись с  двумя  карибами,  шедшими  нам  навстречу.  Мы
заметили их в самый последний момент, буквально в десятке шагов от себя. К
счастью, мы были готовы к  подобной  встрече  лучше,  чем  они.  Свистнули
стрелы, и оба противника со стоном рухнули наземь.  Они не  успели  издать
даже крика, предупреждающего других. Сняв с них всю одежду и украшения, мы
закопали их тела глубоко в землю, подальше от тропы; на том и  закончилась
эта опасная встреча.  Таким образом, на нашем счету  было  уже  двенадцать
карибов.
     Когда настало время решающих действий, я вновь собрал всех на совет и
начал так:
     - Хочу еще раз воззвать к вашей совести и  чувству  человечности.  Не
так давно вы, видя страдания людей, приняли решение освободить с плантации
Бленхейм тех рабов, которые захотят обрести свободу.  Осталось ли  в  силе
ваше решение?
     Все ответили, что да, осталось.
     - Но, дабы открыть рабам путь к свободе, - продолжал я, - надо прежде
устранить препятствие, стоящее на этом пути. Необходимо уничтожить деревню
Боровай и живущих в ней карибов. Другого способа я не вижу.
     Все со мной согласились.
     - В одну из ближайших ночей нам  всем,  за  исключением  трех-четырех
человек, которые останутся охранять  шхуну,  предстоит  окружить  Боровай,
поджечь деревню и уничтожить всех, кто может  представлять  опасность  для
нас и освобожденных рабов...
     - Какую лучше выбрать ночь - светлую или темную? - спросил Уаки.
     - Думаю, лучше светлую, лунную, - ответил я. - Лесная чаща подступает
к деревне с трех сторон, и, окружив ее, мы не станем выходить на поляну, а
откроем огонь прямо с опушки.  Главное -  не  выпустить  из  окружения  ни
одного воина.  Поэтому светлая ночь лучше: в деревне поднимется паника,  и
карибы бросятся бежать во все стороны.
     - А как со стороны ручья? - вновь поинтересовался Уаки.
     - На противоположной от деревни стороне ручья, тоже по  опушке  леса,
мы расставим своих стрелков...
     Слово попросила юная Симара:
     - Белый Ягуар, ты сказал,  что  надо  убить  только  тех  карибов  из
Боровая, которые для нас опасны. А женщин и детей?
     - Женщин - только тех, которые возьмут в руки оружие, а мужчин - всех
старше четырнадцати лет...
     - А кому нет четырнадцати, - враждебно выкрикнул шаман Арасибо, - тех
отпустим?! Потом они через три-четыре года ножами перережут нам, аравакам,
горло! Будут опять ловить негров и нападать на другие  индейские  племена!
Ты этого хочешь, Белый Ягуар?
     Я возмутился.
     - Нет, этого я не хочу! Но я не хочу и убивать детей!
     - Четырнадцатилетние - это уже не  дети!  -  вскричал,  нет,  завопил
Арасибо. Глаза его сверкнули, словно у разъяренного тигра.
     Сразу же  начался  общий  галдеж.  Всем  на  шхуне  вдруг  захотелось
высказать свое мнение.  Только четверо: Арнак, Вагура, Мигуэль и Симара  -
продолжали сидеть молча.
     Я встал и велел Симаре подать мне шкуру  ягуара,  а  набросив  ее  на
плечи, дал знак всем умолкнуть.  Когда шум стих, я, не  скрывая  в  голосе
огорчения, заявил, что ухожу и вернусь через десять минут за окончательным
решением.
     - Оставайтесь, люди племени араваков, прежде слывшие своей добротой и
великодушием! - бросил я им. - Я не верю, что вам свойственна жестокость!
     Сказав это, я отошел шагов на двадцать и сел  на  корме.  Оттуда  мне
было слышно все, о чем они говорят.
     Конечно же, мои друзья без  труда  сумели  образумить  людей,  и  все
решили, что да, детей младше четырнадцати лет трогать не будут.  Не прошло
и десяти минут, как ко мне прихромал Арасибо и самым дружелюбным тоном, на
какой он был способен, стал  уверять  меня  в  своей  верности  и  дружбе.
Подходя, он дружески протянул мне обе руки:
     - Прости меня, Белый Ягуар.  Я всегда был и останусь... - Он замялся,
и тогда я закончил за него:
     - Знаю! Ты мой друг! - И добавил: - Но знай и ты,  что  я  тоже  хочу
быть твоим другом, но другом настоящего аравака!


                 РАЗГРОМ ГНЕЗДА ОХОТНИКОВ ЗА НЕВОЛЬНИКАМИ

     Подготовка к операции заняла у  нас  целых  три  дня.  Мы  не  только
пополняли запасы провизии, а шаман Арасибо собирал лекарственные травы для
ран, но и чистили огнестрельное оружие (а на  каждого  приходилось  больше
чем по одному  ружью),  готовили  впрок  заряды,  точили  ножи  и  топоры,
особенно те, что нужны были для рубки проходов в чаще,  пополняли  колчаны
стрелами, изготовляли новые копья и дротики, готовили к бою палицы и щиты.
     План наш состоял в следующем:  после  успешного  уничтожения  деревни
Боровай мы тут же возвращаемся на Эссекибо и в тот же день, не  откладывая
ни на час,  начинаем  операцию  против  плантации  Бленхейм:  даем  сигнал
невольникам к началу восстания и  помогаем  им  захватить  и  покарать  их
истязателей, затем берем в плен плантатора и его  семью,  а  освобожденных
рабов отправляем на восток, на реку Бербис.  После этого  остается  только
сровнять с землей всю плантацию.
     На шхуне, среди араваков и всех остальных, царил такой подъем и такой
боевой дух, что все поголовно хотели идти на  Боровай  и  никто  не  хотел
остаться охранять корабль.  Чтобы хоть как-то утешить тех  четверых,  кому
выпало охранять шхуну, я поручил им  важное  задание:  в  ночь,  когда  мы
выступим в Боровай, они должны будут с величайшей  осторожностью  подплыть
на яботе к речной пристани в Бленхейм и, срезав с  причала  все  имеющиеся
там лодки, отвести их в залив, в котором укрывалась наша шхуна.
     К сожалению, кроме четверых воинов, выделенных для охраны шхуны,  еще
пять человек, четыре воина и одна женщина, стали накануне операции жертвой
вампиров (которых немало было и здесь, в устье Майпури),  а  потому  из-за
крайней слабости тоже вынуждены были остаться на корабле.
     И вот настала решающая ночь, которая должна была нам принести  победу
или гибель.  Как только опустилась тьма,  мы,  около  семидесяти  человек,
переправились на двух итаубах и одном кориале через реку, и здесь, спрятав
лодки в прибрежных зарослях, вошли знакомой тропой в джунгли.  Впереди шел
Арнак со своим отрядом и Дамяном в  качестве  проводника,  за  ним  отряды
Вагуры и Уаки, потом мой личный отряд разведчиков с  Арасибо,  Мигуэлем  и
его неграми и негритянками,  а  замыкали  колонну  Мендука  и  восемь  его
варраулов.  Аравакские женщины, как и мужчины, шли вместе с нами в  полном
боевом снаряжении.
     Было довольно светло - на чистом небе мерцали звезды, а  после  того,
как мы прошли лесом около мили, взошла луна, и свет ее  пробивался  сквозь
ветви деревьев. Джунгли есть джунгли, и, как обычно, в тропическом лесу со
всех сторон неслись голоса различных зверей, и кто мог сказать, что это  -
приветственные клики, предостережение, угроза?  Все  вокруг  вас  квакало,
шипело, скулило, стонало, хрипело, ах! - да и кому под силу распознать все
то, что крылось в густых зарослях и решило вдруг подать свой голос!
     И сколь многообразен и дивен был шум вокруг нас в джунглях, столь  же
разные и противоречивые мысли обуревали человека. Чувство праведного гнева
и желание помочь порабощенным неграм  понуждали  нас  идти  на  Боровай  и
разгромить врага, но исподволь нас начинали точить сомнения: а такое ли уж
праведное дело мы вершим, идя убивать? Все мы  знали,  что  да,  дело  это
действительно праведное, но откуда же тогда брались эти навязчивые мысли?
     Я огляделся и увидел, что рядом со мной  нет  Симары,  моего  верного
ангела-хранителя.  Оказалось, она идет шагах в  двадцати  сзади  вместе  с
четырьмя негритянками, которых она в последнее время трогательно  опекала.
Вскоре она догнала меня, и я воззрился на нее с  нескрываемым  изумлением:
как и все, обнаженная, в  одной  набедренной  повязке,  она  была  увешана
оружием, что называется, с головы до ног.  Лук размером, правда,  поменьше
обычного, но в сильных ее руках оружие грозное, висел у нее на левом плече
рядом с колчаном, полным стрел; на поясе с  одной  стороны  -  пистолет  и
шомпол, с другой - нож и топорик в ножнах, на спине  -  плетеная  корзина,
суриана, с провизией.
     И все это словно ничего не весило - она шла легко и мило улыбалась.
     ...Луна поднялась уже высоко в  небо,  и  стало  еще  светлее.  Около
полуночи  на  подходе  к  деревне  я  выслал  вперед  разведчиков.  Ничего
особенного они не обнаружили, деревня Боровай спокойно спала, только лаяли
собаки. Где и какой отряд должен был расположиться вдоль опушки леса, было
оговорено заранее.  Мы быстро окружили весь Боровай со всеми его хижинами,
в основном построенными без стен, так  называемыми  бенабами.  Селение  не
имело никакой ограды, а ручей, протекавший с одной  стороны  деревни,  был
совсем мелким.  Это полное пренебрежение  какой  бы  то  ни  было  внешней
защитой следовало отнести лишь на счет уверенности, что никто  не  посмеет
напасть на самых воинственных и храбрых воинов Гвианы.
     Сложенные в огнеупорные мешки тлеющие  лучины  выполнили  свою  роль.
Привязанные к острию  стрелы,  метко  выпущенной  из  лука,  они  на  лету
разгорались, впивались в сухие кровли хижин, и сразу же вспыхивал пожар.
     Наши стрелы легко достигли центра деревни, и  там  начался  кромешный
ад.  Перепуганные обитатели выскакивали во  дворы,  воины  хватали  первое
попавшееся под руку оружие.  Со стороны  леса  раздались  первые  ружейные
выстрелы и засвистели смертоносные стрелы. Затем мощный грохот разнесся по
верхушкам деревьев: это стрелки, вооруженные дальнобойными мушкетами, дали
сверху прицельный залп по воинам, метавшимся в центре селения.
     Внезапность  оказалась  ошеломляющей  -  полная  паника,    хаос    и
растерянность.  Казалось, отовсюду со стороны леса  неслись  тысячи  пуль,
джунгли  превратились  для  карибов  в  страшное   чудовище,    изрыгающее
убийственный  град.  А  пули  не  достигали  цели:  вот  когда   сказалась
многомесячная тренировка.
     С трех сторон, с земли и с деревьев, лес  поливал  карибов  огнем.  С
четвертой стороны, там, где деревня подходила к  ручью,  пока  было  тихо.
Здесь затаились варраулы, усиленные пятью  неграми  Мигуэля,  а  на  самом
левом крыле - моим резервным отрядом.  Лишь спустя какое-то  время  карибы
разобрались в обстановке и бегом бросились к ручью.  Но поздно.  Несколько
хижин горело уже и здесь, освещая  поляну,  так  что  карибы  представляли
собой прекрасную мишень не только для стрел, но  даже  и  для  пистолетов.
Женщин и детей мы пропускали, не трогая, и они свободно убегали  в  лесную
чащу.
     Стремясь усилить среди карибов панику и не дать  им  прийти  в  себя,
наши стали выкрикивать, как некий боевой клич:  "Белый  Ягуар!",  и  когда
клич этот загремел со всех сторон: и со стороны леса, и от  ручья,-звучало
это впечатляюще и грозно,  словно  смертный  приговор  доселе  непобедимым
карибским воинам. Да, так оно и было. Правда, то одному, то другому карибу
в суматохе удавалось достичь какого-нибудь аравака или варраула и пронзить
его навылет копьем, но случалось это редко и притом неизбежно  завершалось
гибелью кариба.
     Часть  молодых  и  здоровых  карибок  мы  задержали,  имея  в    виду
использовать их для переноски добытого  оружия.  Этим  занимались  Уаки  и
половина его отряда на  восточной  окраине  деревни,  там,  где  проходила
тропа, ведущая на  плантацию  Бленхейм.  Чтобы  пленницы  не  разбежались,
правые руки их привязывали к общей веревке.  Когда девушек набралось около
двадцати, я подошел и спросил, все ли они карибки.
     - Все, все, - нехотя откликнулись женщины.
     - А я - нет, я-не карибка! - громко выкрикнула одна.
     Я велел ей выйти из толпы.  Оказалось, это была аравакская девушка  с
берегов Померуна.
     - Как ты сюда попала? - спросил я по-аравакски.
     - Меня похитили...
     - Когда это было?
     - Два года назад.
     - Ты хочешь вернуться домой, на Померун?
     - Конечно!
     - Стань тогда в сторону, да смотри, чтобы тебя не  связали  вместе  с
карибками. А больше здесь нет чужих?
     Среди задержанных оказалась еще одна девушка  из  другого  племени  -
макуши.  Ее тоже освободили, и она присоединилась  к  первой.  Впрочем,  и
схваченным карибкам ничто не грозило: после того как они перенесут  оружие
в Бленхейм, мы их освободим, и они  вольны  будут  идти,  куда  хотят.  Не
трогали мы и ребятишек.  Они то и  дело  проскакивали  сквозь  наши  ряды,
разбегаясь  во  все  стороны  от  пылающего  селения  и   устремляясь    в
спасительный лес.
     Деревня разбойных карибов  догорала.  Мы  нанесли  ям  сокрушительный
удар,  но  руку  нашу  направляло  само  провидение  и   чувство    высшей
справедливости.
     Я  распорядился  прочесать  все  поле  битвы,  подобрать  раненых   и
брошенное оружие.  Карибов, оставшихся в живых, мы не нашли, зато  собрали
огромное количество оружия, которое предназначали невольникам с плантации.
     - Арнак, сколько примерно карибов пало в бою?
     - Мы насчитали человек пятьдесят...
     - Ну вот, значит, на пятьдесят охотников за рабами  в  здешних  лесах
стало меньше! А труп их вождя, этого красавца, Ваньявая, нашли?
     - Нет. Похоже, его не было в деревне...
     Нагрузив пленных карибок добытым оружием,  в  том  числе  несколькими
совсем недурными мушкетами и ружьями, мы  двинулись  в  обратный  путь  по
тропе, ведущей в Бленхейм. До рассвета оставалось еще несколько часов...
     К сожалению, победу в Боровае нам пришлось  оплатить  жизнью  четырех
воинов; шесть человек было ранено.


                         КОНЕЦ ПЛАНТАЦИИ БЛЕНХЕЙМ

     План уничтожения плантации Бленхейм был продуман заранее и разработан
столь же тщательно, как и план ликвидации деревни Боровай. Предполагалось,
что, получив от нас оружие, невольники должны будут сами поднять восстание
и сами покарать наиболее жестоких и безжалостных своих угнетателей.
     Отряду Уаки предстояло перекрыть все дороги, ведущие из Бленхейма  на
север, а также на лодках отрезать путь бегства по реке: надо  было,  чтобы
вести о бунте в Бленхейме как можно дольше не дошли до Нью-Кийковерала.
     На отряд Вагуры возлагалась обязанность оказать помощь негру  Виктору
в организации боевых отрядов из числа рабов, при необходимости  поддержать
восставших.  Пожалуй, наиболее трудная задача стояла перед отрядом Арнака:
ему предстояло обеспечить, чтобы ни  один  из  двух  десятков  вооруженных
палачей-надзирателей не успел открыть огонь и вообще организовать какое бы
то ни было сопротивление.  Мой отряд должен был  неотступно  следовать  за
мной для охраны плантатора и его семьи.
     Владельцы всех трех плантаций с семьями были  нужны  мне  в  качестве
заложников. Это стало бы важной гарантией успеха при окончательном расчете
с колониальными властями.
     Когда мы подходили к Бленхейму, уже совсем рассвело и из-за туманного
горизонта всходило солнце.  Плантация была охвачена  волнением.  Никто  не
вышел на работу, все рабы, и  мужчины,  и  женщины  с  детьми,  стояли  на
открытой лужайке перед домом плантатора.  Возбуждение и ярость  доведенных
до отчаяния людей были так велики, что хватило  бы  одной  искры,  и  они,
вооруженные одними палками, готовы были броситься на усадьбу.
     А там, на широкой  веранде,  в  сомкнутом  строю  уже  стояла  стража
плантации с мулатом Давидом во главе, здесь же  были  и  восемь  до  зубов
вооруженных  надзирателей  -  люди  управляющего   плантацией    голландца
Криссена.  Криссен был для всех грозой не меньше мулата Давида. Ни  самого
плантатора, ни его семьи нигде не было видно; вероятно, они отсиживались в
доме.
     К счастью, наш друг негр Виктор сумел сдержать  ярость  толпы  рабов.
Малейший повод с их стороны мог бы привести  к  ужасному  кровопролитию  и
скорее всего свел бы на нет весь план восстания.  Виктор  встретил  нас  с
явным облегчением.  Принесенное карибками оружие для восставших сложили  в
двухстах ногиах от усадьбы в поле. Восемнадцать пленных карибок перешли от
Уаки под надзор Вагуры, а  сам  Уаки,  освободившись  от  охраны  пленниц,
поспешил с частью своего отряда  усилить  наши  дозоры,  перекрывшие  пути
бегства с плантации Бленхейм.
     Тем временем Арнак с группой своих отборных стрелков, ни на минуту не
теряя связи с основными силами отряда, незаметно смешался с толпой  рабов,
а Вагура  помог  Виктору  раздать  принесенное  огнестрельное  оружие  тем
неграм, которые умели им пользоваться. Часть отряда Вагуры, обежав усадьбу
и  без  труда  справившись  с  чернокожей  дворней,  подожгла  дом.  А   с
противоположной  стороны,  у  фасада,  в  это  время  Криссен  и  вся  его
вооруженная банда, не сознавая, казалось,  нависшей  над  ними  опасности,
стоя наверху, на веранде, все свое внимание сосредоточили на  толпе  перед
усадьбой.  Надрываясь,  Криссен  изрыгал  проклятия,  обвиняя   рабов    в
преступлении перед богом и людьми, грозя им страшными карами.  Он все орал
и  орал,  но  сегодня  его  страшные  угрозы  никого  не  пугали.    Рабы,
вдохновленные присутствием араваков, пропускали  все  угрозы  управляющего
мимо ушей.
     Вдруг в какой-то момент два сильных негра подняли  на  руках  Виктора
над толпой, и - о диво!  -  он  резким  взмахом  рук  и  громовым  голосом
заставил Криссена умолкнуть.  От столь неслыханной дерзости раба  Криссен,
казалось, не только  совершенно  остолбенел,  но  едва  не  задохнулся  от
ярости.
     - Давид! - рявкнул он, обращаясь к стоящему рядом начальнику стражи и
указуя перстом на Виктора. - Этот бандит сошел с ума! Застрели эту собаку!
Застрели! Быстро!
     Виктор находился от веранды в каких-нибудь сорока шагах, и верный как
пес Давид резко вскинул к плечу ружье, но тут же он  захрипел  и  медленно
повалился на пол веранды.  Горло  его  было  навылет  пробито  стрелой.  Я
оглянулся.
     Симары поблизости не было.
     - От имени группы освобождения, - продолжал Виктор по-голландски  тем
же громовым голосом, а Фуюди торопливо переводил мне. - Заявляю: все,  кто
на плантации Бленхейм издевался над людьми, будут немедленно казнены...
     - Иисусе! Что здесь происходит! - во весь голос взвизгнул Криссен  и,
обращаясь к своим людям, скомандовал: -  Огонь!  Стреляйте  же,  черт  вас
побе... - и на полуслове умолк, пронзенный стрелой.
     Кое-кто из его свиты, не целясь, выстрелил из ружей в толпу рабов, но
чуть ли не в тот же миг все они были  сражены  градом  пуль,  пущенных  из
толпы, и рухнули на веранду. Оставшиеся в живых предатели бросились было к
двери, чтобы укрыться в доме, но их настигли меткие пули.  В  одну  минуту
все было кончено - охраны плантации больше не существовало.
     Пожар тем временем охватил усадьбу, из верхних ее окон повалил дым. Я
велел  Фуюди  с  частью  моих  разведчиков  и  Марией,   хорошо    знавшей
расположение комнат, ни минуты не мешкая, ворваться в  дом  и  вывести  из
огня семью плантатора и  его  самого,  заверив,  что  их  жизни  ничто  не
угрожает.  Тем не менее, когда все "святое семейство" тащили  из  горящего
дома, они отчаянно сопротивлялись, особенно плантатор,  который  в  слепой
своей ярости отбивался ногами, фыркал и плевался.
     - Скрутить его и привязать к столбу! - распорядился я.
     Рыдающую его  жену я велел отвести в дом и дать ей три минуты,  чтобы
она собрала все самое ценное,  что сможет унести.  В помощь ей  я  выделил
двух разведчиков.
     - Не пойду, вы хотите меня ограбить!  -  В  глазах  ее  сквозь  слезы
сверкнула ярость.
     - Глупая женщина, одумайся! - прикрикнул я на нее. -  Тебе  предстоит
начать совсем новую жизнь...
     Подгоняемая разведчиками, она наконец вняла голосу разума,  бросилась
к  дому  и  через  минуту  выбежала,  волоча  за  собой  мешок  со  своими
сокровищами.
     Арнаку и  его  отряду  я  поручил  опекать  семью  плантатора.  Звали
плантатора Рейнат.
     Многие  негры,  немало  натерпевшиеся  от  Рейната,  хотели  тут   же
расправиться  с  ним  и  со  всей  его  семьей.  Но  более  сдержанные   и
благоразумные  вняли  увещеваниям  Арнака  и  общими  усилиями   оттеснили
обезумевших от праведного гнева людей, убедив  их,  что  сейчас  не  время
упиваться местью и сводить счеты, а нужно  как  можно  быстрее  уходить  с
плантации.
     Усадьба догорала, пламя перекинулось на другие постройки, и они  тоже
заполыхали огромными кострами.  Наспех сформированные Виктором  и  Дамяном
отряды негров стали готовиться в путь.  Мы снабдили их в дальнюю дорогу на
Бербис запасом провизии.


                         КОНЕЦ ПЛАНТАЦИИ БЛЕНБУРГ

     Вдруг все мы, и негры, и араваки,  и  я,  замерли:  со  стороны  реки
донесся приглушенный расстоянием выстрел из мушкета, потом еще и еще один.
Это не мог быть отряд  Уаки,  поскольку  он  охранял  выходы  с  плантации
Бленхейм совсем рядом, неподалеку от нас.
     Выстрелы  же  доносились  откуда-то  с  верховьев  реки,  со  стороны
плантации Бленбург, удаленной отсюда примерно миль на пять.  Именно в  той
стороне увидели мы и первые клубы дыма на горизонте - явное доказательство
того, что в Бленбурге вспыхнуло восстание и начался пожар.
     Опрометью мы бросились на высокий берег Эссекибо.  На бегу я выхватил
подзорную трубу, с которой в последние дни не  расставался:  от  плантации
Бленбург  по  направлению  к  нам  плыли,  держась  ближе  к  берегу,  две
лодки-кориали. И хотя до них было еще довольно далеко, я различил в лодках
около двадцати человек, и, судя по одежде, среди них  семейство  господина
Лоренса Зеегелаара - хозяина плантации Бленбург; все  они  были  до  зубов
вооружены.  По всей вероятности, хозяин плантации со своими приспешниками,
управляющими, надзирателями и стражей бежали от восставших рабов и  решили
искать убежище в столице колонии, куда теперь в направлялись.  Негры,  как
можно было догадаться,  преследовали  их  по  берегу,  а  беглецы  от  них
отстреливались. Именно эти выстрелы мы, вероятно, и слышали.
     Арнак и Вагура, взглянув попеременно в подзорную  трубу,  подтвердили
верность  моих  наблюдений  и  вмиг  поняли  всю  опасность   сложившегося
положения:
     -  Если  кориали  с  этими  негодяями  прорвутся  в   столицу,    нам
несдобровать: завтра же на голову нам свалится погоня...
     - Что делать?
     - Надо их не пропустить!
     - Да! - согласился я. - Действуйте, но плантатор и все его  семейство
должны попасть к нам в руки живыми и невредимыми...
     Было решено, что Вагура со своим отрядом и  половиной  отряда  Арнака
тотчас же выведет из укрытия  наши  итаубы  и  кориаль  (вторая  итауба  с
отрядом Уаки находилась в засаде, охранявшей реку неподалеку от Бленхейма)
и все три лодки с вооруженными отрядами перекроют путь по реке двум лодкам
с плантации Бленбург, заставив их как можно ближе  прижаться  к  берегу  в
районе Бленхейма. А тут Арнак и я довершим дело.
     - Сейчас время морского  прилива,  и  две  лодки  из  Бленбурга  едва
тащатся против течения, - заметил я, глядя в подзорную трубу. - Здесь  они
будут не раньше, чем через час, а ты, Вагура, тем временем  должен  успеть
со своими двумя лодками присоединиться к Уаки.  Прежде всего следует снять
рулевых, а потом и всех вооруженных людей,  любой  ценой  захватив  живыми
плантатора и его семью.
     - А если плантатор начнет отстреливаться? - попытался было  возразить
Вагура.
     - Черт побери! - буркнул я. - Зря вы, что ли, учились метко стрелять?
Разве так уж трудно будет прострелять ему руку?
     Вагура ухмыльнулся, кивнув в знак согласия, и исчез со своими  людьми
в  зарослях.  Не  прошло  и  получаса,  как  они  на  итаубе  и    кориали
присоединились к лодке Уаки и вместе перекрыли почти всю ширину  реки.  По
пути Вагура успел к тому же усилить нашу засаду на главной тропе,  ведущей
с плантации Бленхейм в столицу.  Это было  нелишней  предосторожностью:  в
окрестных  джунглях  могли  бродить  жаждавшие  мести  карибы,    которым,
возможно,  удалось  вырваться  из  Боровая.   Не    пренебрегая    никакой
возможностью привлечь бленбургских  беглецов  к  нашему  берегу,  я  велел
нескольким аравакам надеть добытые в прежних стычках карибские украшения и
открыто стать на высоком берегу  реки.  Надменный  вид  этих  "карибов"  -
верных псов голландских колонизаторов - с их страшными палицами и не менее
грозными мушкетами в  руках,  горделиво  выставляющих  напоказ  белый  пух
королевского грифа, не мог, конечно же, не вселить  радость  и  надежду  в
сердца бленбургского плантатора и его приспешников.
     Завидя на середине реки  три  лодки  Вагуры  и  Уаки  с  вооруженными
воинами, а на высоком берегу среди толпы  каких-то  людей  своих  карибов,
беглецы действительно стали приближаться к нашему берегу.  Когда они  были
уже совсем близко, над  рекой  разнесся  громкий  голос  Фуюди,  усиленный
рупором, который он предусмотрительно смастерил из древесной коры:
     - Белый Ягуар повелевает: плантатору минхеру Зеегелаару и  его  семье
немедленно сойти на берег! Белый Ягуар гарантирует им жизнь!
     После короткого замешательства на обеих лодках  поднялся  неописуемый
переполох и паника, словно в разворошенном змеином гнезде.  Кто-то даже  с
испугу выстрелил из ружья.
     - Спокойно! - вновь прогремел голос Фуюди. - Повторяю в последний раз
волю Белого Ягуара! Плантатору и его семье немедленно сойти на  берег!  Ни
один волос не упадет с их головы! На размышление - десять секунд.
     Сидевшие в лодках и не  думали  подчиняться  -  они  совсем  потеряли
голову.  Один из беглецов прицелился из ружья в Фуюди, но, не успев нажать
на курок, рухнул, сраженный пулей с берега: одной из завидных  черт  наших
воинов, кроме меткости, была их  молниеносная  реакция.  И  тут  же  сразу
грохот десятка ружей слился в единый сокрушительный залп.  С расстояния  в
пятьдесят или того меньше шагов все пули достигли цели.
     - Осторожнее! - крикнул Фуюди. -  Не  стрелять  в  плантатора  и  его
семью!
     К счастью, все семейство еще до залпа легло на дно  кориаля,  и  наши
пули сверху - с берега и сбоку - с лодок никого из них не задели.  Команды
же обеих лодок были уничтожены полностью.
     Вся операция  против  беглецов  с  Бленбурга  прошла  успешно.  Семью
плантатора Зеегелаара, состоявшую из его жены и двух малолетних  детей,  я
передал на попечение Арнаку и его отряду.
     Все более густевшие клубы дыма над плантацией  Бленбург  говорили  за
то, что рабы там довершали дело уничтожения  обители  своих  мук,  сжигая,
вероятно, все, что способно было  гореть.  Плантации  Бленбург  больше  не
существовало.


                      НЕОБЫЧНАЯ ПЛАНТАЦИЯ ВОЛЬВЕГАТ

     Насыщенный  грозными  событиями,  день  был  уже  на  исходе,  а  нам
предстояло решить еще одну важную  и  неотложную  задачу:  без  проволочек
покончить с третьей и последней в этих краях плантацией - Вольвегат,  тоже
лежавшей  на  берегу  Эссекибо.  Отлив  еще  не  начался,  и,    пользуясь
благоприятным для нас течением, Уаки  со  своим  отрядом  на  двух  лодках
поспешил к верховью реки, где в восьми милях  от  Бленхейма  располагалась
плантация Вольвегат.
     Одновременно по суше тропой, шедшей вдоль Эссекибо, спешили на  юг  к
Вольвегату два отряда: мой и отряд негров под командой Мартина.  Арнак  со
своим отрядом и остальными людьми остался в Бленхейме следить за  порядком
и заложниками.
     Вольвегат была небольшой плантацией, на которой трудилось  около  ста
невольников. Ситуацию здесь мы застали примерно такую же, как в Бленхейме:
надзиратели и охрана, всего человек десять, с оружием в руках  выстроились
па веранде, а возбужденная, хотя и молчавшая, толпа рабов  заполняла  двор
перед усадьбой. Ни плантатора, ни его семьи не было видно, - вероятно, они
укрывались внутри усадьбы.  Меня удивило, что среди рабов  здесь  были  не
только негры, но и индейцы, чего не было на других плантациях.
     В Вольвегат наши отряды прибыли одновременно, мы - по суше, а Уаки  -
па лодках по роке.  Уаки, едва высадившись на берег,  бросился  к  заднему
двору, собираясь поджечь усадьбу, но я его решительно остановил.
     Отличие плантации Вольвегат  от  иных  состояло  еще  и  в  том,  что
стражники и  надзиратели  здесь  не  производили  впечатления  воинственно
настроенных.  Видя, как мы, увешанные с головы до  ног  оружием,  дружески
обнимаемся с невольниками, они заметно струхнули.
     - Бросай оружие и сдавайся!  -  крикнул  им  Фуюди  по-голландски.  -
Дальнейшую вашу судьбу решит суд невольников плантации Вольвегат...
     В ответ один из охранников в гневе вскинул ружье и  направил  его  на
Фуюди.  Два выстрела грохнули одновременно, слившись в  один,  и  коварный
враг, обливаясь кровью, осел на пол  веранды.  О,  достойные  плоды  наших
тренировок на Ориноко! Остальных Фуюди уговаривать не пришлось - все сразу
же стали поспешно бросать не только огнестрельное оружие, но и  кинжалы  и
ножи, а сами, потупясь, отходить в сторону.
     Плантация Вольвегат действительно отличалась  от  других  и  была  не
совсем обычной. Поручив двум разведчикам найти и привести плантатора и его
семью (плантатора звали Карл Риддербок), я спросил Мартина,  как  нам,  по
его мнению, следует поступить  со  службой:  ведь  все-таки  все  они,  за
исключением одного не в меру горячего  глупца,  сдались  добровольно,  без
сопротивления.  Не убивать же их теперь ни с того ни с сего? Мартин, да  и
Уаки тоже несколько растерялись.
     - Ладно, - решил я, - ответ нам дадут  сами  невольники  с  плантации
Вольвегат. Пусть решают они.
     - О-ей! - согласились Мартин, Фуюди и Уаки. - Да будет так!
     - А я думаю иначе! - возразил, насупившись, шаман Арасибо. - Все  они
угнетатели, потому у  них  и  ружья.  Я  всех  бы  их  перебил,  они  того
заслужили! Но мы знаем, Белый Ягуар, ты этого  не  любишь.  Хорошо,  пусть
решают рабы.
     Мартин  немедля  тут  же  собрал  нескольких  старших  по    возрасту
невольников, и,  отойдя  чуть  в  сторону,  мы  стали  с  пристрастием  их
расспрашивать.  Но, черт побери, это действительно была какая-то необычная
плантация! Рабы не могли сказать ничего дурного о своих надзирателях;  над
ними здесь не издевались, не мучили и не подвергали пыткам, как  это  было
на других плантациях.  Да, их заставляли работать,  но  не  сверх  сил,  а
главное - здесь не морили голодом и вполне сносно кормили.
     - Хорошо, восьмерым стражникам  и  надзирателям  сохраним  жизнь!  Не
тронем и плантацию! - решил  я,  и  все  со  мной  согласились,  даже  наш
непреклонный Арасибо.
     Тем временем разведчики,  обнаружив  плантатора  и  его  семейство  в
дальних комнатах дома, вывели их на веранду.  Семья состояла, кроме самого
господина Риддербока, еще из четырех человек: двух женщин, одной  постарше
- жены плантатора, и другой - помоложе, лет двадцати, и двух детей.
     - А кто эта молодая особа, родственница плантатора? - спросил я.
     - Нет, это гувернантка.
     - Как ее зовут?
     - Моника.
     Я смотрел на эту молодую девушку  как  на  некое  чудо.  Она,  как  и
множество  других  ее  соотечественников  на  плантациях   Гвианы,    была
голландкой,  но  как  же  разительно  отличалась  от  них  совсем    иным,
удивительно  мягким  и  человечным  выражением  лица!  В   лицах    других
голландцев, не только мужчин, но и женщин, а часто даже и детей, сквозило,
как правило, что-то на редкость жестокое, грозно-властное,  более  того  -
безжалостное, а часто и попросту свирепое.  У нее же, у этой  Моники,  все
было совсем иным: лицо приветливое,  глаза  лучились  добротой,  и,  кроме
того, она была красивой, очень красивой.  В этой  голландской  Гвиане  мне
довелось  быть  свидетелем  столь  ужасных  сцен,  видеть  столько   злых,
безжалостных и беспощадных глаз, что эта необыкновенная Моника  показалась
мне выходцем из каких-то иных земель, из какого-то совсем  иного,  лучшего
мира.
     - Фуюди, черт побери! - воскликнул я. - Неужто  она,  эта  Моника,  и
впрямь голландка? Спроси!
     Фуюди перебросился несколькими словами с плантатором, потом  с  самой
Моникой и заявил, что да, она действительно чистокровная голландка.
     Воистину плантация Вольвегат была необычной, а  ее  владелец,  минхер
Риддербок, выглядел менее жестоким, чем другие голландские  плантаторы,  с
которыми мне до сих пор приходилось сталкиваться.  И  надзиратели  у  него
были получше.  Во всяком случае, почти все рабы выразили желание  остаться
на плантации, и только человек двадцать - пятая часть всех  невольников  -
решили присоединиться к группе Мартина и пробираться с ним сквозь  джунгли
к свободным джукам, на реку Бербис.
     Посовещавшись накоротке со своими друзьями, я готов был  к  беседе  с
плантатором, его семьей, надзирателями и стражей.
     - Принимая во внимание желание большинства рабов Вольвегат, -  заявил
я, - мы решили согласиться  с  их  просьбой  плантацию  не  уничтожать,  а
персоналу даровать жизнь.  Но вплоть до  особого  распоряжения  никому  не
разрешается  покидать  Вольвегат.  Всякий  ушедший  с  нее    будет    без
предупреждения убит на месте  нашими  патрулями.  По  просьбе  большинства
рабов минхеру Риддербоку и его супруге разрешается остаться в  Вольвегате,
а в качестве заложников мы возьмем  с  собой  только  его  детей,  опекать
которых будет голландка Моника. По нашей вине с их голов не упадет ни один
волос, разве что по вине плантатора или колониальных властей столицы...
     В ответ жена плантатора разразилась потоком протестующих стенаний, но
я довольно резко оборвал ее.  Дав  знак  Уаки  собрать  оружие,  брошенное
стражей на пол веранды, я суровым взглядом окинул плантатора и,  сдерживая
гнев, проговорил:
     - Мне стало известно, что на плантации  Вольвегат  в  качестве  рабов
содержится более двадцати индейцев, силой уведенных из племени макуши. Так
ли это?
     Вопрос был праздный, поскольку  факт  этот  не  вызывал  сомнений,  и
плантатор не мог его отрицать, а потому растерянно молчал.
     - Так ли это? - повторил я громче.
     - Так! - испуганно выдавил из себя плантатор.
     И тут на помощь ему решил  прийти  управляющий.  Резко,  чуть  ли  не
гневно, как человек, которого незаслуженно обидели, он вскрикнул:
     - Мы купили их законно и недешево за них заплатили!
     - Ах так! У кого же вы их купили?
     - У карибов...
     - Ага, у карибов, у этих  отъявленных  разбойников  и  ловцов  живого
товара! Ваше имя?
     - Ван Пиир, управляющий плантации Вольвегат. Все покупают пленников у
карибов! - добавил он с вызовом в голосе.
     - На ком лежит вина за покупку макуши - на вас или на вашем хозяине?
     - Я убедил минхера Риддербока купить макуши! -  ничуть  не  смущаясь,
самоуверенно и даже надменно ответил ван Пиир.
     - Я - Белый Ягуар, друг и  защитник  мирных  индейцев.  Я  освобождаю
макуши, а вы, господин ван Пиир, отправитесь в качестве нашего пленника на
реку Бербис к тамошним джукам!
     Протесты,  возмущение  и  даже   открытое    сопротивление    наглого
управляющего ни к чему не привели. Два аравака схватили ван Пиира и крепко
связали ему руки за спиной.  Мартину я поручил доставить его на  Бербис  и
там сдать кому надо.  Я попросил Мартина включить  в  свою  группу  и  тех
двадцать  невольников  ц  невольниц,  которые  не  захотели  остаться    в
Вольвегате.
     Освобожденным макуши мы роздали оружие  и  боеприпасы,  отобранные  у
стражников плантации, и две отличные лодки, пожелав им поскорее  добраться
до родных мест на реке Бурро-Бурро в саваннах Рупунуни.  Остальные  лодки,
принадлежавшие Вольвегату, мы забрали  себе.  Попрощавшись  с  плантатором
Риддербоком и его женой и еще раз заверив их в полной безопасности детей и
гувернантки Моники, мы, не теряя  более  времени,  поспешили  в  Бленхейм.
Здесь все оказалось в порядке: несколько сот освобожденных  негров,  щедро
снабженных провизией и, что еще важнее, большим количеством  оружия,  были
уже готовы в путь на восток, к реке Бербис, под руководством Мартина. Было
отрадно видеть, с какой радостью и  надеждой  отправлялись  они  навстречу
новой жизни.
     Солнце клонилось к западу - самое время нам покинуть эти окрестности.
Пепелища двух плантаций были  грозным  предостережением  и  свидетельством
бесчеловечной колониальной политики голландцев в Гвиане.
     Всем пятерым взрослым заложникам: двум плантаторам, их женам и Монике
- на время путешествия по реке мы завязали глаза, не желая  показывать  им
путь  к  нашему  убежищу  в  окрестностях  плантации  Бленхейм.  Здесь  мы
дождались ночи, а потом на лодках переплыли на  другую  сторону  Эссекибо,
где в укрытии стояла на якорях наша  славная  шхуна.  Прибыв  на  место  и
разместив заложников в просторной каюте, мы сняли с их глаз повязки.
     Поручив верным своим друзьям - Арнаку, Вагуре, Уаки и Фуюди - стеречь
пленников, а лучшим воинам - охрану шхуны, я  бросился  в  гамак  и  после
целых  суток  сверхчеловеческого  напряжения  почти  мгновенно  уснул  как
убитый. Сон мой, как всегда, охраняла Симара.


                          БЕРЕЧЬ КАК ЗЕНИЦУ ОКА!

     Проспав более десяти часов кряду, я проснулся бодрым  и  отдохнувшим.
Здоровый организм быстро восстановил свои силы.  Симара приготовила сытный
обед, а Арнак доложил мне, что ночь  прошла  спокойно:  никаких  лодок  из
столицы на реке не появлялось  -  похоже,  туда  еще  не  дошли  вести  об
уничтожении двух плантаций и карибской деревни Боровай.  Пока я спал,  как
видно, шел сильный дождь - над шхуной были растянуты для  защиты  насквозь
промокшие паруса.
     Вечерело.  В лесу разноголосым хором заливались птицы,  над  рекой  с
берега на берег пролетали попугаи, и среди них порой  величественные  ара.
После  прошедшего  ливня  из-за  туч  выглянуло    солнце    и    окрасило
противоположный  берег  яркими  красками.   Эта    идиллическая    картина
действовала на меня успокаивающе, словно целительное лекарство,  и  робко,
как бы пугаясь, освобождала душу  от  тягостных  воспоминаний  о  пролитой
крови и всех ужасах истекшего дня.
     Воспрянув духом, я созвал своих ближайших соратников и  объявил,  что
хочу  сегодня  же,  еще  до  наступления  темноты,  со  всей  серьезностью
побеседовать с нашими  заложниками,  устроив  нечто  вроде  торжественного
приема или, быть может, даже суда.  Для вящей важности на церемонии должны
присутствовать все, кроме  дозорных,  в  полном  боевом  снаряжении.  Я  в
мундире капитана буду  сидеть.  За  мною  стоя  расположатся  предводители
отрядов  и  Симара,  которая  тоже  будет  стоять,  Заложников  разместить
напротив, разрешив женщинам и детям сесть на палубу,  а  плантаторы  пусть
стоят.
     Прежде чем вывести голландцев из  каюты  на  палубу,  я  распорядился
натянуть вдоль борта шхуны паруса с таким расчетом, чтобы закрыть  вид  на
реку и не дать пленникам возможности сориентироваться на местности.
     Итак, мы заняли места: я - сидя, за мной стоя в  одном  ряду:  Арнак,
Вагура, Уаки, Мендука, Мигуэль и Арасибо,  а  рядом,  чуть  в  стороне,  -
Симара. Фуюди как переводчик встал рядом со мной.
     Из каюты на палубу вывели заложников.  Надо было видеть гневные  лица
Хендриха Рейната и Лоренса Зеегелаара, когда  им  велено  было  стоять,  а
женщинам и детям разрешили сесть на палубу.
     - Мы тоже стоим! - миролюбиво заметил Фуюди, показывая на себя и всех
остальных.
     - Я пригласил вас, - начал я, -  чтобы  внести  ясность  в  некоторые
вопросы, непосредственно вас касающиеся.  Итак, первое: все вы, двенадцать
человек, мужчины, женщины и дети, являетесь нашими пленниками-заложниками,
и вам ничто не  угрожает,  если  вы  будете  вести  себя  благоразумно,  а
колониальные власти в столице не проявят безразличия к вашим жизням...
     Хендрих  Рейнат,  отличавшийся  непомерной  спесью    я    врожденной
грубостью, вскипел от бешенства.
     -  Я  протестую  против  насилия!  -  вскричал  он,   теряя    всякое
самообладание. - Негодяй! Тебя ждет за это виселица!
     - Вполне возможно,  но  в  таком  случае  прежде  лишатся  жизни  все
заложники.
     - Подлец! Я свободный гражданин...
     - Минхер Рейнат! Еще одно оскорбление,  и  вы  будете  наказаны,  как
непослушный мальчишка...
     Рейнат побагровел, но счел за благо умолкнуть.
     - Надеюсь  на  ваше  благоразумие  и  трезвый  подход  к  сложившейся
ситуации, - продолжал я. - А сейчас  попрошу  кратко  рассказать  о  себе.
Господин Лоренс Зеегелаар, где и когда вы родились?
     - В Амстердаме, в 1693 году.
     Ему было тридцать пять лет.  Никаких школ он не кончал.  Отец  его  -
купец и единственный учитель - послал  его  в  Гвиану  заложить  плантацию
сахарного тростника.
     Хендрих Рейнат, сорока лет, точно так же не имел образования и вообще
каких-либо  признаков  принадлежности  к  цивилизованной  нации.    Алчное
стремление  к  обогащению  на  плантациях  сахарного  тростника  за   счет
чудовищной эксплуатации рабов с помощью кнута, террора и пыток -  вот  его
единственный принцип и жизненное кредо.
     - Все системы  колониального  угнетения  позорны  и  унизительны  для
человека,  -  прервал  я  разглагольствования  плантаторов,  -  но   ваша,
голландская, - самая гнусная и бесчеловечная  из  всех:  она  основана  на
беспощадной, изуверской эксплуатации раба,  который  после  двух-трех  лет
изнурительного труда вышвыривается  вами  как  ненужная  тряпка,  если  не
умирает сам от голода и побоев...
     - Но вы тоже несправедливы к нам, - попытался перейти  в  наступление
Рейнат.
     - Несправедлив? Я? - Впору было расхохотаться.
     - Да, несправедливы! - повторил Рейнат. - Нас двоих и наши  семьи  вы
взяли заложниками, а Карла Риддербока и его  жену  с  плантации  Вольвегат
соизволили милостиво отпустить. Вот уж воистину объективность! - с иронией
в голосе закончил он.
     - Так решил не я, а невольники плантации Вольвегат.
     - Не понимаю.
     - Конечно, вам, минхер Рейнат, трудно меня понять.  Но вот  вопрос  к
вам: помните ли вы тех несчастных  беглецов  с  вашей  плантации,  которых
недели три назад схватили  карибы  и  по  вашему  велению  препроводили  в
столицу для жестокой над ними расправы?
     - Припоминаю, - спокойно ответил Рейнат. - И что же из этого следует?
     - Вы постарались, конечно, чтобы слухи об  этой  экзекуции  дошли  до
ушей всех ваших рабов на плантации?..
     - Ну и что же?
     - А то, что тем самым вы и решили свою  дальнейшую  судьбу.  Неужели,
черт возьми, вы не видите, что творится в вашей богом  проклятой  колонии?
Что в ответ на бесчинства, издевательства и муки, которым  вы  подвергаете
своих рабов на плантациях, они повсюду: на нижней Бербис и на  Вируни,  на
Викки и на Демераре, и здесь, на Эссекибо, - поднимают бунты.  Что  везде,
куда только ступает безжалостный башмак голландского  колонизатора,  земля
под ним становится пороховой бочкой? Неужели в тупой своей  спесивости  вы
всего этого не замечаете?! Ведь в день, когда вспыхнул бунт  на  плантации
Бленхейм, вы и ваша семья, включая и трех ваших детей, должны были первыми
пасть и пали бы жертвой справедливого возмездия, не вмешайся  вовремя  мы,
араваки. Об этом, конечно, вы, ваша милость, недальновидный минхер Рейнат,
уже забыли?
     - А что же принудило почтенных араваков к столь великодушному шагу?
     - Война есть война.  Вы нам нужны как заложники на  случай  возможных
неумных шуток со стороны голландских властей в столице...
     - И как долго вы намерены держать нас в этом унизительном положении?
     - Это зависит не только от нас.  Через два-три  дня  мы  предполагаем
покинуть эти места и вернуться к себе на Ориноко,  нанеся  по  пути  визит
вашему генеральному директору Карлу Эмилю Хендриху  ван  Хусесу,  который,
как я слышал, переживает сейчас печальные  дни:  его  плантация,  кажется,
тоже пошла прахом, и рабы сожгли ее к свиньям собачьим...
     К этому  известию  голландцы  отнеслись  с  некоторым  сомнением,  по
заметно помрачнели, а физиономии их вытянулись.
     - Значит, через два-три дня в столице вы нас освободите? -  попытался
уточнить Зеегелаар.
     - Увы, нет! Вы отправитесь с нами на  Ориноко.  Позже  туда  прибудут
посланцы голландской администрации, и  там  мы  передадим  им  вас,  если,
конечно, голландские власти того пожелают.
     Среди заложников воцарилось  грустное  молчание  -  перспектива  была
малозаманчивой.  Беспокойство наконец стало всерьез охватывать  их  умы  и
души.
     Зеегелаар, похоже, более уравновешенный и рассудительный, чем Рейнат,
отрешенно покачал головой:
     - Чем же мы против вас провинились?
     - Минхер Зеегелаар, не надо притворяться, вы живете не на Луне, да  и
возрастом, кажется, уже не  ребенок!  Вы  издавна  стравливаете  индейские
племена в  своих  грязных,  корыстных  целях.  Два  самых  воинственных  и
кровожадных племени Гвианы, акавоев и карибов, вооруженных вашим  оружием,
вы не первый год натравливаете на другие индейские племена и с их  помощью
добываете себе рабов. Жертвами их становятся, как правило, мирные племена,
живущие в разных районах континента. Один такой разбойный отряд акавоев по
вашему наущению пытался несколько месяцев назад захватить в рабство,  а  в
случае сопротивления уничтожить индейцев в низовьях Ориноко.  Но  на  этот
раз случилась осечка.  Араваки оказались вооруженными и готовыми к отпору.
Тогда акавои напали на наших соседей и братьев - варраулов.  Однако и  тут
они споткнулись - мы уничтожили почти всех, а их в отряде было  около  ста
человек. Неужели вы ничего не слышали об этом поражении голландцев?
     - Да, да,  конечно,  кое-какие  слухи  до  нас  доходили,  -  ответил
Зеегелаар. - Это было поразительно! Поначалу нам даже не верилось...
     - А поверите ли вы, что подкупленная  вами  деревня  карибов  Боровай
позавчера  ночью,  незадолго  до  разгрома  ваших  плантаций,    перестала
существовать?
     Они тупо молчали, души их, как видно, все  больше  парализовал  ужас.
Все это как-то не укладывалось в их примитивных головах.
     - Да кто же вы все-таки, сударь? - запинаясь, пробормотал Зеегелаар.
     Я усмехнулся:
     - Друг индейцев и враг негодяев, бездельников и безжалостных изуверов
в человеческом облике!..
     Оба голландца заметно пали духом.
     - Сударь, уж не тот ли вы призрак,  которого  индейцы  нарекли  Белым
Ягуаром?
     - Призрак?! Ха-ха, возможно, я и призрак...
     Солнце  касалось  вершин  деревьев.  Я  счел   беседу    законченной,
заложников отвели обратно в каюту и  заперли  на  ключ.  Женщины  занялись
приготовлением ужина, а я, собрав своих друзей  -  Арнака,  Вагуру,  Уаки,
Мендуку, Фуюди и Симару -  в  тесный  круг,  со  всей  строгостью  сказал,
указывая на каюту:
     - Ни на минуту не спускать с них глаз!
     А для придания своим словам вящей значимости повторил:
     - Беречь как зеницу ока!


                              И СНОВА КАРИБЫ

     В течение двух дней велась подготовка к  нашему  отплытию  сначала  в
столицу, а потом домой, на Ориноко; важная роль в этой  работе  отводилась
подготовке оружия: его чистили,  смазывали,  чинили.  Впереди  меня  ждали
трудные переговоры с голландскими властями в столице, но это уже последнее
усилие перед возвращением на Ориноко.
     На третий день после беседы  с  плантаторами  я  уснул  вскоре  после
наступления темноты, но ненадолго: кто-то начал осторожно меня будить. Это
был один из наших дозорных.
     - Белый Ягуар, вокруг нас кружит какая-то чужая лодка с  неизвестными
людьми... - шепнул он.
     Сон мгновенно слетел с меня. Ночь казалась очень темной, хотя на небе
тут  и  там  мглисто  мерцали  звезды.  Привыкнув  немного  к  темноте,  я
действительно заметил на реке, на расстоянии каких-нибудь двадцати  шагов,
большую лодку, не то кориаль, не то итаубу, полную гребцов. В какой-то миг
с лодки донесся приглушенный женский, как мне показалось,  голос:  кого-то
окликнули по имени... И меня вдруг осенило.
     - Скорее зови сюда Вагуру и  его  жену-макуши,  -  шепнул  я  на  ухо
дозорному.
     Оба тут же прибежали. Я велел женщине окликнуть плывущих на ее языке.
С лодки сразу же ответили.
     -  Там  моя  сестра,  -  пояснила  жена  Вагуры.  -  Это   лодка    с
индейцами-макуши.
     Лодка подплыла к борту шхуны.  Одного из гребцов, говорившего немного
по-аравакски, и сестру мы подняли на палубу.
     Они сообщили нам тревожное известие.  Когда двадцать индейцев-макуши,
которых мы недавно освободили на плантации  Вольвегат,  находились  уже  в
двух днях пути  от  плантации,  далеко  впереди  на  реке  показались  три
кориаля. Макуши успели скрыться в зарослях, оставшись незамеченными.
     К их ужасу, оказалось, что в плывших им навстречу кориалях было около
полусотни  связанных  индейцев  макуши  и  примерно  двадцать  вооруженных
воинов-карибов.  Уже  вечерело,  а  когда  чуть  спустя  сумерки    совсем
сгустились, одна из итауб,  на  которой  находилась  сестра  жены  Вагуры,
решила вернуться и под покровом темноты опередить лодки разбойных карибов.
Пришлось изо всех сил налечь на весла. Они гребли всю ночь, весь следующий
день  и  еще  день,  пока  не  добрались  до  нас,  чтобы  предупредить  о
приближающейся флотилии карибов.
     По тревоге мы подняли на ноги всю шхуну.
     - Братья, - обратился я к своим  воинам,  -  наш  долг  -  освободить
пленных макуши...
     Все горячо меня поддержали.  Уаки и его отряду поручалось остаться на
шхуне и обеспечить  ее  охрану,  а  всем  остальным  с  ружьями,  копьями,
палицами и луками на трех итаубах  и  двух  яботах  отправиться  вверх  во
Эссекибо.
     Плывя вверх по реке и внимательно следя, чтобы карибы  не  проскочили
мимо незамеченными, мы через три часа достигли плантации Вольвегат. Только
что минула полночь,  небо  было  затянуто  тяжелыми  тучами,  густая  тьма
окутывала все вокруг.  Наши предположения оправдались: карибы прибыли сюда
незадолго перед нами, вероятнее всего, поздним вечером. Бросив якоря шагах
в ста от берега, мы выслали на разведку две яботы.
     Все три карибских кориаля были пришвартованы  у  берега  и  оказались
пустыми. Не было даже часовых. Карибы ночевали на берегу, а пленных макуши
заперли,  как  удалось  установить,  в  сарае,  где  прежде    содержались
освобожденные нами пять дней назад их соплеменники.
     Прежде всего следовало без шума завладеть лодками карибов и  отогнать
их в другое место.  Поэтому, выслав отряды Арнака и Вагуры на двух итаубах
с задачей высадиться на берег ниже плантации по течению, выйти в  обход  к
сараю с макуши и, укрывшись, занять там позицию, сам я со своим отрядом  и
варраулами Мендуки решил завладеть кориалями.
     Мы подплыли к лодкам, держа наготове луки.  Два варраула соскользнули
с ябот в воду и ножами разрубили веревки, которыми лодки  были  привязаны.
На  все  это  понадобились  считанные  минуты,  и  лодки  стали   медленно
отдаляться от берега.
     Увы, часовой все же  был  и  скрывался  на  самом  берегу,  где-то  в
зарослях.  Заметив уносимые течением лодки, он  одним  прыжком  вскочил  в
ближайшую и схватил весло, но несколько  стрел,  пущенных  одновременно  с
нашей итаубы, вонзились ему в сердце и в шею:  он  не  успел  даже  издать
стона.
     Один из варраулов спустил тело незадачливого часового в воду и погнал
кориали в безопасное место.
     Соблюдая все меры предосторожности, мы приблизились к берегу  и  там,
где только что стояли лодку карибов,  бесшумно,  как  тени,  с  луками  на
изготовку высадились на обрывистый в этом месте берег. Обрыв был невысокий
- метра два-три, и мы, особенно не высовываясь из-за  него,  могли  видеть
большую часть территории плантации.  Впереди, шагах в ста от  нас,  темнел
едва заметным пятном сарай, в который загнали несчастных  макуши.  Чуть  в
стороне  высилась  небольшая  рощица  из  двух-трех  десятков  раскидистых
деревьев.  Было похоже, что именно  под  этими  деревьями  разбили  лагерь
карибы.
     Растянувшись в цепь вдоль  обрыва  на  несколько  десятков  шагов,  в
двух-трех шагах друг от друга, и вооружившись терпением, мы  решили  ждать
так до рассвета.  Беспокоила меня  лишь  неуверенность:  действительно  ли
карибы разбили свой лагерь в роще, а не  в  другом  месте?  К  счастью,  в
течение последующего часа сомнения мой несколько рассеялись.
     - Ян, там что-то движется, - шепнул лежавший рядом со  мной  Мендука,
показывая взглядом на рощицу.
     И действительно,  минуту  спустя  из-за  деревьев  появился  человек,
шедший к реке в нашу сторону. Это был кариб.
     - Стрелять точно в сердце и в шею! - шепотом напомнил я ближайшим  от
меня воинам. - Подпустить на десять-пятнадцать шагов!..
     Когда заспанный кариб приблизился, из четырех луков  сразу  свистнули
четыре стрелы, и все попали в цель: две в  сердце,  две  -  в  шею.  Кариб
рухнул, не издав ни звука. "Вот что  значит  постоянная  тренировка!"  Про
себя я от души поздравил моих верных друзей.
     Новые  опасения  охватили  меня,  когда   я    сообразил,    что    к
предполагаемому месту карибского лагеря вплотную Примыкают густые  заросли
леса.  Его мы под наблюдение не взяли. В  случае  преждевременной  тревоги
карибы могли уйти в лес и стать для нас весьма опаской угрозой.
     Я поделился своими опасениями с Мендукой и велел ему  обходным  путем
добраться до Арнака и Вагуры, занимавших позиции  где-то  вблизи  сарая  с
индейцами макуши, и передать им мой приказ: силами одного отряда  отрезать
карибский бивак от леса.
     - И тут же  возвращайся  назад,  -  напомнил  я  Мендуке.  -  Карибы,
конечно, сразу же бросятся в нашу сторону, чтобы прорваться  к  реке  и  к
своим кориалям. Ты будешь мне нужен здесь!
     - Ясно!
     Вернувшись через полчаса, Мендука доложил, что все исполнено -  отряд
Арнака занял опушку леса за лагерем карибов.
     В сложившейся  напряженной  обстановке  любая  непредвиденная  мелочь
могла стать чреватой нежелательными последствиями. Так и случилось. Ночью,
вернее, уже к исходу ночи,  в  предрассветном  сумраке  один  из  карибов,
проснувшись, направился в кусты на опушке леса.  Наткнувшись неожиданно на
засаду, он, хотя и был тут же прошит навылет стрелами,  успел  крикнуть  и
поднять тревогу.
     С обеих сторон сразу же поднялась пальба: сначала из ружей, а потом и
из луков.  Наткнувшись на отряд Вагуры и понеся потери,  карибы  бросились
вон из рощи к реке, к оставленным здесь лодкам, и попали под  огонь  моего
отряда.
     Хотя предрассветные сумерки еще не  рассеялись,  но  бегущие  в  нашу
сторону фигуры различались отчетливо. Их было человек десять.
     - Подпустите ближе! - скомандовал я. - Стрелять только наверняка!
     Бегущие буквально нанизывались на наши стрелы и  огонь  мушкетов.  Не
прошло и нескольких минут, как все было кончено - отряд  карибов  перестал
существовать. Огонь стих.
     И тут вдруг с противоположной  стороны  поля  боя,  оттуда,  где  лес
примыкал к роще, донеслись тревожные возгласы  и  крики.  Мне  словно  нож
вонзили в сердце: так ли я понял? Арнак тяжело ранен? Я окликнул  Арасибо,
еще нескольких человек, в мы со всех вот бросились на крики.  Арнак лежал,
истекая кровью, бледный, как полотно, - правый его бок был навылет  пробит
пулей. Он, видимо, был без сознания, глаза закрыты.
     Я в отчаянии опустился перед ним на колени:
     - Арнак, дорогой! Верный мой друг! Брат мой! Брат!
     Арасибо, оттолкнув меня, стал судорожно его ощупывать.  Потом  достал
из мешочка какие-то только ему ведомые травы и  принялся  обкладывать  ими
пулевые отверстия.  Кровотечение сразу  же  заметно  уменьшилось.  Тут  же
связали носилки. Все любили Арнака как брата.
     Его отряд понес в бою потери: одного  убитым,  двух  ранеными,  хотя,
правда, нетяжело.
     Осторожно повернув Арнака на бок и  внимательно  осмотрев  его  раны,
Арасибо поднял на меня глаза и хриплым своим голосом буркнул:
     - Будет жить!
     Мы сразу ему поверили - мы хотели верить.
     Пленных макуши  тем  временем  выпустили  из  сарая,  отдали  им  все
собранное на поле  боя  оружие,  три  карибских  кориаля  и  проводили  по
Эссекибо на юг.
     Светало.  На обратном пути  к  шхуне  мы  решили  сделать  привал  и,
укрывшись в прибрежных зарослях неподалеку от плантации Бленхейм, положили
Арнака в тени деревьев  на  мягкую  подстилку.  Арасибо  тут  же  разослал
половину воинов в джунгли на поиски  нужных  для  исцеления  Арнака  трав.
Никогда, наверное, прежде мы с таким  усердием  не  ползали  по  гвианским
джунглям. как в тот раз в поисках целебных трав.
     Сестра жены  Вагуры,  та  смелая  девушка,  что  предупредила  нас  о
приближении карибов, не захотела плыть на юг со  своими  соплеменниками  и
осталась с нами.
     Это была юная, миловидная и, похоже, очень добрая индианка.
     - Почему ты хочешь остаться у нас? - спросил я ее. -  Мы  ведь  скоро
возвращаемся на север, на Ориноко.
     - Я хочу  остаться  с  вами!  Арнак  совсем  один,  и  о  нем  некому
заботиться! Я буду о нем заботиться, и тогда он поправится.
     Я испытующе посмотрел ей в глаза:
     - Он тебе нравится?
     - О да, господин, нравится! - ответила она с чувством. - Он очень мне
нравится! Я его вылечу!
     - Как твое имя?
     - Хайами!
     - О-ей, Хайами! Оставайся с ним и верни Арнаку здоровье!  Помогай  во
всем Арасибо!..
     Когда опустилась ночь, мы выплыли  из  временного  своего  убежища  и
спустя час достигли заводи, где на якоре стояла наша шхуна.
     Здесь все было в порядке.
     В ту же ночь я выслал на яботе  двух  лучших  разведчиков  проверить,
по-прежнему ли безопасен тот залив неподалеку от столицы, что так  надежно
укрывал нас в первые дни.


                           СНОВА В ЛОГОВЕ ЛЬВА

     На  следующий  день,  часа  через  два  после  наступления   темноты,
разведчики вернулись с добрыми  вестями:  в  заливе  под  Нью-Кийковералом
ничто не изменилось, и, похоже, никто  посторонний  туда  не  наведывался.
Было время отлива, мы быстро мчались в ночной тьме вниз по реке  вместе  с
нашими  лодками  и  еще  задолго  до  рассвета  оказались  у  цели  своего
путешествия.  На реке лежал туман. Мы спокойно вошли  на  шхуне  в  залив,
окруженный со всех сторон дикими зарослями.
     Весь следующий день мы отдыхали на шхуне  и  лечили  Арнака.  Молодой
сильный организм давал себя знать - Арнаку стало чуть легче,  жар  заметно
спал. и в нас вселилась надежда на скорое его выздоровление.
     Под вечер мы стали готовиться  к  визиту  в  резиденцию  генерального
директора.  Для охраны я решил взять с собой три  отряда:  мой,  Вагуры  и
Уаки.  Вышли ночью и уже знакомой нам тропой направились к  столице.  Часа
через четыре, на рассвете, достигли опушки леса,  в  полумиле  от  которой
стоял дом губернатора.  Шагах в двухстах  от  резиденции,  слева  от  нас,
располагались  приземистые  казармы  гарнизона,  возле  которых  слонялось
человек двадцать солдат. Отсюда могла исходить главная угроза.
     На опушке под сенью крайних деревьев  я  надел  на  себя  капитанский
мундир и собрал своих друзей на короткое совещание.
     - Итак, напоминаю еще раз: в здание резиденции со мной пойдет  только
Фуюди.  Отряд Уаки останется  здесь  как  прикрытие  и  будет  следить  за
местностью и особенно за казармой. Отряд Вагуры будет ждать меня во дворе,
с задней стороны дома, а мой отряд - на поляне  перед  главным  входом:  и
делайте вид, будто болтаетесь здесь от нечего делать...
     Когда я входил в подъезд, рабочий день в резиденций  уже  начался.  В
приемной я попросил писаря доложить обо  мне  секретарю.  И  на  этот  раз
прошло немало времени, прежде чем тот соизволил нас принять.  Секретарь  с
по-прежнему румяным лицом и какими-то мертвыми глазами за  стеклами  очков
встретил меня с плохо скрываемой враждебностью:
     - Вот уж никак не ожидал вашей милости!
     Говорил он по-английски, но с лица его,  все  более  бледневшего,  не
сходило выражение враждебности.
     - Видит бог, не ждал...
     - Как это возможно? - в свою очередь, удивился  я.  -  Ведь  мы  ясно
договорились  встретиться  через  месяц  для  получения  ответа  от    его
превосходительства ван Хусеса на письмо  губернатора  Каракаса.  И  вот  я
здесь.
     - Никакого ответа не будет! - решительным тоном ответил секретарь.
     Такой поворот дел я принимал в расчет,  но,  честно  говоря,  был  им
несколько ошарашен.
     - То есть как не будет ответа?! - переспросил я. -  Как  следует  это
понимать?
     - Очень просто: буквально.  У его превосходительства  ван  Хусеса  не
было времени...
     Я поглубже вдохнул, чтобы не разразиться в ответ  бранью  и  не  дать
волю гневу. Чуть успокоившись, я миролюбиво произнес:
     -  Хорошо,  но  я  хотел  бы  просить  о  личной  встрече    с    его
превосходительством.
     - Это невозможно! - ответил секретарь. - Его превосходительства нет в
городе...
     - Как, опять нет?
     - Увы, нет, мистер Бобер...
     - Но минхер Снайдерханс, по крайней мере, здесь?
     - Минхер Снайдерханс здесь.
     В этот момент дверь в кабинет Генриха Снайдерханса распахнулась, и он
предстал перед нами  собственной  персоной,  о  чем-то  сразу  возбужденно
заговорив вполголоса с секретарем по-голландски.
     Поведение хозяев было явно пренебрежительно-вызывающим.
     Я огляделся.  Под окном стояло кресло. Кивком головы  я  велел  Фуюди
придвинуть его к столу, сел и жестом предложил Снайдерхансу сделать то же.
Растерявшись , от моей наглости, он молча сел. Почти минуту длилась полная
тишина. Потом я проговорил:
     - Соблаговолите, ваша милость, внять  голосу  рассудка,  и  поговорим
серьезно, как пристало культурным людям...
     - Культурным? - с издевкой рассмеялся Снайдерханс.
     - Конечно, я понимаю, культура - качество, присущее далеко  не  всем,
однако давайте все-таки попробуем.  Попытайтесь хотя бы на миг представить
себя людьми культурными и отрешиться от ваших проблем  на  плантациях,  от
бунтов измученных вами рабов, от бесчеловечной жестокости  в  обращении  с
ними.  Станьте, прощу вас, хоть ненадолго нормальными  людьми,  и  давайте
трезво, как добрые соседи, поразмыслим о наших делах...
     Оба голландца взирали на меня с мрачным бешенством, но  вид  моего  с
ног до головы вооруженного отряда, стоявшего во дворе, смирял их пыл.
     - Итак, осмелюсь, - продолжал я, - еще  раз  покорнейше  просить  его
превосходительство  ван  Хусеса  дать  письменный  ответ   на    обращение
губернатора Каракаса. То есть я прошу письменного заверения, что голландцы
никогда впредь не станут натравливать разбойные отряды карибов  и  акавоев
на мирные индейские племена.
     - А если его превосходительство ван Хусес не захочет подписать  такое
письмо?
     - Ну что ж, тогда война.  Будут гибнуть голландцы, карибы  и  акавои,
гореть голландские плантации, на плантациях будут  восставать  негры-рабы,
восстания  охватят  берега  рек  Коттика,  Демерара,  Эссекибо,    Бербис,
Вируни...  Тогда, возможно, будут обречены на смерть  или,  уж  во  всяком
случае,  на  долгие  годы    тяжкого    плена    двенадцать    голландских
пленников-заложников...
     - Какие заложники? Кто они? Что за вздор вы несете?  -  подпрыгнул  в
кресле Снайдерханс.
     - Какие заложники? Как,  разве  вы  не  знаете?  Это  владельцы  трех
восставших плантаций на Эссекибо. Ваши соотечественники, которых мы спасли
от  гнева  восставших  рабов,  взяв  их  под  свою  защиту   в    качестве
заложников...
     - Где они, черт вас побери? - прервал меня Снайдерханс.
     - О, не тревожьтесь! Они  в  надежном  месте,  и  пока  им  ничто  не
угрожает.
     - Вы можете назвать нам их имена? - вмешался секретарь.
     - Конечно, отчего же нет.  Это минхер Хендрих Рейнат, бывший владелец
плантации Бленхейм, его жена и трое их  детей;  минхер  Лоренс  Зеегелаар,
бывший плантатор Бленбурга, его жена и двое их детей; это,  наконец,  мисс
Моника ван Эйс, гувернантка плантатора Карла Риддербока  из  Вольвегата  и
двое его детей.
     Секретарь наклонился к Снайдерхансу и что-то  зашептал  ему  на  ухо.
Потом оба мрачно уставились на меня.
     - И что же их ждет? - резко спросил Снайдерханс.
     - Они будут нашими гостями, - ответил я,  -  до  тех  пор,  пока  его
превосходительство ван  Хусес  не  пришлет  за  ними  своего  полномочного
представителя, который одновременно доставит письменный ответ на  послание
губернатора Каракаса.
     - А если его превосходительство ван  Хусес  все-таки  откажется  дать
письменный ответ? - с упрямством, достойным лучшего  применения,  повторил
Снайдерханс.
     - Ну что ж! Я уже говорил: взрослые останутся  заложниками,  а  детей
придется,  вероятно,  отправить  в  какой-нибудь  испанский  монастырь  на
воспитание...  Одним словом, мы ждем ответа на острове  Каииве,  в  нижнем
течении реки Ориноко, в течение трех месяцев, считая с сегодняшнего дня...
     - А какие у нас гарантии, что вы сдержите свое обещание?
     - О, ну конечно! - Я  встал,  давая  понять,  что  считаю  переговоры
оконченными. - Конечно, я понимаю, голова у вас идет кругом  от  возникших
забот,  которые  вы  сами  же  и  породили  своей   недальновидностью    и
жестокостью.  Неудивительно поэтому, что вы не отдаете себе отчета, с  кем
имеете дело...
     - Мы знаем, с кем имеем дело! - буркнул Снайдерханс.
     - А если знаете, то как смеете сомневаться в  том,  что  мы  выполним
свои обещания? Да, кстати, вам следует знать и еще одно: если вы вздумаете
послать в погоню за нами своих солдат,  не  забудьте  позаботиться  об  их
вдовах.
     Не говоря больше ни  слова,  я  слегка  поклонился,  и  мы  вышли  из
комнаты.  Не прошло  и  минуты,  как  мой  отряд  и  отряд  Вагуры  спешно
направились к опушке леса, и мы  не  мешкая  двинулись  прочь  по  широкой
тропе, ведущей от столицы на юг.
     На бегу я стащил с себя неудобный капитанский  мундир  и  бросил  его
Симаре.
     "Довольно, довольно с меня кровопролития! Прочь из этих краев,  краев
больших  полноводных  рек  и  бескрайних  лесов,  краев  прекрасных,    но
искалеченных безжалостным сапогом  голландских  колонизаторов  и  жестоких
поработителей!" Скорее бежать из этого ада человеческой алчности  и  ужаса
колониального  рабства  и  угнетения  -  это  становилось    непреодолимой
потребностью моего разума, души и сердца.
     Часа через два после захода солнца под темным пасмурным небом начался
морской отлив.  Течение все ускорялось и уносило наше судно из этой адской
тюрьмы.
     Полтора дня мы плыли вниз по Эссекибо.  Никто  не  посмел  встать  на
нашем пути.  Когда позади остались острова устья реки и впереди  открылось
море, веселый южный ветер подхватил наши паруса и помчал нас к дому.
     С наступлением дня мы были уже на траверзе впадения Померуна в  море.
Нас никто не преследовал!


                            АРНАК БУДЕТ ЖИТЬ!

     Весь предыдущий день на суше и все дни пути по морю на  шхуне  я  был
занят заботами о жизни Арнака. Каждый час я наведывался к другу, лежавшему
в тени парусов, и со стесненным сердцем подолгу сидел подле него.  Он  все
еще был недвижим, словно спал, но фактически находился  в  бессознательном
состоянии.  Два усердных опекуна не отходили от него ни днем ни ночью: наш
мудрый Арасибо, знающий все целебные  травы  и  магические  заклинания,  а
также верная индианка Хайами из племени макуши. Она постоянно была при нем
и взывала к каким-то своим духам. Родная сестра бы не заботилась о раненом
более преданно.
     На мои вопрошающие взгляды  Арасибо  неизменно  отвечал,  корча  свое
уродливое лицо:
     - Он будет жить, Белый Ягуар! Верь мне!
     Какие-то настойки трав, которыми Арасибо омывал раны и поил Арнака на
всем пути нашего морского перехода,  оказывали  чудотворное  действие.  На
второй день Арнак открыл глаза, и, хотя жар все еще не спадал, взгляд  его
был почти осознанным.  Потом он уснул, и это был  живительный  сон.  Глаза
Хайами налились слезами радости, да и  всем  нам,  друзьям  Арнака,  стало
легче на душе - призрак смерти, круживший до сих пор  над  ним,  казалось,
стал отступать.
     Пришло  время  подумать  и  о  нашем  ближайшем  будущем.  Я  призвал
негритянку Марию, бывшую няньку  детей  плантатора  Рейната  в  Бленхейме,
Фуюди и молодую голландку  Монику.  Мы  сидели  на  носу  корабля  и  вели
дружескую беседу.  Моника была славной девушкой и с жестокими голландскими
плантаторами не имела ничего общего, поэтому мне важно было привлечь ее на
нашу  сторону.  На  плантации  Вольвегат  ей  редко  доводилось  наблюдать
жестокость по отношению к невольникам, процветавшую на других  плантациях,
и диким казалось то чудовищное воспитание, которое получили дети Рейната.
     - Пока, - начал я, - четырем  нашим  заложникам-плантаторам  придется
погостить несколько недель, а может, и больше, у вождя Оронапи на  острове
Каииве, я хотел бы взять всех  детей  с  собой  в  Кумаку  и  просить  вас
заняться там перевоспитанием этих несчастных,  выросших  под  воздействием
родителей безжалостными зверенышами.  Не согласились бы вы,  мисс  Моника,
попробовать их перевоспитать, чтобы они хоть  немного  стали  похожими  на
нормальных детей? Вы ведь учились в школе...
     Моника выразила опасение, справится ли она.
     - Несомненно! Ведь принцип "Люби ближнего, как самого себя" не так уж
трудно вселить в душу ребенка. Было бы желание. А больше ничего и не надо.
     В конце концов Моника согласилась. Но на ее миловидном лице я заметил
какое-то сомнение.
     - Скажите, Моника, что вас смущает? - поинтересовался я.
     - А вы обещаете, что потом я буду свободна и мне  разрешат  вернуться
на Эссекибо? - спросила она чуть дрогнувшим голосом.
     Я дружески посмотрел на нее.
     - Разумеется, вы ведь не заложница, вы совершенно свободный  человек!
Я лишь прошу вас остаться с нами до тех пор, пока у нас  будут  находиться
доги плантатора Риддербока из Вольвегата.
     - А если им придется навсегда остаться в Гвиане?
     - Почему?
     - Если его превосходительство ван Хусес  не  выполнит  условий  и  не
пришлет требуемое вами письмо?
     - Дорогая Моника! Вы имеете дело  с  честными  людьми;  нам,  правда,
приходится  убивать  врагов,  но  только  на  войне,  а   с    детьми    и
очаровательными девушками мы не воюем...
     Спустя несколько часов море начало менять цвет, превращаясь из  чисто
голубого в желтоватое, - верный признак того, что  мы  подходили  к  устью
Ориноко. Я велел пригласить к себе плантаторов.
     Минхер Зеегелаар, казалось, был спокоен и, похоже, смирился со  своей
участью, зато истеричный Рейнат не переставал возмущаться и кипятиться.  Я
в нескольких словах обрисовал им ближайшее их будущее: им придется  побыть
гостями Оронапи, благородного вождя варраулов на острове Каииве, а их дети
под опекой Моники ван Эйс поплывут с нами в Кумаку.
     - Я протестую! - вскричал Рейнат.  -  Я  не  согласен  на  разлуку  с
детьми!..
     - Прошу не забывать, - возразил я спокойно, - что вы здесь всего лишь
пленник-заложник и свои желания можете оставить при себе...
     - Это произвол! Это варварство!..
     Спустя несколько часов мы вышли к главному,  южному,  устью  Ориноко,
достигавшему в этом месте около сорока миль в ширину.  Южный,  видный  нам
берег реки, воды которой здесь  перемешались  с  соленой,  морской,  густо
порос суровой растительностью, называемой в этих местах мангровой.  И лишь
за полосой этих зарослей, наполовину стоящих в воде,  клубились  настоящие
тропические джунгли, которые на нижнем берегу Ориноко были особенно дикими
и буйными.
     Ночью начался прилив, и течение понесло мощные потоки воды в верховье
реки.  Мы не преминули этим воспользоваться  и,  когда  наступил  рассвет,
увидели вдали мыс  острова  Каииве  и  деревню  варраулов,  селение  вождя
Оронапи.
     Лодки на швартовых подтащили шхуну к берегу.


                            НА НИЖНЕМ ОРИНОКО

     Как только Оронапи увидел приближающуюся шхуну, он выбежал  из  своей
хижины, стоявшей на поляне в двухстах шагах от берега, и вместе с  другими
варраулами поспешно направился к нам.  Видя его радостное возбуждение, я с
улыбкой вспомнил, как заносчиво и высокомерно он вел себя во  время  нашей
первой встречи два года назад: встречал меня, восседая на  своем  табурете
вождя. Да, времена переменились. Ох, как переменились!
     Теперь Оронапи и бежавшие к нам варраулы встречали  нас  с  искренней
радостью, хватали за руки и  сердечно  обнимали  по  обычаю  белых  людей,
перемежая свою речь восторженными восклицаниями.
     - Слышали о твоих подвигах, Белый Ягуар, и о твоих славных воинах!  -
воскликнул  Оронапи,  смеясь  и  весело  приплясывая,  невзирая  на   свои
пятьдесят лет.
     - Даже подвигах? - удивился я.
     - А как же, великих и славных!  Достойных  похвалы  и  славы!  Прошел
слух, что вы, словно демоны мести, были сразу повсюду: и на Бербис,  и  на
Демераре, и на Эссекибо! Громили деревни злых  карибов  и  освобождали  из
неволи тысячи рабов! Струей  огня,  пущенной  изо  рта,  поражали  врагов!
Лесные демоны Юрапури, Яваху,  Тамарака  бледнели  перед  вами.  Карибы  и
голландцы трепетали и падали ниц перед Белым Ягуаром.
     Нам было смешно,  но,  не  скрою,  и  приятно  слушать  о  всех  этих
небылицах.
     - А это кто? - удивленно вскричал Оронапи, завидя сходящих  на  берег
пленников. - Уж не голландцы ли?
     - Голландцы! - ответил Фуюди. - Это плантаторы, наши заложники!
     - Заложники? - Оронапи захлопал от удивления глазами.
     Немного спустя, когда  вождь  пригласил  нас  под  кровлю  бенаба,  а
женщины подали тыквенные чаши с кашири, которого мы давно не пробовали,  я
подробно рассказал Оронапи о всех наших делах.
     Ему, как верховному  вождю  варраулов,  учитывая  ключевое  положение
острова Каиива, предстояло стать посредником между югом и  севером,  между
голландской колонией и племенами араваков на нижнем Ориноко.  Не позже чем
через  три  месяца  сюда,  на  Каииву,  должны  прибыть    посланцы    его
превосходительства ван Хусеса с письмом для губернатора Каракаса,  которое
и  обеспечит  мир  оринокским  индейцам.  Взамен  он  вернет    голландцам
заложников, четверо из которых будут пока находиться  у  него,  а  молодая
голландка и дети поплывут с нами в нашу Кумаку.  Не возражает  ли  Оронапи
оставить у себя на время четырех заложников?
     Это  предложение,  или,  если  угодно,  честь,  явились  для  Оронапи
неожиданностью и несколько его обескуражили, но в то же  время  и  льстили
его самолюбию, а поэтому он  охотно  согласился,  и  тем  более,  когда  я
заверил его, что немедленно,  как  только  он  меня  уведомит  о  прибытии
голландцев, явлюсь  вместе  с  голландскими  детьми  и  буду  лично  вести
переговоры.
     После сытного обеда, согласовав все вопросы,  касающиеся  заложников,
мы, дождавшись  очередного  прилива,  в  полдень  сердечно  попрощались  с
варраулами и отплыли вверх по Ориноко в сторону Кумаки.
     Мы плыли по той же реке, вдоль тех же берегов, что и почти год назад.
Тогда, после победы над акавоями, радость переполняла наши  сердца,  но  и
теперь нам было чем гордиться.
     Еще засветло мы добрались до места, где  после  победы  над  акавоями
разбивали наш бивак.  Я и на этот разрешил остановиться здесь на  ночь,  а
кто хотел, мог сойти со шхуны на берег и ночевать  под  деревьями.  Сам  я
предпочел остаться на судне.
     После двух дней пути на шхуне вверх по Ориноко мы  добрались  наконец
до устья Итамаки, а затем поплыли вверх.  Вскоре миновали Сериму. С берега
нас бурно приветствовали наши соседи-араваки. Останавливаться мы не стали,
но нам крикнули, что в Кумаке все в порядке. Еще три мили - и через; узкий
пролив мы вошли в залив Потаро, издали увидев  родную  деревню.  Сердце  у
меня забилось живее, и не одному из нас душу захлестнула горячая волна.
     Трудно описать радость и гордость наших близких в Кумаке.  Почти  все
жители деревни вскочили в лодки и выплыли нам навстречу,  приветствуя  нас
радостными кликами и помогая швартовать шхуну.
     Когда мы сошли на берег, первой, кого я обнял, выла Ласана.  За время
моего  пятимесячного  отсутствия  она  заметно  округлилась,  и  не   было
сомнения, что я скоро стану отцом.  Мужественная женщина не могла сдержать
слез радости.
     - Ян! - Она нежно заглянула мне в глаза. - Мы  все  время  слышали  о
вас... Мы все о вас знаем...
     - Как ты себя чувствуешь, Ласана? Ты здорова?
     - Я совсем здорова... Мне все помогали... Скоро у тебя будет сын!
     - Будет?
     - О-ей!
     Она улыбнулась не то гордо, не то застенчиво.
     Подошел Манаури, верховный вождь  оринокских  араваков,  мой  давний,
испытанный и верный друг  еще  со  времен  острова  Робинзона;  мы  крепко
обнялись.
     - Белый Ягуар! Мы все знаем! До нас доходили вести... Все мы гордимся
вами...
     Приходил и сердечно обнимал меня  Мабукули,  вождь  рода  Черепах,  и
Конауро, вождь рода Кайманов, и силач Кокуй, и многие другие.
     Несколько араваков, бывших с  нами  в  гвианском  походе,  внесли  на
носилках Арнака, рядом с которым шли Арасибо и Хайами. Увидев изможденного
Арнака, женщины сочувственно запричитали, и каждая хотела забрать раненого
под свою опеку и лечить своими, только ей известными снадобьями.
     Арасибо отогнал их, и они, разобиженные, обратились с жалобой ко мне,
но и я их разочаровал:
     - Лечить Арнака я поручил  Арасибо,  а  помогать  ему  будет  Хайами,
девушка из племени макуши. Она станет женой Арнака...
     У всех жителей Кумаки, у мужчин, женщин и детей,  огромное  удивление
вызвала сошедшая со шхуны на берег белая  женщина  в  сопровождении  белых
детей.  Удивлению всех не было конца. Некоторые тут же хотели узнать,  что
это за люди, но я махнул рукой и сказал, что, когда придет время, обо всем
расскажу старейшинам и всем аравакам на общем совете.
     Я позвал Вагуру и велел ему найти в центре деревни просторную хижину,
в которой можно удобно разместить наших голландских гостей.
     - Тебе я поручаю заботу о них.
     Потом я отвел вождей Манаури, Мабукули и Конауро  на  борт  шхуны  и,
приоткрыв непромокаемую парусину, показал им добытое оружие: ружья,  луки,
стрелы, палицы, ножи, топоры. Они вытаращили глаза от изумления.
     - Сколько же тут всего! - удивленно воскликнул Мабукули.
     - Что со всем этим делать? - озабоченно спросил Конауро. -  Нужно  ли
нам это?
     - Пригодится! - заверил я. - Еще как пригодится!
     - Значит, ты собираешься воевать?
     - А если на нас нападут и придется защищаться?..
     Под вечер вождь Манаури  созвал  совершеннолетних  жителей  Кумаки  к
своей хижине, и мне пришлось рассказать о всех важнейших событиях на  юге.
Выступили Уаки и Вагура.
     Потом я перешел к самому главному:
     - Когда  несколько  месяцев  назад мы отправлялись на Эссекибо,  нами
руководили исключительно мирные намерения и мы не могли предполагать,  что
впереди  нас ждут такие кровопролитные бои.  Но нам довелось столкнуться с
такой несправедливостью и жестокостью голландцев по  отношению  к  неграм,
что  мы  не  могли  остаться безучастными,  а предательским убийством двух
наших воинов карибы втянули нас в настоящую войну с этим племенем.  В этой
войне погибло много карибов,  так много,  что весть об этом разлетелась по
всей Гвиане.  Но всем известно,  что карибы - племя спесивое и заносчивое,
они  не  снесут  такого позора,  постараются отомстить и восстановить свою
былую славу.  Это может случиться завтра,  может - через месяц  или  через
полгода.  В  течение  трех  месяцев  на  Ориноко  должны  прибыть посланцы
голландцев,  не исключено,  что карибы,  союзники  голландцев,  попытаются
воспользоваться случаем и устроить на нас разбойничий набег.
     По моему знаку Симара набросила  мне  на  плечи  шкуру  ягуара,  и  я
продолжал говорить стоя:
     - Здравый смысл и опыт учат: если хочешь сохранить мир, будь готов  к
войне. Пусть же наши ружья и луки будут всегда самыми меткими, наши ноги -
самыми быстрыми, наши весла - самыми выносливыми, а  наша  бдительность  -
самой неусыпной.  Тогда ни один враг, даже самый злобный, никогда  нас  не
победит! Я закончил!
     Когда я сел, среди жителей Кумаки воцарилась глубокая  тишина.  Тогда
встал один из старейшин и сказал:
     - В том, что говорил Белый Ягуар, много мудрости я правды.  Мы должны
много учиться и закалять свой дух... О-ей!
     Конауро, который все еще не мог смириться с потерями, понесенными его
родом в бою с акавоями на Каииве, встал тоже:
     - А у меня есть  другое  предложение.  Белый  Ягуар  прослыл  убийцей
карибов, и карибы теперь станут охотиться прежде всего за ним.  Если Белый
Ягуар уйдет из нашего племени, карибы наверняка оставят нас в покое!...
     Конауро не успел еще закончить последней фразы, как со всех сторон  в
незадачливого оратора полетели слова осуждения:  предатель,  трус  и  тому
подобное.
     Вскочил Уаки:
     - Позор всем аравакам за то, что один из нас, к тому же  глава  рода,
произнес слова, столь недостойные! Слова позорные!
     Видя, какой гнев и возмущение охватили моих друзей, и  опасаясь,  как
бы все это не привело к расколу племени, я попросил слова и воскликнул:
     - Друзья, если вы не хотите меня огорчить, прошу вас, успокойтесь!  Я
должен защитить Конауро! Можно не соглашаться с тем, что он сказал, и даже
считать это недостойным, но одно несомненно: Конауро хочет племени добра и
все, что он говорил, было направлено на благо араваков...  Он  ошибся,  но
это уже другое дело! Ошибаться может каждый...
     Меня поддержал Вагура:
     - О-ей, я согласен с тем, что говорит Белый Ягуар.  Хватит говорить о
Конауро.  Поговорим, как нам укрепить свои силы и мощь! Главное - не  дать
врагу застать нас врасплох!..
     Это были мудрые слова, и они несколько умерили пыл собравшихся.
     Слово взял вождь Манаури:
     - Последние месяцы, во время вашего похода на Эссекибо, мы не  теряли
времени даром и еще более усердно возделывали наши  поля,  собрав  богатый
урожай.  Теперь наши молодые воины могут спокойно заниматься военным делом
и совершенствовать свое мастерство.
     На том и порешили.  Чтобы оградить селение от неожиданного нападения,
я расставил в джунглях и вдоль реки несколько постов, на  которых  днем  и
ночью зорко следили за всем происходящим и должны были предупредить нас  в
случае появления неприятеля.
     Немалую радость доставляло мне воспитание маленьких  голландцев.  Они
жили в хижине в центре Кумаки и могли не только свободно  бегать  по  всей
деревне,  но  и  играть  и  проказничать  вместе  со  своими    индейскими
сверстниками.  Моника лишь издали наблюдала за шалостями детей. Ссор между
ними почти не было, зато все сердечнее становилась взаимная привязанность.
Голландским детям пришлась по  вкусу  жизнь  юных  индейцев,  они  обожали
походы в близлежащие заросли, полюбили выезды на лодках на озеро  и  ловлю
рыбы.  У каждого из семерых появился свой  индейский  друг  или  подружка.
Теперь я был убежден, что ни один из них уже не станет  бить  ногами  свою
няню-негритянку.
     Но самым радостным событием этих  дней  было  другое:  после  четырех
недель болезни встал на ноги и сделал первые шаги Арнак.


                       СТРАШЕН ВРАГ, НО МЫ СТРАШНЕЕ

     Вскоре на Ориноко стали происходить странные вещи.  Однажды, торопясь
изо всех сил, приплыл на лодке один из наших дозорных и сообщил, что ночью
на реке слышен был плеск весел.  Таинственные гребцы не были ни араваками,
ни варраулами.  С наступлением дня на реке на  много  миль  вокруг  никого
обнаружить не удалось.  Известно, как легко укрыться в прибрежных зарослях
тропических джунглей!
     Я усилил дозоры и высылал днем и ночью яботы с двумя  разведчиками  в
каждой - прочесывать на Итамаке и Ориноко все  заливы  и  протоки.  Вокруг
деревни непрестанно кружили дозоры, исследуя каждую пядь джунглей.  Ограду
вокруг центральной части Кумаки мы укрепили более  толстыми  бревнами.  За
ней разместилась треть хижин деревни, а в  случае  нападения  здесь  могли
укрыться все жители.
     Однажды примерно в миле от Кумаки, будучи в дозоре, исчез в  джунглях
и не вернулся один наш воин, отставший от своего товарища.  Отправленная в
тот же день поисковая  группа  нашла  его  в  чаще  чуть  живого.  Кто-то,
оставшийся неизвестным, оглушил его сзади ударом по голове, а потом вонзил
в язык потерявшему сознание воину зуб ядовитой змеи и  бросил  его.  Когда
раненого доставили  в  деревню,  Арасибо  при  виде  ядовитого  зуба  весь
передернулся от ужаса:
     - Канаима! - хрипло выдавил он из себя.
     - Ты можешь его вылечить? - спросил а шамана.
     - Не знаю! Это Канаима!..
     Канаима.  Если индеец решался убить другого,  но  не  просто,  а  под
маской  таинственного  Канаимы,  демона  мести,  он  обрекал  жертву    на
медленную, смерть, прокалывая ему язык зубом ядовитой змеи,  и  тогда  все
знали, что это Канаима и что смерть неизбежна.
     - Это верный знак, что в джунглях карибы! - шепнул мне Арасибо.
     Спасти несчастного не удалось. После нескольких дней мучений он умер.
     Близкое присутствие врага не вызывало сомнений. Теперь если из Кумаки
и выходили в лес, то только группами по три-четыре человека,  держа  палец
на спусковом крючке.
     Окраинные хижины стали  у  нас  своеобразными  дозорными  постами,  а
дежурившие в них воины, иногда и женщины, ни днем ни ночью не расставались
с оружием.  Особенно ночью. Но враг не нападал, предпочитая кружить вокруг
деревни и держать нас в постоянном напряжении и страхе.
     Тогда мы решили изменить тактику и ударить первыми. Создали несколько
отрядов, но восемь-десять человек в каждом, и направили их в лес на поиски
врага.  И они нашли его. Дважды завязывались жаркие перестрелки.  Мы  были
гораздо подвижнее и лучше  стреляли.  Враг  понес  значительные  потери  и
отступил, оставив в наших руках нескольких пленных, которых наши  воины  и
доставили в Кумаку.  Все попытки заставить их  заговорить  ни  к  чему  не
приводили.  Тогда некоторые горячие головы предложили применить пытки. Но,
к моему великому удивлению, этому воспротивился Арасибо.
     - У меня есть лучшее средство, - угрюмо буркнул он, - заклинания!
     Собственно, это  были  не  заклинания,  а  ужасно  вонючий  отвар  из
каких-то дьявольских трав.  Когда пленникам силой влили его в  горло,  они
словно лишились рассудка и впали в своего рода бред - стали как пьяные и в
ответ на внезапно поставленные  вопросы  начали  отвечать.  К  счастью,  в
Кумаке был аравак, вполне сносно владевший карибским языком.  Он-то и  вел
допрос.  Ответы, правда, были достаточно хаотичными,  но кое-что  все-таки
можно было понять: у карибов здесь было два отряда. В боях с нами они были
почти  полностью  уничтожены.  В  том  числе  погиб  и  возглавлявший   их
небезызвестный нам франт из деревни Боровай, незадачливый вождь Ваньявай.


                         ОСВОБОЖДЕНИЕ ЗАЛОЖНИКОВ

     Примерно через два месяца после нашего возвращения в Кумаку от  вождя
Оронапи явились посланцы, с известием, что на Каииву  прибыло  голландское
посольство.
     Около ста воинов, в том числе тридцать  женщин,  я  оставил  охранять
Кумаку, а человек семьдесят на четырех итаубах и двух яботах взял с  собой
на Каииву. Прихватили мы и семь карибских пленников.
     Голландских детей  под  опекой  Моники  разместили  в  самой  большой
итаубе, плывшей в центре нашей флотилии.  Надо сказать, за прошедшее время
детишкам так полюбилась жизнь в  индейской  деревне,  что  они  с  немалым
сожалением покидали ее и своих новых друзей.
     Мы отплыли ночью, соблюдая все меры предосторожности. Было еще совсем
темно, когда позади осталось устье Итамаки рассвет застал  нас  далеко  на
Ориноко.  Безопасности ради мы старались держаться подальше от берегов,  а
так как очень спешили, то гребли, невзирая на морской прилив. В сумерки мы
причалили к берегу на короткий ночлег, а с рассветом  отправились  дальше.
Покой и тишина царили над рекой, а  парившие  в  воздухе  и  щебетавшие  в
ветвях птицы навевали идиллическое настроение.
     К началу третьей ночи мы добрались до западного мыса Каиивы и вошли в
рукав Гапо - широкий пролив между островом  и  материком.  Осторожно,  без
шелеста и плеска, мы гребли еще час или два и достигли  небольшого  залива
на острове в полумиле от деревни Каиивы.  Здесь мы остановились и проспали
прямо в лодках несколько часов до рассвета.
     С наступлением рассвета направились дальше.  Но итаубу  с  Моникой  и
детьми я счел за благо оставить пока в заливе под охраной Уаки: прежде чем
вернуть детей голландцам, важно было выяснить, с чем прибыло посольство  с
берегов Эссекибо.
     Появление в деревне Оронапи трех наших  итауб  и  двух  ябот,  полных
воинов, вызвало у вождя вздох радости, да и голландцев немало  обрадовало.
Их было трое, и прибыли они морем  на  огромном  кориале  в  сопровождении
двадцати индейцев-гребцов.  До сих пор у них не было переводчика, а теперь
появился Фуюди.  Они привезли письмо  от  его  превосходительства,  и,  не
откладывая дела в долгий ящик, я попросил их  прочитать  письмо  вслух,  а
Фуюди,  не  умевший  читать,  его   переводил.    Письмо    было    вполне
удовлетворительного содержания во  всяком  случае,  в  том,  что  касалось
безопасности индейцев на Ориноко.
     Я поблагодарил гостей, а после того, как Оронапи  заверил  меня,  что
нам не угрожает никакое предательство, и поблизости карибов не замечено, я
распорядился привести  раненых  карибских  пленников  и  послал  гонца  за
итаубой с детьми.
     Голландцы при  виде  пленных  карибов пришли в явное замешательство и
глаза их воровато забегали.
     - А это кто такие? Откуда? - изображали они удивление.
     - Карибы, ваши друзья, ваши лучшие друзья с Эссекибо...
     - Как они могли здесь очутиться?
     - Если угодно, спросите у них, ваша милость, сами.
     - Но как они попали к вам? К тому же они ранены...
     - Они дурно воспитаны и собирались напасть на наше селение.  Сделайте
милость, возьмите их обратно на Эссекибо и всыпьте им плетей!  Мы  их  вам
дарим.  К сожалению, это все, что осталось от двух отрядов;  остальные,  в
том числе и вождь их Ваньявай, погибли, так что, увы, вернуть их вам не  в
ваших силах...
     Лица у голландцев вытянулись, и они тупо молчали.
     В этот момент спесивой походкой  с  гневным  выражением  лица  к  нам
подошел плантатор Рейнат.
     - Где наши дети? - вскричал он негодующе.
     Я знал уже, что все это время четверо заложников жили вполне  сносно.
Оронапи  относился  к  ним  более  чем  любезно:  они    могли    свободно
передвигаться по деревне и не испытывали недостатка в еде.
     На гневное восклицание Рейната я ответил молчанием.
     - Я спрашиваю, черт побери, где наши дети? - повысил голос голландец,
весь трясясь от злости.
     Я повернулся к посланцам:
     - Не могли бы вы, судари, заставить замолчать этого болвана!
     Посланцы были явно смущены ситуацией и в замешательстве не знали, как
выйти из неловкого положения.  Но тут один из них, сохранивший присутствие
духа, повторил вопрос Рейната, но тоном спокойным и вежливым:
     - А действительно? И впрямь! Где же дети?
     - Они в пути и вот-вот будут здесь! - ответил я. - Но, простите, ваша
милость, беспардонность Рейната заставила меня сейчас подумать  совсем  об
ином: не является ли  письмо  его  превосходительства  пустой  бумажечкой?
Разве приход карибов на Ориноко не есть предательство? И не имею  ли  я  в
этой связи права отказать вам в выдаче голландских заложников?
     Посланцы оторопели. Я указал на пленных карибов:
     - Вот неоспоримый довод, что карибы, ваши верные союзники, напали  на
араваков  на  Ориноко.  Не  ставит  ли  это  под  сомнение   письмо    его
превосходительства?
     На эти доводы посланцам нечего было возразить.
     - Итак? - Я вопросительно взглянул на них. - Что же, отказать  вам  в
выдаче заложников и отправить вас ни  с  чем  обратно?  Неужели  вы  не  в
состоянии унять этого зарвавшегося грубияна Рейната и заставить его  вести
себя прилично?
     Посланцы отвели своего строптивого сородича в сторону и стали  что-то
ему  горячо  доказывать,  потрясая  у  него  перед  носом  кулаками.   Так
продолжалось довольно долго, но зато  потом  Рейнат  подошел  ко  мне  как
побитая собака и, силясь придать голосу мягкость, выдавил  из  себя  нечто
похожее на "извините".
     Как раз в это время подплыла итауба с детьми, и, когда она  причалила
к берегу, Моника высадила детей. Встреча родителей с детьми сопровождалась
изъявлениями бурной радости, поцелуями и слезами, но  бросалось  в  глаза,
что больше были рады родители, а не дети. Ребятам, как видно, было жаль их
привольной жизни в Кумаке.
     Сын  плантатора  Рейната,  девятилетний  Вильхельм,  любимец   своего
спесивого отца и  до  недавних  пор  сам  отъявленный  себялюбец,  жестоко
издевавшийся над своими няньками,  после  пребывания  в  Кумаке  неприятно
поразил родителя и даже вообще не захотел с ним здороваться.
     - Что с тобой? - чуть ли не возмущенно воскликнул плантатор.
     - Ничего, - буркнул себе под нос Вильхельм.
     - Иди сюда, сынок, давай поздороваемся! - позвал отец.
     - Не хочу! - с неприязнью отозвался  парнишка,  повернувшись  к  отцу
боком.
     - Иди, будем с тобой играть, как прежде! - уговаривал сына удивленный
плантатор.
     "Уж не прежние ли игры, заключавшиеся в избиении ногами черных нянек,
были у него на уме?"
     -  Не  хочу!!!  -  ответил  Вильхельм  сдавленным  шепотом  и   вдруг
лихорадочно повторяя  свое  "не  хочу",  "не  хочу",  разразился  громкими
рыданиями.
     - Поздоровайся с отцом! - еще раз  повторил  Рейнат,  но  теперь  уже
резким тоном приказа. Сын не сдвинулся с места, упрямо глядя в землю.
     Плантатор Рейнат не узнавал своего сына.  Он вдруг весь  затрясся  от
гнева, в отчаянии посмотрел на свою  жену,  а  затем  с  дикой  злобой  на
Монику.
     - Что вы сделали с мальчиком? - крикнул он девушке. - Я привлеку  вас
к ответственности!
     - Минхер Рейнат, успокойтесь! - с  достоинством  ответила  Моника.  -
Просто Вильхельм становится на путь нормального человека.
     - Абсурд! Подобные штучки со мной не пройдут! - крикнул он.
     - Минхер Рейнат! Недавно вы потеряли свою плантацию, а  теперь  очень
близки к тому, чтобы потерять сына!
     Рейнат поперхнулся, словно у  него  перехватило  дыхание,  и  не  мог
вымолвить ни слова, затем, придя в  себя,  страшно  побледнел  и  выглядел
испуганным: может быть, впервые в его тупую голову пришла мысль, что он  -
полный банкрот?
     В тот же день голландцы  уплыли  в  сторону  моря,  а  вскоре  и  мы,
сердечно и дружески поблагодарив Оронапи за гостеприимство и  попрощавшись
с ним и его людьми, отправились в путь в противоположном направлении.


                            НЕ ПОСРАМИВ ЧЕСТИ

     От Каиивы мы отплыли в полдень в хорошую погоду, но по страшно бурной
реке.  Вероятно, где-то в верховьях Ориноко, на  западе,  прошли  обильные
дожди и река вздулась; тут и там неожиданно возникали опасные  водовороты.
Стремительное течение несло по реке вырванные с корнем  огромные  деревья,
которые мчались, словно обезумевшие дикие чудовища, готовые в любую минуту
разнести в щепы наши лодки и разметать всю флотилию.
     Но благодаря добрым демонам после трех дней  изнурительного  пути  мы
благополучно прибыли в Кумаку.
     Наконец-то мы дома! Никогда еще не было столько улыбок в Кумаке,  как
в день нашего возвращения.  И как же счастливо улыбалась Ласана,  упоенная
тихой радостью  последних  часов  ожидания  ребенка!  Дивной  прелестью  и
мудростью лучилось ее лицо.
     Мы стояли у мощного частокола, окружавшего  центральную  часть  нашей
деревни.  Казалось, что в этот благодатный  день  даже  частокол  выглядел
весело и весело нам улыбался.  Улыбался своей стойкостью,  неприступностью
для любого готового напасть на  нас  врага,  улыбался  своей  надежностью,
заключенной в его крепких бревнах.
     Поддавшись уговорам вождей Мабукули и Конауро, Манаури хотел устроить
в нашу честь многодневное пиршество с  попойкой,  но  я  решительно  этому
воспротивился. Следовало прежде всего привести в порядок оружие и все наше
снаряжение, а  это  требовало  немалой  работы;  надо  было,  кроме  того,
снарядить посланцев к испанскому коррегидору в Ангостуре.
     Вскоре наше посольство отправилось в Ангостуру: одной  заботой  стало
меньше.  А через три дня Ласана родила ребенка, мальчика, как  и  обещала.
Здорового,  крепкого,  крикливого  карапуза  с  почти  белой  кожей.    По
аравакскому обычаю мне надлежало как мужу помогать Ласане при родах, но  в
порядке исключения меня освободили от этой обязанности, охотно выполненной
матерью Ласаны и ее многочисленными родичами.
     Весть о рождении сына Белого Ягуара, словно в этом было нечто из ряда
вон выходящее, молниеносно облетела все нижнее течение Ориноко и произвела
до удивления сильное впечатление.  Со всех сторон в Кумаку стали стекаться
поздравления, пожелания счастья и успехов.  Прибыли:  Оронапи  с  огромной
свитой и целой горой провизии и напитков; Абасси, верховный вождь северных
варраулов с Ориноко, тоже  нагруженный  всяческой  снедью  и  питием;  все
араваки  из  соседней  Серимы  на  итаубах  с  разными    лакомствами    и
деликатесами; даже из далекой Ангостуры приплыл  дон  Мануэль  с  каким-то
пронырливым пастором.  Кумака и все берега Потаро  заполнились  оживленным
людом.
     - Я доставил его преподобие, отца Киприана, чтобы крестить инфанта! -
шутливо воскликнул дон Мануэль.
     - Прекрасно! - подхватил я его  тон.  -  У  малыша  будет  два  неба:
христианское по отцу и аравакское - по матери.
     - Аравакское? - удивился улыбавшийся до тога пастор.  -  Две  религии
иметь невозможно!
     - На нижнем Ориноко все возможно: запас карман не тянет.
     Среди  шума  и  гама,  царившего  в  Кумаке,  и    особенно    вокруг
новорожденного, Арасибо усердно занимался над малышом своей тайной магией.
Во главе нескольким старейшин  он  совершал  разные  обрядовые  церемонии,
отплясывал ритуальные танцы, окуривал малыша благовониями, что-то  бурчал,
и все это, дабы отогнать злых и призвать добрых духов.
     Верно, мало было в тот день злых  духов  в  Кумаке:  вокруг  циновок,
заставленных богатыми  яствами,  обильно  запиваемыми  пайвари  и  кашири,
становилось все шумнее и оживленнее.  Быстро образовалась дружина порядка,
которой руководили Вагура, Уаки, Мендука и часть их отрядов.  Эта  гвардия
сама не пила, а занималась поддержанием порядка и дисциплины.  Они успешно
пресекали пьянство, а пьяных выносили за пределы Кумаки.  Благодаря  этому
вокруг Ласаны и ребенка царила атмосфера торжественности и покоя.
     Падре Киприано со снисходительной улыбкой наблюдал  за  манипуляциями
Арасибо, будучи убежденным, что настоящие  крестины,  которые  он  свершит
через минуту, смоют еретические  обряды  шамана,  как  грязную  воду.  Тем
временем Ласана решила назвать сына -  Меру,  что  по-аравакски  значит  -
колибри, ибо мальчишка  был  живым  и  подвижным,  как  колибри.  Потом  с
сердечной улыбкой она добавила:
     - Но я хотела, чтобы он носил также имя Ян, как и его отец,  и  чтобы
его звали - Меру-Ян Бобер.
     Все ее радостно поддержали.  Тут встал  падре  Киприано,  готовясь  к
церемонии крестин. Крестины прошли вполне благополучно.
     Ласана, окруженная старейшинами, вождями и родственниками, восседала,
словно лесная богиня, с изяществом и достоинством  принимая  поздравления.
Из светло-зеленой ткани,  которую  мы  привезли  из  Нью-Кийковерала,  она
смастерила  себе  нечто  наподобие  туники  с  обнаженными   плечами,    и
благородная  простота  этого  наряда  удивительным  образом   подчеркивала
аравакскую красоту счастливой матери.  Подобным же образом принарядилась и
Симара, усердно помогавшая сестре все эти дни.
     Из такой же зеленой ткани сшили себе  легкие  куртки  некоторые  наши
вожди и выглядели в них вполне пристойно.  Мне тоже сшили подобное платье.
В глазах наших испанских гостей мы теперь уже не были полунагими дикарями.
     Обаяние моей Чарующей Пальмы, столь прекрасной  в  своем  материнском
счастье, и славный карапуз в ее объятиях растрогали меня до глубины  души.
Горячая волна любви захлестнула мое сердце, и я решил обратиться с речью к
этому малышу, моему сыну.  Обратиться по-аравакски, дабы меня поняли и все
мои друзья:
     - Сын мой, Меру-Ян,  -  начал  я  громко,  чтобы  слышали  все.  -  Я
взволнован и потому уже сейчас обращаюсь к тебе, хотя только спустя  много
лет ты узнаешь от людей, что я тебе сказал.  У тебя есть брат  по  матери,
немногим старше тебя.  Он - сын твоей матери и главного воина, погибшего в
бою на острове Робинзона.  Этого брата ты должен  всегда  верно  и  горячо
любить и чтить.  Когда ты вырастешь, у тебя тоже будет сын, а у него дети,
потом - внуки, правнуки и праправнуки.  И вашим святым долгом, долгом всех
моих потомков, будет нести правду и справедливость, ценить то,  что  ценил
Белый Ягуар, и ненавидеть то, что ненавидел он.  Белый Ягуар ценил добро и
людей честных, ненавидел зло и людей бесчестных.  Не щадя сил и жизни,  он
защищал униженных и оскорбленных, не на жизнь, а на смерть боролся с теми,
кто нес людям страдания и муки. Он был отважным воином, но любил не войну,
а мир и дружбу! Оттого  он  любил  араваков,  индейцев  с  честной  душой,
благородным сердцем и мудрой головой... О вы, будущие потомки Колибри-Яна,
вы можете гордиться своим предком,  а  если  кто-то  из  вас  когда-нибудь
попадет на берега Вислы, откуда начался род Белого Ягуара, пусть  разнесет
там хвалебную весть о том, что Белый Ягуар прожил свою жизнь, не  посрамив
ни совести, ни чести своих далеких сородичей! Я закончил!
